# Сестра русалки

Майя Эдлин

Родители Сони выбрали самое мрачное место для переезда – Графскую усадьбу. Их не смутили ни движущиеся статуи графского парка, ни русалки Тихого озера, ни звонящий колокол затопленной церкви. Они уверены: не стоит верить всему, о чем судачат горожане. Но если русалки – лишь легенда, почему ночами в парке слышны шорохи? Почему на окнах появляются отпечатки мокрых ладоней, а ручка входной двери все время влажная, как будто кто-то пытается проникнуть внутрь? Почему призрак покойной сестры Сони настойчиво предупреждает об опасности? Что бы ни говорили родители, Соня знает наверняка: русалки Тихого озера не выдумка. Десять лет назад она повстречалась с одной из них, и это едва не стоило ей жизни. Пришло время встретиться с ними снова…

© Эдлин М., 2023

© Оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2025


Иллюстрация на обложке F3LC4T

Художественное оформление Кристины Оскаровой

* * *


Посвящается маме.

Быть похожей на тебя – лучший из комплиментов


## Часть первая. Сейчас


В нашем городе с незапамятных времен существует три кладбища – кладбище упокоения, кладбище искупления и кладбище забвения.

На первом спят вечным сном те, кто покинул наш бренный мир и отправился на небеса или в преисподнюю – словом, туда, где и должно оказаться бессмертным душам.

На втором хоронят тех, кому и после смерти суждено остаться среди живых. Их последнее пристанище запрятано в лабиринте скал и обнесено частоколом железных прутьев с острыми наконечниками, чтобы никто не забрался в проклятый некрополь и – что намного важнее – чтобы никто из него не выбрался. Искупление… Да, именно его должны обрести запертые там мертвецы, вымаливая отпущение грехов вечным заточением в этом рукотворном аду. Самоубийцы, ведьмы, убийцы – все они заперты в каменном мешке среди трех безымянных скал – горожане так боятся этого места, что не дают им имен.

Вопреки тому ужасу, что внушает местным кладбище искупления, это красивейшее место, пышущий зеленью оазис среди ржавчины каменного пейзажа. Могилы утопают в обилии цветов, которые никто не сажал, будто сама природа пытается восстановить баланс между мерзостью и красотой, прикрывая все то зло, что гнездится под землей, обилием красок, буйно цветущих на поверхности. Несмотря на то что природа взяла уход за некрополем в свои руки, люди тоже присматривают за местными могилами, пусть и весьма неохотно. В городе не принято забывать своих усопших, будь то даже колдун, самоубийца или близнец.

При чем тут последние, спросите вы? Так уж исторически сложилось, что к близнецам в нашем городе особое отношение. Если в любой другой точке мира они вызывают лишь безобидное любопытство, то в здешних местах дела обстоят совершенно иначе: два одинаковых человека вызывают у горожан чувства совершенно противоположные: одному достается всеобщая любовь, другому – подозрительность и страх.

Средневековые суеверия, скажете вы? Как бы не так, отвечу я. Дело в том, что рожденные в наших широтах близняшки сильно отличаются от обычных людей. Один из них всегда – дитя света, второй – всегда дитя тьмы. Первый проживет обычную жизнь и с большой вероятностью станет помогать людям, второй – обречен видеть тонкие материи и общаться с нечистью. Один после смерти отправится к праотцам, другой – останется бродить по нашей грешной земле озлобленным призраком.

Чтобы распознать, кто из близнецов душу какого оттенка имеет, понадобится время. Как и любые другие, наши рождаются абсолютно одинаковыми и в младенчестве мало чем отличаются друг от друга. Способности, дарованные им высшими – и низшими – силами, впервые проявляются, когда малыши начинают осваивать речь: светлый принимается радовать родителей стишками и песенками, а темный – пугать зловещими предсказаниями, которые, как не трудно догадаться, почти всегда сбываются.

В отношении к близнецам горожане привычно разделились на два лагеря: одни чурались их как чумы, другие думали, что иметь под боком личного медиума очень даже полезно. Немало было и тех, кто считал разделение на темного и светлого диким суеверием, но скептиками такие люди оставались недолго, до первого общения с темным близнецом.

Наверное, стоит уточнить, что темные близнецы не были воплощением зла, как могло показаться из вышесказанного. Это были обычные люди, со своими достоинствами и недостатками. Они получали образование, заводили семьи, рожали детей, общались с соседями и всеми силами старались вести привычный для окружающих образ жизни. От рядовых горожан их отличало лишь то, что жить им приходилось бок о бок еще и с умершими, которые не захотели или не смогли покинуть наш бренный мир. Некоторые из темных – далеко не все – могли предсказывать будущее или видели прошлое.

Светлые же близнецы, словно уравновешивая проклятый дар своей темной половины, часто обладали способностями к врачеванию, поэтому профессии выбирали соответствующие – из них получались первоклассные врачи и медсестры.

