# Зло добра

ГЮН ГЮН

В больнице, где он работает, началось нечто необъяснимое. Пациенты умирают при загадочных обстоятельствах, не оставляя медицине шансов на диагноз. Доктор понимает: это не эпидемия, а война. Война двух сил Зла и Добра, для которых его больница стала полем битвы, а люди всего лишь топливом.

Зло нацелилась на его любимую. Чтобы спасти её, Доктору придётся сделать выбор: остаться врачом, хранящим хрупкий баланс, или совершить невозможное, перестав быть стражем и став самой ценой за спасение.

Жестокая философская притча на стыке медицинского триллера и мистического реализма.

Когда Добро бессильно, оно – Зло.

О. Уайльд

## Пролог

Они парили в Пустоте, что была до пространства и после времени. В месте, для которого не существовало имени, но которое можно было бы назвать Нигде в Никогда. Это была бездна без формы и цвета, где плавали лишь прах угасших звёзд и холодный ветер от ещё не случившихся больших взрывов.

Здесь, в сердцевине небытия, друг перед другом зависли две сущности.

Зло не было просто тьмой. Оно было клубящимся, пульсирующим фиолетовым маревом, похожим на гигантский, изъеденный изнутри шар. При ближайшем рассмотрении оно состояло из мириад извивающихся, слепых фиолетовых червей, которые вечно рождались, пожирали друг друга и умирали в мучительном молчании. От него веяло леденящей пустотой и сладковатым запахом распада.

Добро было ослепительным Солнцем, но не палящим, а дарующим жизнь. Его ядро, чистое и невыносимо яркое, было окружено сферой из стремительных золотых частиц – похожих на быстрые электроны, вращавшиеся по бесчисленным, идеальным орбитам, создавая сложнейшую, вечно движущуюся симфонию света. От него исходило тепло далеких миров и уверенность в завтрашнем дне.

– Мы пытаемся выяснить, кто из нас сильнее, – прошипело Зло, и его голос был похож на скрежет столкнувшихся планет.

– Этот спор бесконечен, – ответило Добро, и его голос звучал как хор миллиардов голосов, сплетённых воедино. – Но именно он – двигатель всего. Мы – две стороны одной монеты, которую никогда не подбросят, чтобы выяснить правду.

– Давай решим этот вопрос раз и навсегда! – в ярости взметнулись фиолетовые черви, на мгновение сформировав когтистую лапу.

– Давай, —спокойно парировало Добро. – Но здесь наши силы равны и мощь бесполезна. Мы не можем победить, мы можем лишь быть. Для схватки нам нужно место. Поле битвы, где наши возможности будут ограничены материей, временем… и ими.

– Ими? – со сладострастием протянуло Зло.

– Живыми. Теми, кто будет нашим полем, нашими солдатами и нашими судьями.

Перед ними, разрывая ткань бытия, возникла карта Вселенной – сверкающая паутина из галактик, туманностей и тёмной материи.

– Я выбираю… Галактику Рыба – Кит, – с наслаждением выдохнуло Зло. Фиолетовый червь, отделившийся от шара, ленивым движением развернул бескрайнее полотно Вселенной, указав на спиральное скопление звёзд.

– Хорошо, – не дрогнув, ответило Добро. – Тогда я выбираю Ланиакею. Один из золотых электронов сорвался с орбиты и, как стрела, вонзился в сверхскопление галактик, заставив его ярко вспыхнуть.

– Что ж, дело идёт, – проворчало Зло. – Неплохой выбор. Что ты скажешь насчёт Млечного Пути?

– Поддерживаю, – откликнулось Добро.

– Тогда… Рукав Ориона! – воскликнуло Зло, и карта вновь поплыла, увеличиваясь.

– Всё ближе и ближе…

Карта Вселенной укрупнялась стремительно. Звёзды превращались в искры, галактики – в пятна света. И вот уже перед ними сияла скромная желтая звезда.

– Солнечная система. Где-то там есть жизнь, – констатировало Зло.

– Да, она там есть. На третьей планете, – голос Добра зазвучал тише, с оттенком нежности.

Перед ними закрутился шарик Земли, хрупкий и небесно-голубой.

– Твой выбор, – напомнило Добро, и его частицы замерли в тревожном ожидании.

– Ну, пусть будет здесь, – с презрительной усмешкой ответило Зло. – И договоримся: пусть тот, кто победит здесь, станет безоговорочным хозяином Вселенной!

– Я согласно, – прозвучал тихий, но твёрдый голос Добра.

Два золотых электрона, словно метеориты, метнулись к поверхности Земли, увеличив точку, в которую ткнул фиолетовый червь – небольшой, затерянный среди лесов и полей городок.

– Но здесь… здесь много живых существ! – в голосе Добра впервые прозвучала боль. – Ты погубишь их всех! Я не могу на это согласиться! Давай выберем более безлюдное место!

– Никогда! – голос Зла прорвался ядовитым громом. – Или здесь, или нигде! Или сейчас, или вечно!

– Тогда проиграешь! – впервые за всё время в голосе Добра прозвучал гнев.

Золотые электроны разогнались со страшной силой, превратившись в сплошной, непроницаемый щит вокруг светящегося ядра. Ослепительное солнце двинулось вперёд и коснулось фиолетового шара.

Тот дёрнулся и отступил, его черви завизжали в немой ярости. Тогда солнце приблизилось ещё ближе. Частицы Добра изменили свои траектории, превратившись в сверкающие лассо и копья. Они схватились с фиолетовыми червями, вылезшими навстречу из клубка Зла.

Началась немыслимая круговерть. Две сущности раскручивались всё быстрее и быстрее, их цвета сливаясь в один ослепительно-уродливый фиолетово-золотой вихрь.

Так продолжалось недолго. Казалось, солнце побеждает. Фиолетовый цвет почти исчез, поглощённый всесокрушающим светом. Ещё мгновение – и…

Внезапно фиолетовый шар, собрав всю свою энергию в тугой, ядовитый сгусток, отчаянным рывком вырвался из золотых оков и ринулся прочь, в бездну, прямиком к голубой точке по имени Земля.

Золотой шар на мгновение замер, умерив пыл своих частиц. Он отдал слишком много сил в последней атаке. Безмолвный вздох сожаления пронзил Пустоту. И тогда Добро, приняв вызов, двинулось вслед за своим вечным противником.

Схватка началась.

1. Инoкуляция


Сначала было добро. С большой буквы, всеобъемлющее и безоговорочное. Оно было не просто вокруг – оно было воздухом, которым он дышал, почвой под ногами, самой тканью его мира. Юный Доктор впитывал его всей кожей, каждой клеточкой, как губка впитывает воду, – чтобы однажды начать отдавать. Он еще не знал, что бывает иначе. Не знал, что для добра, чтобы победить, иногда нужно надеть маску зла.

Историю знакомства родителей он слышал столько раз, что казалось, сам был там: запах духов «Красная Москва», смех в переполненной комнате, их случайное соседство за праздничным столом. Это была не страсть с первого взгляда, а тихое, обоюдное любопытство.

Отец пересказывал историю в лицах, как он, увлекшись общей беседой не сразу понял, что съел весь салат не из своей тарелки, а из соседской, стоявшей перед симпатичной девушкой.

– Ты извини, я не заметил, что твое оливье съел, – смущенно улыбнулся он, указывая взглядом на пустую тарелку.

– Ничего страшного, – она покраснела. – Я на диете.

Он рассмеялся: – От оливье? Серьезно? Давай я положу тебе еще, у меня руки длинные, до конца стола точно достанут.

Как истинный джентльмен, Отец проводил ее до дома. По дороге они болтали без умолку, идя по городку слегка пританцовывая, пока каждый в своем ритме.

Через три недели Отец, отмыв с мылом и бензином руки до скрипа, надел единственный строгий пиджак и пришел к ней с билетами в кинотеатр. Они смотрели комедию на большем экране, но смеялись не над событиями фильма, а над своими словами, произносимые шёпотом на ухо. А через полгода, расписавшись в ЗАГСе, они вышли на крыльцо, и ветер сорвал с Мамы фату, а Отец поймал её на лету, под общий смех гостей. Через год на свет появился он. Их общий, желанный, самый любимый мальчик.

Детство вспоминалось ему яркими, но отрывистыми картинами, как старый диафильм: запах папиного одеколона по утрам, когда тот будил его в садик; шершавая, потрескавшаяся кора сосны, за которую он цеплялся, взбираясь вверх по липким от смолы ветвям; сладковато-резкий запах прозрачного спирта, которым мама протирала его разбитые коленки.

Но ярче всего – субботы. Это был ритуал. День, пахнущий домашним уютом. С утра – общая уборка. Он с важным видом двигал стулья, а папа ворчал: «Главное – создать видимость бурной деятельности, да, помощник?» Потом отец читал ему сказки, разными голосами изображая то Змея Горыныча, то Ивана-царевича, а с кухни доносился дразнящий, согревающий душу аромат маминой выпечки. Булочки в виде сердец, посыпанные сахарным песком, таяли во рту. Зимой – с горячим чаем, летом – с холодным компотом из садовых ягод. Это был не просто вкус. Это было ощущение безопасности, аромат безоговорочного счастья.

У него был свой, тайный язык. С трех лет он начал давать имена. Не прозвища – они бывают злыми. А имена. Суть, упакованную в одно слово.

Мама в его личном лексиконе прошла путь от «Тепла» и «Молока» до «Совета» и «Тишины». Папа – от «Высоты» (когда подкидывал к потолку) и «Крепости» (когда носил на плечах) до «Справедливости».

Учительница литературы, высокая, строгая, с гордой посадкой головы, была «Цаплей». Физрук, бывший военный, от чьего окрика вздрагивали стены – «Гром». А вечно ноющий физик, уныло жалующийся на жизнь и конденсаторы, носил хмурое имя «Тучка».

Собаку во дворе он мысленно звал «Эскимо» – за черно-белую шерсть и холодный, влажный нос. Он не понимал, как можно было назвать это добродушное, умное существо шаблонным «Шариком».

Эскимо была не просто добра – она была воплощением безоговорочного доверия к миру. Когда кто-то выходил во двор, она не бежала – она приближалась боком, по – лошадиному, деликатно переставляя лапы. Она тыкалась холодным носом в ладонь, а если чувствовала расположение, валилась на бок, подставляя пушистый, тёплый живот под быстрые детские пальцы. И тогда казалось, что ты гладишь само добро. Оно урчало, закатывало глаза от удовольствия и безгранично верило.

Ребята частенько освобождали Эскимо от привязи, и она убегала с ними со двора. Когда надоедало гоняться за мячами и палками, ложилась на землю, положив морду на передние лапы, не отрывая взгляда от играющих. Иногда уходила попить из луж, натекающих из колонок, или оставшихся после дождя, но никогда надолго. Стоило появиться рядом с ребятами собаке или опасному, по ее мнению, взрослому, как резко поднявшись, вздыбив шерсть на загривке, вставала на пути опасности, оскалив клыки, приподнимая верхнюю губу. Когда угроза исчезала, превращалась в благодушную и нежную собаку, а по возвращению во двор подходила к брошенному на землю ошейнику с цепью и безропотно позволяла пристегнуть себя даже малявке.

