Исса
Между двух эпох

Рецензент:

П.С. Звягинцев, Институт экономики РАН, ведущий научный сотрудник, канд. экон. наук

В монографии рассматриваются события ХХ и ХХI веков – социально-экономические, политические и общественные.

Автором на основе документального материала раскрываются страницы истории простых людей и страны.

Монография рассчитана на научных сотрудников, студентов и преподавателей высших учебных заведений по направлениям подготовки 46.03.01, 46.04.01 «История», а также широкий круг читателей, интересующихся историей.

Ключевые слова: царская Россия, мировые войны, восстания, мятежи, родословная, ГКЧП, КОС, госслужба

Евдокии Федоровне и Якову Васильевичу –

любимым родителям, посвящается

ВВЕДЕНИЕ

Моя жизнь проходила в тяжелые времена, и не только для страны, но и в личной судьбе.

Родился я через 30 лет после уничтожения Российской царской империи в 1917 году и через два года после окончания Великой отечественной войны 1941-1945 годов.

В 1956 году умер папа, когда мне было девять лет, – Ищейнов Яков Васильевич, участник Великой отечественной войны, был ранен и был в плену в Германии.

В 1960 году летом, в селе случился пожар, – сгорело полсела, в том числе и наш дом. Пламя уничтожило все имущество: вещи, пристройки у дома; я и мама остались нищими – без всего, как говориться «ни кола, ни двора».

Нас приютила сестра в Москве. Жили в трехкомнатной коммунальной квартире с еще двумя семьями, всего – 13 человек.

В 15 лет вынужден был поступить на работу на завод слесарем, из-за тяжелого материального положения, продолжая учиться в вечерней школе рабочей молодежи.

Жизнь проходила между двумя эпохами – XX и XXI веками.

За прошедшее время проходили следующие трагические события в стране: Афганская война (1979-1989 гг), распад СССР (1991 г.), гражданская война в Чечне (1994-1996 гг, 1999-2000 гг).

Страна из социалистической формации стала – капиталистической.

Вооруженные мятежи и уличные бои беспорядки, стали обыденным делом: 1991 г., 1993 г., 2009 г., 2023 г.; взрывы жилых домов в Москве и других городах, захват заложников в школах, в концертных залах – действительность тех лет.

Война в Приднестровье, в Северной Осетии с Грузией.

Возвращение Крыма в 2014 году в состав России.

Специальная военная операция (СВО) на Украине с 23 февраля 2022 года; война на территории страны в Курской, Белгородской и Липецкой областях и массовые обстрелы украинскими беспилотниками многих районов Родины.

Идет 2024 год, но СВО продолжается и продолжается гибель военных и гражданских.

Прожитое осталось в моей памяти, которое связывает прошлое и настоящее, и по мере моих способностей, излагается в книге.

Очень признателен – Гущиной Екатерине и Шмидт Ольге за помощь в редактировании и компоновке книги.

Глава 1. История родных мест.

Пензенская область занимает территорию в центре Европейской части России. Природа земли Пензенской стала источником вдохновений Лермонтова М.Ю., Куприна А.И. и других поэтов и писателей. Область вольно раскинулась на Приволжской возвышенности. Цветение степей на юге области плавно перетекает в тенистость лиственных и сосновых лесов в северной части края.

Широкие равнины пересекаются холмами, разделяются малыми и большими реками и оврагами. Лугово-лесной ландшафт севера и северо-востока переходит на юге в лугово-степной и степной.

В смешанных лесах растут: осины, ясени, клены, липы, рябины и вязы. Среди кустарников царит – орешник.

Значительная часть природной степи используется сельским хозяйством. Сохранились природные заповедники. В степи главенствуют многолетние травы и цветы: ромашка, лютики, васильки, перистый ковыль

Животный мир края представлен более чем 600 видами. Самые распространенные лесные обитатели – ежи, лисица, заяц, хорек, барсук, белка, куница. Также на лесной тропе можно встретить: кабана, косулю, лося и волка.

Среди птиц самыми многочисленными жителями являются: дятлы, соловьи, трясогузки, синицы и овсянки.

В степи обитают сурки, степные хорьки, суслики, полевые рябчики, серые куропатки и жаворонки.

В многочисленных водоемах встречаются более 50 видов рыб – лещ, судак, язь, сом, плотва, окунь, карась, щука, стерлядь и т.д.

Пензенская область с севера на юг простирается на 204 км., с запада на восток на 330 км. На территории области – 27 районов, 3 городских округа, 24 городских поселения, 376 сельских администраций. Одно из самых главных богатств области – черноземные почвы, составляющие около 50% всей территории.

В 1663 году на высоком холме, где слились реки Сура и Пенза, стали возводить бревенчатую город-крепость, для защиты окраин Руси с юго-востока от набегов кочевников.

Летом 1774 года, атаман Емельян Пугачев со своим многотысячным войском, прошел по этим краям и подошел к Пензе. Жители города не оборонялись, а сдались на милость Пугачева. Навстречу войску вышли с хлебом и солью – дворяне, помещики, духовенство, купцы и признали в Пугачеве императора. Город не был разграблен. Все Поволжье поддержало восстание. Некоторые местные казаки – поволжские, тоже присоединились к армии Пугачева.

После подавления восстания, государыня-Екатерина II, которая не могла им простить предательство государства, подвергла опале дворянство Пензы.

Вот в этих краях и родился я 23 августа 1947 года в селе Украинцево.

Родители – Гришина (в девичестве) Евдокия Федоровна, мама и Ищейнов Яков Васильевич, папа, были крестьянами, средней зажиточности. Подробнее о родителях немного позже.

Сейчас, – об истории родного края.

Пензенская губерния, административно – территориальная единица Российской империи, РСФСР и СССР, существовала в 1796-1797 и 1801-1928 годах.

15 сентября 1780 года в результате реформы Екатерины Второй было образовано Пензенское наместничество, в которое вошли территории бывшей Пензенской провинции, Казанской губернии, Воронежской губернии, а также части Шацкой и Тамбовской провинций.

12 декабря 1797 года Пензенское наместничество было преобразовано в Пензенскую губернию; в нее вошла также часть ликвидированной Саратовской губернии.

5 марта 1797 года Пензенскую губернию упразднили, а ее уезд разделили между: Саратовской, Тамбовской, Нижнегородской и Симбирской губерниями.

9 сентября 1801года Пензенская губерния была восстановлена в границах до 11 октября 1797 года.

После восстановления Пензенской губернии в 1801 году в ее состав вошло 10 уездов-Городищенский, Инсарский, Керенский, Краснослободский, Мокшанский, Наровчатский, Нижнеломовский, Пензенский, Саранский, Чембарский, – и данное деление сохранялось до 1918 года.

История села Укринцево следующая.

Село построено на землях, пожалованных в конце XVII века думному дьяку Емельяну Украинцеву. В 1718, 1720 годах часть села были приписаны за поручиком морского флота Михаилом Милославским.

В 1719 году – сельцо Петровское (Украинцево) принадлежало Устиньи Осиповны Украинцовой, жены Емельяна Украинцева. В селе имелась деревянная часовня во имя святого великомученика Дмитрия Мироточца.

С 1745 года село Петровское (Украинцево) принадлежало коллежскому советнику Борису Федоровичу Щербачеву и числилось 316 ревизских душ. Был построен храм во имя святых апостолов Петра и Павла с теплым пределом во имя святой великомученицы Паросковьи.

С 1782 года село Петровское (Украинцево) принадлежало Надежде Борисовне Рахмановой. В селе насчитывалось 165 дворов, деревянный двухэтажный господский дом. Земли принадлежало 3714 десятин, сенных покосов – 831 десятина, леса – 20 десятин.

Село располагалось при Саранской большой дороге, на левом берегу реки Исса. На реке была построена мучная мельница. В 1783 году за Рахмановой числилось 660 ревизских душ.

С середины XIX века село Украинцево принадлежало Дмитрию Алексеевичу Литвинову, который занимался разведением овец, и действовала крупная овчарня. На 1 ноября 1857 года у него в селе насчитывалось 2536 овец и 844 ягнят.

Шерсть от овцеводства поступала на литвиновскую суконную фабрику. От овцеводства в селе Украинцево Д.А. Литвинов получал ежегодно 2039 рублей чистой прибыли серебром.

После отмены крепостного права в 1861 году в селе Украинцево насчитывалось 444 ревизских душ крестьян, 65 ревизских душ дворовых; 105 крестьянских дворов на 140,5 десятины усадебной земли. За общиной числилось – 1452,8 десятин пашни, 302 десятины сенокоса.

С 1894 года в селе была открыта церковноприходская школа. При помещичьей усадьбе проживало 20 мужчин и 10 женщин.

В 1911 году в селе насчитывалось 148 крестьянских дворов, одна община, одна водяная и две ветряных мельницы, кузница, лавка, которую держал татарин.

Помещику Д.А. Литвинову, а, в дальнейшем, его жене М.И. Литвиновой кроме села Украинцево принадлежали деревни – Мишино и Кельмаевка.

С 1931 года село Украинцево вошло в состав Каменно-Бродского сельсовета.

С 1939 года в селе Украинцево находилась центральная усадьба колхоза имени 6-го съезда Советов.

В 1955 году – центр Украинцевского сельсовета и центральная усадьба колхоза имени Максима Горького.

Численность проживающих в селе Украинцево, по годам:

1745

1864

1877

1857

1911

1926

1930

1939

1959

1979

1989

1996

2010

2018

810

736

726

690

955

1025

956

991

387

213

149

134

131

53

Вокруг Украинцева находились села и деревни с русским, татарским и мордовским населением: Каменный-Брод, Кельмаевка, Мишино, Старотрехсвятское. Подробнее о них ниже.

Село Каменный-Брод (ранее – Усть-Исашево, Грачевка), русское село, расположено на левом берегу реки Исса, которая в прошлом веке текла в этих краях двумя ответвлениями, в пяти километрах от села Украинцево.

Село Каменный-Брод основано темниковскими татарами, служившими с середины XVII века на степных караулах по городу Инсару, на проходных местах степных кочевников через речку Иссу.

Впервые упоминается в 1614 году и насчитывало 18 дворов. Позднее Каменный-Брод русско-татарское село.

Название Усть-Исташево восходит к татарскому слову: «Исаша», что означало – через реку Исса. На месте села через реку Исса находился древний каменный брод (каменистое дно реки). В середине XIX века имелась мечеть. До 1917 года в селе были две частные татарские лавки.

По данным архивных источников, например, в 1913 году грамотными были только 9 человек из 800 проживающих в селе.

С 1860 года по 1920 год село Каменный-Брод входило в состав Трехсвятской волости Инсарского уезда.