Несмотря на колоссальную разницу в судьбах, жизненный путь у всех близнецов заканчивается одинаково – на кладбище искупления. И если подобное место упокоения для темных более чем логично, то относительно светлых у многих возникают закономерные возражения. На это у меня, увы, нет ответа. Так уж исторически сложилось – близнецы, две половины одного целого, добро и зло, должны покоиться вместе, иначе… А что случится «иначе», каждый волен додумать сам.

* * *

Мой велосипед долго петляет в лабиринте меж трех безымянных скал – старожилы города очень постарались, чтобы дорогу в проклятый некрополь отыскал лишь самый упертый. Неторопливо крутя педали, я скольжу взглядом по ржавым скалам и тусклому небу – сплошная сепия, куда ни глянь.

Но вот за очередным поворотом моему взору предстает буйство красок – словно закончились бесконечные песчаные дюны и караван наконец вышел к оазису. Я оставляю велосипед у кованых ворот и запрокидываю голову, чтобы рассмотреть острые наконечники прутьев, похожие на пики.

«Удивительно, что колючую проволоку под напряжением поверху не пустили», – всегда шутила на этот счет Нина.

Я грустно улыбаюсь и вынимаю из велосипедной корзинки букет лилий. Мое присутствие не остается незамеченным – из сторожки у ворот выглядывает кладбищенский сторож и, взглянув на меня с любопытством, гремит связкой ключей на ремне и без лишних вопросов отпирает навесной замок. Заметив удивление на моем лице, он гостеприимно распахивает тяжелую дверь.

– А я вас узнал, – объясняет он, почему так легко пропустил постороннего через границу между мирами. – Вы ведь писательница, да? Моя племянница обожает ваши книжки.

Я с улыбкой демонстрирую букет как доказательство, что пришла проведать могилу дорогого человека.

– Новая книжка скоро выйдет? – Он безразлично кивает на букет. – Все предыдущие племяшка уже наизусть выучила.

– В следующую пятницу приводите ее в «Храм книг», она будет приятно удивлена, – кидаю я через плечо, проходя мимо.

Довольный, он улыбается мне вслед:

– Обязательно. Если что понадобится, обращайтесь. Я буду здесь, в сторожке. Инвентарь, может, садовый… Или еще что…

– Хорошо, спасибо. – Я стремительно удаляюсь в глубь самшитовой аллеи.

Ветви надо мной образуют плотный купол, с которого паутиной свисает мох. Здесь прохладно и влажно, пахнет грибами и сыростью. Я будто переместилась из тихого приморского городка в субтропический лес. В лес, где не поют птицы, не жужжат насекомые, не снуют мелкие зверьки. На всякий случай проверяю, двигается ли секундная стрелка на моих наручных часах, не замерло ли время, и, сбитая с толку, едва не пропускаю нужный поворот. Вышагиваю по заросшей мхом тропинке, мысленно отгоняя духов, способных заставить меня долго блуждать в этом зеленом чистилище. Я не была здесь двадцать лет, но сердце услужливо подсказывает дорогу, ускоряя пульс у очередной развилки. Сворачиваю направо – жизнь потеряю или счастье найду? – и через десяток метров вижу мраморное надгробие редкого красно-коричневого оттенка.

– Садовый инвентарь? – Я осуждающе качаю головой. – А лишняя газонокосилка у вас, случаем, не завалялась?

Вряд ли где-то найдется вторая настолько запущенная могила. Я опускаюсь на колени, приминая траву у изголовья, и провожу рукой по холодному мрамору, стирая слой пыли и грязи с родного имени.

«Матвеева София Михайловна».

– Эх, Соня-Соня, – вздыхаю я. – А я так надеялась, что мне больше никогда не придется здесь побывать.


## Часть вторая. 20 лет назад


### Пианистка


Сегодня день выдался чудесный. С утра дождь остудил измученную июльским зноем землю, и парк вокруг музыкальной школы заблагоухал ароматом мокрой травы. Соблазнившись шепчущей за окном погодой, я без малейших укоров совести сбежала с планерки и отправилась подышать озоном. Купила мороженое – на этот раз захотелось фисташкового – и уселась на лавочку в тени платана.

На детскую площадку у музыкальной школы начали потихоньку стекаться дети, и в самом центре, под паутинкой, стремительно разрасталась куча из скрипок, гитар, кларнетов и флейт. Какофония из детского визга и льющейся из окон музыки странным образом действовала умиротворяюще, и я, втянув носом влажный воздух, блаженно сощурила глаза.

Внимание привлек янтарный всполох неподалеку: бросая безразличные взгляды на копошащуюся малышню, вокруг детской площадки неторопливо вышагивала рыжеволосая девушка. Присмотревшись, я узнала в ней свою бывшую ученицу – этот апельсиновый оттенок волос не оставлял шанса спутать ее с кем-то другим.

– Соня! – Не раздумывая, я махнула ей рукой.

Девушка обернулась и, разглядев во мне бывшую учительницу, приблизилась к месту моего уединения.

– Можно?