Не все гладко проходит в детской жизни. За давностью лет взрослые оставляют в памяти лишь отблески счастливых дней, но Доктор навсегда запомнил свою первую ссору – не со случайным забиякой, а с лучшим другом. Это был первый в жизни разлом в идеальной картине мира.

Песочница во дворе была центром вселенной. Желтый сыпучий песок в умелых руках мог стать чем угодно: стройплощадкой великого города, барханами далекой планеты или глубочайшим подземельем с тайными ходами. В тот день четверо мальчишек развернули грандиозное строительство, где реальность смешалась с фантазией. Грузовики возили не просто песок, а редкий кристалл, а подъемные краны монтировали антенны для связи с другими мирами.

Доктор на своем эквалаторе – стареньком экскаваторе без кабины и с одной отломившейся гусеницей – получил наиважнейшее задание: срочно доставить партию каменной пыли для стабилизации энергетического ядра базы. Он взревел мотором (то есть, собственным голосом) и уже приготовился к взлету, как вдруг на его пути возник лучший Друг, перекрыв проход своей лопаткой.

– Стой! Твой эквалатор не может летать над моей частью! – заявил он, выпрямившись во весь свой невысокий рост. Его лицо было серьезным и сосредоточенным.

– С чего это он твой? – Доктор опустил игрушку, миссия была под угрозой. – Мы же играем вместе. Это общая стройка.

– Нет. Вот отсюда и до вот той палки – мой участок. Здесь мои правила.

– Мы так не договаривались! Почему я не могу пролететь? Я же быстро, по воздуху!

– Ты обрушишь мой подземный тоннель. Я его с утра строю, у него шесть въездов. У меня можно только ездить. По песку. Медленно.

– Какой твой? Я же тебе помогал! – голос Доктора дрогнул от возмущения. Это была чудовищная несправедливость.

– Ничего не знаю. Мой. И летать я тебе не разрешаю.

Двое товарищей, не участвующих в разговоре, сидели на корточках, повернув головы в сторону спорящих, не понимая, чем это закончится.

В груди у Доктора что-то закипело, горячее и колючее. Вся логика мира рухнула под натиском этого глупого вето.

– А я буду! – выкрикнул он и, высоко подняв эквалатор над головой, как олимпийский факел, сделал решительный шаг на «запретную территорию».

– Не надо, – только и успел сказать один из наблюдателей.

Рука Друга вцепилась ему в плечо, крепко и больно. Доктор рванулся, пытаясь высвободиться, и оттолкнул обидчика. Настоящей драки не вышло – получилась странная, нелепая борьба. Они схватили друг друга за рубашки, оттягивая их, уперлись лбами, тяжело дыша. Товарищи метались рядом, хватая то одного, то другого за руки, словно щенки, пытающиеся разнять дерущихся взрослых псов. Лица противников, обычно смеющиеся, теперь были искажены чужими, страшными гримасами. Сморщенные носы, стиснутые зубы – они сами себя не узнавали. Молча, с сопением, они кружились по траве двора, пока ноги не запутались, и оба не рухнули на землю, подняв облако серой пыли. С крыльца подъезда за этим наблюдали двое соседей. Мужчина сделал шаг вперед, но женщина мягко взяла его за руку: «Дай сами разберутся». Они ушли в подъезд, поняв, что пик бури миновал.

Сверху оказался Друг. Силы иссякли. Они лежали, не разжимая пальцев, и грозно смотрели друг на друга – два разъяренных, запыхавшихся волчонка. И вдруг, в своих глазах, они увидели что-то общее – свою же глупость. Хватка ослабла. Мгновенно вскочив, они молча, не глядя друг на друга, отряхнулись и пошли в разные стороны, оставив эквалатор и недостроенный город.

Три дня тянулись как три года. Двор разделился на два лагеря, но играть отдельно было скучно и нелепо. Доктор и Друг упрямо избегали даже взглядов, проходя мимо с каменными лицами, хотя внутри все сжималось от тоски по общему космическому кораблю или погоне за бандитами.

На четвертый день какая-то невидимая сила, сильнее гордости, одновременно притянула их к качелям. Они остановились в двух шагах, упрямо разглядывая свои кеды.

– Давай… давай мириться, – пробормотал Друг, царапая носком землю.

– Давай, – тут же, торопливо и неразборчиво, согласился Доктор.

Все еще делая вид, что смотрят куда-то в сторону, они неуверенно приблизились и сплели мизинцы. Тепло от прикосновения было неожиданно приятным, а сцепившиеся мизинцы были похожи на веревочный мостик, который они спешно наводили через пропасть ссоры.

«Мирись, мирись, мирись, – заговорили они хором, ритмично качая руками, – и больше не дерись. А если будешь драться, то я буду кусаться!»

На последнем слове они не выдержали и взглянули друг на друга. Уголки ртов предательски задрожали, а потом оба рассмеялись – сначала сдержанно, а потом уже во весь голос, до слез. Ссора растворилась в смехе, будто ее и не было. Схватившись за руки, они уже бежали к песочнице, чтобы срочно, прямо сейчас, достроить тот самый город.

Эквалатор отыскался целым и невредимым. Доктор в тот день понял важную вещь: даже самая крепкая в мире дружба – это не что-то данное навсегда. Ее надо иногда чинить. И самый лучший инструмент для этого – смех и вовремя протянутая рука.

Не понимал Доктор и почему брата Отца надо называть ничего не говорящим именем, если он Добряк, всегда приносящий небольшие подарочки в виде конфет или шоколадки, готовый поучаствовать в игре, устроенной детьми, а то и просто прижать к себе, когда больно упал и хочется плакать. Этот человек с большими шершавыми ладонями мог и кораблик сложить из бумаги, и помочь сколотить скворечник, и дать совет по ремонту велосипеда, что был один на целую ватагу мальчишек и девчонок.

Однажды, уступив настойчивым просьбам Доктора, родители на два дня отвезли его к Добряку. Жил он в доме на окраине города с женой и двумя детьми. Утром дети играли во дворе, пока взрослые занимались своими делами. После обеда пошли купаться на неширокую, метров сорок, речку, с течением спокойным у берегов и быстриной посредине. Спустившись с небольшого взгорка на песчаный берег и быстро раздевшись, дети бросились в воду. Добряк стоял на берегу на границе воды и песка, скрестив руки на груди, внимательно наблюдая за ними. Накупавшись до синевы губ, ребята легли на горячий песок с дрожащими подбородками, поджав под себя руки. Солнце, небольшой ярко-желтый шар, который начал сход с небосвода, продолжало обдавать землю обжигающим при отсутствии ветра теплом. Доктор, высвободил руки, нагреб под грудь песка, удобно расположился на животе. Окончательно согревшись, дети легли головами к друг другу, чтобы было удобно разговаривать. Поочередно один из них закапывал руку в песок, другие пытались освободить ее от песка, стараясь не коснуться ее. Они называли эту игру «Сапер». Если кто-то касался под песком закопанной руки, то он считался подорвавшимся и проигравшим.

…Увеличившийся солнечный диск уже подходил к верхушкам деревьев, окрашивая реку в золото и серебро. Дети, уставшие и довольные, лежали на прогретом песке.

И вдруг – тихий, захлебывающийся крик, едва слышный над плеском воды: «Пом… Пом…По-мо-ги-те…». Голова посреди реки, темная точка на блестящей поверхности.

Все замерли на секунду, парализованные неожиданностью. Только Добряк сорвался с места, как ошпаренный. Он не побежал – он рванул к воде, снося всех на своем пути. Он влетел в воду, высоко выбрасывая ноги, стараясь преодолеть как можно быстрее расстояние до той глубины, где бежать уже невозможно, оттолкнулся от дна, нырнул, вытянув руки, какое-то время его не было видно, затем он появился на поверхности с шумом всплывающего кита, и поплыл к тонущей девочке, часто взмахивая руками. Мощные всплески, тяжёлое дыхание, доносилось до берега. Казалось, он не плывёт, а расталкивает воду в ярости, заставляя её расступиться.

Вслед за Добряком бросились еще двое мужчин, но плыли они гораздо медленнее, и одного из них течение стало сносить вдоль берега. Люди на берегу разделились: часть осталось на месте, в основном женщины и дети, а мужчины быстрым шагом двинулись вниз по течению, не отрывая взгляда от плывущих. Доктор, сердце которого колотилось где-то в горле, видел, как Добряк, громко пыхтя от бешенного темпа, доплыл до ныряющей головы, схватил ее за волосы и приподнял над поверхностью, перехватил под подмышки и повернувшись на бок, загребая одной рукой, поплыл к берегу, относимый течением. На границе быстрины на помощь подоспел мужчина и Добряк, выбившись из сил, передал ему живую, слабо двигающую руками и ногами, девочку.

Это длилось вечность.

Добряк выходил из воды медленно, он тяжело и хрипло дышал, его руки дрожали от дикого напряжения. Он не был героем с плаката. Он был уставшим человеком, который сделал то, что должен был. Доктор подбежал к нему вместе с другими детьми и обнял его мокрый, холодный бок, чувствуя бешеную дрожь и стук сердца. Он плакал, не скрывая слез. В тот момент он понял, что добро – это не абстракция, это мышечное усилие, это риск, это дрожь в коленках после поступка и почувствовал желание быть именно таким.

Горечь первой утраты Доктор познал, когда ему еще не было семи лет. Это был не какой-то кот. Это был Брысь – вездесущий, как тень, вечный участник всех домашних дел. Он не жил с ними – он был частью их бытия. Его появление обычно мешало, но его отсутствие вмиг сделало дом пустым и неестественно тихим.

Однажды утром Брысь не пришел на завтрак. Это было так же немыслимо, как если бы солнце не взошло. Поев в гнетущей тишине, Доктор начал розыск. Он нашел его под низким шкафом, лежащим пластом. Не то чтобы спящим… а каким-то расплющенным, будто из него тихо выкачали всю его кошачью сущность.

– Брысь! – позвал Доктор.

В ответ – мертвая тишина.

Он протянул руку и потянул за лапу. Шерсть была странно влажной и холодной. И тогда из-под шкафа, с тихим, хриплым шипением, похожим на звук движения ржавого гвоздя по стеклу, метнулась лапа. Четыре острые боли расцвели на коже руки ярко-алыми полосами. Это был не предупреждающий шлепок – это был последний, отчаянный вопль чего-то дикого, загнанного болью в угол.

Мама, обрабатывая царапины, сказала: «Оставь его. Он просто заболел. Пройдет». Но ее глаза были встревожены. Она чувствовала то, чего не мог понять ребенок: запах. Тот сладковато-тяжелый, чужой запах болезни, который уже висел в комнате со шкафом.

Четыре дня Брысь умирал. Он выползал только попить, и звук его лакания был жалобным и болезненным. Дом замер в тягучем, тревожном ожидании.

На пятый день Доктор подошел к шкафу. Из-под него торчал знакомый хвост. Он тронул его носком тапочка – хвост был безжизненным и тяжелым, как канат. Мальчик прилег на пол и заглянул в темноту.

