# Подлинная история Первого Создателя. История об одном падшем и одном восставшем

Артём Никифоров

В мире, где латунь и пар стали магией, а гений одного человека способен потрясти основы мироздания, разворачивается история Афанасия , чья одержимость порядком привела к рождению нового божества. Древние силы сходятся в битве: архангелы и демоны, безликие Сторожи и преданные Стражи. Пушистое войско, запретная любовь и вечная борьба между светом и тьмой переплетаются в эпическом противостоянии. Эта история – ключевой пазл в понимании вселенной Артёма, где каждый выбор отзывается эхом через миры. Откройте тайны Первого Создателя, станьте свидетелем падения и возрождения, узнайте цену порядка и свободы в этой масштабной саге о творении и разрушении.

## Предисловие от автора

Когда я начинал писать эту книгу, я не думал, что она станет чем-то большим, чем просто предыстория. Я думал, что просто отвечу на вопросы, которые долго витали в воздухе вокруг моих других работ. Но с первых же страниц я понял: эта история живёт своей собственной жизнью. У неё свой голос, своя боль, своя правда.

Писать о Первом Создателе – это как спускаться в самую глубину собственного воображения. Туда, где рождаются миры, где грань между гением и безумием стирается, где каждый выбор – словно трещина в зеркале реальности. Я не просто сочинял персонажей. Я пытался понять их. Даже тех, кого, казалось бы, понять невозможно.

Эта книга – мой личный разговор с читателем. Разговор о том, что значит творить. Что значит нести ответственность за то, что ты создал. Что значит любить так сильно, что готов потерять всё. И что значит – помнить. Даже когда помнить больно.

Здесь нет простых ответов. Нет чисто чёрного и белого. Есть только люди, ангелы, демоны, стражи – каждый со своей правдой, своей болью, своим выбором. И я благодарен каждому из них за то, что они позволили мне рассказать их историю.

Спасибо, что открыли эту книгу. Спасибо, что доверились мне на этих страницах. Надеюсь, она затронет в вас что-то настоящее. Как затронула в меня.

С искренним уважением,Артём Никифоров

## Предисловие

Иногда истории приходят не из книг. Они приходят из тишины – между сном и явью, между памятью и забвением, между одним миром и другим. Я не знаю, откуда берутся эти образы: город в небесах, безумец у машины, ангел в цветочной лавке, кот с крыльями из ночи. Возможно, это эхо чего-то, что было давно. Возможно, это тень того, что ещё только случится.

Но я слышу голоса. Они говорят со мной, когда на улице идёт дождь, когда в доме гаснет свет, когда остаёшься один на один с тишиной. Они рассказывают о порядке, который стал тюрьмой. О любви, которая стала падением. О создателе, который забыл, зачем творил.

Я просто тот, кто записывает. Кто слушает и старается не перебивать. Потому что некоторые истории слишком важны, чтобы остаться нерассказанными. Они просят голос. Им нужен свидетель.

Если вам когда-нибудь казалось, что за привычным миром скрывается другой – более старый, более странный, более ранимый, – то эта книга для вас. Она не даст ответов. Она лишь приоткроет дверь. А что будет за ней – решать уже вам.

## Глава 1. Узы механизмов

Город Аэтерия была чудом инженерной мысли, парящим памятником эпохе пара и стали. Громадные платформы, удерживаемые антигравитационными куполами, плыли в небе, соединенные ажурными мостами-трубопроводами, по которым с шипением перемещались дирижабли и вакабины. Воздух был наполнен влажным теплом и ритмичным гулом – биением гигантского механического сердца цивилизации.

В Нижних Ярусах, у самого основания небесных платформ, царил полумград, пронизанный багровым заревом плавильных печей. Здесь, в мастерской, заваленной чертежами и деталями, жил и работал Афанасий.

Он был худым человеком с резкими, угловатыми чертами лица, будто высеченными из старого желтоваго мрамора. Его серебристо-серые глаза с глубокими фиолетовыми тенями под ними с холодной аналитичностью скользили по чертежам. Длинные, спутанные волосы цвета воронова крыла и такая же тёмная, густая борода обрамляли его лицо, придавая ему вид аскета или пророка.

Он носил поношенный кожаный фартук поверх простой серой рубашки, карманы набиты инструментами. Он не был похож на героя с плакатов Пропагандистского Бюро – лишь на винтик в гигантском механизме города. Но это был винтик, без которого вся конструкция рисковала рухнуть.Его мастерская была его вселенной. Стены были увешаны схемами паровых турбин и расчетами эфирных потоков. На полках в строгом порядке стояли измерительные приборы его собственной конструкции. Воздух был густым и знакомым – керосин, озон и сталь.

В центре, на массивном столе из темного дуба, покоился его величайший проект. Сердечник. Небольшая сфера из полированной латуни и вороненой стали, внутри которой тихо пульсировал холодный голубой свет. Прототип Механического Солнца.

– Неэффективность, – пробормотал он, внося поправки в сложные вычисления. Его взгляд упал на единственное окно. Весь этот мир казался ему хрупкой игрушкой, собранной на скорую руку. Он видел её изъяны – где тлела коррозия, где перегружены подшипники, где энергетические потоки текли вразнобой.