Численной населения села Каменный-Брод по годам:

1614

1864

1897

1913

1926

1930

1959

1979

1989

2004

2010

18

199

644

800

970

1075

679

552

532

182

399

Деревня (в дальнейшем село) Старотрехсвятское (ранее – Старотрехсвятское, Трехсвятское, Выборное) исконно русское поселение, расположенное на правом берегу реки Исса.

Основано во второй половине XVII века инсарскими солдатами выборного полка. После их перевода в 1697 году в Азов земли были отказаны дворянам Ивану Кашаеву и Семену Коптяеву.

В селе Старотрехсвятское была деревянная церковь во имя трех святителей: Василия Великого, Григория Богослова, Иоанна Златоуста. В 1877 году в селе работала синильная фабрика (материал для нее поставлялся из села Украинцево).

В XIX веке село становится центром Трехсвятской волости, Инсарского уезда Казанской губернии.

Численность населения села Трехсвятское по годам:

1864

1877

1926

1930

1959

1979

1989

1996

2004

2010

377

558

692

751

207

115

96

89

87

69

Деревня Мишино, русская деревня, основана помещиком Д.А. Литвиновым и названа в честь внука – Миши. Крестьяне занимались, в основном, земледелием.

До 1917 года входило в состав Украинцевской волости, Инсарского уезда Казанской губернии. Расположена на правом берегу реки Сухой Ширакаис, а с 1925 года входила в состав Укранцевского сельсовета.

В настоящее время, включена в Каменно-Бродский сельсовет.

Численность населения деревни Мишино по годам:

1864

1877

1926

1930

1959

1979

1989

1996

2004

2010

423

466

596

732

273

189

124

93

63

30

По состоянию на 1 января 2004 года в деревне Мишино проживало 63 человека и было 27 хозяйств, т.е. крестьянских домов.

Глава 2. Моя родословная. Сестры Федоровы.

По рассказам мамы и моим расспросам в детстве выяснено следующее.

Мама – Ищейнова Евдокия Федоровна, 1905 года рождения (в девичестве Гришина).

Папа – Ищейнов Яков Васильевич, 1903 года рождения.

Моя бабушка по материнской линии – Гришина Вера Гавриловна, 1860 года рождения (в девичестве Дымова).

Дедушка по материнской линии – Гришин Федор Матвеевич, 1856 года рождения.

Прадедушка по материнской линии – Дымов Гаврила, 1839 года рождения.

К сожалению, по отцовской линии практически ничего неизвестно. Со слов мамы, родителей папы убил местный житель по прозвищу «Сандал» – организатор новой власти в селе.

На тот момент папе было 15 лет, и он стал круглой сиротой, но была старшая сестра Анна, которая и взяла папу к себе жить.

О причинах убийства можно только догадываться. Возможно из-за зависти. «Сандал» в селе считался пьяницей и хулиганом, что и было на самом деле. После революции 1917 года он стал активистом по наведению нового порядка, с чем не все соглашались, так как в селе до революции была община, которая и решала все сельские вопросы. К тому же родители папы были зажиточны, имели большое хозяйство.

Дедушка Василий по отцовской линии был казаком и имел бесстрашный характер.

В то смутное время, в основном, новый порядок жизни организовывала беднота, озлобленные на зажиточных крестьян. Из таких людей создавались «комбеды» – комитеты бедноты, которые занимались разбоем в селах и деревнях.

Простые люди были беззащитны перед ними, поскольку старый порядок разваливался, а власти, как таковой, не было и лихие людишки творили нехорошие дела.

У бабушки Веры было четверо детей: Миша – мой дядя, Прасковья, Лукерья – мои тети и Евдокия моя мама – самая младшая.

Всех тетей хорошо помню и представляю их образ, так как они прожили долгую жизнь, кроме дяди Миши, который воевал в Великую Отечественную войну 1941-1945 годов и, к сожалению, погиб на фронте. Вечная ему память!

По воспоминания мамы дядя Миша являл собой образец настоящего русского человека – с правильными чертами лица, красивый, с русыми волосами, косая сажень в плечах, веселый и добродушный.

Его мама – моя бабушка Вера и все сестры очень переживали гибель брата.

Сестры «Федоровы», как все родственники их называли, – Прасковья, Лукерья и Евдокия, прожили долгую и трудную жизнь.

Прасковья и Лукерья – свидетели Первой Мировой войны, революции 1917 года, Второй Мировой войны. Пережито трудностей было много. Так же много бед и невзгод выпало на их поколение, на тот период истории нашей Родины.

Удивляешься тому, что столько пережито – бедность, потеря близких, голод, бесправие, но не потеряна была сила духа, любовь к жизни, доброта.

Старшей из сестер была тетя Луша. Она вышла замуж за Николая из волостного поселения Исса. В этой семье родилось четверо детей – трое мальчиков и девочка.

Двое моих дядей (не помню их имен) погибли на фронте в 1942 году. Девочка – тетя Нюра, дожила до глубокой старости, не выходя замуж. Работала медсестрой в больнице. Прекрасно помню тетю Нюру – эту строгую, суховатую старушку, когда я еще малышом приходил с мамой в гости. Тетя имела нрав кроткий, спокойный и замкнутый, но добрый.

У тети Луши имелся огромный деревянный дом, под железной крышей, что было редкостью для того времени; большой сад и огород находились с задней стороны дома. Особенно мне запомнился участок малины (малинник) у бани.

Помню как-то пришли с мамой в гости в середине июля, как раз созревала малина. Мне разрешили полакомиться малиной и отвели в малинник. Заросли кустов были выше моего роста, на которых висели сладкие ягоды – красной и белой малины.

В другой раз тетя Луша подарила мне книгу Фенимора Купера «Зверобой». Я уже умел читать и дома с интересом поглощал страницы о приключениях Зверобоя и об индейцах. Прочитанное, пересказывал своему лучшему другу – Офицерову Гене, в итоге, мы стали фантазировать о побеге из дома куда – то в лес и там жить.

Трагически сложилась в дальнейшем жизнь в семье тети Луши. Уже в зрелом возрасте старшего сына Николая, возвращавшегося поздно вечером с работы, при переходе через железную дорогу, насмерть задавило вагонами. Как произошла трагедия, до конца так и не было выяснено.

Младший сын – Павел, выучился на бухгалтера и работал на птицеферме.

Это был веселый человек, который часто приезжал в Москву по делам службы и останавливался у нас.

На попечении тети оставили внука, которого также звали Николаем. Мальчик подрос, пошел в школу. В пятом классе, с друзьями решили покататься на сортировочной железнодорожной станции на вагонах. Произошла очередная трагедия. Внук, по всей вероятности, не удержался и упал под вагон, и погиб. Что это был – судьба, злой рок?

От такого горя тетя не могла долгое время оправиться и все время горевала.

Теперь вспоминая, как тетя приветливо меня принимала, я понимаю, что ей было радостно видеть у себя ребенка.

Так они и доживали свой век вдвоем – тетя Луша и ее дочь Нюра.

Запомнилось еще, что рядом с домом тети жил вернувшийся с войны сосед – герой СССР. Народ так его и называл – Герой.

Средняя по возрасту – тетя Паша, жила в селе Украинцево, а ее дом находился на самом берегу реки Исса. Тетя рано вышла замуж – в 1912 году, а на следующей год после свадьбы мужа забрали на фронт, на Первую мировую войну. Через некоторое время пришло сообщение, что муж пропал без вести, но тетя еще два года ждала и не выходила замуж.

Тетя Паша вышла замуж второй раз за Бугрова Карпа, проживающего в селе Каменный – Брод.

Дом у тети Паши был большой, с многочисленными пристройками; большой огород располагался за домом, а вдоль огорода по периметру росли деревья. Место было очень живописное. Плодородная земля – чернозем, давала обильный урожай: картофеля, моркови, лука, свеклы, тыквы, подсолнечника, репы, огурцов и т.д.

Глава 3. Ранние воспоминания детства

«Над ним луч солнца золотой»,

М.Ю. Лермонтов

Сейчас, вспоминая детство, ранние годы, ощущаешь своим сознанием, что это было так далеко, в таком далеком прошлом, как будто это и не твоя жизнь, а чья-то другая. И жил ли ты тогда? Так это было давно! Господи! Так много прошло времени (всего 78 лет), все это за такой мглой времени, где-то далеко-далеко, что воспоминания наплывают, как будто из другого мира и всё происходило не с тобой, а с кем-то другим.

Столько прошло лет! Как один удар колокола, звук от которого рассеялся над землей. Ослабевая, он, в конце концов, оставляет лишь отголоски где-то, куда, возможно, занёс его ветер. И если вдруг на его пути предстанет гора, этому звуку придется обогнуть её, и уплыть куда-то в другую сторону, туда – в бесконечность.

Пишу с замирание сердца и радостью душевной, поскольку, Слава Богу, Он хранил меня тогда и хранит сейчас. И мои воспоминания с понятной тоской по прожитым годам, тем не менее, поднимают в душе моей приятные ощущения детства, тех лет, что были прожиты и так быстро пролетели.

Холодная, снежная зима. Нашу избу сильно занесло, почти по окна. В избе тепло от натопленной печки. Ярко светит керосиновая лампа под невысоким потолком избы. У голландки (небольшой печурки), которая располагалась почти посередине избы, на табуретке большое эмалированное блюдо с теплой водой. Мама купает меня в этом блюде. Я не знаю, сколько мне было лет, но думаю не больше 2-3-х лет. Мне нравится быть в теплой воде, в ней я радостно барахтаюсь. Затем мама меня вытирает, расчесывает волосы костяным гребешком, одевает, укладывает спать. Мне тепло-тепло и покойно.

Покупка коровы.

Корова – кормилица крестьянской семьи. У кого есть корова, той семье не грозит голод. Буренку я помню хорошо. Вспоминается раннее летнее утро. Солнце уже взошло, ещё не очень жарко, тихо. Мама подоила корову (это утренняя дойка) и выходит со двора к дороге перед домом. Следом выбегают овцы. С дальнего конца деревни слышится блеяние овец, мычание коров, шум; пастух, нанятый селом, собирает стадо, чтобы пасти его целый день по лугам.

Вот показывается и стадо. Со всех дворов к нему присоединяется разная скотина, которая сбивается в одно целое, движущееся в пыли и рёве, как какое-то устрашающее существо. Пастух с длинной плетью идёт следом за стадом молча, стадо знает дорогу; собственно, ему и некуда больше идти, как кроме вперёд по селу к его концу, где извивается река.