«Почему он не шевелится? Он же всегда дергает хвостом, если к нему прикоснуться. Брысь! Это я. Ты спишь? Почему твои глаза такие… стеклянные? Как у рыбки в банке. И изо рта… сосулька?»

Он не понял, что это застывшая слюна. Он увидел лишь, что знакомые, умные желтые глаза смотрят сквозь него, в никуда. В них не было ни упрека, ни любви – лишь пустота.

Тело среагировало раньше сознания. Резко выпрямившись, он застыл в странной позе, потом сорвался с места и влетел в большую комнату, где Мама гладила белье. Он врезался в нее, едва не опрокинув доску, и вцепился в юбку. Горькие, соленые слезы хлынули сами собой, до того, как он смог выдохнуть:

– Мам… Брысь… он не шевелится… Он на меня не смотрит…

– Отец, посмотри, что с котом! – голос матери дрогнул. Она присела, крепко, почти до боли, обняла сына, прижимая его голову к себе. – Успокойся, солнышко, все будет хорошо… – но сама в это не верила.

Отец вернулся бледный. Он не смотрел им в глаза.

– Пусть он побудет с тобой. Я все… я все уберу, – глухо произнес он и быстро вышел.

Мама не сказала «умер». Она просто сжала Доктора так сильно, что он почувствовал, как бьется ее сердце. А потом из ее груди вырвался не то вздох, не то сдавленный стон: «Брысь… наш Брысь…» Этого было достаточно. Правда обожгла душу, как лед.

Хоронили кота за огородом. Отец долго и молча рубил лопатой землю с корнями, а звук ударов был единственным, что нарушало тишину этого страшного ритуала. В яму опустили не кота, а аккуратный сверток в чистом полотенце. Доктор беспрерывно плакал, держась за мамину руку, и слезы ручейками стекали у него на щеках.

Закончив, Отец выровнял лопатой свежий холмик. Доктор подошел и положил на него бумажный бантик на ниточке – самый ценный трофей, за которым так любил гоняться Брысь. Несколько слез упали на бумажку, растеклись и сделали ее похожей на мокрую бабочку.

Тогда Отец взял его на руки – крепко, по-взрослому. Запах пота и земли смешался с запахом его собственных слез.

– Слушай меня, сынок. Жизнь… она такая. У всего есть начало и конец. У листика на дереве, у бабочки, у кота, у человека. Так устроен мир. Рано или поздно это случится и с нами – с Мамой и со мной.

Он посмотрел на Доктора серьезно, прямо, не отводя глаз. В его взгляде не было страха – лишь горькая, огромная правда.

– Но это не страшно. Потому что ты будешь жить. Ты будешь помнить Брыся, помнить нас, расскажешь своим детям о том, какой он был непоседливый. И пока ты помнишь – он не совсем ушел. Его любовь к тебе и твоя любовь к нему – они никуда не денутся. Они остаются тут, – он ткнул себя пальцем в грудь, прямо в сердце. – Понимаешь? Смерть забирает тело. Но она бессильна против любви. Запомни это.

Слезы сами собой остановились. Не потому, что стало не больно, а потому, что эта боль вдруг обрела смысл и величие. Доктор склонился и уткнулся лицом в теплую, крепкую шею Отца. Он хоронил кота и впервые по-настоящему ощущал себя живым.

Перед школой, когда родители получили квартиру и пережив непростой период переезда у деда с бабой, он впервые вышел во двор, находящийся в окружении двухэтажных домов. «Из двора ни шагу. Я должна видеть тебя из окна», – сказала Мама, оглядывая его и подавая панаму от солнца. Спустившись по короткой деревянной лестнице, он остановился на пороге, перед закрытой дверью, за которым слышались детские голоса. Дождавшись, когда они затихли, отворил дверь и остановился, сделав несколько шагов. Никого. Короткая дорожка от подъезда, обсаженная кустарником, упиралась в дорогу. За ней, как ему показалась, громадная поляна с деревьями в пять – шесть раз выше дома, на которой были качели, песочница с грибком, стол со скамьями с дух сторон. Оканчивалась она рядом сараев. Подойдя к качелям, он тронул их рукой. Качнувшись, они издали ржавый скрип. Сев на деревяное сиденье, начал раскачиваться, поочередно нагибаясь вперед и откидываясь назад, помогая себе ногами. Через какое-то время из-за угла дома показалась группа мальчиков и девочек разного возраста, которая двинулась в его сторону. Перестав качаться, ждал, внимательно рассматривая подходящих. Дойдя до песочницы, они расселись по бортам, лицом к друг другу и стали что-то оживленно обсуждать. Их слова не долетали до Доктора. Вихрастый темноволосый мальчик поднялся и подошел к нему.

– Здорово. Ты из пятой? – начал он разговор.

– Да. Из пятой.

– Давай дружить.

– Давай.

– Пошли знакомиться.

Уперевшись в сиденье качели, Доктор встал и вытерев ладони о шорты, пошел к песочнице. Сидевшие повернулись в его сторону и встали, дружелюбно улыбаясь. Поочередно, они протягивали руки и называли имена. Сразу же Доктор почувствовал облегчение и уже через пять минут выбирал совместную игру, чувствуя своим среди старожилов двора. На долгие школьные годы сохранилась эта дружба, сложившаяся так легко и просто. Их компания со временем только расширялась, в орбиту ее притяжения попадали все, кто жил в соседних домах. Их дружба крепла в бесчисленных играх: от шумных «казаков-разбойников» до таинственных пряток в сумерках. Они прошли увлечение футболом летом, и хоккея – зимой. Иногда девчонки отделялись, чтобы поиграть в свои, «женские», игры, но потом объединившись, продолжали весело и беззаботно тратить время детства.

Отец Доктора работал в гараже молокозавода, куда пришел водителем после службы в армии. Он быстро влился в коллектив, безболезненно приняв его традиции и порядки. Досталась ему не самая лучшая машина, но знания, полученные в ДОССАФе, настойчивость и умелые руки позволили из замухрышки-цистерны сделать красавицу-машину, безотказно работавшую в мороз и жару. Находясь не в рейсе, он не сидел без дела, занимая оборону в курилке, а приходил на помощь водителям, стоящим на ремонте, словом и делом, не забывая ухаживать и за своей ласточкой. Завгар выделял его из остальных молодых и не очень работников за серьезное отношение к делу, а водители уважали за отзывчивость и знания. Поэтому, когда механик, проработавший на заводе 35 лет, ушел на пенсию, заведующий гаража предложил отцу эту должность.

Осенью, классе во втором, Доктор с Отцом шли домой, говоря обо всем и ни о чем, увидели незнакомого мальчика, сидящего перед лежащим велосипедом и пытающегося снять переднее колесо.

Отец не раздумывал. Он просто увидел чужую беду и пошел ей навстречу.

– Привет, браток, – его голос был спокоен и доброжелателен. – Сломался?

– Да вот, колесо проколол.

– Далеко живешь?

Мальчик назвал улицу на другом конце городка.

– Далековато, – промолвил отец. Инструменты есть?

– Да. У меня просто сил не хватает.

Парень достал из закрепленной под рамой сумки ключи и велоаптечку – потрепанную коробочку, стянутую для верности черной резинкой от бигуди. Отец легко опрокинул велосипед, поставив его на руль и сиденье, словно это был не «железный конь», а просто неудачно стоявший табурет.

Пока он раскладывал на земле ремкомплект, ребята принялись откручивать гайки ступицы. Одна из них, прикипевшая намертво, не поддавалась, хоть мальчишки вцеплялись в ключ поочередно обеими руками.

– Почистите от грязи и капните масла, – не глядя Отец протянул маленькую пластиковую масленку.

Доктор старательно протер влажной тряпочкой закисший метал, счищая комья засохшей грязи, и капнул несколько капель масла под гайку. Масло медленно впитывалось в резьбу, оставляя темное пятно. Парень снова налег на ключ. Раздался скрежет, железо скрипнуло, но не сдвинулось ни на миллиметр. Ключ сорвался, оставив на его пальце кровавую ссадину. Парень застонал с досады.

– Не получается! Отойдите, – Отец подошел, держа в руке второй, более крупный, ключ. Он накинул ключи на противоположные гайки, создав рычаг, и несколько раз двинул ключами туда – сюда, будто раскачивал маятник, чтобы почувствовать малейшую податливость металла. Затем, с коротким выдохом, он с напряжением надавил на оба ключа сразу. Раздался короткий, резкий взвизг— будто поросенка тронули ножом – и гайка дрогнула, сдавшись.

– Теперь сами, – Отец отдал ключи и вернулся к разложенным на земле заплаткам и клею.

Пацаны, воодушевленные победой, уже в четыре руки принялись орудовать ключами, наперебой подбадривая друг друга. Гайки, послушные и обреченные, легко соскальзывали по резьбе. С щелчком они сняли колесо, водрузив его на землю, как трофей, чувствуя себя триумфаторами.

Отец, подсунув под покрышку отвертку, аккуратно вывел ее за обод и вынул камеру. На вид она была целой. «Бери насос и качай», – сказал он пацану. Через пару десятков качков насосом стало хорошо слышимо шипение выходящего воздуха. Проведя рукой по камере, Отец нашел место прокола. «Дай наждачку из коробочки и готовь заплатку», – сказал он Доктору, закрывая пальцем поврежденное место. Зачистив поверхность камеры, намазал поверхность клеем из маленького алюминиевого тюбика. Доктор сидел на корточках возле Отца и от него пахло бензином, машинным маслом и чем-то неуловимо родным, папиным.

Доктор аккуратно снял защитную пленку с двухцветной заплатки, подал Отцу. Наложив ее, Отец крепко зажал камеру между ладонями и сказал: «Пока собираем колесо, заплатка встанет намертво», разжал ладони и счистил с правой остатки резинового клея, тянувшегося как жгут, вложил камеру в покрышку и с помощью отвертки начал вставлять ее в обод колеса. Доктор с любовью смотрел на сосредоточенное лицо Отца, умелые загорелые руки с крепкими слегка узловатыми в суставах пальцами, и страстно хотел быть как Отец, отзывчивым, заботливым, мастером на все руки.

Мальчики быстро поставили собранное колесо на место, затянул гайки ступицы сразу с двух сторон. Парень положил велосипед, навернул шланг насоса на нипель, начал качать, изредка проверяя давление, нажимая на покрышку. Подождав пару минут и внимательно прислушиваясь, он снова проверил уровень накачки. Камера держала. С радостным лицом он пожал им руки, как взрослый, и сказал: «Большое спасибо». Они попрощались и пошли в сторону дома. Мальчик собрал инструмент, сложил его в сумку, закрепил насос на раме, вскочил в седло, и обгоняя их, несколько раз весело прозвонил в велосипедный звонок.

Это было не просто ремонт. Это был урок. Молчаливый и понятный без слов: ты сильный – помоги слабому. Ты умеешь – помоги тому, кто не умеет. И не жди за это благодарности.

Когда мальчик скрылся за поворотом, звеня звонком, отец обнял Доктора за плечи:

– Видишь, сынок? Мир держится на простой вежливости и внимательности. На том, чтобы не пройти мимо.