Внезапно лампы в мастерской померкли. Сердечник вспыхнул ослепительно ярко, и на секунду его голубой свет сменился на тревожный багровый. По стенам проползли неестественные тени, и в воздухе явственно проступил запах серы и расплавленного металла. Афанасий не испугался. Напротив, он замер, вслушиваясь в тишину, наступившую после скачка напряжения.

Он снова взял в руки инструменты. Его пальцы, уставшие и покрытые мелкими шрамами, двигались с привычной точностью. Отчёт Совету Инженеров мог подождать. Несовершенство мира требовало немедленного исправления, а его Сердечник был единственным ключом к решению этой задачи.

Афанасий вышел на улицу. Резкий свет газовых рожков заставил его зажмуриться. Воздух Нижних Ярусов был густым и влажным, пахло гарью, паром и тысячами людских жизней. Он ненавидел эти выходы. Каждый раз его охватывало одно и то же чувство – будто его вырвали из стерильной лаборатории и бросили в кишащий микробами хаос.

Он шёл, не поднимая глаз, его взгляд был прикован к трещинам в металлическом настиле мостовой. Длинные пряди его тёмных волос падали на лицо, и он нетерпеливо, почти яростно, отбрасывал их назад. Одна трещина – недостаточная прочность сплава. Вторая – ошибка в расчёте нагрузки. Третья… Он мысленно составлял список дефектов, как всегда, пытаясь навести порядок в этом беспорядке.

Вокруг кипела жизнь, которую он не понимал и которой чурался. Уличные торговцы с лотками, на которых дымились какие-то съедобные субстанции. Группы рабочих в промасленных комбинезонах, громко переругивавшиеся у входа в таверну «Ржавый Болт». Дети, гоняющие по мостовой банку из-под смазки. Для него всё это было лишь шумом, помехой, набором неоптимальных процессов.

Его путь лежал к Центральному Энергобаку – единственному месту, куда он выходил по необходимости. Нужно было проверить показания эталонных манометров, сверить их с данными своих приборов. Он шёл, стараясь не задевать плечами прохожих, каждый такой контакт отзывался в нем нервным вздрагиванием.

Вдруг его взгляд упал на работающий паровой кран. Механизм был старый, его поршни двигались с заметной вибрацией. Афанасий остановился как вкопанный. Его пальцы непроизвольно сжались, повторяя воображаемые движения по настройке. Неэффективно. Шестерёнки скрипели, из-под золотника подтекал пар. Потери. Дисбаланс.

Он простоял так несколько минут, полностью отрешившись от окружающего мира, мысленно разбирая и собирая malfunctioning механизм, исправляя каждую погрешность. Крики торговцев, гудки дирижаблей, музыка из открытых окон – всё это растворилось в оглушительной тишине его концентрации.

Его вернул к реальности резкий окрик:

–Эй, чудак! Проспался?

Грузный механик, стоявший у крана, смотрел на него с усмешкой. Афанасий молча отвернулся, его спутанная борода колыхалась от резкого движения, и пошёл дальше, чувствуя на спине насмешливый взгляд.

Он ускорил шаг, стремясь поскорее вернуться в свою мастерскую, к своему Сердечнику. Там был порядок. Там всё подчинялось логике и расчёту. Там не было этих непредсказуемых, шумных, несовершенных людей. Улица в очередной раз доказала ему простую истину: настоящий мир – это брак, требующий утилизации. И он, Афанасий, знал, как это исправить.

Вернувшись в мастерскую, Афанасий с облегчением вдохнул знакомый воздух, пахнущий озоном и машинным маслом. Он механически проверил показания приборов, убедился, что Сердечник работает в штатном режиме, и только тогда позволил себе расслабиться.

Но спокойствие было недолгим. Внезапно он заметил нестыковку в журнале регистрации энергопотребления. Показания за сегодняшний день отличались от расчётных на 0,02%. Ничтожная величина для любого другого инженера, но для Афанасия – сигнал тревоги.

Он начал проверку. Методично, шаг за шагом, он перепроверял каждую цепь, каждое соединение. Часы пролетели незаметно. И вот он нашёл причину – микротрещину в изоляторе одного из вспомогательных преобразователей. Пробой был минимальным, почти не влияющим на работу системы, но сам факт дефекта вызвал у Афанасия приступ холодной ярости.

Он сломал бракованную деталь пополам. Пластик хрустнул, осколки упали на пол. Его пальцы дрожали. Несовершенство. Оно преследовало его повсюду. Даже здесь, в его идеально выверенном мире, находились изъяны.

Он сел за стол, достал чистый лист бумаги и начал чертить новый, улучшенный дизайн преобразователя. Его движения были резкими, точными. В голове рождался проект модернизации всей энергосистемы мастерской. Старое надо было выбросить. Всё старое. Оно было ненадёжным.

Внезапно его взгляд упал на один из первых чертежей Сердечника, висевший на стене. Примитивная, грубая схема. Как он мог делать такие ошибки? Как мог довольствоваться такими посредственными решениями?