– Конечно. – Я гостеприимно смахнула со скамейки пару сухих листьев и кивнула на эскимо у нее в руке: – Обеденный перерыв?

Она заговорщицки улыбнулась, распознав во мне собрата-сладкоежку, уселась рядом и посмотрела на музыкальную школу.

– Господи, сколько лет прошло, а здесь ничего не меняется.

– Так только кажется на первый взгляд, – заверила я ее. – Учителя стареют, дети взрослеют. Нынешнее поколение сильно отличается от вас, какими вы были десять лет назад.

– Очень хочется в это верить, – неожиданно серьезно отозвалась Соня. – А знаете… – Она вдруг лукаво поглядела на меня своими лазурными глазами. – Я ведь бросила музыкальную школу из-за вас.

– Из-за меня?

– Однажды после сольфеджио я искала вас, чтобы договориться о дополнительных занятиях, и услышала, как за закрытой дверью вы исполняете вальс си минор Шопена. В ту секунду я поняла, что мне никогда не сыграть так же. А если не суждено стать в чем-то лучшей, то зачем пытаться?

– Сомнительная философия, – поморщилась я, на что Соня беззаботно рассмеялась:

– Так и есть. Но, если уж быть до конца честной, фортепиано никогда не было моей страстью. Покорять музыкальный олимп меня отправили родители.

– А твое желание они не учли?

– А кто-то учитывает желания детей? – усмехнулась она.

– Мало кто, – согласилась я, перебирая в памяти многочисленных учеников, которые с видом мучеников высиживали положенные часы за роялем. – Словом, сделать из тебя второго Шопена маме не удалось?

– Папе. Не удалось.

– Зато теперь ты занимаешься тем, что тебе действительно интересно. – Я попыталась вывести разговор на приятную тему. – Лечишь животных. Я помню, как однажды после уроков ты разбила нос мальчику, из рогатки подбившему ворона.

Соня вновь рассмеялась:

– Это Ромка был. Так началась наша дружба: со сломанного носа и ворона с перебитым крылом. Нос зажил, ворон выздоровел и заново научился летать. Я в тот день поняла, что хочу лечить животных, а Ромка понял, что быть хулиганом вредно для здоровья. Он, кстати, сейчас кинологом работает.

– Да, иногда жизнь преподносит нам сюрпризы.

– Это точно. – Соня доела эскимо и точным броском отправила палочку в мусорный бак. – Жители нашего города, должно быть, знают это как никто другой.

Я задумчиво кивнула:

– Наш город – место особенное, ни на что не похожее. Здесь нужно учитывать не только желания живых, но и капризы мертвых.

– Вы из тех, кто верит? – поинтересовалась Соня.

– Быть тем, кто не верит, здесь тоже опасно для здоровья, – пояснила я. – А ты? Как и положено молодежи, скорее скептик?

– Я скорее гибрид, – улыбнулась она. – Очень хочется не верить, но не получается. Сложно делать вид, что Бабы-яги не существует, когда живешь в избушке на курьих ножках.

– Ты о русалках? – догадалась я. – Я слышала, ваша семья переехала в Графскую усадьбу.

– О них, ненаглядных. – Соня устало откинулась на спинку скамейки.

– Ты видела русалку? – не поверила я. – Своими глазами?

Она вздохнула и неопределенно повела плечом.

– Это долгая история.

– Ну так мы никуда и не торопимся, – подбадривающе улыбнулась я и демонстративно посмотрела на часы на своем запястье.

### Глава 1


Соня проснулась незадолго до звонка будильника от звука капающей воды. «Дождь?» – Она оглядела еще не успевшую стать родной спальню и среди сотен оттенков серого, в который окрашивали комнату черные шторы, различила знакомый силуэт на второй половине двуспальной кровати. Антон по-детски сладко сопел, обняв рукой одеяло. Соня с нежностью погладила его волосы, пахнувшие шампунем «Кря-кря», слезла с постели и раздвинула плотные портьеры. Поморщилась от яркого света, хлынувшего через огромное окно. Небо наливалось лазурью, в зарослях парка распевались соловьи, никакого дождя не было и в помине. Она посмотрела на аллею каменных изваяний и прислушалась к себе. Сердце испуганно метнулось в область желудка.

– Ясно, сегодня обойдемся без прогулок по парку, – успокоила его Соня и, бодро развернувшись на пятках, запрыгнула обратно на постель. – Антош, просыпайся, уже утро, – затормошила она младшего брата.

Тот недоверчиво приоткрыл заспанный глаз.

Будто подтверждая Сонины слова, зазвонил будильник.

– Вставай давай, хватит несчастную подушку давить. Она уже тебе мстить начала. – Соня провела рукой по помятой Антошкиной щеке. – Ты почему снова здесь? – беззлобно поинтересовалась она. – Снова кошмары снились?

Антон отрицательно мотнул головой и совсем не по-детски вздохнул.