«Я буду таким, как он, – заклинал себя про себя Доктор. – Обязательно буду».

Осенью сломался смеситель на кухне. Мама вытащила кухонную химию из шкафчика под раковиной, а Отец полдня провозился с краном, роняя инструменты и ворча себе под нос на некачественные прокладки и "всепротекающие" трубы. Не все получилось с первого раза. Когда после очередной финальной сборки, Отец открыл краны, из-под одного из них брызнула струя воды. Ругнувшись, он бросился в туалет перекрывать воду. Воздух в квартире стал густым от раздражения. Доктор сидел в комнате и боялся пошевелиться, слушая, как из-под раковины доносятся сдержанные и приглушенные расстоянием высказывания о несовершенстве окружающего мира. Наконец кран был починен, Отец вошел в комнату, вытер испачканный лоб и улыбнулся: "Победа за нами, сынок!". И мир мгновенно вернулся в равновесие, став еще крепче от этого маленького преодоления.

Мама после окончания института приехала в город по распределению и начала преподавать алгебру и геометрию в местном техникуме, где готовили будущих трактористов, доярок, механиков, агрономов, зоотехников. Она любила свой предмет и тех, кого учила. Ребята отвечали ей тем же, и даже заядлые троечники и хулиганы на ее уроках старались показать себя с лучшей стороны, как в знаниях, так и в поведении.

Лет с десяти, по субботам Доктор вместе с Мамой ходил на базар и в магазин за продуктами. Сумки были не тяжелыми, время проходило быстро, разговоры были легкими и интересными. Мама знала много захватывающих жизненных историй и увлекательно рассказывала их. Они обсуждали школьные дела, строили планы на близкое и далекое будущее, мечтали. Доктор обожал Маму и время, проведенное с ней, и вспоминал его как лучшее из детства.

В одну из зимних суббот они возвращались из магазина. Накануне была оттепель и утоптанный снег на тротуарах подтаял. Ночной морозец и небольшой ветер покрыл дороги и тропинки ледяной коркой. Далеко впереди них была видна женщина. Она остановилась, отдыхая, поставив сумку на землю. Доктор с Мамой шли не спеша, боясь поскользнуться, но через пару минут поравнялись с ней. «Здравствуйте, вам помочь?» – спросила Мама. Женщина с трудом выпрямилась, подняла голову и посмотрела в их сторону. Морщинистое лицо, похожее на печное яблоко, с добрыми карими глазами, светящимися удивительной, немеркнущей добротой, полными губами в обрамлении пухового платка, концы которого заправлены за отворот драпового пальто, принадлежало старушке. Спина ее была слегка сгорблена, локти отведены назад.

– Ой, милые, не затрудняйтесь… – засуетилась она.

– Никаких трудностей, – мягко, но твердо возразила Мама. – Сына, давай, бери за сумку ручку.

– Только идите впереди, чтобы я вас не задерживала, – сказала старушка.

Доктор повесил свою сумку на плечо, освободив руку, и взяв с Мамой каждый по ручке бабушкиной сумки, медленно пошли по тротуару. Женщина брела следом, пошаркивая валенками, не отрывая ног от скользкого снега.

– Одна живете? – заговорила с ней Мама, слегка повернув голову назад.

– Одна, милая, одна. Муж, с войны вернулся живой и здоровый, не болел никогда. Только курил часто, по две пачки в день. Поначалу дома дымил, да я не вытерпела. Накурит, дышать не чем, в хате как в бане по-черному. Я его и гоню в сени, а то и на улицу. А прошлой зимой пошел зимой на рыбалку, провалился под лед, хорошо мужики были рядом, вытащили. Промок, пока до дома добрался, замерз. Подумали, что ничего страшного, отлежится, отогреется. Сначала вроде ничего было, температура небольшая, да и не кашлял вовсе. А потом хуже и хуже. Сын приехал, собрал отца, скорую вызвал. В больницу положили на обследование, пневмонию нашли. Лечили, лечили, лучше не становилось. Уже и кровью начал харкать. Пришла я утром, на третьей неделе, как положили в стационар, а врач мне и говорит: «Умер ваш муж час назад». Села я, а плакать сил нет. Полгода мучалась, не спала, себя корила, почему в больницу не повезла. Да уж больно нрав у него был крутой. Прикрикивал: «Не перечь мне, женщина». После похорон сын два раза приезжал, уговаривал к нему в город переехать. Отказалась я. Пока хожу, сама себя содержать могу, никуда не поеду. Прикипела, всю жизнь здесь прожила. А вот и дом мой.

Доктор слушал, и ему хотелось плакать. От жалости. От беспомощности. От несправедливости мира, который отнимает у таких добрых глаз близких людей.

За невысоким штакетником, стоял небольшой дом в четыре окна, к которому вела короткая почищенная от снега дорожка. Придерживая калитку, она запустила их во двор. «Не бойтесь, идите к дому, собаки не держу, от людей мне прятать нечего», – торопливо проговорила она. Открыв сначала дверь в сенцы, а потом и в дом, забрала сумку.

– Спасибо вам, родные. Без вас бы я, как шмель на ветру, до ночи ползла, – сказала она, протягивая Доктору леденец в виде петушка на палочке в шуршащей прозрачной обертке.

Он чувствовал его гладкую поверхность в кармане всю дорогу домой и молчал, переваривая услышанное. Он впервые так остро почувствовал чужую боль. И понял, что добро – это еще и умение слушать. И нести чужое горе, как свое.

Придя домой, Мама бросила сумки на табурет и, посмотрев на настенные часы, тихо ахнула. Она не ругалась, не возмущалась, просто обреченно опустилась на стул.

– Вот невезение… – выдохнула она, глядя в одну точку. – Опоздала в парикмахерскую. Я так ждала эту стрижку…

В ее голосе не было злости – лишь усталая покорность судьбе, срыв всех маленьких планов, которые так важны для человека. Она не злилась на сына и старушку – она просто была выбита из колеи, и эта досада была написана на ее лице.

Отец понял все с полуслова. Он подошел сзади, положил свои большие, натруженные руки ей на плечи и начал разминать напряженные мышцы.

– Ну, что ты… Ты у меня и так всегда прекрасна, – сказал он тихо, наклонившись к ее уху. – Как Афродита. Сейчас отдохни, приди в себя. Мы с сыном сходим в парикмахерскую и запишем тебя на другое время. Договорились?

Он нежно поцеловал ее в шею, в то самое место, где обычно скапливается усталость, а потом обнял, прижавшись щекой к ее волосам. Мама сначала оставалась неподвижной, но потом ее плечи опустились, расслабившись, она облокотилась на него и слабо улыбнулась.

– Какая же я Афродита… с растрепанными волосами… – пробормотала она и в голосе послышались нотки облегчения.

Доктор, наблюдавший за этой сценой, в тот момент понял еще одну важную вещь: доброта – это не разовое действие. Это цепная реакция. Иногда один добрый поступок требует от других членов семьи титанического усилия, терпения и готовности подхватить эстафету. И настоящая любовь заключается именно в этой готовности.

Жажда жизни и любопытство постоянно его подводили: содранные колени, шишки, сломанный палец в драке за справедливость. Но он не боялся боли. Он боялся вида крови – не своей, а чужой. От этого темнело в глазах и подкашивались ноги.

Переломный момент наступил в двенадцать лет, когда Доктор на полном ходу слетел с горки и рассек бровь о торчащий железный угол.

В травмпункте пахло хлоркой, лекарствами и чем-то чужим, незнакомым – запахом чужой боли. Он плакал, прижимая окровавленную рваную тряпку к лицу, и мир расплывался в горьких, соленых слезах. Но потом его посадили на высокий холодный стул, и к нему подошел Он. Врач.

Он был… машиной. Идеально отлаженным механизмом. Его руки в стерильных перчатках не дрогнули ни разу. Движения были быстрыми, точными, лишенными всякого лишнего усилия. Он не смотрел мальчику в глаза – он смотрел на рану. На проблему, которую нужно решить.

– Держись, – сказал врач. Его голос был ровным, чистым, как скальпель, и таким же холодным. В нем не было ни папиного ободрения, ни маминой жалости. – Не шевелись. Любое движение – это ошибка. Ошибка ведет к кривому шву. Кривой шов – это некрасиво.

И Доктор замер, еще крепче сжав руку Отца. Он перестал плакать, завороженный этой чужой, почти инопланетной точностью. Игла входила в кожу с легким тянущим ощущением, но боль отступала перед потрясением. Этот человек не боролся со злом боли. Он его игнорировал. Он был сильнее его. Он действовал по своему безупречному плану, где не было места ни страху, ни суете, ни эмоциям. Он просто делал свое дело – и исполнял его идеально.

Когда все было кончено, врач отошел, снял перчатки и впервые посмотрел на Доктора. Взгляд был не грубым, а оценивающим. Как у инженера на только что собранный узел.

– Вот. Порядок. Заживет быстро, но шрам останется на всю жизнь. Посидите минут десять в коридоре, если будете чувствовать себя нормально, можете идти домой, – резюмировал он и тут же пошел к двери за следующим пациентом.

Выйдя из больницы, мальчик вытер украдкой слезы – уже не от боли, а от переполнявшего его странного чувства. Он не просто перестал бояться. Он понял.

Он сказал Отцу, глядя перед собой ясными, сухими глазами:

– Я буду врачом. Таким же.

Отец, ожидавший чего угодно, но не этого, удивился:

– Таким? Холодным как айсберг?

– Не холодным, – поправил его мальчик, и в его голосе впервые прозвучала та стальная нотка, которая станет в будущем его второй натурой. – Точным. Он все сделал правильно. И из-за этого не было страшно.

Отец нахмурился, смотря на сына, который вдруг повзрослел на несколько лет за пятнадцать минут.

– Врачу мало все делать правильно, сынок. Ему нужно сердце. Чтобы видеть не только рану, но и человека.

– Сердце мешает, – с пугающей для его возраста прямотой ответил Доктор. – Оно дрожит. А его руки не дрожали. Я тоже хочу делать людей здоровыми.

Доктор еще не знал, что идеальная точность, возведенная в абсолют, сама по себе становится стеной. И что, научившись безупречно зашивать раны, можно разучиться чувствовать боль того, кто за ними скрывается. Он просто нашел единственно верный, с его точки зрения, ответ на хаос и боль этого мира – безупречный, безошибочный контроль.

Знания Доктор усваивал легко, получая хорошие и отличные отметки, любя историю, биологию, физкультуру. В девятом классе, на вопрос отца, кем ты будешь, твердо ответил: «Врачом».

Доктор обожал эти лесные прогулки, ставшие их с Отцом тихой мужской традицией. Маму они нарочно оставляли дома – чтобы она хоть ненадолго забыла о бешеном ритме учительских будней и насладилась тишиной в одиночестве.

Сразу за городком, за нешироким полем, усеянным белесыми султанами полыни, начинался их лес – настоящий, смешанный и непредсказуемый. Он не подчинялся картам, жил по своим правилам. Вот ты идешь по сумрачному ельнику, где густой воздух пахнет смолой и прелыми иголками. Сделаешь несколько шагов – и внезапно попадаешь на солнечную полянку, а за ней уже начинается дубрава, торжественная и прохладная, словно церковь со сводами из листьев. Повернешь за поворот, услышишь звонкий переплеск ручья – и вот уже светлые березы нежно шелестят над головой трепещущими листьями.