С порывистым движением он сорвал старый чертёж со стены, смял его и швырнул в угол. Всё надо переделывать. С самого начала. И на этот раз – идеально.

Он не заметил, как за окном стемнело. Голод и усталость отступили перед одержимостью. В тишине мастерской слышалось лишь скрежетание его карандаша по бумаге и навязчивый, едва уловимый гул, исходящий от Сердечника. В полумраке его длинная, худощавая фигура с взъерошенными волосами отбрасывала на стены гигантские, колеблющиеся тени.

Три дня Афанасий не выходил из мастерской. Чертежи покрывали каждый сантиметр пола, сложные расчеты расползались по стенам, образуя причудливые фрески из цифр и формул. Воздух стал спёртым, густым от запаха пота, металлической пыли и остывшего чая. Он почти не спал, его пальцы дрожали от бессонницы и перегруза, а в глазах стояла неприятная резь, но он игнорировал все сигналы тела, как всегда игнорировал всё неэффективное и отвлекающее.

Внезапно он ясно услышал:

– Неправильно.

Афанасий вздрогнул, чуть не уронив прецизионную отвертку. Голос прозвучал чётко, низко, с лёгкой хрипотцой, как будто кто-то стоял прямо у него за спиной и намеренно говорил прямо в ухо. Но мастерская, как он убедился, стремительно оглядевшись, была пуста. Лишь призрачные тени плясали в такт пульсации Сердечника.

– Кто здесь? – хрипло спросил он, и его собственный голос показался ему чужим, простуженным.

Ответа не последовало. Лишь нарастающий, вибрирующий гул Сердечника нарушал гнетущую тишину. Афанасий тряхнул головой, пытаясь стряхнуть наваждение – должно быть, переутомление, померещилось. Он с силой растёр виски и снова склонился над разложенными схемами, пытаясь сосредоточиться на дифференциальных уравнениях, описывающих эфирные потоки.

– Смотри, – раздалось снова, и на этот раз голос звучал прямо у него в голове, ясный и неоспоримый. – Здесь ошибка. В расчёте КПД. Ты используешь устаревшие константы.

Его собственная рука вдруг резко, помимо его воли, потянулась к другому углу схемы, к тому, который он уже проверил и отложил как безупречный. Указательный палец сам упёрся в сложную матрицу, которую он просчитал ещё на прошлой неделе.

– Это же верно, я проверял, – пробормотал он, вглядываясь.

– Поверхностно, – отрезал голос, и в его интонации сквозила холодная насмешка. – Ты довольствуешься приблизительными решениями. Ты, как и все они, боишься заглянуть в самую суть. Здесь, – палец резко переместился на соседний столбец цифр, – погрешность накапливается по экспоненте. Через семьдесят два часа непрерывной работы система выйдет из строя. Твоя система.

Афанасий замер, и ледяная волна прокатилась по его спине. Он пересчитал мысленно, быстро, почти машинально. Чёрт возьми. Голос был прав. Он упустил компенсационный коэффициент. Элементарную, детскую ошибку.

– Как… – начал он, чувствуя, как прилив стыда и ярости заливает его изнутри. Ярости на собственную некомпетентность.

– Молчи и слушай, – безжалостно продолжил голос. – Ты всё делаешь неправильно. Не твою вину. Тебя учили неправильно. Всё вокруг построено на ошибках. Ты латаешь дыры в прогнившем корпусе, а нужно выбросить этот хлам и построить новый корабль. С нуля. По правильным чертежам.

Афанасий медленно откинулся на спинку стула, и его взгляд снова упал на чертежи, но теперь он видел их иначе. Это была не дорога к решению, а лабиринт, все пути в котором вели к провалу. Мысли в его голове вдруг упорядочились, выстроились в идеальную, неопровержимую логическую цепь, звено за звеном. Он видел – с пугающей, болезненной ясностью! – как должен выглядеть мир. Чёткий, геометрически безупречный, лишённый этих кривых, грязных улиц, без шумной, непредсказуемой толпы, без дурацких случайностей и органического несовершенства. Мир, работающий как часы. Его часы.

– Да, – прошептал он, и в его голосе прозвучало нечто среднее между изумлением и облегчением. – Нужно всё переделать. Всё.

– Всё, – подтвердил голос, и в нём впервые послышалось нечто похожее на удовлетворение. – С самого начала. С чистого листа.

Афанасий смахнул со стола старые чертежи, и они, словно опавшие листья, бесшумно устилали пол. Он схватил чистый, идеально белый лист ватмана. Его движения стали резкими, точными, почти агрессивными. Он больше не сомневался. Невидимый собеседник, этот голос разума, подсказывал ему каждую линию, каждый расчет, каждое решение. Это было… прекрасно. Это была ясность, которой ему так не хватало всю жизнь.

Он не заметил, как начал бормотать себе под нос, споря с невидимым собеседником, кивая и качая головой, жестикулируя. Не заметил, как в пылу спора о кинетике эфирных частиц разбил лабораторную колбу с дистиллированной водой, когда голос язвительно раскритиковал его прежние, «архаичные» методы замеров. Он не видел, как исказилось его собственное отражение в полированной, искрящейся поверхности Сердечника – глаза горели лихорадочным блеском, губы были плотно сжаты, а на щеках проступили нездоровые пятна румянца.