– Снова родители ругались, да? Это у них очередной семейный кризис такой, – попыталась подбодрить его Соня. – Скоро он закончится, и вновь наступит период огромной любви, снова будут тискаться целыми днями. – Она заговорщицки пихнула брата локтем, и тот невольно захихикал.

Соня перевела взгляд на прикроватную тумбочку, где сиротливо лежал чистый альбомный лист. Сердце болезненно сжалось.

«Все еще не вернулась», – промелькнула в голове мысль, от которой стало одновременно радостно и грустно.

– Чтобы день прошел хорошо, нужно начать его с любимой истории. – Приободряя то ли брата, то ли саму себя, Соня взяла все с той же тумбочки книгу. – Где мы в прошлый раз остановились?

Антон открыл книгу на первом развороте.

– Начнем сначала? – поняла Соня. – О'кей.


Угрюмый и мрачный старый художник,
Ссутулившись, словно под грузом забот,
Ни с кем не здороваясь и не прощаясь,
По городу без названия идет.

Завидев его, убегают детишки,
А взрослые мнительно прячут глаза
И шепчут друг другу тихо, как мышки,
О том, что художника трогать нельзя.

Быть может, безумен старый художник,
А может, колдун он, кудесник и маг.
Он либо бессмертный, либо воскресший,
А может быть, душу продал за талант.

В морщинах и шрамах, уставший и сонный,
Хромал и хрипел он, пугая детей.
Народ же решил, что увечья и хвори —
Расплата его за грехи прошлых дней.

Чего-то боится он, коли скрывается
В замке огромном от честных людей.
Общения с ними он странно чурается,
Живет словно сыч без жены и детей.


Дверь в спальню распахнулась, и в образовавшемся проеме показалась мама Сони и Антона.

– Идите завтракать,– шепотом приказала она.– Антон, ты почему снова не в своей комнате? Ты же знаешь, папе не нравится, когда ты ночуешь у Сони. Мы что, зря в такой большой дом переехали?– Она поджала губы и разочарованно покачала головой.– Вставайте, хватит без дела валяться. Умывайтесь, одевайтесь и спускайтесь на кухню. Только не шумите, отец сегодня ночью мучился бессонницей.

– Мы в курсе, – раздраженно прошептала Соня в ответ. – Весь дом слышал, как он бессонницей мучается.

Пропустив замечание дочери мимо ушей, Валерия скрылась за дверью.

– Встаем? – Соня чмокнула брата в белобрысую макушку и нехотя вернула «Художника мрака» на тумбочку. – Вечером почитаем, хорошо?

Антон кивнул, кубарем скатился с постели и зашлепал босыми ногами по темному паркету.

– Антош, – уже в дверях окликнула Соня. – Ты носишь с собой расческу? Ту, что я тебе подарила?

Он вынул из пижамных штанов пластиковый гребень для волос, какой за копейки можно было купить в любом магазине.

– Чтобы всегда была с тобой, договорились? Перекладывай из кармана в карман и, прежде чем выйти из дома, проверяй, на месте ли.

Антон снова кивнул, оттопырил мизинчик – клянусь – и шустро выбежал из комнаты. Прислушиваясь к его задорным шагам, Соня вздохнула и, сама того не осознавая, сжала правый кулак, пряча три тонких белых шрама.


Через полчаса она вышла из спальни в полной боевой готовности. Прошла через весь второй этаж флигеля Графской усадьбы, ставшей им домом, и остановилась у лестницы. Стены над спиралью уходившими вниз ступенями были сплошь завешаны портретами и фотографиями, но не семейства Матвеевых, а семейства Рямизевых, куда более именитых и статусных предыдущих владельцев Графской усадьбы. Сотни их рисованных глаз с немым снисхождением наблюдали за теперешними жильцами, будто позволяли пока пожить на чужой территории. «Только ведите себя хорошо, плебеи», – считывалось с их пожелтевших от времени лиц.

В день переезда в Графскую усадьбу Соня спорила с отцом, вопрошая, почему они обязаны жить под пристальным взглядом графа Рямизева и его покойных нынче отпрысков.

– Как будто это все еще их дом, а мы здесь так, квартиранты!

– Они – основатели этой усадьбы, в этих стенах до сих пор обитает их дух, – с плохо отыгранным воодушевлением ответил ей тогда отец.

– Ты цитируешь сам себя. Ты это газетчикам рассказывал пару месяцев назад, слово в слово. Отличная реклама, но давай ты хотя бы мне не будешь рассказывать про «их дух здесь по-прежнему обитает».

– Ты что, не веришь, что души хозяев после смерти остаются в родных стенах? – с пренебрежением усмехнулся он.

– Я уже слишком старая, чтобы верить в сказки, – огрызнулась Соня.