Они шли молча, по едва заметной тропинке, которая то и дело терялась среди папоротников и паслена. Приходилось вглядываться в землю, чтобы не сбиться с пути. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь купола крон и набежавшие облака, клали на землю живые, трепещущие пятна света, которые пульсировали и меняли форму с каждым дуновением ветра. Ничто не нарушает благословенной тишины леса, лишь изредка хрустнет сухарем под ногой ветка, да дятел отобьет дробь, добывая пропитание.

Отец нес на плече пустую корзину для грибов, но они не охотились за подберезовиками и лисичками. Сегодня самой целью было все вокруг: бархатистый замшелый пень, похожий на спящего лешего; яркий взмах сине-голубых крыльев сойки, вспорхнувшей с ольхи; узорчатая паутина, усыпанная жемчужными каплями росы, что переливалась на солнце всеми цветами радуги. Доктор вдыхал полной грудью терпкий, пьянящий воздух, пахнущий влажной землей, хвоей и чем-то неуловимо сладким – может, цветущей где-то черемухой. Он чувствовал, как лес наполняет его спокойствием и тихой, простой радостью, ради которой и стоило приходить снова и снова.

Служба гранатометчиком в узбекской пустыне научила Доктора многому. Но главный экзамен ждал его на крупнейших учениях округа. После изматывающего марша – то в трясущейся броне, то пешком по раскаленным дюнам – их полк перешел в «наступление», прорвал «оборону» и теперь сам отчаянно «оборонялся» на захваченных холмах под палящим солнцем.

Копать окоп в пустыне, то еще удовольствие. Верхний слой песка – рыхлый и обжигающе горячий – осыпался обратно, едва лопата выхватывала его. Доктор, привычно согнувшись, методично отбрасывал желтую пыль далеко вперед, пока наконец не дошел до твердого слоя. Ниже лежал плотный, пластами слежавшийся суглинок. Работа пошла быстрее.

Рядом, тяжело дыша, копал его помощник – новобранец из Вологды, белобрысый паренек. Он изначально плохо переносил жару, а сейчас и вовсе работал с трудом.

Доктор работал не разгибая спины, часто выкидывая плотную смесь песка и глиныщ на бруствер перед собой.

– Эй, как ты там? – услышал он голос взводного, который прозвучал резко, с непроизвольной тревогой.

Доктор поднял голову и посмотрел в сторону окопа помощника, над которым стояли командир взвода с заместителем.

Доктор вылез на поверхность и подойдя к краю соседского укрытия, заглянул внутрь. Помощник сидел на дне неглубокой ямы, бессильно опустив руки. Крупные капли пота стекали по его лицу, оставляя мокрые дорожки в пыли. Он пытался вытереть их рукавом гимнастерки, но движения были вялыми.

Вологодский медленно поднял взгляд, глаза были мутными, невидящими.

– Худо… – прохрипел он. – Сердце колотится… голова раскалывается…

– Перегрелся, – продолжил взводный. – Воду пей!

– Пусто… – парень бессильно потряс пустой пластиковой флягой. – Еще утром… все…

Доктор машинально потянулся к своей фляге на поясе. Он почувствовал ее неприлично легкий вес и прежде, чем отдать, инстинктивно приподнял ее, оценивая остаток. Четверть. Меньше. Глотку саднило от жажды уже сейчас.

«А когда привезут воду? Обед уже давно должен был быть, а на дороге, видной с холма, – ни пылинки. Ни кухни, ни водовоза. Может, через час. А может, к вечеру. Этот до вечера не дотянет. Он уже на грани».

Внутри него все сжалось в холодный ком. Голос инстинкта кричал одно: «Береги себя. Его слабость – не твоя проблема. Самому дотянуть бы до вечера».

Заместитель командира взвода, которому до демобилизации оставалось меньше ста дней, вынул свою далеко не полную флягу из чехла и опустившись на колени, протянул ее лежащему со словами: «Сам погибай, а товарища выручай».

Это не просто поговорка, – пронеслось в голове Доктора. – Это единственный закон, который скрепляет нас в общество, а не в стаю волков, где каждый сам за себя. Это то, что отличает человека от животного. Сегодня – ты выручаешь его. Завтра – он выручит тебя. Или не выручит. Но это не важно. Важно – какой ты есть сейчас. Ты либо тот, кто прошел мимо, либо тот, кто поделился последним.

– Пей. Медленно. Маленькими глотками, – заметил взводный, его голос был сухим и деловым.

Помощник как не слышал, с жадностью и дрожащими руками, прильнул к горлышку.

Доктор посмотрел на бледное лицо приходящего в себя лицо помощника, потом – на офицера и сержанта.

– Присматривай за ним, – уже отходя, поручил замкомвзвода. – Как бы не случилось с ним чего.

А минут через тридцать на горизонте показалась долгожданная точка. Она росла, превращаясь в машину с полевой кухней и заветной бочкой с водой. Наступило душевное облегчение. Но для Доктора главная битва – битва между голосом инстинкта и голосом долга – была уже выиграна.

Лепить манты в их семье было не готовкой, а целым ритуалом, к которому относились с почти священным трепетом. Для этого отводился целый день – день, пахнущий мясом, тестом и общим, сконцентрированным счастьем.

Это блюдо прижилось после командировки Отца в Казахстан. Он вернулся оттуда не только с воспоминаниями о бескрайних степях, но и с этим рецептом – своим самым ценным трофеем.

Процесс был отлажен, как часовой механизм. Кухня наполнялась звуками, знаменующими начало: глухой стук ножа о разделочную доску, где Отец с гипнотической точностью рубил мясо, тыкву и чеснок на идеальные кусочки размером с горошину. Ровный шум, с которым Мама замешивала крутое, послушное тесто, говорившее под ее ладонями. И тихое поскрипывание ватки в руках Доктора, который с серьезным видом искусствоведа смазывал каждую дырочку многоярусной мантоварки янтарным подсолнечным маслом.

Начиналось таинство. Мама раскатывала тесто в огромный, тонкий пласт. Доктор, высунув кончик языка от усердия, вдавливал в него стакан, оставляя ровные, толстенькие кружки, похожие на маленькие русские блины. Отец собирал остатки, сминал их в новый шар, и все повторялось снова, пока стопка забеленных мукой кружков не вырастала на доске в Пизанскую башню.

И вот – самая волшебная часть. Все руки – быстрые и ловкие Мамины, уверенные и сильные Отца и неумелые, но старательные, Доктора – погружались в муку. Вскоре ею был покрыт не только стол, но и все вокруг, включая нос и ресницы Доктора. Его манты получались кособокими, с торчащими ушками, и Мама с улыбкой тут же их «докручивала», прежде чем отправить на пароварку. При этом приговаривала: «Ничего, ничего, лет через пять научишься». И он не сдавался, с восторгом наблюдая, как в ладонях родителей рождаются идеальные, похожие на лодочки, манты.

То, что не умещалось в мантоварку, аккуратно укладывалось в морозилку – запас счастья на неделю вперед. Но самые лучшие, самые вкусные манты были те, что съедались сразу. За обеденным столом воцарялась блаженная тишина, нарушаемая лишь тихими вздохами удовольствия. Они ели их горячими, обжигая нёбо, дуя на сочные, лопающиеся во рту кусочки, и нелепо улыбались друг другу, щурясь от пара и безмерного, простого счастья совместного труда.

На первом курсе анатомию им читал пожилой профессор, чье появление в аудитории всегда ощущалось как порыв ледяного, стерильного ветра. Человек-легенда, прошедший войну и поднявший на ноги множество людей. Доктор прозвал его «Кость» – за сухую, лишенную всякой жировой прослойки прямоту. Он мог без тени смущения, с леденящей душу детализацией, описывать самые безнадежные случаи из своей практики, заставляя впечатлительных девушек бледнеть. Но Доктор видел в этом не бесстыдство, а высшую форму уважения к ремеслу: хирург не имеет права на брезгливость. Его лекции были выверены, как скальпельные разрезы – ни одного лишнего слова, только чистая, концентрированная суть. Его боялись и обожали одновременно.

Той осенью, когда за окнами университета кружились рыжие листья, весь курс собрали в большом лекционном зале. На сцену вышел незнакомый майор с умным лицом и небольшой орденской планкой на груди. Он говорил негромко, без пафоса, но каждое его слово падало в гробовую тишину зала. Он рассказывал не о политике, а о людях. О молодых ребятах в горах Афганистана, о жгущем солнце и свинце, о том, как в полевых госпиталях счет идет на минуты, а крови не хватает.

– Я не буду призывать вас кого-то ненавидеть или кого-то поддерживать, – голос майора был глуховатым и предельно искренним. – Я пришел просить вас о самом простом и самом важном. О крови. Она нужна тем, кто сейчас там, чтобы у них был шанс дожить до завтра. Чтобы хирург в палатке успел сделать свое дело.

Доктор сидел, не дыша. Он не видел войны – он видел ее последствия в учебнике по травматологии. Но сейчас война обрела голос. Он молча достал ручку и крупно вывел на внутренней обложке толстой лекционной тетради адрес станции переливания крови.

Через пару дней один из сокурсников сказал, что видел Кость на сдаче крови.

После лекции Доктор подошел к профессору, чтобы уточнить неясную для него часть лекции. Как-то незаметно разговор с анатомии перешел на философскую тему гуманизма врача.

– Вы ходили сдавать кровь? – с некой опаской произнес Доктор, ожидаю резкой реакции преподавателя.

– Молодой человек, – его голос, обычно режущий аудиторию, сейчас звучал приглушенно и даже осторожно. Он заметил немой вопрос во взгляде Доктора. – Удивлены? Думаете, костям моего возраста пора уже готовиться стать учебным пособием, а не делиться соком? Ошибаетесь. Это лучшая тренировка для сердечно-сосудистой системы.

– Честно? Да, я удивлен, – признался Доктор, чувствуя себя на экзамене. – После ваших лекций… мне казалось, что вы… выше этого. Вы видели столько смерти. Кажется, что должно выработаться некий иммунитет к чужой боли. Хирургический цинизм.

Профессор повернул к нему свое, похожее на ястреба, лицо. В его глазах, обычно холодных, как хирургическая сталь, тлела искра.

– Цинизм? – Профессор хмыкнул, и в уголках его глаз зазмеились морщины. – Это мой главный инструмент. Без него нельзя подойти к операционному столу – сентименты затуманят разум. Но запомните, коллега, раз и навсегда: наше дело – это война со смертью. А на войне все средства хороши. Но если средство убивает в тебе человека – ты уже проиграл, даже выиграв сражение. Смерть можно победить только жизнью. Буквально. Вот этой самой алой жижей. Иначе мы все – просто высокоорганизованные мясники, которые лишь перекладывают куски плоти с места на место. Помните об этом, и до свидания, у меня заседание кафедры.

«Война со смертью… Все средства хороши… Но не перестань быть человеком…»

Мысли кружились в голове, выстраиваясь в жесткую, кристально четкую формулу.