Внезапно он отшвырнул карандаш и громко, неестественно рассмеялся – сухим, надтреснутым смехом, от которого по коже побежали мурашки:

– Точно! Почему я не подумал об этом раньше? Полная перекалибровка! Не улучшать существующее, а заменить ядро! Сжечь старое и построить на пепле новое!

Голос в его сознании одобрительно зазвучал, и Афанасий кивнул, всё ещё улыбаясь пустой, заваленной хламом мастерской. Всё было так просто, так очевидно. Нужно всего лишь уничтожить этот несовершенный, бракованный мир и построить на его месте новый. Идеальный.

И он теперь точно знал, как это сделать. Каждый шаг, каждый винтик, каждое уравнение было выписано в его сознании огненными буквами. Оставалось только начать.

## Глава 2. Высшие силы

Там, где сама концепция пространства растворялась в абсолютной пустоте, а время становилось бессмысленным понятием, находилось их святилище. Бесконечная плазма мерцающих экранов-порталов висела в небытии, и перед ними стояли они – Сторожи. Их безликие формы лишь отдалённо напоминали человеческие силуэты, застывшие в вечном наблюдении.

Воздух (если это можно было назвать воздухом) был наполнен едва уловимым гулом – не звуком, а скорее вибрацией бесчисленных реальностей, чьи судьбы проецировались на эти экраны. Одни миры рождались в огненных вспышках, другие медленно угасали, исчерпав свою энергию. Третьи застывали в вечном равновесии, и именно за ними Сторожи наблюдали с особым, холодным одобрением. Баланс – вот единственная истина, которую они чтили.

Их внимание, холодное и безразличное, скользило по бесчисленным реальностям, но сегодня один из порталов излучал тревожную, назойливую вибрацию, нарушающую идеальную симфонию статичных наблюдений. На экране был мир Аэтерия – один из многих технократических миров, ничем не примечательный, кроме одного. А в его сердце, в душной мастерской, заваленной чертежами, человек по имени Афанасий в своём упорном, слепом стремлении к порядку не замечал, как сеет семена грядущего, всепоглощающего хаоса. Он что-то бормотал, его глаза горели нездоровым блеском, а его пальцы с лихорадочной скоростью выводили на бумаге схемы, которые Сторожи безошибочно определяли как уравнения тотального распада.

Рядом с ними, из клубов первозданного серого тумана, медленно проступила ещё одна фигура – Смотрящий. Его появление не нарушило тишины, но сама пустота вокруг словно сгустилась, стала тяжелее. Его тёмная, почти абсолютно чёрная кожа поглощала блики от экранов, а серые, бездонные глаза, лишённые зрачков, были устремлены на ту же точку, что привлекла внимание Сторожей. Он не произносил слов – здесь это было невозможно, да и бессмысленно. Но его взгляд, тяжёлый от бремени бесконечных эпох, который он один нёс, говорил красноречивее любых фраз. В этих глазах отражалось рождение и смерть галактик, расцвет и падение империй, медленное, неумолимое движение материи к энтропии. И теперь в них отражался Афанасий.

Один из Сторожей, чья форма на мгновение обрела чуть более чёткие очертания, мысленно обратился к нему. Между ними пробежала молниеносная, беззвучная коммуникация, обмен чистой информацией:

–Аномалия. Отклонение от предсказуемых путей. Рост энтропийного потенциала в секторе 7-Гамма. Требуется вмешательство? Риск каскадного коллапса смежных реальностей оценивается в 0,0003%.

Смотрящий медленно, почти незаметно, покачал головой, не отрывая взгляда от фигуры Афанасия, склонившегося над своим Сердечником. Он видел не просто человеческое безумие – он видел глубинный, космический процесс. Естественный, хоть и мучительный для вовлечённых в него сторон, как гниение, необходимое для удобрения почвы и новой жизни. Возможно, он видел даже больше – то, что было скрыто от самих Сторожей, чьё восприятие ограничивалось математической точностью баланса в настоящий момент. Он видел временные линии, веера вероятностей, и в некоторых из них… в некоторых из них из этого хаоса рождалось нечто новое. Не порядок, не знакомый баланс, а нечто третье.

Его бездонный взгляд скользнул по другим экранам, пробегая по мирам, где подобные «аномалии» уже случались. Он искал параллель, прецедент. Мир, где подобное безумие привело не к коллапсу, а к эволюционному скачку? Где фанатичная вера в порядок породила не разрушение, а новую, более сложную форму гармонии? Или он, как вечный наблюдатель, просто взирал на течение событий, с тем же спокойствием, с каким кто-то другой мог бы наблюдать за течением реки, зная, что любое вмешательство бессмысленно и преходяще перед неумолимым лицом вечности?

Сторожи, получив свой безмолвный, но однозначный ответ, вернулись к своему бесстрастному наблюдению. Аномалия по имени Афанасий была зафиксирована, каталогизирована, но признана не требующей немедленных активных действий. Поток данных, жизнь бесчисленных вселенных, продолжалась без перерыва.