– Тогда ты должна понимать, что эти сказки привлекут полчища туристов в нашу гостиницу. Ты думаешь, я просто так решил открыть ее именно в Графской усадьбе? Думаешь, мне нравится, что колокольный звон диктует нам правила поведения и часто рушит планы? Но я должен подыгрывать всем этим местным сумасшедшим, притворяться, будто озеро действительно кишит кровожадными русалками, будто Графский парк наполнен живыми статуями, а по коридорам усадьбы бродит, гремя цепями, сам Савелий Рямизев и вообще в каждом углу тут по призраку и в каждом шкафу по скелету. Рекламный ход, понимаешь? Поэтому портреты останутся как во флигеле, так и в самой усадьбе, нравится тебе это или нет.

– С чего это вдруг покойный Рямизев будет греметь цепями? – не поняла Соня. – Он что тебе, узник замка Ив?

Отец на это лишь отмахнулся – ты, мол, поняла.

– А ты не задумывался о том, как такая репутация усадьбы отразится на Антоне? – не унималась она. – Что ему совершенно не улыбается жить в кишащем призраками доме?

– Он взрослый мальчик, переживет.

– Ему восемь, – не сдержавшись, повысила голос Соня. – Со дня переезда он всего два раза в своей комнате спал, все остальное время ко мне прибегает. Ему страшно, как ты не понимаешь?

– Страх закаляет характер, – безразлично бросил отец. – А уж Антону вообще грех жаловаться, он уже который год якшается с призраком. Одним больше, одним меньше – какая ему разница?

Соня ошарашенно захлопала глазами. На языке, грозясь сорваться, закрутились все знакомые ей нецензурные слова. Но возникшее перед мысленным взором лицо младшего брата привычно остудило пыл, и она, проглотив горький комок обиды и злости, молча выскочила из отцовского кабинета.

С тех пор речь о портретах Соня больше не заводила. Вместо этого с каким-то особо мстительным удовольствием каждый раз топала по лестнице, демонстрируя нарисованным людям «делаю что хочу, и вы мне тут не указ».

Вот и сейчас она пробежала глазами по высокомерным аристократическим лицам и повыше занесла над ступенькой ногу, собираясь топнуть как можно громче, когда услышала тихий скрежет по дубовым панелям. Поначалу едва различимый, он становился все громче: кто-то медленно двигался к лестнице, не отнимая ногтей от резных стен. Соня застыла на месте и медленно перевела взгляд на темный коридор.

«Беги!» – вопил внутренний голос.

«Нет», – сопротивлялась она.

«Тогда бей!» – настаивал он. Соня покачала головой, но на всякий случай сжала кулаки, готовая в любой момент защищаться.

Когда из коридора показался переодевшийся к завтраку брат, Соня выдохнула и расслабила руки.

– Не отзывается? – догадалась она по его разочарованному виду.

Антон покачал головой и, обогнув Соню, побежал вниз по лестнице.

– Ну и слава богу, – не выдержав, прошептала она. Тихо-тихо, так чтобы брат ни в коем случае не услышал.

* * *

Расцеловав на прощанье Антошку – тот с готовностью подставил лицо для сестринских поцелуев, – Соня вышла из дома. Бросила настороженный взгляд в сторону Графского парка, где среди елей и сосен прятались завезенные Рямизевым из-за границы каменные истуканы, и быстро зашагала в противоположном направлении. Спустилась по белоснежной мраморной лестнице, что зигзагом петляла среди зарослей розового олеандра, и вышла на побережье Тихого озера. Под ногами приятно зашуршала мокрая после отлива галька.

Соня блаженно потянулась и невольно залюбовалась открывавшимся видом – аккуратными домиками, цеплявшимися за поросшие лесом холмы, садами, пестревшими разноцветными кляксами, облаками, нависшими над землей так низко, точно прилегли переночевать на холмистые верхушки. И в центре всего этого великолепия ртутью переливалось само озеро – ужасное и прекрасное, манящее и таинственное,– в водах которого согласно легенде прятались русалки. Не сладкоголосые девы, нет,– эти русалки были безглазыми полулюдьми-полузмеями, хищными и кровожадными.

Большую часть времени они спали, спрятавшись среди стен затопленного города, но иногда, разбуженные звоном колокола затопленной церкви, они просыпались, и горе тому, кто волей злого рока оказывался на берегу Тихого озера в такую ночь. Не знавшие пощады создания утаскивали всякого – будь то женщина, мужчина или ребенок. Забирали то ли в запертую церковь, то ли в глубокие расщелины, то ли в саму преисподнюю – туда, откуда так и не вернулся ни один утопленник.

Соня посмотрела на башню затопленной церкви – сердце тьмы их странного городка. Колокол словно страж возвышался над невозмутимыми озерными водами – наблюдал, охранял, запоминал. От него исходила опасность, как от спящего хищника, и Соня торопливо – от греха подальше – перевела взгляд на зеркальную поверхность озера, по которой расползались клочки тумана, успевшие подтаять на солнце. У самой кромки лениво топтались упитанные чайки, не уверенные, что смогут поднять в воздух свои откормленные тушки.