Стадо поравнялось с нашим домом и овцы бегут к стаду, блея на ходу. Корова тоже неторопливо присоединяется к стаду и вливается в общую массу. И так каждый день – утром и вечером (кроме зимы). Утром мама провожает коров, овец, а вечером встречает. Встречает у дома. Корова знает свой дом, свою хозяйку и как только подходит к дому, она, сворачивая в сторону, приближается к маме. Мама встречает корову горбушкой хлеба, посыпанного солью, гладит её по голове. Корова радостно мычит и идёт за мамой в хлев.

Наша корова уже старая. Отёл (приплод) был в прошлом году, и больше нет. Вечером за ужином папа с мамой обсуждают необходимость покупки другой коровы, где купить, в какой деревне, у кого, какого возраста, сколько будет давать молока, хватит ли для семьи и сколько денег за неё запросят. Эти вопросы наиважнейшие для крестьянской семьи, поскольку покупка коровы стоит больших денег. Ведь в колхозе в то время работали за трудодни, по которым выдавали зерно, крупу, муку, комбикорм. Денег практически не было. Деньги зарабатывались продажей на базаре изделий, которые могли делать крестьяне: валенки, тулупы, корзины, поделки разные…

Я внимательно слушаю разговор, не понимая всего, но чувствую, что родители обсуждают очень важный вопрос.

После ужина мама молится. Мы становимся на колени и молимся тоже.

Проходит некоторое время. После полудня родители пошли покупать корову в другое село. Их долго нет. Я дома с сестрой Таисией. Уже темно, вечер. Наконец слышатся шаги и фырканье. Родители купили корову. Звали её Чернавка, молока она давала 40 литров в сутки.

Долгое время она привыкала к новым людям, к новому месту. Наверное, тосковала по старым хозяевам. Но надо сказать, что родители держали хлев всегда в чистоте. Убирали его, подстилали солому, чтобы корова не лежала на земле, очень вкусно кормили; мама делала «пойло» – в теплой воде, в ведре, разводила хлеб, муку, подсаливала и давала корове. Бог помог купить хорошую корову. Молоко было очень вкусное, жирное. Из молока мама делала сметану на сепараторе. Затем сметану в горшке руками сбивала и получалось масло. Запах этого масла мне помнится до сих пор.

Летом для коровы заготавливалось сено, которое хранили в пристройке к хлеву, укрытой от дождя и снега. Запах хлева смешивался с запахом сена и другими запахами двора.

Цыплята.

Наша изба располагалась вдоль улицы метрах в тридцати от дороги, окнами и входной дверью на дорогу с южной стороны. С юго-восточной стороны располагалась кухня с одним окном и одним окном в большой комнате. Солнце всегда было в избе.

Помнится – светло, весеннее солнечное утро. Когда просыпаешься и видишь, что вся комната в радостном, весёлом и каком-то неестественном свете, твоя детская душа тоже наполняется радостью, чем-то необычным, приятным. Мамы дома нет. Никого нет. Уже близко к полудню. Тихо. Не хочется вставать. Вдруг из под кровати слышится какой-то шум, тихий и непонятный. Шуршание и легкий нежный хруст. Цыплята вылупились!!! Ведь мама под кровать поставила несколько небольших корзин с куриными яйцами, укрытыми соломой и мы все ждем, когда начнут вылупляться цыплята.

Соскакиваю с кровати и осторожно подхожу к кровати родителей. Шум слышен ещё больше. Внизу кровати висит большой вышитый подзор, который связала младшая сестра Тая. Я приподнимаю краешек подзора и вижу – не обыкновенное. Желтые, маленькие цыплята по несколько штук в каждой корзине, топчутся на скорлупе яиц, мнут её лапками и негромко пищат. Они все такие нежные, пушистые, мягкие и смелые, что мне хочется взять их в руки и потрогать. Я не знаю, можно ли их брать, да и как их и за что взять? Я выбегаю в сени, затем во двор и зову маму. Мама услышала меня, и я ей радостно сообщаю, что вылупились цыплята.

Приключение на реке.

Вечереет. Осенние сумерки покрывают землю и всё вокруг незаметно. Кругом тихо. Лишь едва-едва колышется ивняк пожелтевшими листочками, которые неслышно отрываются и, не спеша, падают; река струится таинственно и быстро, отсвечивая разными бликами, то на перекате, то на мелководье или плеснет где-то то ли рыба, то ли еще кто-то и глухой удар далеко раздается по реке.

Река сама по себе неглубокая, можно в некоторых местах пройти по колено, но есть омуты, где даже дна достать трудно. Там вода темная, там страшно. Не каждый рыбак рискнет пройти там с саком или половить налима.

Я иду по берегу реки и любуюсь ею, какая она красивая, интересная, за каждым поворотом появляется что-то неожиданное – то берег очень высокий, то плес с чистейшим намытым песком, то какие-нибудь необычные кустарники красиво обрамляют берега. Природа неповторима. А если посмотреть вдаль, то видишь с одной стороны где-то вдали дома, убранные поля, уже вспаханные, – сиротливо и пустынно смотрящие своими черными глазищами; шапки пожелтевших деревьев, а впереди за рекой – поля с обкошенным жнивьем и, кое-где стогами соломы, скрывающиеся то за горизонтом, то за перелеском или уходящие по горе вверх куда-то далеко вдаль, то ли в небо, то ли в никуда.

Тихо, безлюдно и страшновато, ведь уже далеко от села, никого вокруг нет. Хочу сойти к речке, осматриваю место, где лучше подойти. Пожухлая высокая трава почти везде, кусты ивы, камыши и мелколесье также достаточно высоки. Тропинки нигде нет. Осторожно пробираюсь к склону вниз. Наконец я у берега. Вода необыкновенно прозрачна, дно реки видно так, как будто оно близко, наверху воды. Камешки лежат тихо, только вдруг подплывает какая-то рыбёшка, – останавливается, повиляет плавниками, нехотя повернётся то в одну, то в другую сторону и, также нехотя, неторопливо уплывает в темноту водного слоя.

Мне интересно всё это рассматривать, все эти таинственные картины природы, но кроме этого я ищу вершу моего брата. Он рыбачит и очень удачно. Рыба помогает в скудном рационе семьи, поэтому рыбалка – не бесполезное времяпрепровождение, а как бы обязанность брата, которую он воспринимает с пониманием и охотой.

Стараюсь пробраться далее вдоль берега, но это даётся с трудом. Густые кусты, переплетённые ветром, разбросаны у берега, всё это затрудняет движение впёред. Впереди усиливается шум воды, слышится беспокойное журчание, и этот звук воды как будто разговаривает с тобой, и ты вдруг чувствуешь, что река живая – она говорит с тобой, но её невозможно понять.

Пробравшись, я вижу впереди чистую часть берега, её берега настолько иссушены и покрытые разнотравьем, что можно перепрыгнуть, но это обманчивая видимость. Подхожу ближе, да, здесь установлены верши. Река перегорожена вбитыми толстыми кольями, которые переплетены ивняком, а в некоторых местах, сквозь толщу воды просматриваются силуэты верши.

Я рад, что нашёл это место и мне приходит мысль постараться вытащить хотя бы одну вершу и, если есть рыба, то принести домой. Осторожно становлюсь на мокрые, скользкие от долгого нахождения в воде бревна, связанные верёвкой и стараюсь удержать равновесие; едва-едва перемещаюсь вперёд. Подо мной шумный поток воды, быстрое, с завихрениями течение, которое угрожающе ревёт и с пеной уносится дальше – в кусты, нависшие над водой, в сумрачную темноту дали.

Я уже думаю, не вернуться ли на берег. Это мгновение и предопределило дальнейшие события. Внизу, в воде, раздался вдруг громкий всплеск, от неожиданности я потерял равновесие и упал в запруду. Вода крепко прижала меня к кольям, затягивая в свою бездну.

Помощи ждать неоткуда, поэтому кричать было бессмысленно. Ухватившись руками за колья, стараюсь подняться на мокрые брёвна, что удается с большим трудом. Вода, охватив меня своим холодом, сковывает движения, мокрая одежда тяжелым грузом тянет вниз. Кажется, спасенья нет – могу утонуть, и никто не узнает об этом. Несколько лет назад один сельский мальчишка утонул в реке и его несколько дней искали мужики из деревень, с баграми ходили вдоль берегов.

Теперь я уже и не помню, как я выбрался все-таки на бревна с Божьей помощью, наверное, Ангел-Хранитель поднял меня из воды, потому что уже стоя и дрожа от холода на берегу, я не мог осознать, что я на земле, что я не утонул. Кое-как, сняв с себя промокшую одежонку, я её отжал, как умел, оделся и припустил, что есть мочи домой.

Церковь.

Русь ушедшая! Где твои старинные напевы с тоской, щемящей душу и вызывающие слезы, которые появляются сами по себе на глазах, и удалью, от которой человек взлетает над землёй, становясь сказочным молодцем – такому и море по колено!

А где твои набожные люди? Лица и души людей, боящихся Бога; и это не одна – две души, а многие, как было раньше. Все исчезло, прошло, пропало, как в какую-то дыру, как – будто и не было на Руси: церквей, богомольцев, верующих, обрядов и уклада – исконно русского, крепкого, неповторимого и кажущегося вечным.

А люди? Все стали неверующими, не боящимися никого и ничего. Исчез страх, но не перед правителями – перед Богом. И все стало возможным на Руси – обман и стяжательство, убийство и отсутствие духовности, потеря традиций старины. Единицы людей сохранили чистоту души и веру в Бога, а они, в понимании других людей, странные – не от мира сего.

Все эти мысли проносятся перед нашей сельской церковью. Этот Петропавловский храм был построен в 1778 году, с дальнейшей пристройкой с 1901 по 1911 годы, из расчета размещения 570 человек. В детстве этот каменный исполин, уходящий крестами так далеко вверх, что страшно было смотреть, задрав голову, вызывал в душе несомненное почитание и непонимание того, как можно было соорудить, создать, придумать такую красоту.

Церковь нас, сельских детей, притягивала к себе каким-то чудесным образом. Мы очень часто играли здесь в любое время года. Летом нам доставляло удовольствие лазить по колокольне, по скользким выступам вокруг церкви, играть в прятки, да и просто сидеть наверху и смотреть во все стороны далеко-далеко вдаль. Обзор был чудесный.

Весной, осенью церковь укрывала от непогоды, там было сухо, правда только ветер давал о себе знать разными звуками – хлопаньем разбитых ставней, шуршанием осыпающихся кирпичных крошек. Почти вся ватага мальчишек собиралась у церкви и обсуждала мальчишечьи проблемы. Слушали страшные истории, играли – здесь был центр нашей детской жизни.

А зимой! Катание на ледянках, которые мы делали сами. Дно небольшого лукошка обливали водой так, чтобы оно покрылось льдом. Внутри набивалось соломой, привязывалась веревка и ледянка готова.