«Значит, так, – думал он, шагая по шуршащему асфальту. – Можно быть жестким. Можно быть безжалостным к боли – и своей, и чужой. Можно принимать страшные решения. Можно ненавидеть. Это – средства. Они оправданы целью. Цель – жизнь. Но в самой сердцевине этой машины борьбы должен оставаться маленький, горячий, живой кусочек. Тот, что сжимается при виде чужой беды. Тот, что отдает свою силу и свою кровь. Тот, что помнит. Если он умрет – умру и я. Стану просто функцией, инструментом. А инструмент легко сломать и выбросить. Или он сам сломается, когда поймет, что он всего лишь инструмент. Нет. Я должен остаться человеком. Именно для того, чтобы быть солдатом в этой войне. Самая страшная победа – это когда, победив смерть, ты обнаруживаешь, что сам стал ее частью».

Окончив интернатуру и получив специальность врача – терапевта, Доктор вернулся в родной городок. Его радушно приняли в стенах районной больницы.

Жизнь обрела ясный, кристальный смысл. Она – необъятная, сияющая – была впереди, и какая же она прекрасная! Теперь можно заниматься самым главным делом на свете – лечить людей. Можно сделать всё, вылечить всех. Если не хватит собственных знаний, на помощь придут старшие, более опытные коллеги, специалисты из других областей. Вместе – целая армия против болезней и страданий.

Нужно только постоянно учиться, впитывать новые знания, оттачивать мастерство. Ведь нет предела совершенству, особенно в искусстве спасения. Каждый вылеченный пациент, каждая спасенная от отчаяния семья – это новая победа. Это радость, которую можно дарить людям, вырывая их из цепких лап болезней.

Все преграды будут преодолены, все трудности покажутся сущими пустяками перед лицом великой цели. Нет ничего невозможного, когда идешь по этому пути с открытым сердцем и твердыми убеждениями.

## 2. Диагноз системы


Солнечное майское утро ворвалось в комнату вместе с первыми лучами, около шести часов. Доктор открыл глаза – не потому, что прозвенел будильник (его давно заменили внутренние часы), а потому что организм, выспавшийся ровно за семь с половиной часов, сам дал команду на пробуждение. Ночь была прохладной, он спал с открытым окном, выходящим во двор. Без раздумий и колебаний он поднялся, босые ноги уперлись в прохладный пол. Первым делом – к окну.

Опершись ладонями о шероховатый деревянный подоконник, он вдохнул воздух, пахнущий свежей листвой и политым дворником влажным асфальтом. Легкий ветерок, шевелящий кисейную тюль, вызвал мурашки на коже – приятные, бодрящие. Солнце, уже поднявшееся над крышами двухэтажных домов, золотило макушки тополей, делая молодую листву изумрудной и почти прозрачной. По бездонному голубому небу плыли два разрозненных облачка, словно броуновские частицы в растворе. «Идеальное утро. Низкая влажность, умеренное атмосферное давление. Риск гипертонических кризов у метеозависимых пациентов снижен на 15-20%. Дежурство должно быть спокойным», – мысленно констатировал он, резко отталкиваясь от подоконника.

Армия осталась далеко в прошлом, но любовь к безупречному порядку – нет. Заправлять кровать он любил и делал это виртуозно. Его ложе – творение местной мебельной фабрики: деревянные спинки, скрепленные планками, – через минуту стало образцом геометрической точности. Он не заправлял постель, он приводил её в состояние идеального статического равновесия. Одеяло было отбито так, что его углы могли бы служить эталоном прямого, а покрывало легло без единой морщины. Исключением была лишь квадратная подушка в безукоризненно расправленной наволочке, взбитая до состояния воздушного шара, с тщательно расправленными, острыми углами.

Выйдя на свободное пространство в центре комнаты, он начал утренний ритуал – комплекс упражнений, отточенный до автоматизма. Движения были плавными, экономичными, без рывков. Он следил, чтобы дыхание оставалось ровным и глубоким, мысленно сверяя его с тактом невидимого метронома. Начал с вращения головой, разминая шейные позвонки, перешел к махам и круговым движениям рук, затем – скручивания и наклоны туловища, закончил серией приседаний. Силовые нагрузки он оставлял на вечер, помня не столько слова отца, сколько принцип рационального распределения ресурсов: «Дежурство – это потенциальный марафон. Нельзя истощать glycogen reserves (запас гликогена) до его начала».

Разгоряченный, с легкой испариной на лбу, он взял сложенное строго пополам махровое полотенце и направился в душ. Вода из крана с красной заглушкой была едва теплой – идеальной температуры для разогретого тела. Он подставил лицо под упругие струи, почувствовав, как вода потоком потекла по коже, – приятный, стимулирующий шок. Намылился простым хозяйственным мылом без отдушек (надежный, проверенный антисептик), смыл пену и энергично растерся полотенцем до легкой красноты.

С намотанным вокруг бедер полотенцем, он прошел на кухню. Обнаженный торс демонстрировал жилистую, поджарую мускулатуру. Его завтрак был выверен до грамма, как лабораторный образец.

«Идеальное соотношение белков – жиров – углеводов для умственной и физической нагрузки предстоящего дня:

белки: 150 граммов творога 5% жирности, аккуратно выложенные горкой в фаянсовой пиале, рядом – две сосиски молочные, отваренные по времени, чтобы оболочка не лопнула;

углеводы: ломтик хлеба, поджаренный на сухой сковороде до хрустящей корочки;

жиры: чайная ложка сметаны 15% жирности на творог и тонкий слой сливочного масла на хлебе;

витамины: кружка крепкого черного чая с двумя дольками лимона, без сахара, сахар – пустые калории».

Пока на плите грелся чайник, он брился перед зеркалом в ванной. Лезвие бритвы скользило по коже с идеальным углом атаки, не оставляя ни единой царапины. «План на день, – мысленно сверялся он, глядя на свое отражение. – 07:30 – прибытие в отделение. 07:45 – прием дежурства, сверка журналов, инвентаря. 08:30 – утренняя пятиминутка с медсестрами. 09:00 – обход стационара, 12 коек. 10:30 – амбулаторный прием, талоны на 15 человек. 14:00 – обед. 14:30 – заполнение документации. 16:00 – консультация хирурга по поводу пациента. 17:00 —…»

Мысленный план был прерван недовольным ворчанием чайника. Доктор закончил бритье, нанес на кожу зеленоватый гель из тюбика и направился к плите. Он позавтракал, стоя у окна, наблюдая за просыпающимся двором, как кардиолог наблюдает за работой сердца – оценивающе, без эмоций.

Из подъезда напротив выскочил мужчина, на ходу закуривая «Беломор». Сделав первую жадную затяжку, он поспешно зашагал прочь.

«Капилляры слизистой ротовой полости и бронхов сужаются. Смолы оседают на реснитчатый эпителий, парализуя его. Через 5-7 лет – хронический бронхит курильщика, через 10 – высокая вероятность облитерирующего эндартериита или рака легкого. Добровольное, системное саморазрушение. Иррационально. Неэффективно».

Через минуту на придомовой дорожке показались женщина с маленьким ребенком. Посадив его на скамейку, она всплеснула руками и рванула обратно.

«Классический пример хаотичного поведения. Неумение планировать время приводит к стрессу, выбросу кортизола, который подавляет иммунную систему. Ребенок, свидетель этого, усваивает модель неорганизованности. Это передается на уровне поведения, как социальный вирус».

Женщина появилась снова, с сумкой в руках, уже тогда, когда Доктор допивал последний глоток чуть остывшего, терпкого чая. Он мысленно поставил им обоим диагноз: «Синдром дезорганизованной жизни. Прогноз: условно неблагоприятный».

Помыв посуду, он поставил тарелку и чашку, разложил столовые приборы в сушилке с абсолютной точностью – все ручки смотрели в одну сторону. Оделся в отглаженные темные брюки и светлую рубашку с коротким рукавом. Взял сбалансированную по продуктам еду в сетчатой сумке («обед: гречка, отварная куриная грудка, морковь, ужин: тушеная рыба, кефир») и вышел из дома.

Его шаг был быстрым, ритмичным, стопа ставилась точно по линии движения. Он шёл не просто на дежурство. Он шёл на передовую личной войны. Войны с хаосом болезней, человеческой глупостью и несовершенством. И майское утро было его первым и самым надёжным союзником.

Доктор двигался по знакомому маршруту, мысленно сверяя его с почти идеальной прямой, которую он мог бы провести от своего дома до входа в больницу. Улица, ведущая к трассе, была его ежедневным полигоном для наблюдений. Воздух еще хранил ночную прохладу, и он, стараясь продлить это ощущение, чуть ускорял шаг на освещенных утренним солнцем участках, чтобы затем снова войти в тень от старых деревьев. Его удобные туфли мягко отстукивали по стыкам бетонных плит, и он неосознанно старался наступать точно на них, ритмично и без ошибок.

Его аналитический ум, уже проснувшийся и работавший на полную мощность, сканировал окружение, классифицируя и оценивая.

«Приветствую, Доктор!» – окликнула его женщина с мальчиком лет семи.

«Доброе утро. Смотрю у сына синяк прошел» – его ответ был вежливым, но механическим, взгляд скользнул по лицу ребенка, отмечая отсутствие отека под глазом. Он уже получил данные и двинулся дальше, не дожидаясь пространного ответа.

Подойдя к нерегулируемому пешеходному переходу, он замер, как робот перед выполнением команды. Поворот головы налево, потом направо. Включение в периферийное зрение всех движущихся объектов. Дорога была пуста. И лишь тогда он совершил идеальный, по его мнению, переход – по прямой, строго в пределах зебры.

Его взгляд зафиксировал аномалию. По середине проезжей части, лениво крутя педали, ехал подросток на велосипеде. Он не спешил, его поза выражала вызывающую расслабленность. «Движение по центру проезжей части, а не по правому краю – прямое нарушение пункта правил дорожного движения. Создание аварийной ситуации. Крайне опасное поведение».

Мимо подростка, не сбавляя скорости, пролетел молоковоз, рассерженно сигналя. Парень даже пошатнулся от налетевшего потока плотного воздуха. «Самоуверенность, граничащая с идиотизмом. Полное отсутствие инстинкта самосохранения. Он не осознает, что его тело – это хрупкая биологическая система. Один неверный поворот руля водителя – и переломы, черепно-мозговая травма, разрывы внутренних органов. Добровольное вступление в группу риска с высочайшим процентом летальности. Невыносимо».

Он почувствовал, как пальцы его правой руки непроизвольно сжались в кулак. Не от злости, а от острого, физического неприятия такого вопиющего хаоса, такой демонстративной глупости. Ему захотелось остановить мальчишку, не силой, а аргументом, вложить в его голову кристальную логику правил, предназначенных для выживания. Но он лишь стиснул зубы и продолжил путь, мысленно поставив диагноз: «Социальная инфантильность, осложненная подростковым негативизмом. Прогноз: условно неблагоприятный».