В тот самый миг, когда безмолвный диалог Сторожей и Смотрящего достиг своей напряжённой кульминации, пространство Небытия внезапно дрогнуло. Не исказилось, не разорвалось – оно словно выдохнуло, и из этого выдоха родилась фигура, столь же чуждая этому месту, сколь и неотвратимая.

Это был Архангел Михаил.

Он явился не со вспышкой света и не с грохотом небесных труб. Он возник как сама уверенность, воплощённая в форме. Его доспехи, сотканные из застывшего сияния утренней зари, не слепили, но мягко освещали мерцающую пустоту вокруг. За его спиной медленно шевелились величественные крылья, каждое перо которых казалось выкованным из чистого света и намерения. Воздух – если это можно было назвать воздухом – зазвенел от непривычной вибрации: звука твёрдой поступи по несуществующей земле, звука воли, вторгшейся в царство чистой статики.

Михаил не смотрел на Сторожей. Его взгляд, золотой и неумолимый, был прикован к тому же порталу, что привлёк внимание Смотрящего. Он видел Аэтерию. Видел душную мастерскую. Видел Афанасия, склонившегося над своим Сердечником, и безумие, что клубилось вокруг него гуще пара из перегретых котлов.

– Он ключ, – голос Михаила прозвучал в Небытии без эха, обретая плоть там, где плоти не могло быть. – И он же угроза. Вы наблюдаете. Но я должен действовать.

Смотрящий медленно повернул свою сокрытую во тьме голову. Два сияющих белых глаза уставились на Михаила, и в них, впервые за миллионы лет, мелькнуло нечто, отдалённо напоминающее интерес. Бремя бесконечных эпох, которое он нёс, встретилось с пламенной тяжестью долга, которую нёс архангел.

– Они всегда на мне, – последовал без колебаний ответ.Один из Сторожей, его форма колебалась, нарушая идеальную статику. – Вмешательство нарушит ход процессов. Нарушит баланс. – Бездействие уничтожит всё, что вы стремитесь балансировать, – парировал Михаил. – Я не прошу разрешения. Я сообщаю о своём решении. – Последствия будут на тебе, Сын Небес.

Михаил сделал шаг вперёд, к мерцающему порталу. Его свет вступил в противоборство с багровым свечением Сердечника, который он видел на экране. Казалось, сама пустота содрогнулась от этого столкновения намерений.

– Люцифер уже там, – тихо произнёс Михаил, чувствуя слабый, но знакомый след брата в мире металла и пара. – И он тоже часть уравнения. Непредсказуемая переменная. Как и всегда.

А Смотрящий так и оставался стоять среди них, неподвижный страж времени, тюремщик вечности. В его серых, холодных глазах, как в древних зеркалах, отражалось рождение будущей катастрофы, назревающей в мастерской Афанасия. И лишь ему одному, хранителю всех времён, было ведомо, является ли эта надвигающаяся буря окончательным концом для Аэтерии или же всего лишь горьким, но необходимым этапом в бесконечном и зачастую жестоком цикле бытия. Возможно, он видел и то, что даже сам Афанасий, в своём ослеплении, был всего лишь инструментом, шестерёнкой в куда более грандиозном и непостижимом механизме.

Михаил сделал шаг вперёд, к мерцающему порталу. Его свет вступил в противоборство с багровым свечением Сердечника, который он видел на экране. Казалось, сама пустота содрогнулась от этого столкновения намерений.

Михаил шагнул из сияющего портала в шумную улицу Аэтерии. Воздух, наполненный запахом гари, пара и человеческой жизнью, ударил ему в лицо. Он на мгновение зажмурился, привыкая к новой реальности.

Его крылья медленно растворились в золотистом сиянии, скрываясь от смертных глаз. Сияние, исходившее от его кожи, померкло, приняв более приглушённый оттенок. Теперь он выглядел как высокий, статный мужчина в простой, но чистой одежде, с лицом, хранящим отпечаток вековой мудрости и лёгкой усталости. Лишь самые проницательные могли бы заметить необычную глубину его золотистых глаз.

Он знал, что Люцифер где-то здесь. Ощущение присутствия брата было слабым, приглушённым, словно Люцифер намеренно скрывался, но разорвать их связь полностью было невозможно.

Михаил двинулся по оживлённой улице, его взгляд скользил по лицам прохожих. Он искал не просто Люцифера – он искал след его энергии, отголосок его сущности в этом мире металла и пара.

Спустя некоторое время он вышел на оживлённую рыночную площадь. И тут он почувствовал это – слабый, но знакомый импульс. Его взгляд упал на небольшую цветочную лавку, устроенную в тени гигантской паровой трубы.

Там, среди горшков с невиданными в других мирах цветами, стояла молодая женщина. Элара – её стройная фигура казалась хрупкой среди грубых металлических конструкций, но в каждом движении чувствовалась скрытая сила. Тёмные волосы, заплетённые в простую косу, падали на плечи, обрамляя лицо с тонкими чертами. Но больше всего поражали её глаза – бездонные изумрудные озёра, в которых отражалась вся глубина неба Аэтерии. Когда она улыбалась покупателю, углы её глаз лучились мелкими морщинками, а на щеках появлялись ямочки. Простое платье из грубой ткани не могло скрыть природной грации, с которой она двигалась среди цветов.