Церковь стояла на бугре и, заливая водой самое крутое место, у нас получалась сказочная ледяная гора. Зимой все дети села собирались на катания – и девчонки и мальчишки.

Мы любили церковь. Однажды, начитавшись приключенческих книжек в сельской библиотеке у нас, нескольких ребят, возникла мысль попробовать проникнуть в подземелье церкви, поскольку мы были полностью уверены, что там должны быть какие-нибудь сокровища. Стали обсуждать, что нам нужно для нашего предприятия. Конечно – лопату, веревки, свечи, спички (фонарей у нас тогда не было), нож и провизию на случай, если мы не сразу выберемся, по каким-то от нас не зависящим обстоятельствам.

Обсуждаем и решаем, как попасть в подземелье церкви. Церковь была закрыта на замки, в ней хранилось колхозное зерно, поэтому внутрь нам невозможно было попасть – надо было искать вход снаружи. Конечно, всю церковь мы давно уже облазили и знали каждый камешек, но решили ещё раз всё исследовать.

Церковь с пристройками занимала довольно большое пространство. Практически с трёх сторон – с главного входа в церковь и обоих боков церкви, всё было утоптано и не было никаких видимых следов провалов или углублений в земле, а также каких-либо проёмов внутри.

Мы занялись исследованием задних стен церкви. Делали это осторожно, соблюдая конспирацию, чтобы никто не узнал о наших намерениях (а перед разработкой нашего плана мы дали друг другу смертельную клятву – сохранить всё в тайне). Мы стали со всеми мерами предосторожности исследовать стену. В некоторых местах были заросли репейника, лебёды, какой-то сорной травы; в других сваленный мусор, битый кирпич. И все эти места мы тщательно, буквально ползая на коленках, просматривали в поисках входа в подземелье.

Солнце безжалостно жгло наши спины, белобрысые головы. Мы были в поту, в пыли, в репьях. Раны покрыли наши босые ноги и руки, крапива жгла безжалостно, как бы стараясь нас прогнать и сохранить тайну, которая по всей вероятности (а мы в этом с присущей мальчишкам фантазией не сомневались), наверняка существует, есть и мы узнаем что-то новое, неизвестное и таинственное.

Мои друзья – Генка и Валька одноклассники (третий класс) устали. Решаем, что делать дальше, поскольку пока поиски прошли напрасно; мы устали, голодные, да и надоело ползать в репьях и пыли.

Как всегда путь один – сбегать домой, поесть хлеба с молоком и на речку. Договариваемся о месте встречи и разбегаемся по домам.

Невозможно забыть родительский дом, его старенький вид под соломенной крышей, с завалинкой, мягкой травой перед ним, чистотой внутри и простой обстановкой. В темных сенях всегда была прохлада. Из них вели три двери – одна во внутренний двор, другая в избу, а третья в чулан. Чулан был большой. Мама там хранила всякие припасы, а также инвентарь, необходимый в хозяйстве – лукошки, сито, секатор, ступу для размалывания зерна и многое другое.

Из сеней по лестнице можно было забраться на чердак, где было темно и немного страшновато.

В избе особенные запахи. Пахнет испеченным пшеничным хлебом, деревом, дымком от печи и всё это смешивается в единый божественный нектар, неповторимый, памятный по сей день. Домашний очаг, домашний угол. Что это значит сегодня. Конечно, семья, дети и простота жилища, которой во многих случаях нет.

Раньше была простота, ясность, не было засилья ненужных вещей. Все, что было в избе, было необходимо и красиво.

Мы вновь встречаемся у церкви. Солнце сжигает все вокруг, ничего не щадя, ни травы, ни птиц, ни людей. Самое спасение сейчас – это речка. Но нельзя. Все так же ползая на животах, продолжаем поиски. В одном месте, почти у угла фундамента, мы замечаем заложенную дыру. Надо разобрать кирпичи, а для этого необходимы инструменты, что-то острое, металлическое. Выясняем, у кого что есть дома. Генка обещает принести острый металлический стержень и убегает домой. Сидим, ждём его, думаем, удастся ли нам разбить кирпичи и пробраться внутрь.

Генка возвращается, и за работу. В этот день мы пробили стену, вытащили кирпичи и из подземелья и, на нас пахнуло чем-то пугающим, холодным. Мы переглянулись, решая, кто же из нас полезет первым, но это было лишь мгновение детского испуга. Азарт и таинственность охватили нас, и детская бесшабашность только усилила наши действия. В подземелье мы зажгли свечу и, осматриваясь, на корточках, двинулись вперёд. Как оказалось, подземелье было большим и с разным уровнем высоты. Где-то приходилось, чуть ли не ползти, а в других местах можно было передвигаться согнувшись.

В этот день мы смогли только осмотреть всё кругом. Уставшие, но неимоверно счастливые, что мы владеем тайной, и никто об этом не знает, разбегались по домам, дав обещание не рассказывать ничего.

На следующий день наши поиски продолжились. Лопатой с острым черенком копаем в разных местах, надеясь что-то найти. Все в пыли и в поту. Мы так ничего и не нашли и, как это обычно бывает у подростков, к подземелью пропал всякий интерес, да к тому же лето, речка, природа нас звала к себе насладиться её красотой, её теплом.

Забросив подземелье, мы убежали на наше любимое место на речке и, раздевшись, купались до мурашек.

Наш огород.

Наш огород находился сразу же за домом. Дом стоял на бугре, а огород под небольшим уклоном по длине тянулся в сторону реки. Собственно у всех сельчан с нашего порядка (стороны) огороды так и располагались.

Весной начиналась вспашка. Старенький трактор плугом вспахивал землю начиная с крайнего огорода и до последнего. После вспашки, саженью отмеривались участки, в зависимости от количества человек в семье. Протаптывалась тропинка от усадьбы вниз, и можно было работать на огороде.

Вспашка земли для нас, мальчишек, после студеной зимы и её однообразия, была большим событием. Было интересно смотреть как жирные, огромные пласты земли переворачивались лемехами и земля, сверху засоренная прошлогодними остатками от уборки огородов, занесенная прибившей зимой листвой, как будто преображается. На свет появляется чистая, необычайно чёрная и резко контрастирующая с окружающей тусклой природой, ещё не пробудившейся, земля. И эти черные борозды, нарезаемые человеком с помощью техники, кажутся каким-то чудом, внезапно появляющимся в этот солнечный, чуть теплый день.

Трактор, гудя двигателями и механизмами, натружено и упорно двигается вперёд и вперёд, а за ним, радостно перелетая с места на место, летят стаи грачей. Они стараются не отставать от этого большого шумного чудовища, и как видно, его не боятся, а плавно, с достоинством опускаются на только что перевернутую землю; оглянувшись кругом с наклоном головы и окинув стеклянно-матовым взглядом вокруг, шагают важно по земле, вытаскивая червяков.

И этот шум: птиц, трактора, природы, майского воздуха от легкого ветерка, наших криков; беготня по пашне – всё это для нас является каким-то таинством, и мы понимаем, как это хорошо, как весело и радостно всё это происходит, что наступила весна и что после долгих зимних ночей, такие интересные и необыкновенные события.

Наступает время посадки картофеля. Семенной картофель у нас хранится в подполе дома, куда можно попасть, подняв несколько половиц пола. В погребе, собственно, хранится также картофель для еды и для домашней живности. Сбоку от дома вырыты две глубокие квадратные ямы, обшитые досками, в которые осенью ссыпается картофель, если урожай был обильным. Сверху ямы засыпались соломой, а затем землей.

Семенной картофель тщательно отбирался, проращивался до появления «глазков» – небольших отростков и затем уже был готов к посадке.

Посадка картофеля проводилась так. С бригадиром в колхозе отец договаривался насчёт выделения лошади на определённый день. Лошадь впрягалась в однолемешный плуг и нарезалась первая борозда, в которую высаживали картофель. Затем при втором проходе, землёй второй борозды засыпалась первая и т.д.

Большая часть картофеля высаживалась в огороде. На небольшой делянке высевалось просо, делались грядки под лук, чеснок, морковь, свеклу. Высаживалась капуста, тыква, огурцы, помидоры и даже арбузы. Фруктового сада, как такового в мою память не было. Мама рассказывала, что сад был и очень хороший, но в 40-е годы во время войны были сильные морозы, деревья вымерзли и сад погиб.

Я любил огород. Там было интересно. На цветах тыквы, на подсолнухах жужжали пчёлы, шмели, неспешно перелетая с цветка на цветок; вкусно пахло зеленью, пряный запах шел от земли – особенно после тёплого дождичка, и этот аромат природы, как божественный нектар распространялся вокруг. В конце огорода был небольшой родничок, заросший кустами. Там было прохладно даже в жаркую погоду. Водой из этого родника мы поливали огород.

В сентябре начиналась уборка урожая. Все – и стар и мал, принимались за работу. Копка картофеля и выборка из земли – очень тяжелый процесс. Хорошо, если стоит сухая погода – без дождя, тогда убирается весело. Прямо на огороде из сухой ботвы разводится костер и печётся картофель и до чего он вкусный, ароматный. Но, если погода дождливая, то уборка – мука. С огорода надо ведрами переносить картофель во двор, под навес, чтобы он просыхал, после чего он сортировался: для еды, для посадки на следующий год, и для корма домашним животным.

Убранный огород – печальная картина: остатки ботвы, жнивье, высохшие плети огурцов, ботва, всё это переносится ветром, а листья, срываемые порывами ветра с деревьев, добавляют грусти.

Купание на реке.

Годы детства запоминаются на всю жизнь, а из них то, что наиболее ярко остаётся в памяти. В те, пятидесятые годы, в селе не было даже радио, газеты были редкостью. Мир познавался от родителей, из книг и от природы.

Лето было наиболее богато впечатлениями. Из самых ярких картин детства – река. Деревня, село у реки большое счастье и для взрослых, а для детей особенно. В разное время года: и летом, и зимой, река была местом сбора детей. Я даже не помню как, но мы – дети, точно сговорившись, одновременно собирались на речке. У нас были свои любимые места: широкие плесы с чистым речным песком, окруженные кустами и, широкими и крутыми берегами реки. Берег настолько высок, что закрывает полнеба. Тихо. Жарко. Для нас нет в природе времени, мы даже не думаем о нём, оно для нас – ничто. Мы играем, загораем, купаемся. Строим что-то из песка, ловим рыбу и самодельными удочками и руками.

Мы все дети природы, между нами нет никакого социального неравенства, все одинаково бедны. Я не помню, что я носил из одежды. Летом, по-моему, одни трусы. Купались, сколько хотели! Вот такая была у нас свобода.

Барские сады.