Мысль о предстоящем дне не вызывала тревоги. Он не надеялся на удачу – он полагался на алгоритмы. В голове пронеслись отработанные схемы: протоколы оказания помощи при инфаркте миокарда, общем нарушении мозгового кровообращения, алгоритм определения состояния пострадавшего. Он был спокоен. Мир мог быть хаотичным, но в стенах больницы он выстроил свой собственный, упорядоченный, где все подчинялось логике и правилам.

И это напомнило ему о другом луче света в его жизни. О Любимой.

Их встреча год назад в автобусе не была случайностью. Это была встреча двух совпадающих систем. Он возвращался с курсов, уставший, но довольный. Зал ожидания на вокзале был клокочущим котлом из чемоданов, криков и суеты. Это било по его нервам. Увидев свой автобус, он попросил водителя пустить его внутрь, чтобы изолироваться от хаоса.

Он дремал, когда салон начал заполняться. И проснулся от того, что почувствовал – кто-то нарушил его уединение, но сделал это… правильно. Он открыл глаза и увидел её.

Она стояла в проходе, ища место. Не суетилась, не косилась на занятые места с раздражением. Её движения были плавными, экономичными, взгляд – спокойным и оценивающим. «Координация отличная. Осанка прямая, признаки правильного мышечного корсета. Дыхание ровное. Отсутствие признаков хронического стресса на лице. Здоровый экземпляр», – молнией пронеслось у него в голове.

Она была одета в идеально отглаженное простое светло-серое платье. Туфли на низком каблуке. Никаких ярких, кричащих аксессуаров. «Функционально. Эргономично. Ничего лишнего».

– Свободно? – её голос, обращенный к пожилому мужчине, был ровным, тихим, но хорошо слышимым сквозь шум двигателя.

Получив отказ, она двинулась дальше. Её взгляд упала на него. Он видел, как она на секунду оценила ситуацию: задний диван, мужчина, пространство. И приняла решение.

– Можно? – в её интонации не было подобострастия или робости, лишь вежливая деловая констатация.

– Конечно. Предупрежу, над двигателем – будет шумно и, возможно, жарко, – отозвался он, голос его звучал чуть более приветливо, чем обычно.

Она легко опустилась на сиденье, поставив сумку на колени ровно, параллельно полу.

– Спасибо. Уж лучше жар, чем сквозняк у двери. Я как раз от него спасаюсь, – она слегка улыбнулась, и её глаза заискрились. Он показался ей не просто симпатичным. В его позе, в спокойном, оценивающем взгляде читалась уверенность. Не мужская бравада, а глубокая, внутренняя уверенность военного или летчика. Та, что возникает у людей, полностью контролирующих ситуацию. Это было необычно и притягательно.

– Солидарен, – ответил он. – Сквозняк – основная причина сезонных ОРВИ в общественном транспорте. Идеальный переносчик патогенной микрофлоры.

«Она говорит по делу, без лишних эмоциональных всплесков и слов-паразитов. Это говорит о ясности ума и самообладании. Редкое качество».

Они заговорили. Не о погоде, а о новом расписании автобусов, которое, как они оба сошлись во мнении, было составлено нелогично и неэффективно. Он говорил о медицинских нормах, она – о организации рабочего времени в библиотеке, где работала. Их диалог напоминал идеально подогнанные шестеренки одного механизма.

В конце поездки, помогая ей выйти, он взял её руку. Её ладонь была сухой и прохладной, рукопожатие – уверенным, но не сильным. Идеальное равновесие.

– Позволь пригласить тебя в кино? Новинку привезут. «Самая обаятельная и привлекательная». Как ты, – сказал он, и для него это была не флиртовая шутка, а констатация факта, выведенного в ходе диалога.

– Согласна. Только через два дня, у меня потом двое суток выходных, – ответила она без кокетства, просто сообщая удобные временные параметры.

– Куплю билеты, зайду к тебе на работу, договоримся, где встретимся.

Он сжал её руку чуть сильнее, чем того требовал ритуал прощания, и почувствовал мгновенное, чёткое ответное давление. Не призывное, а подтверждающее, что их системы – совместимы.

Их еженедельные встречи переросли из дружбы в нечто большее, предсказуемое, надёжное и идеально выверенное. И теперь, идя на дежурство, он знал: в этом хаотичном мире есть ещё один островок безупречного порядка. И его нужно защищать.

Тень от чугунного забора легла на тротуар резкой, холодной линией. Доктор уже собирался свернуть на пешеходную дорожку, ведущую к парадному входу, когда его взгляд зацепился за движение. Навстречу ему, огибая лужи от ночного дождя, шла его медсестра. Помощница – вслух он всегда обращался к ней полным, уважительным именем, но в самом глухом уголке сознания, куда не доходил даже его внутренний голос, она действительно была Помощницей. Не женщиной, а идеально отлаженным элементом рабочего механизма.

Она была в простом ситцевом сарафане. Увидев его, она не улыбнулась, а допустила лёгкое, профессиональное изменение в выражении лица, которое у обычных людей означало бы улыбку.

– Доброе утро, – почти пропела она.

– Доброе, – кивнул он, отступая на полшага и жестом пропуская её вперед на узкой дорожке. Протокол вежливости. – Надеюсь, ночь перед дежурством прошла без эксцессов?

– Тише воды, – она прошла мимо, и он уловил слабый запах чистоты, который всегда от нее исходил. – Ребенок сладко спал всю ночь.

– Отлично, – заключил он, и они молча пошли к зданию, как два солдата, следующих по указанному азимуту.

Поднявшись на крыльцо из потертого гранита, Доктор на мгновение остановился, чтобы снять очки и протереть их салфеткой. И в этот момент мир без линз расплылся, стал мягким и нерезким. Он поднял голову.

Рано утром небо было кристально-чистым. Теперь же с запада, со стороны леса, надвигалась стена нежно-голубых облаков. Они плыли, медленно и неумолимо, как фронт холодного воздуха на карте прогноза погоды по телевизору. Солнце по-прежнему ярко светило, подсвечивал их рвано-округлые края. Звонко щебетали птицы и ветер доносил шум машин с трассы.

«Барическое давление падает. К вечеру ожидаются интенсивные осадки, возможно, с грозами», – с профессиональной холодностью отметил он про себя, но по спине пробежал неприятный, холодный мурашек. Это чувство было иррациональным, и потому – раздражающим.

Он толкнул высокую деревянную дверь, и его поглотили знакомые, стерильные объятия больницы.

Его царство. Его территория абсолютного порядка.

Пространство первого этажа было подчинено железной логике неотложности: прямо у входа – регистратура и окно выдачи талонов и больничных листов, направо – дверь в приемный покой с широкими проходами для каталок, налево – лифт и лестница на верхние этажи. В воздухе висел знакомый коктейль из запахов: хлорка, лекарства, сладковатый дух человеческих тел и подспудная, едкая нота страха. Для него это был не смрад, а аромат работы. Он слышал его не носом, а кожей – как хирург чувствует температуру в операционной.

Он прошел мимо еще пустой регистратуры – дежурная опаздывала на семь минут, он мысленно отметил этот факт – и свернул в мужскую раздевалку.

Это был его ежедневный ритуал очищения.

Он снял уличную обувь и аккуратно, носками внутрь, поставил её на полку. Уличная одежда – брюки и рубашка – были аккуратно развешаны на плечики, образуя строгие, прямые линии. Он достал из шкафчика свой рабочий комплект формы.

Облачение началось.

Сначала – просторные штаны и рубашка из бязевой ткани. Он тщательно расправил каждую складку. Затем – легкие, бесшумные тапочки на белой прорезиненной подошве.

Потом – халат. Он взял его и на секунду замер, ощущая тяжесть накрахмаленной ткани. Одним отработанным движением надел его, вдел руки в рукава. Ткань пахла стерильной чистотой. Он застегнул все пуговицы сверху донизу, не пропустив ни одной. Халат сидел безупречно, как вторая кожа, не стесняя движений, но и не болтаясь мешком.

Последний штрих – шапочка. Он надел её, убрав все пряди волос, и подошел к маленькому зеркалу на дверце шкафчика. В отражении на него смотрел Доктор. Безупречный, стерильный, готовый к работе. Его второе я осталось в шкафчике вместе с уличной одеждой.

Он вышел из раздевалки уже другим человеком – функцией, единицей системы.

Ординаторская в самой тихой части здания встретила его гулкой тишиной, нарушаемой лишь мерным тиканьем настенных часов. Это была большая, светлая комната, но её пространство было жестко структурировано: шесть письменных столов стояли ровными рядами, как кукуруза в поле, оставляя ровный, широкий проход для передвижения. За дальним столом у стены, под светом настольной лампы, сидел Хирург. Он что-то сосредоточенно писал в толстой истории болезни, и свет лампы выделял его крупные, уставшие руки и седоватые щетинистые бакенбарды.

Доктор вошел, и его шаги мягко отдавались по линолеуму. Хирург поднял голову. Его глаза были красными от недосыпа.

– Что ночь? – без предисловий спросил Доктор, подходя к своему столу.

– Почти спокойная. По скорой двоих привозили, ничего серьезного, один у нас остался, другого в областную отправили. Еще днем плановый один поступил. Белье меняли, остальное все как обычно.

Доктор кивнул. Это была рабочая информация. Ещё один симптом хаоса, с которым ему предстояло бороться. Он сел за свой стол, отодвинул настольную лампу на край стола и положил перед собой руки ладонями вниз. Пальцы были ровные, чистые, готовые к работе.

Снаружи, в открытое окно, закатился первый раскат очень далекого грома. Тихий, глухой, предупреждающий.

В дальнем углу, зажатый между подоконником и старой этажеркой с медицинскими журналами, утробно урчал старенький холодильник «Бирюса». Его белая эмаль была стерта до металла по углам, а резинка уплотнителя на дверце от времени пожелтела и отходила волнами. Он подергивался в такт своему древнему компрессору, издавая тихий, надтреснутый гул, и это урчание стало таким же привычным фоном ординаторской, как тиканье часов или отдаленные шаги по коридору.

Доктор подошел к нему и привычным движением потянул за хромированную ручку, дверца с легким всхлипом отлипла. Внутри пахло холодом и старой пластмассой. Он разложил свой сетчатый мешок с математической точностью: банку с гречей и курицей на верхней полке, справа; кефир и тушеная рыба – на нижней, у задней стенки, где холоднее.

Прикрыв дверцу, он по ходу повернул ручку радиоточки, висевшей над столом Хирурга. Из динамика, шипящего, как жир на сковороде, полилась тихая, прерывистая музыка. Он прибавил громкость ровно настолько, чтобы заглушить навязчивое урчание холодильника, но не настолько, чтобы мешать концентрации. Звуковой ландшафт был приведен в идеальный баланс.

Его рабочий стол стоял у окна – стратегическая позиция, позволявшая контролировать и комнату, и часть подъездной дороги. Стол был старенький, деревянный, с потертым линолеумом на столешнице, но на его поверхности царил безупречный порядок: стопка историй болезней, выровненная по краю; подставка с ручками и карандашами, заточенными до идеальной остроты; настольная лампа на гибкой ножке, направленная на рабочее место.