И рядом с ней, прислонившись к прилавку с видом простого помощника, стоял Люцифер. Его обычно гордая осанка сменилась расслабленной позой, а вместо сияющих доспехов он носил простую рабочую одежду, запачканную землёй. Тёмные волосы были небрежно отброшены со лба, а на лице, обычно хранящем холодное величие, теперь играла тёплая, почти незаметная улыбка. Но в глазах, которые он не сводил с Элары, горел тот самый огонь, что когда-то освещал целые миры – теперь этот свет принадлежал только ей, и в его глубине читалась безграничная преданность и тихая нежность.

Михаил медленно приблизился, его сердце сжалось от странной смеси горя и облегчения.

– Брат, – тихо произнёс он, останавливаясь в нескольких шагах.

Люцифер вздрогнул и медленно повернулся. В его глазах мелькнули удивление, затем – сопротивление, и, наконец, – принятие.

– Михаил, – он кивнул, его голос звучал спокойно, но в нём слышалась натянутость. – Я знал, что ты придёшь.

Элара посмотрела на них с лёгким недоумением, и в её изумрудных глазах вспыхнуло любопытство.

– Элара, это… мой брат, – представил её Люцифер, и в его голосе прозвучала та самая нежность, что изменила его за эти месяцы, проведённые среди смертных.

– Рад встрече, – улыбнулась Элара, и её улыбка была подобна солнечному свету, пробивающемуся сквозь паровой туман.

Михаил вежливо кивнул в ответ, но его взгляд был прикован к Люциферу.

– Нам нужно поговорить, – тихо сказал он. – Наедине.

Люцифер вздохнул и бросил на Элару просящий взгляд. Та, словно понимая, кивнула и отошла к другому концу прилавка, начав переставлять горшки с цветами с той же грациозностью, что отличала все её движения.

Братья отошли в сторону, в тень огромного парового котла.

– Ты знаешь, зачем я здесь, – начал Михаил, не теряя времени.

– Я чувствую это, – безразличным тоном произнёс Люцифер. – Но это не моя забота больше.

– Не твоя забота? – Михаил не мог скрыть удивления. – Брат, то, что происходит, может уничтожить этот мир! Мир, который ты, как я вижу, выбрал для себя. Мир, в котором живёт она.

Люцифер сжал губы, и в его глазах вспыхнула знакомая ярость, но он быстро погасил её.

– Я защищу её. Лично.

– И как ты сделаешь это, когда реальность вокруг неё начнёт рушиться? – мягко спросил Михаил. – Ты будешь сражаться с законами мироздания? Ты будешь латать дыры в ткани бытия, пока она спит?

Люцифер отвернулся, его взгляд упал на Элару, которая нежно поправляла лепестки странного синего цветка.

– Я не могу вернуться, Михаил. Не сейчас. Не тогда, когда я наконец обрёл… это.

– Я не прошу тебя отказаться от неё, – сказал Михаил. – Я прошу тебя защитить её по-настоящему. И для этого нам нужно работать вместе. Как раньше.

Он протянул руку в пространство между ними, не в физическом смысле, а как жест предложения, восстановления связи.

– Помоги мне остановить надвигающуюся бурю. Не как архангел, а как защитник этого мира. Как защитник её мира.

Люцифер медленно перевёл взгляд с Элары на протянутую руку брата. Борьба в его глазах была мучительной. С одной стороны – долг, ответственность, опасность. С другой – тихое счастье, которое он так долго искал.

– Она… не знает, кто я, – тихо признался он. – Она думает, что я просто странник, нашедший приют в её лавке.

– Тогда пусть так и будет, – ответил Михаил. – Но твоя истинная сущность – часть тебя. И сейчас она нужна нам. Ей.

Люцифер закрыл глаза, и когда открыл их, решение было принято.

– Хорошо, – он кивнул. – Я помогу. Но мы сделаем это моим способом. Без лишнего шума.

Михаил мягко улыбнулся.

– Как скажешь, брат.

Впервые за долгое время между ними пробежала искра прежнего понимания. Два архангела, скрывшие своё истинное обличье, стояли в шумном мире смертных, объединённые общей целью – спасти реальность, которую один из них полюбил, а другой поклялся защищать.

В Небытие, где вновь воцарилась тишина, нарушаемая лишь мерцанием бесчисленных порталов, один из Сторожей обратился к Смотрящему. Его безликая форма слегка колебалась, что выдавало необычное для этих мест смятение.

– Они ушли, – констатировал Сторож. – Архангелы вмешались в естественный ход событий. Нарушен протокол наблюдения.

Смотрящий медленно повернул голову. Из-под его мехового капюшона, скрывавшего лицо во тьме, были видны лишь два сияющих белых глаза. Они были устремлены на портал, через который только что шагнул Михаил.

– Но правильно ли это? – настаивал Сторож. – Мы веками наблюдали за развитием этого мира. Любое вмешательство извне искажает чистоту эксперимента.