В селе остались от помещицы два барских сада, один располагался рядом с домом помещицы, другой за речкой, вдали от села, где стояла мельница. Сады занимали очень большую территорию. Даже после стольких лет не ухоженности, от них осталось былое великолепие. Многочисленные дорожки, поросшие травой, ещё сохранившие свои контуры, аккуратные посадки плодовых деревьев: плантации вишен, слив, яблонь, смородины, боярышника, малины, груш, черноплодной рябины, крыжовника и т.п. радовали глаз; не обычно высокие клёны, ясень, огромные липы и дубы были раскинуты по всему саду. Мы забирались как-то на эти необхватные, высоченные деревья и любовались прекрасными просторами за селом, за рекой; они уходили куда-то далеко, места, которые мы не знали. В саду сохранились парники – вырытые в земле ямы, которые закрывались застекленными рамами.

Нам, подросткам, было интересно в саду. В зарослях (а сад очень сильно зарос) мы строили шалаши, играли в войну и в прятки, просто бегали.

Весной сад был необыкновенен! Огромные посадки сирени разных цветов создавали необыкновенное пространство на фоне зелени сада. Запах стоял изумительный. Белый цвет от плодовых деревьев виднелся в разных местах, и было что-то сказочное в этом и, естественно, восхищало нас своей прелестной красотой. Небольшие прудики, заполненные талой водой, и, ещё не совсем растаявшим бурым снегом, оживляли природу сада.

Летом мы укрывались в саду от нестерпимой жары, а также исследовали все укромные места в поисках ягод и плодов. Одичавшие клубника и земляника были повсюду. Мы просто объедались ягодами.

Осенью краски сада менялись: красные, желтые, багряные контуры в саду висели в воздухе, листья и семена (самолётики) клёна разлетались, кружась над нами. Самолётики с клёна красиво вертелись и неслись вдаль. Это была девственная или почти девственная природа. Все это незабываемо осталось в моей памяти.

Сенокос.

Летом жара стояла неимоверная. Вся природа в дрёме. Мы, мальчишки, просыпались к полудню. Наскоро выпив кружку молока и взяв с собой ломоть ржаного хлеба, выбегали на улицу, а там – пекло. Быстрее на речку. На татарской горе и на лугах сенокос. Для нас это интересно, это новое событие в похожих друг на друга текущих днях. Мужчины рядами косят луговую траву. Пот струится с лица, все рубашки мокрые, головы повязаны старыми платками, поскольку в фуражках голове жарко, а каких-то шляп от солнца вообще и не было у нас.

Разнотравье пестрит волшебным ковром. Кузнечики, пчелы, шмели, стрекозы создавали неповторимую мелодию, нарушаемую шелестом травы при вдруг неожиданном дуновении ветерка.

Мы бегаем вдоль скошенных рядов травы и ищем ягоды – землянику. Красные, наливные ягоды сочно выделяются на фоне необыкновенно пахнущей свежескошенной травы. Вдруг мы видим у кочки птичье гнездо. Пустое!

На ровных местах луга работает сенокосилка; запряженная лошадь неспешно, широко помахивая головой и длинным хвостом, от слепней и оводов, тянет сенокосилку вместе с человеком. И неизвестно что более утомительно в этой упряжке – тащить по такой жаре стрекочущую машину с человеком или сидеть, обливаясь потом на сенокосилке без движения, держа вожжи и понукая лошадь.

Конец работе. На телегах люди возвращаются в село. Кто-то запевает, подхватывают, и песня потихоньку разносится по лугам. Мужики курят самокрутки из газет и махорки, затягиваются и смотрят куда-то вдаль. Мы сидим в телегах притихшие, и только скрип колёс, да голоса птиц нарушают гармонию песни.

Солнце высушило скошенную траву. Надо собирать в копны, а затем в стога. Копны укладываются достаточно просто, а вот класть сено в стога не все умеют. Обычно это делают одни и те же опытные мужики. Они стоят на верху и вилами им поднимают туда сено, а они уже укладывают его определённым порядком. Количество стогов зависит от урожая травы. Обычно на нашей пойме, у татарской горы, складывалось 3-4 стога по метров 20 в длину, метров 5 в высоту и метров 8 в ширину.

К зиме стог оседал, уплотнялся, становился серым и был виден издалека на белоснежном и пустынном поле. Зимой сено выщипывали из стога и уже на санях, запряжённых лошадью, развозили по фермам и конюшням.

Молотьба цепями.

Осень – одна из ярких страниц воспоминаний. Картины молотьбы цепями осталась в моей памяти. Колхозные поля зерновых скашивались комбайнами СК-4 «Сталинец», в которых колосья обмолачивались, и зерно собиралось в бункер. Затем выгружалось в автомашину «полуторку» и увозилось на ток – крытая земляная площадка.

На частных огородах высеивали в основном – просо, чечевицу, рожь, горох. Когда зерно созревало, родители и старшие сёстры скашивали серпами урожай, вязали снопы и ставили их по трое друг с другом, чтобы зерно «дошло» – высохло.

Затем наступала пора молотьбы. Обмолачивались снопы следующим образом. Укладывались снопы на укрытую дерюгой землю перед домом колосьями в ряд друг к другу и затем цепями били по снопам, выбивая зерна, периодически переворачивая их. Цепь – деревянная, достаточно крепкая палка, на конце которой ремнём прикреплялось цевьё – ещё одна, но короткая палка (с полметра), которой и выбивалось зерно из колосьев.

После того, как зерно выбито, снопы убирались для корма зимой коровам, овцам, а зерно деревянной лопатой подбрасывалось вверх, для того, чтобы ветром в них в одну сторону сдувало шелуху. Затем зерно собирали мерой (специальная деревянная кадка) и засыпали в деревянный ларь для хранения, который у нас стоял в мазанке.

У нашего дома стояла мазанка – небольшой сарай, стены которого были сделаны из глины и переплетённых прутиков и побелены снаружи. В мазанке хранились всевозможные запасы: в ларях – зерно, в деревянных бочках – засоленные огурцы, квашенная капуста, разные соленья (для щей, для закуски с яблоками, помидоры), в погребе, в деревянных бочках – засоленное мясо, в стеклянных банках – сливочное масло, вилки капусты, морковь. Там всегда было чисто убрано, мама следила за порядком; всегда было убрано и в доме и перед домом.

Папа работает.

Папа в августе 1941 года ушёл на фронт по мобилизации воевать с фашистами; ему было 38 лет. Осталась семья: жена, ей было 36 и четверо детей (брат и три сестры). И не было папы дома до 1946 года, долгих пять лет, пока он не вернулся с войны.

Папа воевал в пехоте, рядовым, был ранен, лечился в госпитале в городе Учалы; затем опять на фронт и в 1942 году, попав в окружение, был пленён. Захваченных в плен отправили в рабочий лагерь в город Хаген (Германия), из которого папа был освобожден американскими войсками в 1945 году. У него была возможность не возвращаться на родину, но папа решил вернуться.

Пленный – это предатель по меркам того времени. Но то, что пережили люди в плену и, особенно, в концентрационных лагерях, власть не интересовало. Бывшие пленные стали изгоями в своей стране.

Правда, у папы была другая ситуация. Он воевал, имел ранение, и он никого не предавал. Когда он вернулся в село, его несколько раз вызвали в Управление Министерства государственной безопасности (МГБ) по Пензенской области в город Пенза. Однажды он не вернулся, его оставили в предварительном заключении. Мама поехала в районный центр Исса. И эта простая крестьянская, полуграмотная женщина стала доказывать, что её муж невиновен, что она осталась с четырьмя детьми – как их растить, кормить, разве они не нужны стране?

Сила убеждения и слова подействовали, папу отпустили. Папа вернулся с войны совершенно больной и это всего в возрасте 43 лет.

Папа и мама для села считались грамотными колхозниками – умели читать и писать. Папа стал работать в колхозе бригадиром, а до войны мельником на мельнице.

Папа прожил после войны всего 10 лет. Он много курил, несмотря на то, что у него были больные легкие, – последствия ранений и концлагеря, а затем заболел туберкулёзом легких.

Работать бригадиром стало тяжело, и папа уволился с работы и стал вязать из ивовых прутьев корзины, кошёлки на продажу, что-то мастерил, ремонтировал обувь для сельчан, которые расплачивались продуктами.

Вспоминаются почему-то вечера. В избе темновато. Керосиновая лампа тускло освещает избу. Папа сидит в душегрейке и плетёт корзину. Кругом ивовые прутья, которые заполонили запахом всю избу. Мама хлопочет на кухне. Больше дома никого нет. Я сижу за столом у окна и смотрю. Папа что-то говорит, смеется. Он был веселым человеком, балагуром, исконно русским, с крестьянской хитрецой.

И этот быт, и обстановка спокойствия, и чего-то хорошего в нашем доме, остались в моей памяти. Я не помню скандалов между родителями, ругани, ссор – их просто не было. Это была какая-то сказочная жизнь, волшебное время, которое ушло. И это вспоминается с грустью в сердце, потому что, это время моих любимых, дорогих сердцу родителей не вернуть…

Мамины заботы.

Деревенский быт очень тяжёл, особенно для женщины. На её плечах: семья, кухня, кормление скота, уборка, стирка, пошив одежды, приготовление пищи, – в том числе, надо напечь хлеб. И если рассматривать день в деталях поминутно, то думаешь: как же хватало сил, здоровья, терпения и, само собой, умения, преодолевать все эти заботы.

А ведь кроме всего этого необходимо было обязательно каждый день работать в колхозе, выполняя определенную тяжёлую работу. В зависимости от времени года – посадка сельхозпродукции, прополка, молотьба зерна, заготовка сена в скирды и стога и т.д. Даже трудно всё перечислить.

Мама любила чистоту и порядок. Вспоминаю, как было всегда аккуратно прибрано в избе – чистые полки с посудой, полы, выскобленные добела, стол и лавки всегда чистые и аккуратно расставленные, кровати заправлены, горки подушек и, конечно, вышитые сестрой подзоры, закрывающие нижнюю часть кровати.

На кухне порядок, у печки чистота: кочерга, горшки, чугунные сковородки, алюминиевые и деревянные миски, деревянные ложки – всё вымыто. Перед домом всё подметено; помню, соринки не найдешь. Завалинка – стена дома побелена. На хозяйственном дворе также чисто, хотя много животных и за ними надо убирать.

Маму я не помню, чтобы сидела без работы. Хлопочет то во дворе, то по дому, то готовит пищу. Вечерами читает библию, подаренную эвакуированными из Ленинграда, молится. Меня она тоже учила молиться, стоя на коленях.

А как мама готовила! Вспоминается весна, – солнце припекает, тепло, снег тает. Должны прилететь грачи, скворцы, жаворонки. Мама готовит сдобное тесто, аккуратно смазывает сковородку гусиным перышком и раскладывает на ней лепешки, вылепленные фигурки птичек, которые должны прилететь с юга и принести с собой весну, тепло.