Соня вдохнула потяжелевший от испарений воздух, представила, как легкие наполняются остатками ночного тумана, и улыбнулась – озеро и его окрестности лениво сопротивлялись наступлению нового дня, и это отчего-то казалось ей безумно милым. Мазнув на прощание взглядом по волнам, она замерла – неподалеку из воды показалась голова.

– Привет. – Ослепленная выползавшим из-за холма солнцем, Соня попыталась разглядеть лицо купальщика. – Вы зря здесь плаваете. Из-за холодных течений купаться тут небезопасно.

Незнакомец молчал, не переставая сверлить Соню сокрытыми в тени глазами.

– Если ногу сведет судорога, то все… Выплыть не получится. – Соня двинулась вдоль побережья, всем своим видом давая понять, что не намерена спасать незадачливого пловца. – Ну как знаете, – пожала она плечами и, пихнув носком кроссовка заросшую тиной корягу, которые то и дело исторгало из себя озеро, очищая нутро после приливов, зашагала вдоль берега.

По пути шугнула чаек – «Давайте, летите уже, лентяйки!» – и, решив, что было бы неплохо прогуляться перед работой, пошла в сторону дальней остановки.

У очередной лестницы, что стрелой разрезала жилые приозерные кварталы, Соня не выдержала и обернулась: странный пловец по-прежнему не сводил с нее невидимых глаз.

* * *

– Ромео, ах Ромео. – Соня с видимым усилием приподняла толстого кота со стола из нержавейки. – Лучше бы тебя назвали Бегемотом, это было бы ближе к истине.

– Опять твоя бывшая учительница любимца притащила? – усмехнулась Света Котикова, главный ветеринар клиники, где Соня проходила практику. – Что на этот раз?

– Снова переел. – Соня запихнула вяло сопротивляющегося кота в одну из многочисленных клеток, где прошедшие осмотр питомцы ждали возвращения хозяев. – Я понятия не имею, как ей донести, что кошек так откармливать нельзя, ему тяжело такой вес на лапах таскать. Когда уже наши власти начнут наказывать за жестокое обращение с животными?

Света улыбнулась, в очередной раз услышав главный Сонин вопрос.

– Ладно, поработали, теперь можно и пообедать. – Она бросила взгляд на большие настенные часы. – Я бутерброды принесла. Без мяса, – многозначительно добавила она.

– Но с колбасой? – уточнила Соня, стаскивая с рук одноразовые перчатки.

– Без колбасы, без сосисок. Хотя наивная ты, Сонь, если веришь, что там мясо есть.

Соня ухмыльнулась, сняла белый халат и, тщательно вымыв руки, вышла следом за начальницей на крыльцо черного входа. Устроившаяся на деревянных ступенях Света протянула ей корзинку с бутербродами.

– Хлеб, сыр, яйцо, листья салата и майонез, – перечислила она.

– Спасибо.

Соня опустилась рядом и посмотрела на площадку, где занимались с собаками кинологи. Отыскала взглядом Ромку – тот что-то настойчиво объяснял крупной немецкой овчарке – и с обреченным видом уставилась на бутерброд.

– Все хорошо? – спросила наблюдавшая за ней все это время Света.

– Да. А почему ты спрашиваешь? – обернулась на нее Соня.

– Не знаю. – Та пожала плечами. – Ты в последнее время какая-то задумчивая. Не в смысле влюбленная и в облаках витаешь, а словно тебя что-то гложет.

– Есть немного, – призналась Соня.

– Расскажешь?

– Даже не знаю, с чего начать, – грустно усмехнулась она.

– С чего угодно, – вновь пожала плечами Света. – Что первое в голову придет.

Соня задумалась на минуту, рассматривая слои бутерброда.

– Как ты считаешь, я хороший ветеринар? – вдруг спросила она.

– Лучший из всех, кого я знаю, – не задумываясь ответила Света. – У тебя огромный потенциал, и однажды ты всем покажешь, где раки зимуют.

– А знаешь почему? – Соня выразительно посмотрела в глаза своей начальнице.

Поначалу растерявшаяся, Света начала задумываться.

– Не может быть! – ахнула она, догадавшись. – Ты – светлый близнец? Что ж, это многое объясняет. Но… Где же тогда… – Она попыталась воскресить в памяти все, что знала о своей подопечной. – Почему я ни разу не слышала о твоей сестре?

– Потому что ее нет. – Соня перевела взгляд на тренировочную площадку. – Она пропала, когда ей было шесть.

– Пропала? – ужаснулась Света.

– Была похищена. При странных обстоятельствах. Там вообще очень мутная история…

– Это все еще тебя мучит? Незнание, что случилось с сестрой?

– Мучит, но не это. Что случилось с Машей, мы, к сожалению, знаем наверняка.

– Откуда? – Света подалась вперед. – Нашли ее все-таки? Тело?

Соня покачала головой.

– Не может быть, – прошептала Света. – Она призраком вернулась?