Смотрящий приблизился к порталу, показывающему Аэтерию. Его рука, сотканная из самой тьмы, на мгновение замерла над изображением города. Тьма его пальцев сливалась с энергией портала, поглощая исходящие от него вибрации.

Он повернулся к Сторожам, и его белые глаза, горящие в глубине капюшона, казалось, вобрали в себя всю тяжесть вечного выбора. Легкий наклон головы, почти неощутимое смещение сияющих точек во тьме – все это складывалось в безмолвный ответ.

Сторож замер, изучая молчаливые сигналы. Впервые за всю вечность их бесстрастное наблюдение было поставлено под сомнение. Мысли Сторожа метались в поисках ответа:

– Что есть "правильно"? Сохранить хрупкий баланс, обрекая мир на уничтожение? Или нарушить равновесие, дав ему шанс на спасение? Где та грань, где невмешательство становится соучастием в гибели?

Смотрящий снова посмотрел на портал. Его белые глаза сузились до двух ярких точек, изучая мельчайшие детали разворачивающихся событий, затем вновь обрели свою обычную форму.

– Они сделали свой выбор, – наконец сформулировал свою мысль Сторож. – Они предпочли действие бездействию, риск – гарантированной гибели. Теперь нам остаётся лишь наблюдать… и надеяться, что их вера в лучшее окажется сильнее наших расчетов.

И впервые за миллионы лет наблюдения в безупречной гармонии Небытия поселилась новая, незнакомая нота – сомнение. А вместе с ним и слабая, едва уловимая надежда.

## Глава 3. Безумие Глупца

Три дня Афанасий не выходил из мастерской. Чертежи покрывали каждый сантиметр пола, сложные расчеты расползались по стенам. Он почти не спал, его пальцы дрожали от бессонницы и перегруза.

Внезапно он ясно услышал:

– Они все недостойны.

Афанасий вздрогнул. Голос прозвучал чётко, как будто кто-то стоял рядом. Но мастерская была пуста.

– Кто здесь? – хрипло спросил он.

– Я всегда с тобой, – ответил голос, и звук будто исходил из самого Сердечника. – Я – твой единственный друг. Твой единственный слушатель.

Афанасий медленно повернулся к пульсирующей сфере, и его тёмные, широкие глаза, горящие в обрамлении спутанных волос и бороды, выражали не страх, а жажду подтверждения.

– Ты… говоришь со мной?

– Я говорю ради тебя, – ответил голос. – Пока другие смеются за твоей спиной. Пока они воруют твои идеи. Пока весь этот город живёт за счёт твоего гения, не благодаря тебе.

Афанасий сжал кулаки. Голос говорил то, что он всегда боялся признать самому себе.

– Они все завидуют тебе, – продолжал голос. – Хотят уничтожить Сердечник. Уничтожить тебя.

– Но почему? – прошептал Афанасий.

– Потому что они слабы. Потому что твой гений показывает их ничтожество. И есть только один способ защититься.

Голос затих на мгновение, давая словам проникнуть в самое сознание Афанасия.

– Ты должен стать сильнее их всех. Должен установить контроль. Сначала над этой мастерской… потом над всем городом… а затем и над миром.

Афанасий смотрел на Сердечник, и багровый свет отражался в его расширенных зрачках.

– Но… как? – спросил он, и в его голосе слышалась не неуверенность, а жажда знаний.

– Я научу тебя, – пообещал голос. – Я покажу тебе силу, о которой ты не смел и мечтать. Силу, чтобы подчинить всех. Силу, чтобы заставить их признать твоё величие.

Афанасий медленно кивнул. Голос был прав. Всегда прав. Он протянул руку к Сердечнику, и багровый свет окутал его пальцы.

– Научи меня, – попросил он. – Научи меня править.

– Научу, – ответил голос, и в его тоне послышалось удовлетворение. – Научу тебя всему. Начиная с сегодняшнего дня.

Дни сливались в единый вихрь багрового света и навязчивого шёпота. Афанасий больше не спал. Его длинные волосы спутались и засалились, в бороде застряли крошки от скудной еды, но он не обращал на это внимания. Сон был уязвимостью, а уязвимость – роскошью, которую он не мог себе позволить. Они ждали момента, чтобы нанести удар. Все они.

Голос в его голове стал постоянным спутником, советником, единственным источником истины.

–Смотри, как он смотрит на Сердечник, – шипел Голос, когда к Афанасию заходил сосед-водопроводчик починить протекающий кран. – Он хочет украсть чертежи. Я вижу это в его глазах.

Афанасий судорожно сгрёб бумаги со стола, прижимая их к груди. Его взгляд, остекленевший и дикий, следил за каждым движением гостя.

– Уходи, – прохрипел он, когда работа была закончена. – И больше не приходи.

Водопроводчик, испуганный и озадаченный, поспешно ретировался.

– Правильно», – одобрил Голос. – Они все в сговоре. Каждый, кто приближается к мастерской, – шпион.