Сковородка помещается в печь и через некоторое время по избе распространяется необыкновенный аромат сдобной выпечки. Невообразимо! Какие запахи! Они помнятся и через столько лет. И всё это было как будто совсем-совсем недавно. И в то же время, вспоминая то далекое время, приходят мысли, а было ли всё это на самом деле, не сон ли это был. Так много прошло времени, и в этой далекой, туманной дальности, прозрачная цепь событий вспоминается грустно и печально, потому что всё это прошло. А так хочется вернуться в детство, вернуть родителей, почувствовать ту радость бытия, которая безвозвратно прошла.

Мама достала из печи готовые лепешки, сверху смазывает их тоже гусиным перышком в сливочном масле. Какие они вкусные, ароматные, удивительно забавные и необыкновенно праздничные. Спасибо, дорогая мамочка за твои заботы, любовь, ласку, терпение и долгие-долгие бессонные ночи с нами!

Поездка за сеном в барский сад.

Второй барский сад находился за рекой Иссой, восточнее села на правом берегу небольшой, с необычно чистой водой речушки Кельма. Все названия рек татарские. Там же, на Кельме, была и мельница, на которой работал мельником до войны мой папа. От мельницы остались одни развалины – кирпичная кладка фундамента, запруда и какие-то полусгнившие постройки. Всё было давно заброшено. Муку в колхозе давали за трудодни.

Для нас, мальчишек, и сам сад, и развалины, и крутые берега реки все было интересно. И мы проводили летом целые дни в своих путешествиях по разным местам.

Через дом от нас жил мой друг, время стёрло из памяти его имя. Помню только, что он жил с дедушкой и бабушкой; родители у него были, но жили где-то в городе, а его почему-то отдали старикам. Не знаю.

Его дед работал на конюшне конюхом. Лошадей в колхозе было много, наверное, более двадцати. Надо было чистить им стойло, выгонять на пастбище. Когда мы приходили на конюшню и видели таких огромных лошадей – их фырканье, ржание, болтание хвостами и гривой, нам становилось боязно. Дед спокойно ходил между ними, шлёпал ладонью по бокам лошадок, гладил их по мордам и чувствовалось, что лошади знают его, любят, как своего кормильца. Вечером, когда мы как обычно запоздавшие расходились по домам, мой друг сказал, что завтра рано утром дед поедет в барский сад за сеном для лошадей и возьмёт нас с собой.

Дома я попросил маму отпустить меня завтра и разбудить рано утром и рассказал о поездке.

С утра мама меня разбудила и, выпив кружку молока, я побежал к другу. У дома уже стояла запряжённая повозка, лошадка пощипывала траву на лужайке у дома и мотала гривой, отгоняя мух и слепней. Было раннее утро, но солнце уже пекло и летняя деревенская жара повисла вокруг. Я зашёл в дом. Друг и старики сидели за столом и завтракали.

Бедная деревенская изба, никакой покупной мебели. Все сделано своими руками – стол, лавка, табуретки, кровати, какие-то столики с посудой. Всё было аккуратно расставлено и было чисто той бедной, скромной чистотой, которая говорит о нищете людей, живущих здесь.

Меня позвали к столу. Я сидел и смотрел. Сейчас вспоминая и сравнивая тот быт с настоящим, надо благодарить Бога за нашу жизнь, современную. Позавтракав и помолившись, мы вышли из избы. Дед посадил нас в повозку и развязал вожжи, дернул ими лошадку и мы потихоньку выехали на дорогу. За селом надо было проехать через реку Иссу по мелководью. Спуск к реке было не очень крутой, но лошадь пришлось удерживать, натягивая вожжи, чтобы не очень быстро съезжать. Переехали через реку и выехали на луга. Кругом расстилалась необыкновенного вида картина.

Луга в разнотравье, цветах; в воздухе необыкновенные ароматы и простор до горизонтов, до возвышенности с одной стороны и до небольшой черной ленты на горизонте – леса, с другой. Сказочное утро, божественная, первозданная природа, которую не знаю, где сейчас найдешь.

Лошадка побежала трусцой. Дорога перед нами была ровной – без выбоин.

Быстро доехали до моста через речку Кельма и повернули направо, в барский сад. Дорога сузилась, стала неровной, кусты и деревья обступили со всех сторон. Наконец выехали на большую поляну и увидели копну.

Небольшая копна покошенной травы, которая уже пожухла, но ещё была достаточно сочной и мягкой. Между деревьев пробивались солнечные зайчики, красиво играли на листочках, на былинках; прямые лучи солнца сказочными мечами рассекали полумрак сада, а роса на траве светилась разноцветными, волшебными огоньками.

Была небольшая утренняя испарина – дымка между деревьями от ночной прохлады.

Дед остановил лошадь, мы спрыгнули с подводы, занявшись своими ребячьими заботами. Дед вилами стал укладывать сено на подводу, неспешно, осматривая, как получается. Поработав какое-то время, пристроился отдохнуть, свернул самокрутку и стал курить. Дед был крепок, лет шестидесяти. Седой, загорелый, с аккуратной бородкой, в выгоревшем картузе, в длинной подпоясанной ремнем холщовой рубахе, тоже сильно выгоревшей и как-то неотрывно гармонирующей с такими же выгоревшими штанами.

Дед делал всё не спеша, без суеты, с каким-то удовлетворением. Чувствовалось, что работа ему не в тягость, да и думал ли он об этом. Надо было трудиться, так было заведено. Все работали, кроме тех, кто болел. Тунеядцев в селе не было.

Высота сена на подводе увеличивалась. Дед аккуратно вилами со всех сторон прибил сено, чтобы было плотнее. Вот она – крестьянская смекалка и опыт! Затем верёвкой перетянул сено и крепко перевязал. Было довольно высоко. Сами мы не могли забраться. Дед нас подсадил, и мы вскарабкались наверх, держась за веревку. Было страшновато. Дед забрался наверх спереди подводы, мы расположились сзади и потихоньку тронулись в обратный путь.

Выехав из сада, мы были сразу же поглощены солнцем, палившим наши белобрысые головы, ярким светом, теплым воздухом. С высоты было интересно смотреть, покачиваясь на сене. Про страх мы, конечно, забыли, так было необычно. Это была моя первая такая поездка, которая запомнилась на всю жизнь.

Зимой на реке.

Зимы вспоминаются – снежными и морозными. Избу заметало снегом иногда под стреху. У крыльца приходилось откапывать проход. Яркие краски белизны полей, сказочные огни на снегу от солнца и в ясные дни необыкновенные небеса, цвета которых помнятся и поныне.

Зимой чаще приходилось сидеть дома. Холодно, неуютно, да и идти-то некуда. Разве только на речку. Там было очень интересно. Можно идти по льду между высокими берегами по извилинам реки.

В одних местах снегом заметён поворот реки очень высоко, с нависшими шапками изогнутых глыб снега, под ними мы прятались, рыли пещеры. А в других местах лёд был прозрачен и чист. В этих местах зрелище было просто завораживающее, – подо льдом бурлила речная вода, камешки, песок и старая трава видны, как будто льда и нет, но он был. И улегшись на лёд, было интересно смотреть и ждать, когда поплывёт кто-нибудь. Идёшь по льду, и открываются разные, волшебные картины пейзажа.

Природа наполняла меня чувством красоты, удивления и волшебства.

Было очень трудно забираться вверх по крутому склону берега реки, но, забравшись, можно было лихо съезжать вниз кубарем. Весело и забавно.

Мама купила металлические, двух полосковые коньки. Они привязывались веревкой к валенкам, и можно было не только кататься, на тех местах реки, где она сильно продувалась ветром, и был чистый лед. Я с удовольствием катался на коньках.

Ледоход.

Наступила весна! Неимоверно ослепительное солнце в избе. Лучи солнца отражались от снега, ещё ярче освещая комнаты. Цветы на подоконниках кажутся волшебными в бликах лучей; кошка сидит на лавке и смотрит в окно каким-то непонятным взглядом, пристально, поворачивая голову за пролетающими мимо за окном воробьями. Собираюсь на улицу. На улице тепло! Снег осел, намок внизу, где вода ещё не просочилась в промерзшую землю. Там, где тропинки, снег уплотнился и можно идти, не проваливаясь. Я направляюсь к речке. Там интересно. От дома до речки метров триста. Издалека видно, река наполнилась водой почти до берегов: огромные горы снега, разломанный лёд тихо плывут по воде. Течения почти нет. Льдины наталкиваются друг на друга, теснятся, образуя заторы, и вдруг, – медленно начинают наползать или на берег реки, выдавливаемые течением воды и другими, более мощными глыбами льда или друг на друга.

Все это непередаваемо интересно, захватывающе, – наблюдать за дикой мощью природы. Подходят сельские друзья. Смотрим, бросаем снежки на меткость. Кто-то предлагает покататься на льдинах.

Только сейчас понимаешь – какое это было безрассудство. Огромная глубина, водовороты воды, льдины плывут, вертясь по реке, отламываются, крошатся. Мы этого не понимали. Катались, прыгали с одной льдины на другую, которые были недалеко от берега. Не обошлось без приключения.

Я прыгнул на льдину, которая была недалеко от меня, и поплыл на ней. Как же я радовался! Вдруг на соседней льдине ко мне подплыл мальчик и перепрыгнул на мою льдину. Не выдержав нас двоих, она стала уходить под воду. Мы страшно перепугались. Что делать?! Стараемся спрыгнуть на соседние льдины и, понятно, не допрыгиваем и плюхаемся в холодную воду.

Как раз летом я научился плавать. В зимней одежде, в валенках, как собачонка, барахтаюсь в воде и, как только возможно в моем положении, плыву к берегу. Доплыл, вылез, вылил воду из валенок и бегом домой. Мой приятель тоже. Нас спас быстрый бег.

Я прибежал домой, мама была в избе. Конечно, поругала меня, раздела, натерла денатуратом (что-то вроде керосина) и загнала на печку греться. А там тепло и я заснул.

Походы в лес.

От деревни в лес надо было идти достаточно долго, наверное, три километра. Надо было перейти речку, потом вдоль «татарской» горы пройти с километр и затем вверх на сопку. Когда идешь по таким небесным, широчайшим просторам, когда до горизонта далеко – и кругом необъятная красота: ровные луга с изумрудной травой, цветами, пением птиц; река в своем величавом виде, прорезав землю и местами заросшая кустами, кажется чудом и неповторимым волшебством; колхозные стада пятнами разбросанные по полям – и всё это было, и всё это прошло, а сейчас уже ничего нет, – ни стада, ни полей (которые заросли бурьяном), ни речки, заросшей кустарником, ни той красоты первозданных полей, поскольку поля, луга берегли для сена и не распахивали их.