Соня молча посмотрела на застывшую в ожидании Свету, вздохнула, собираясь с духом, и заговорила:

– Родители поняли, что именно Маша была темным близнецом, когда нам исполнилось по четыре года. Ей снились яркие сны, и по утрам за завтраком она охотно их пересказывала. Поначалу никто не обращал внимания на ее восторженный лепет, ведь ей не снилось ничего необычного, лишь скучные повседневные сцены, приправленные долей детского воображения: соседскую кошку украла женщина в черном платье, у мальчика из дома напротив выросли еще две ноги, а стены бабушкиной летней кухни покрасили в оранжевый цвет. Все поняли, что Машкины сны не так уж просты, когда пару дней спустя соседскую кошку сбила машина, мальчик из дома напротив сломал ногу и стал ходить на костылях, а бабушкина летняя кухня сгорела в пожаре. Сама того не подозревая, Маша предсказывала будущее, пусть и метафорично. Осознав это, даже отец, вечный скептик, стал воспринимать ее болтовню всерьез. Родители стали относиться к ее утреннему щебетанию как к загадке, которую нужно разгадать, чтобы спасти окружающих и предотвратить беду. Но сделать это было ох как непросто, ведь, как позже выяснилось, Машкины сказки были связаны не только с будущим, но и с прошлым.

Соня замолчала, наблюдая за нерасторопным полетом пчелы. Та лениво покружила над бутербродом, раздумывая, стоит ли тратить на него свое драгоценное время, и полетела прочь. Проводив ее долгим взглядом, Соня вновь заговорила:

– Мы тогда жили в доме, доставшемся нам по наследству от папиных родителей. Старый, деревянный, он постоянно скрипел и скрежетал, но на эти звуки никто не обращал внимания – мало ли что гудит и трещит в побитом жизнью доме. Однажды вечером мы всей семьей сидели в гостиной: мы с сестрой играли в куклы, родители тихо переговаривались, разгадывая кроссворд, как вдруг Маша запрокинула голову и внимательно посмотрела на что-то будто бы сквозь потолок.

– Скрипит, – проговорила она.

– Это старый дом, здесь всегда что-то скрипит, – со смехом отозвалась мама.

– Это тетя с лялечкой на качелях качаются, – объяснила Маша и, не обращая внимания на побелевшие лица родителей, продолжила играть в куклы.

На следующий день мы спешно переехали к бабушке, а дом продали под снос за какие-то смешные деньги. Лишь годы спустя, уже став подростком, я вытянула из мамы правду. Очень нехотя она рассказала, что когда-то давно, задолго до нашего с Машкой рождения, в той комнате наверху повесилась папина двоюродная сестра: будучи беременной, не вынесла позора после расставания с женихом.

Соня поглядела на застывшее в ужасе Светино лицо.

– Вот-вот. Именно с такими лицами мы по утрам слушали Машкины сказки, – горько усмехнулась она. – Время шло, Маша росла, речь ее становилась внятнее, словарный запас богаче, а сказки – всё мрачнее и запутаннее. Сама она не видела в них ничего плохого, сны ее нисколько не пугали, а реакция взрослых скорее забавляла. А потом… Потом она пропала. Когда нам по шесть лет было. То есть не пропала… Ее похитили. Поэтому все эти глупые городские суеверия на ее поиски не распространялись. Искали ее долго. Но, к сожалению, безуспешно. Не было ни единой зацепки, ни одного подозреваемого. Стоит ли говорить, в каком состоянии находились тогда родители? Но миновал год, за ним другой, и нам не оставалось ничего иного, кроме как учиться с этим жить. Через четыре года родился Антошка. Здоровый, любознательный и не по годам смышленый малыш, он стал родительской отдушиной, и постепенно несчастье, случившееся с Машей, начало отходить на второй план. Пока однажды утром пятилетний Антон не предложил рассказать сказку и все мы, слушая его, едва не позабыли, как дышать.

– Это тебе сон такой приснился? – осторожно поинтересовалась мама, когда он закончил свой рассказ.

– Нет, – обрадовался произведенному впечатлению Антон. – Мне эту сказку тетя рассказала.

– Какая тетя? – посеревшими губами спросила мама.

– Не знаю, я ее не вижу. Она у меня в шкафу прячется. А ночью, когда все засыпают, шепчет мне оттуда сказку.

От воспоминаний о том дне по телу Сони пробежал озноб, и она зябко обхватила себя за плечи.

– Про Машу вы ему не рассказали? – догадалась Света.

– Не рассказали. Он мальчик чувствительный, жалостливый. Родители боялись, что это разобьет ему сердце. – Соня болезненно поморщилась. – В день его рождения из дома убрали все Машкины снимки, а со всех родственников и друзей взяли обещание не упоминать при нем о черном периоде в жизни нашей семьи. А потом, когда Антон начал ее слышать… В общем, то утро принесло нам множество потрясений. Самым страшным оказалось даже не то, что пропавшая Маша нашла в лице Антона посредника, а что вернулась она в виде призрака, а значит, она…

– Мертва, – произнесла Света слово, костью застрявшее у Сони в горле.