Паранойя пускала корни, прорастая в каждом его действии. Он перестал открывать окна – через них могли подслушивать. Перестал выбрасывать мусор – по обрывкам расчетов враги могли восстановить его планы. Он питался консервами, которые покупал в разных районах города, чтобы никто не смог отследить его привычки и отравить его.

Сердечник пульсировал теперь почти постоянно, его багровый свет заполнял мастерскую, отбрасывая на стены двигающиеся тени. Афанасию начало казаться, что в этих тенях мелькают чужие силуэты— шпионы, наблюдающие за ним из тьмы.

– Они уже здесь, – шептал Голос в особенно тревожные ночи. – Они в стенах. В потолке. Они ждут, когда ты уснёшь.

Афанасий брал в руки тяжелый гаечный ключ и часами просиживал в углу, вглядываясь в потолок, готовый к атаке. Иногда он слышал шаги за дверью, которых не было. Видел движение в периферийном зрении – пустоту, которая ему мерещилась.

Он начал чертить не только схемы Сердечника, но и планы обороны. Ловушки для незваных гостей. Системы слежения. План побега из города, если враги станут слишком сильны.

– Мало, – настаивал Голос. – Им нельзя просто помешать. Их нужно уничтожить. Всех. Чтобы больше никто и никогда не мог угрожать тебе.

– Уничтожить… – бормотал Афанасий, его пальцы, покрытые сажей и потом, выводили новые формулы. Формулы, которые уже не имели ничего общего с энергией или светом. Это были уравнения чистого разрушения.

Он больше не стремился усовершенствовать мир. Мир был враждебен, полон скрытых угроз и предателей. Его целью теперь было очистить его. Сжечь до тла и построить новый – тот, где он будет единственным и абсолютным правителем. Где каждый шаг, каждая мысль будут под его контролем.

И Голос одобрительно гудел в его сознании, подпитывая паранойю и направляя её в русло всепоглощающей ненависти. Мастерская превратилась в крепость, а её хозяин – в её пленника, дрожащего узника собственного разума, который медленно, но верно рушился под весом навязчивых идей.

Стены мастерской постепенно обрастали щитами из листового металла, снятого с заброшенных паровых машин. Афанасий работал ночами, при свете Сердечника, приваривая стальные пластины к оконным проёмам. Каждый лязг металла о металл отдавался в его ушах победным маршем.

– Да, так надёжнее, – бормотал он себе под нос, повторяя слова Голоса. – Никто не подберётся. Никто не увидит.

Дверь он заменил на бронированную, сцепив несколько стальных листов сложным механизмом замков. Каждый вечер он проверял их все, проводя дрожащими пальцами по холодному металлу. Двенадцать замков. Двенадцать уровней защиты. Но даже этого казалось мало.

– Они могут пролезть через вентиляцию, – нашептывал Голос, и Афанасий забивал вентиляционные решётки обрезками труб.

– Могут подкопаться, – и он заливал пол цементом, смешанным с осколками стекла.

– Могут отравить воздух, – и Афанасий соорудил сложную систему фильтров, через которые с шипением проходил уличный воздух.

Мастерская превратилась в настоящий бункер. Лабиринт из стальных листов и колючей проволоки, где единственным островком порядка был стол с Сердечником. Даже спать Афанасий теперь ложился, пристёгивая себя ремнями к стулу, с гаечным ключом в руке – на случай, если враги решат атаковать, пока он беззащитен.

Питался он скудно – сухими пайками, которые растягивал на несколько дней, запивая грязной водой из собственноручно собранного дистиллятора. Каждый кусок пищи он тщательно проверял – не отравлен ли? Каждый глоток воды пробовал сначала на крысе, которую поймал в углу и посадил в клетку.

Крыса, кстати, стала его единственным «собеседником». Кроме Голоса, конечно.

– И она шпионит, – уверял Голос. – Смотри, как глаза её блестят. Она передаёт им сведения.

Афанасий часами мог сидеть перед клеткой, вглядываясь в маленькое существо.

– Говори, – шипел он. – Кто тебя послал? Что они хотят узнать?

Крыса молчала, и в её молчании Афанасию чудились насмешка и презрение.

Реальность и паранойя переплелись в его сознании в тугой узел. Он уже не всегда мог отличить настоящие звуки за дверью от тех, что рождались в его голове. Тени на стлах двигались сами по себе, принимая очертания врагов. Воздух в мастерской стал густым и тяжёлым, пахшим страхом, потом и озоном.

Но в этом сумасшедшем царстве одиночества и страха Сердечник pulsировал ровно и мощно. Его багровый свет был единственным постоянным ориентиром в рушащемся мире Афанасия. Он был его крепостью, его оружием, его единственным другом и палачом.

И Голос звучал теперь не только в его голове. Порой Афанасию казалось, что он исходит от самого Сердечника – низкий, металлический гул, полный обещаний и угроз.

– Скоро, – гудел Голос. – Скоро ты будешь в безопасности. Навсегда.

Афанасий кивал, прижимаясь лбом к холодному корпусу устройства. Он почти достиг цели. Почто создал мир, в котором никто не сможет до него дотронуться. Мир, состоящий из четырёх стен, боли и страха. И багрового света, что медленно, но верно пожирал его рассудок.