Для нас – детворы, походы в лес были событием. Не так часто мы ходили в лес, к тому же родители боялись нас отпускать, но когда повод находился, это было здорово.

Набиралась ватага мальчишек. Старше и сильнее всех был Федька, он и верховодил. С собой брали какие-то котомки, конечно ножики, у кого они были. Шли по лугам; и дорога не казалась такой длинной, потому что всё было в новинку, интересно. По дороге то гнездо птичье найдём, то ягоды, то какое-то овраги глубокие и страшные. Поднимаемся на гору и уже невдалеке виден лес. Трава на вершине горы высохла от солнца и вдруг, видим нору и большую к тому же.

Всем страшно. Вдруг выскочит волк или лиса, а волков, кстати, вокруг было много. Осторожно обходим стороной нору и бегом дальше. Вот и лес. Сначала мелкие кусты, подлесок, а дальше большие деревья, чащоба и небольшие, немногочисленные тропинки.

Боимся заблудиться. Находим ягоды дикой вишни, терновника. Дикая вишня уже созревшая, висит яркими бусами на кустах. На вкус – кисловатая, но очень вкусная. Сначала наедаемся «от пуза». Затем начинаем собирать в свои котомки. Божья природа кормит человека!

Находим родник недалеко в глубине леса. Небольшой, кем-то заботливо обустроенный со всех сторон круглыми бревнами, – поросший мхом, слизью от воды. Вода чистейшая, холодная, вкусная. Вокруг сыро. Осторожно подходим к роднику, ногам холодно от земли ведь мы босиком и, кто ладошками, а кто-то, наклонившись, ртом забирает волшебную влагу. Вкусно! Выходим из леса, присаживаемся отдохнуть. Не помню, о чём мы говорили. Да и говорили ли мы. Думаю, смотрели на небо, вокруг, на птичек, бабочек, шмелей, стрекоз, на плывущие куда-то далеко-далеко облака, такие разные сказочные фигуры, – на всю красоту природы, которая была вокруг нас и которая нас наполняла.

Дорога домой была намного короче. Мама была рада ягодам и моей заботе.

Катание на лошадях.

Летом колхозный табун лошадей выгонялся на ночь на луга – в ночное. Лошадям надевали путы, веревкой обвязывали передние ноги, чтоб не убежали, и они паслись всю ночь.

Конюхи (обычно двое) располагались на ночь в поле в укромном облюбованном месте на лугах, разводили костер, что-то брали из верхней одежды, – обычно телогрейки на случай дождя, если не делали шалаш; ночи летом были тёплые, спокойные, звёздные. Лежишь на траве и сморишь на небесную бездну, а там яркие звёзды, какая-то немыслимая даль, глубина; но вдруг, срывается яркая, блестящая звездочка и падает по небосклону, – всё это так необыкновенно. Далёкий, загадочный и необъятный мир!

Конюхи достают припасённый провиант скромную, деревенскую пищу: картошку, лук, хлеб, яйца да квас.

Пока светло, мы просим покататься на лошадях. Нам всем от 10 до 12 лет – «мелюзга». Конюхи знают, какие лошади спокойные, выбирают их из табуна, распутывают и ведут к нам. По очереди нас подхватывают подмышки и усаживают на лошадь. Крутые бока и большой хребет лошади удерживают наши небольшие тела.

Взявшись за уздечку, потихоньку дергаем за нее и, лошадь не спеша, нехотя, перебирая еле-еле ногами идёт вперёд. Потом вдруг останавливается, идти неохота. Голыми пятками стучу в бока лошади – всё бесполезно. Наши слабенькие удары детскими ножками совершенно не беспокоят лошадь. Лошадь стоит, продолжая жевать траву. Мужики хлопают ладонью по крупу лошади и она, мотнув головой и махнув длинным хвостом, постояв чуть-чуть на месте, как-то не спеша, пошла. Я сижу, крепко держа уздечку. Наверху, на такой высоте, немного страшновато. И к тому же темно, и землю практически не видно. Такое ощущение, как будто плывёшь по воздуху. Забавно. Такое вот катание на лошади.

После чего счастливые и довольные, мы прибегаем к костру, а там уж готова печёная картошка. Какая же она вкусная, ароматная. Обжигаясь, отщипываем обугленную кожуру и, за обе щеки уплетаем картошку, с луком и ломтем хлеба.

Колхозное стадо.

Лето! Печёт нещадно! Мы возимся в речке Кельма. Делаем запруды, ловим рыбу, что-то ищем, осваиваем новые места. Вдруг слышим шум, рёв колхозного стада. Поднимаемся, измазанные на берег реки и видим, что к стойлу идёт колхозное стадо с лугов. Некоторые коровы даже бегут. Пастухи не спеша идут, покуривая, неся на плече длинные кожаные кнуты (плети).

Почему бегут коровушки? Потому что на стойле набросаны куски соли и рядом водопой от запруды – плотины. Коровы по брюхо заходят в воду – пьют, размахивая хвостами, бьют себя по бокам от оводов, от которых летом нет спасения никому. Разъедают в кровь тело в разных местах, но особенно для коров – это вымя и соски. Хвостом до них трудно дотянуться и оводы кучами толпятся там. Нам было жалко бедных коровок.

На подводах с флягами подъезжают доярки, это в основном молодые женщины, поскольку дойка коров требует больших физических сил. Фляги вытаскиваются и ставятся на отведённое место на луговине. Доярки с вёдрами расходятся по своим коровам, каждая знает свою бурёнку и бурёнка тоже, другую доярку корова может и не подпустить для дойки.

Вымя коров полно молока и им тяжело. Начинается доение. Молоко белыми струями, пенясь в ведре, наполняет его. Запах от парного молока перебивает все запахи вокруг. Пахнет чем-то вкусным, нежным, непередаваемым ароматом. Наполнившиеся вёдра доярки выливают во фляги. Мужик, который привёз доярок, кружкой черпает из фляги парное молоко и даёт нам ребятишкам. Молоко необыкновенно вкусное. В кружке оно такое тёплое, нежное и пена, прилипает к нашим губам и носам, и мы смеёмся, радуемся, а наши животики раздуваются, наполняясь этим божественным напитком; этой кружки настоящего парного молока нам хватает до вечера, продолжая свои детские приключения.

Дояркой работала моя старшая сестра Тая.

Заливные луга весной.

Наше село Украинцево расположилось на высоком берегу реки Исса. С низкой стороны реки располагались луга, которые начинались от реки Кельма и протянулись до реки Шеркаиса.

Вся эта полоса лугов тянулась вдоль реки Исса и доходила до небольшой возвышенности, которую в народе называли «татарская гора», поскольку далее от неё были татарские села.

Изумительное разнотравье летом; какой волшебный запах наполнял всё вокруг; волны ветра разносили запахи вперемешку с горячим воздухом по лугам и полям, необъятным просторам с их изумительной красотой природы.

В разных местах запахи были разные: здесь полевые ромашки с колокольчиками, там васильки; а незабудки скромно уединились в стороне ярким пятном; дикий лук, цикорий, полевая земляника краснела россыпью ягод, и в некоторых местах – особенно на пригорках, где солнце нещадно печёт и ягодам негде укрыться, их цвет был темно-коричневым, запёкшимся на солнце и аромат от них был какой-то особенный – вкусный, дразнящий аппетит. Это летом!

А весной! С низкой стороны речки во время половодья вода разливалась по лугам. Даже на луга заносило течением мелкие льдины, которые после того как вода стекала в русло реки, долгое время белыми глыбами виднелись на лугах уменьшаясь, день за днём.

В неровностях рельефа, поймах, лощинах лугов вода мелкими озерами ещё долго оставалась, сверкая своей зеркальной поверхностью при солнечных лучах днём и загадочно и таинственно отражая луну ночью; и эти тускло-блестящие пятна воды сказочным каскадом разлетались по просторам полей.

В очень глубоких впадинах вода не высыхала всё лето, к тому же дожди заново наполняли их влагой, и в этих местах вырастали заросли камыша, цвели кувшинки, а в прибрежной полосе вдоль озерца появлялась осока, которая клочьями виднелась на кочках и шумела от ветра.

После разлива реки в апреле вода постепенно начинала прогреваться. В конце мая, вспоминается, что вода была уже достаточно тёплой, по крайней мере мы уже вовсю бегали по лугам, измеряя глубину этих озерец.

Вспоминается солнечный, яркий, небесно-чистый день: воздух «парит» от тепла и я на лугах недалеко от села, мне было 4-5 лет. Незабываемые впечатления. Блики от солнца на воде играют, пляшут радостно; пение птиц над головой звучит божественной мелодией и появившиеся первые цветочки красиво и разнообразно разбросаны по просторам.

Необыкновенной свежести, буйства изумрудных красок, трава причудливо пробилась на бугорках, тянущаяся из воды, дополняет эту картину природы, – её буйство, её неповторимость.

И я, радостный и зачарованный необыкновенной новизной природы после зимы, любуюсь на этот мир и мне хорошо, и я начинаю бегать по лугам и лощинам, скакать с кочки на кочку, радуясь этой красоте, глубине и неповторимости мира, которая заполняет мою детскую душу. Как хорош и прекрасен этот мир!

Походы за ягодами.

Каждое время года запоминается в детстве по-своему, какими-то особенностями, впитавшими в себя яркие картинки детства: непередаваемые сюжеты природы, людей, действия. Лето – особенное время года, наибольшее количество воспоминаний, связанных с детством, приходится именно на лето, поскольку летом происходит очень много интересного и, практически постоянно, действие происходит на улице, вне стен дома и поэтому воспоминания остаются очень яркие.

Лето, июль – всё цветёт, вокруг сказочная красота. Бегаем по лугам, высматриваем: не созрела ли ягода, так в нашей местности называли землянику. Местами находим покрасневшие с одного бока ягоды, срываем. Какая кислая! Но проходит некоторое время и в селе идут разговоры, что ягоды-то поспели надо собирать!

И целыми семьями люди идут на луга, за село собирать ягоду, чтобы затем наварить из неё варенья. Очень много ягод было на татарской горе и в оврагах у речки Кельма. Идешь вдоль оврага, внизу всё заросло высокой травой, мелкими кустарниками, и чувствуешь, как снизу дует ветерок прохлады. А наверху! Выжженная кромка оврага, трава пожухла, пожелтела и вдруг видишь – красное пятно земляники, которое особенно выделяется на общем тусклом фоне. Раздолье! Ложишься рядом на теплую землю и выжженную колючую траву; солнце печёт тело сквозь выгоревшую одежонку, а кругом ягоды. Благодать!