– Да. Надежды больше не оставалось. Мы с мамой едва умом не тронулись. Но папа, всегда славившийся хладнокровием, заставил нас взять себя в руки. Посовещавшись, мы решили, что не станем рассказывать Антону, что к нему привязался призрак покойной сестры, и дружно сделаем вид, что ничего из ряда вон не происходит. Ему объяснили, что у него в шкафу поселилась фея сказок, доброе и милое создание, которое рассказывает детям истории, чтобы те быстрее засыпали. Антошка легко принял эту версию, и с того дня мы каждое утро вновь слушали Машкины сказки.

– Но на этом история не заканчивается? – вновь догадалась проницательная Света.

– Не заканчивается, – вздохнула Соня. – Однажды ночью, Антону на тот момент было около шести, нас разбудил нечеловеческий крик. Я ворвалась в комнату первой и застала брата забившимся в угол и воющим от ужаса. Мы с мамой с трудом его успокоили. Антон долго не рассказывал, что случилось той ночью, и только недели спустя признался, что попросил фею сказок показаться. Та его просьбу охотно выполнила. Показалась. Но от вида ее Антон пришел в такой ужас, что психика его не выдержала.

– Рассказал? – тихо уточнила Света.

– Ну как рассказал,– поджала губы Соня.– Нарисовал. И подписал своим тогда еще неумелым детским почерком. С тех пор это его единственный способ общения, потому что после той ночи Антон перестал разговаривать.

Не отыскав подходящих слов, Света промолчала.

– А мы окончательно убедились, что его преследует именно Маша. Антон по нашей просьбе нарисовал фею сказок. Длинноволосую, рыжую, худощавую. Он изобразил ее так же, как всегда изображал меня. Только глаза у нее были белые, без зрачков. А рисунок он подписал…

– Как? – едва слышно выдохнула Света.

– «Другая Соня».

Повисла долгая пауза. Света пыталась уложить услышанное в голове, когда Соня вдруг продолжила:

– Ее призрак… Призрак юной девушки… Она выросла, не погибла шестилеткой. Все эти годы она была жива. Слишком рано мы сдались.

Света перевела взгляд на тренировочную площадку, по которой суетливо перемещались животные и люди. Ярко светило солнце, жизнерадостно лаяли собаки, смеялись мужчины, но в этой атмосфере всеобщей радости ей отчего-то сделалось особенно грустно.

– Маша после того происшествия исчезла?

– Нет. Она по-прежнему приходила, но больше не показывалась. Это был очень страшный период. Антон начал ее бояться и все время плакал. Я пошла на хитрость и наплела ему, что фея сказок на самом деле хорошая. А выглядит жутко, потому что слепая. Вот и прячется по шкафам, бедняжка, стыдится своего вида. А Антон, как я уже говорила, мальчик чувствительный, поэтому мигом проникся к «другой Соне» жалостью. Прекратил плакать, стал снова к ней прислушиваться, а нам наутро зарисовывал ее рассказы. И хотя страх перед Машей у него прошел, разговаривать он так и не начал. Уже два года молчит.

– А что говорят врачи?

– То, что и без них очевидно. Что это реакция на сильный испуг. Что, вероятнее всего, со временем все наладится и однажды Антон заговорит. Гарантий никаких они не дают и осторожно намекают, что неплохо было бы обучить его языку жестов. Но папа… – Соня с раздражением поджала губы. – Папа отказывается нанимать учителя. Говорит, что не нужно потакать закидонам Антона.

– Это защитная реакция, – пожала плечами Света. – Он просто не может смириться с болезнью сына.

– Ему просто не нужен больной ребенок. Как бы то ни было, Антон сейчас на домашнем обучении и общается с нами через записки. Одно радует – навыки письма у него куда лучше, чем у сверстников,– горько усмехнулась Соня.– Но и это еще не все.– Она проследила взглядом за Ромкой, который шел к ним с тренировочной площадки. – Переехав в Графскую усадьбу две недели назад, мы поняли, что Машки там нет. Она то ли осталась в старом доме, то ли исчезла вовсе.

– Но ведь это хорошо, разве нет? – Света приветливо кивнула подошедшему Ромке.

– Для кого как.– Соня достала из корзинки один из бутербродов и протянула другу.– Антон по ней скучает, ищет постоянно. Зовет. Бродит по дому и издает разные звуки: скребет по стенам, хлопает в ладоши, стучит по мебели. А если учесть, что Маша приходила к нему ночами, то и зовет он ее преимущественно по ночам. Вот и представь, каково это – жить в старинной усадьбе, которую с одной стороны подпирают русалки, с другой – живые статуи, а в самом доме постоянно что-то шуршит и стучит. И попробуй угадать: то ли это призывающий мертвую сестру Антон, то ли пришедший на его зов призрак темного близнеца, то ли мятежный дух самого Рямизева. И не знаешь, что хуже.

– Рямизев в эмиграции умер, – с набитым ртом напомнил Ромка.

– Младший – да, а старший? – отозвалась Соня. – Старший пропал.