И ты лёжа ешь землянику, не спеша, наслаждаясь спелой ягодой, её вкусом и ароматом, необыкновенным запахом. Ешь «от пуза», а она на полянке не убывает. Потом начинаешь собирать ягоду в лукошко; и ты это делаешь с удовольствием – потому что ты сыт; вокруг всё прекрасно – ягод много. Время словно остановилось, только стрекот кузнечиков, порхание стрекоз, жужжание шмелей, красота кружащих бабочек, да разноголосье птиц, заполняет всё небесное пространство.

Вот лукошко и полное. Ещё немного полежишь на спине, а потом неспешно, бережно взяв лукошко идёшь домой. Мама всегда была рада ягодам, ведь ей ходить было некогда – хозяйство всё в одних руках. Замечательная и незабываемая пора лето!

Набеги на огороды.

Середина лета. На огородах, которые расположены за избами, созрели: огурцы, помидоры, репа, турнепс, лук, морковь.

Вечером, собравшись на каком-либо конце села или у церкви, обсуждаем: к кому забраться в огород и полакомиться, а также поозорничать; в то же время это считалось проявлением смелости, поскольку неизвестно – может в огороде кто-то караулит или вдруг, нечаянно хозяева услышат. В общем, для нас это было как бы приключение.

Верховодили ребята постарше. Рассказывали – у кого есть злые собаки, а у кого их нет; кто из мужиков безжалостный, кто дома, а кто уехал куда-то. К одиноким старушкам не лазили, ведь это было неинтересно, без азарта.

Наконец выбран огород. Ждём, когда стемнеет, уляжется село – погаснут огни в окнах, поскольку всё видно, штор не было, а были легкие занавески, тюлевые. Потихонечку идём через село, спускаемся к речке и вдоль берега прокрадываемся в огороды. Темно, практически ничего не видно и луна на небе не светит. Как найти грядки? Рассыпаемся вдоль борозд картошки и на четвереньках ищем. Молчим, никаких разговоров, только сопим в темноте. Друг друга не видно; кому что повезёт найти, тот это и рвет. Смотрим в сторону изб, всё ли спокойно. Иногда начинают лаять собаки – начинает одна, затем другая и это продолжается уже с подвывом.

Вроде что-то набрали. Старшие командуют – уходить. Всё тихо, но сердце стучит беспокойно. Возвращаемся к реке. В общую кучу складываем всё, у кого что есть. Затем, моем все в речке и начинается пир на берегу. Здесь мы уже громко разговариваем, смеемся, делимся впечатлениями: кому что показалось, как наткнулись на грядки, как кто совсем ничего не боялся и совсем не было страшно.

И так за разговорами сидим и вдруг видим – горизонт светлеет, темнота отступает. Наступает утро, а нам спать и не хочется. Наконец собираемся и идем в село. По мере продвижения вперед нас становится все меньше и меньше – ребята расходятся по своим домам.

Я тоже подхожу к нашей избе, открываю потихоньку щеколду, захожу в сени, а затем в избу. На столе стоит кружка молока и ломоть пшеничного хлеба, пью молоко и ложусь спать. Сон наступает мгновенно.

Осенние впечатления.

Осень! Много воспоминаний об этом времени года, отрывочные и разнообразные картины природы всплывают, наслаиваясь видениями ушедшего времени…

Осень, как и все времена года, нам, мальчишкам, нравилась. Да и как иначе! Ведь всё было интересно, мы начинали познавать мир, яркими впечатлениями, сочными мазками, оставившими свой след в моей памяти.

Осень! Я в барском саду. Буйство красок: широченные, ярко-багряные, жёлтые, с массой оттенков листья клёнов шелестят жалобно под дуновением ветра; а лежащие на земле красным ковром укрыли её – матушку-кормилицу, как бы готовя к зиме; заросли малинника торчат голыми прутиками, все листья опали; берёза – жёлтое пятно на прозрачном небе играет всеми красками в лучах солнышка, а зашелестит под лёгким ветерком, как будто она с тобой говорит, жалобно шепчет и легкий шелест кажется сказочным, ранее не слышанным и неповторимым; на дубах узорные пожелтевшие листья ещё держатся, им не хочется расставаться с деревом, хотя жёлуди уже лежат внизу, блестя гладкими коричневыми боками с холодной кожурой.

А липа, а ясень, а боярышник, а орешник, а серебристый тополь, а сирень и осина – все непередаваемо красивы их неувядающей красотой необыкновенных красок, красотой осени – величественной красотой природы – гордой, неповторимой!

Трава вся пожухла. От обильных дождей в ямках и канавах вода.

В барском саду я присматриваю кусты малины для посадки в огороде у дома. С трудом я выкапываю их и тащу через село, мимо церкви. Приношу домой и мы с мамой сажаем их сбоку от дома. Всё это через много-много лет снилось часто, и всё было как будто наяву и сейчас.

Я на нашем огороде внизу, у родника. Огород уже пустой убрана картошка, голые грядки, старые колосья проса (мама сеяла просо и серпом срезала созревшие колосья). Иду по грядкам в надежде что-то найти. Нет ни репы, ни моркови. Всё чисто. В роднике вода холодная, прозрачная, я наклоняюсь попить, а там отражается моя мордочка. Вода вкусная.

Солнце клонится к «татарской» горе – вечер. Волны ветра набегами дуют, и шелест листьев от этого становится то сильнее, то замирает. У родника растёт ива, верба, тополь, берёза, клён и мелкий кустарник. Я рядом с клёном и вижу, что он усыпан «самолётиками» – семенами в виде крыльев стрекозы. Сорванные ветром они крутятся и медленно, плавно опускаются на землю. Срываю самолетики и пускаю их наверх (подбрасывая), – как красиво они летают, для меня это была забава.

Вот я брожу вдоль реки, я любил гулять в одиночестве, рассматриваю картины природы, любуясь ими.

Безжизненная красота! Тишина! Река холодным отблеском воды неслышно течёт, волны перекатываются, а на мелководье слышно тихое журчание.

Всё как вымерло, но вдруг – всплеск в воде – плещется рыба. Из кустов неожиданно выныривает какая-то птичка и всё – опять тишина.

Дожди, за окном сумрачно, вода льёт с неба потоком, но всё равно хочется на улицу, встретиться с ребятами. Место встречи в такое время одно – церковь. Там всегда обязательно кто-нибудь да бывает. Надеваю сапоги, кепку, что-то из одежды; даже и не помню, в чем мы ходили – какие-то старые куртки, да телогрейки – больше ничего не было.

Бегу к церкви, дождь не унимается. Промок, одежда липнет к телу. Прибегаю – так и есть! Там уже ребята, друзья. Что мы там делали, не помню. Наверное, как и все мальчишки, баловались, что-то придумывали, играли в карты, рассказывали разные страшные истории. И так допоздна.

Я любил бродить по лугам, по реке, собирать грибы – грузди, ежевику. И это были пища дополнительная что ли, к однообразной крестьянской еде. Да, осенью жизнь замирала, и осень наводила грусть.

Сельские свадьбы.

Из моего детства запомнились три деревенские свадьбы – моей старшей сестры Таисии, дочери тети Паши – Жени и дочери председателя колхоза. Наибольшие впечатления на свадьбе сестры. Папа был еще жив, но уже тяжело болел, почти не выходил из избы – всё лежал на кровати за голландкой (маленькой печуркой).

За сестрой начал ухаживать вернувшийся из армии Овчинников Николай – молодой красивый парень из зажиточной семьи, имевшей крепкое хозяйство. Он жил с мамой на другом конце села. Его сестра была учительницей в сельской школе – Раиса Кузьминична, она уже была замужем и жила напротив родительского дома, имея свое хозяйство.

Сестра была писаная красавица. Её красивое русское лицо имело правильные черты: чёрные густые брови очень выделялись на лице, волосы русого цвета заплетались в две толстые косы, которые по-разному укладывались на голове. Моя сестра Тая была очаровательная девушка.

В доме помню, она вязала, вышивала крестом на пяльцах, что-то себе кроила. Умела делать всё и очень помогала маме по хозяйству.

При жизни папы в декабре 1956 года Николай посватался за Таю. Родители дали согласие. Был вечер, решали какое будет приданое, как проводить свадьбу.

Мои родители тоже жили не бедно. И дом был крепкий, и хозяйство ухоженное: мама очень любила порядок, но мужицкой руки не было – папа болел, а я был ещё маленький. Старший брат уехал учиться в ремесленное училище.

Помню 23 февраля 1957 года. Я был в избе, чем-то занимался. Мама хлопотала на кухне. Вдруг папа, лежащий на кровати, застонал, позвал маму и говорит ей: «Дуня, я умираю!». Мама велела мне срочно позвать сестру (она была на улице), я быстро оделся и убежал за нею. Когда мы с ней вернулись, папы уже не стало. Мама сидела рядом с кроватью на табуретке и плакала. Похоронив папу, через девять месяцев – в ноябре, родители молодых договорились о свадьбе.

Решили справлять свадьбу в доме жениха – Николая. Гуляли два дня. В первый день сваты приехали к нам, чтобы выкупить невесту; выкупали у меня, как младшего брата. Мне давали деньги, а я должен был говорить: «Мало!», чтобы давали ещё.

Затем наряженную сестру жених взял под руку, и молодые вышли на улицу, где их ждал разукрашенный свадебный возок, устланный шубами. Молодые сели и лошади тронулись вскачь. Я примостился сзади возка, крепко держась. От дома поехали к церкви и три раза объезжали вокруг неё, а затем по слободе, под звон колокольчиков, к сельскому райсовету – расписываться. После того как расписались, поехали к дому жениха, где уже ждали гости.

На свадьбу приехали сестра Мария и брат Саша, которому в то время было 18 лет. Свадьба состоялась в декабре 1957 года, через 9 месяцев после смерти папы. Свадьба прошла без драк, что удивительно для того времени; как правило, драки всегда были, но потом все мирились и продолжали гулять.

Смерть папы.

Тяжело об этом писать, и тяжелы нахлынувшие воспоминания. Боль осознается через многие годы, понимая, что у тебя нет взрослого наставника.

Мне было девять лет. Зима, 23 февраля. Папа уже совсем не вставал с постели, сильно болел, результат ранений, полученных на Великой отечественной войне, под Курском и за многие годы в лагере города Хаген, Германия.

Зима была снежная и морозная. Помню, сугробы были по застреху. Днем после обеда папы не стало. Таисия пошла на почту отправлять телеграммы сестрам – Ане и Маше, и брату Саше.

Все дела свалились на маму. В селе в то время люди отзывались на беду бескорыстной помощью. Определились, кто из мужиков будет делать гроб, где копать могилу на кладбище. Мама решила, что надо похоронить рядом с бабушкой Верой.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.