Прямо за его спиной, отгораживая личное пространство от общего, стояла старая медицинская ширма с выцветшими рисунками пасторальных пейзажей. За этим потертым барьером скрывался маленький оазис быта – импровизированная кухня. Там ютился обеденный стол, застеленный клеенкой с цветочным узором а-ля гжель, с вечно теплым электрочайником и четырьмя стульями вокруг, будто ждущими неспешной вечерней партии в домино. Рядом – невысокий шкафчик-столбик, где в строгом порядке стояли кружки, ложки и баночки с чаем и кофе. Над маленькой железной мойкой со слегка подтекающим краном был привинчен посудосушитель, а на трех крючках висели три разных по степени потертости вафельных полотенца – иерархия функциональности: для рук и лица, для продуктов, для посуды.

Перед его столом, спиной к нему, стояли два других рабочих места. Стол Анестезиолога был завален научными журналами с графиками и схемами, а рядом ними стояла смешная игрушка – плюшевый медвежонок в медицинской маске, карикатурный «врач». Стол Педиатра, напротив, был ярким пятном: он был засыпан рисунками маленьких пациентов, парящая балерина из картона на ниточке кружилась под настольной лампой, а в стакане для ручек красовался нераспустившийся тюльпан.

У стены с дверью, справа, монументально возвышался громадный стеллаж из темного дерева, доверху забитый папками с толстыми медицинскими фолиантами в потертых переплетах. От него пахло архивной пылью, старой бумагой и мудростью – это были материализованные человеческие знания.

Слева, в зоне для кратковременного отдыха, стоял длинный кожаный довоенный диван, просевший посередине от десятилетий работы под уставшими телами, и два столь же древних кресла. Их обивка была затерта до блеска на спинках и подлокотниках, а на диване вечно лежала свернутая в трубочку сероватая больничная простыня для дежурного врача.

Через центральных проход комнаты, напротив, перед Хирургом, располагались еще два «табльдота». Стол Стоматолога был утыкан хромированными инструментами, слепками челюстей и лампой-лупой, напоминая для непосвященных камеру пыток. А место Кардиолога выглядело почти стерильно: аккуратные стопки бланков и единственное личное – фотография в рамке, где он сам с женой и двумя детьми с дождь.на фоне бескрайнего поля.

Каждый квадратный сантиметр комнаты рассказывал свою историю. И Доктор, сидящий у окна, был не просто сотрудником. Он был мозгом и нервным узлом этого сложного, дышащего организма. Он видел всё, слышал всё и мысленно раскладывал по полочкам не только болезни пациентов, но и привычки, слабости и достоинства своих коллег. Это был его мир, его упорядоченная, предсказуемая вселенная.

Доктор взял в руки толстый, засаленный от частого использования журнал передачи дежурства. Его взгляд, привыкший выхватывать суть, быстро пробежал по списку больных, требующих динамического наблюдения. Четыре имени, четыре истории, четыре корректировки работы человеческого тела.

Молодая девушка, 19 л. Послеоперационный период. Аппендэктомия.

Мужчина на пенсии, 62 г. Острый коронарный синдром. Состояние после купирования приступа.

Парень в самом расцвете сил, 23 г. Закрытый оскольчатый перелом бедренной кости. Скелетное вытяжение.

Женщина на сносях, 31 г. Беременность 32 недели. Угроза преждевременных родов. Сохранение.

– Ну что, пошли, – сказал он, отрывая взгляд от журнала. Его голос был ровным, лишенным эмоций, как голос пилота перед вылетом по знакомому маршруту.

– Пошли, – крякнув, поднялся с кресла Хирург, поправляя свой халат на мощных плечах.

Стукнув костяшками пальцев в дверь сестринской, врачи пошли по коридору. За ними, словно баржы за буксирами, каждая за своим, устремились две медсестры – сдающая и принимающая смену, щелкая затворами шариковых ручек, готовых фиксировать каждое слово.

Первая была палата девушки с апендицитом. Сама бледная, но глаза уже ясные. При их появлении она попыталась приподняться.

– Лежите, лежите, – жестом останавливает её Хирург. – Как самочувствие? Шов не беспокоит?

– Тянет немного, когда поворачиваюсь…

– Это нормально, – подхватывает Доктор, его голос спокоен и инструктивен. – Регенерация кожи идет полным ходом. Главное – соблюдать диету и активизацию по схеме. Подниматься можете?

– Да, вчера вечером уже ходила до туалета.

– Замечательно. Продолжайте в том же духе. Скоро швы снимут.

– Пошли с сердечнику, – предложил Хирург.

Мужчина крупного телосложения, с одутловатым, покрасневшим лицом. Дышит тяжело, но улыбается.

– Ну как, что чувствуете? – громко и бодро спрашивает Хирург. Доктор приложил к гуди больного стетоскоп.

– Да вроде тихо в груди. Уже и не болит ничего. Таблетки эти пью, как велели.

Доктор молча берет его историю болезни, просматривает назначения: антикоагулянты, бета-блокаторы… Его взгляд останавливается на лице пациента. Кожа влажная, чуть синюшный оттенок губ, одышка при минимальной нагрузке – разговор вполголоса.

– Отеки на ногах есть? – тихо, почти для себя, спрашивает Доктор.

– Ну, до больницы, к вечеру немного сапоги жали… Спина ноет. Но это я на даче, наверное, прихватил.

Доктор кивает, говоря: «Теперь к твоему, с переломом». Его лицо непроницаемо:

Молодой парень, прикованный к кровати грузом на вытяжке.

– Ну как, нога не отвалилась? – Хирург щелкает по гипсу.

– Да вроде держится, доктор. Скучно просто до жути.

– Скука – признак стабильного состояния, – замечает Доктор, проверяя состояние парня. – Лучше скучно и предсказуемо, чем весело и с осложнениями. Ждите контрольного снимка. Всё идет по плану.

Ну самое непростое, напоследок, – отметил Хирург.

Женщина в палате лежит с приподнятым ножным концом кровати. Лицо напряженное.

– Держимся? – Хирург смягчает голос.

– Тянет низ живота… боюсь…

– Статистика на вашей стороне, – вступает Доктор, его ровный, уверенный голос действует как успокоительное. – При соблюдении постельного режима и терапии шансы доносить близки к максимуму. Главное – не нервировать систему. Всё будет хорошо.

Вернувшись в ординаторскую, Хирург с облегчением вздохнул и крупно, с размахом, расписался в журнале.

– Ну вот и ладненько. Мужик-то после сердечного как быстро оклемался, а? Бодрячком. Скоро на выписку, гляди, будут готовить.

Доктор не ответил сразу. Он подошел к своему столу, положил журнал на идеально ровную стопку других бумаг и повернулся к Хирургу. Его лицо было серьезным.

– Насчет сердечника… Я бы не был так оптимистичен.

– Да? А что с ним? – Хирург налил себе чай из теплого чайника.

– Внешние признаки не сходятся с картиной выздоровления. Акроцианоз, ортопноэ, отеки. Он говорит, что спина болит. При его анамнезе это может быть иррадиация. И одышка… она не соответствующая состоянию «готовящегося к выписке».

– Так Кардиолог его смотрел, ЭКГ в норме…

– Я не кардиолог, – отрезал Доктор, и в его голосе впервые прозвучала сталь. – Но я врач. И я вижу системный сбой. Он маскируется под улучшение, но это не оптимизация процесса, это латентная фаза. Я собираюсь найти Кардиолога и выскажу ему свои подозрения. Я буду настаивать на ЭхоКГ и проверке диуреза. Нельзя выпускать его в такой состоянии. Это невыполнение клинических рекомендаций.

Хирург присвистнул, оценивающе глядя на коллегу.

– Гляди ты… Ну, дело твое. Я свое отработал, животы зашил. С сердцами – это к спецам.

Доктор кивнул, его взгляд уже был устремлен вдаль, он мысленно составлял аргументы для разговора с Кардиологом.

– Ну, будь здоров, не кашляй, – перевел тему Хирург, допивая чай. – До встречи в понедельник.

– Бывай. Что делаешь в выходные?

– Хочу провести время с семьей, – Хирург был на пороге. —Жена решит куда пойдем, что будем делать. А то в последнее время все по раздельности: я, она, да и дети сами по себе.

Он вышел из ординаторской, махнув на прощание рукой, оставив Доктора наедине с его мыслями о несовершенстве мира и его обитателей.

Сев за свой стол, Доктор погрузился в изучение историй болезни. Его рука выводила в блокноте не просто пометки, а системные обозначения: «Повторная биохимия», «Конс. хирурга?», «Скорр. дозировка – риск брадикардии». Каждый его диагноз был маленькой победой над хаосом болезни, каждое назначение – шагом к оптимизации работы человеческого существа.

Тишина в ординаторской была для него не пустотой, а идеальной средой для концентрации. Солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь облака, ложились на стол почти ровными прямоугольниками. Ветер играл занавесками, и их легкое касание бумаг было единственным звуком, нарушавшим стерильную тишину. Он закончил с амбулаторными картами, оставив на потом стационарных больных. Проверив и скорректировав лечение мужчине с аритмией (назначенный препарат мог привести к излишнему снижению пульса – грубая, системная ошибка лечащего врача, «не забыть сказать»), он откинулся на спинку стула.

Взгляд его уперся в окно, в покачивающиеся ветви старой березы. Ритмичное, размеренное движение. Как маятник. Как метроном, отсчитывающий такт исправно работающего механизма.

И тут его сознание, ищущее порядок во всем, совершило мгновенный прыжок по смежной ассоциации. Вода. Прохлада. Эталонная система…

«Вода. Предсказуемая среда, подчиняющаяся физическим законам. В ней всё логично: чтобы плыть, нужно приложить усилие, рассчитать сопротивление, выбрать оптимальный стиль. В отличие от этой больницы. В отличие от Кардиолога. Он не увидел очевидного – скрытых отеков, акроцианоза. Он увидел цифры, график ЭКГ, а не систему, дающую сбой. Это брак. Не злой умысел, а человеческая небрежность, нежелание углубиться в анализ. Как водоросли, которые мешают движению – их нужно аккуратно обойти или устранить. Но как? Назначение дополнительного обследования – лишь обходное препятствие. Нужно воздействовать на причину. Возможно, подготовить сводку типичных диагностических ошибок? Провести дополнительный семинар? Систему обучения нужно совершенствовать. Чтобы каждая пружинка механизма работала безупречно».

И это рациональное, холодное размышление неожиданно вызвало в памяти другую воду. Теплую, летнюю.

Ему вспомнилось прошлое лето. Не просто как набор картинок, а как набор тактильных и визуальных данных, внесенных в память для анализа. Вода в реке достигла оптимальной температуры для длительного нахождения в ней уже к началу июля – +22…24 °C. Они с Любимой часто посещали небольшой песчаный пляж. Её график был более предсказуем, чем его, что он мысленно одобрял – стабильность – признак надежной системы.

Уже через двадцать посещений пляжа её кожа приобрела ровный загар цвета зрелого персика. Он мысленно отметил эстетическое совершенство этого оттенка – отсутствие шелушения и покраснений говорило о правильном, постепенном воздействии ультрафиолета. Она не боялась воды, даже на глубине, хотя её плавание нельзя было назвать эффективным. Она передвигалась брассом, медленно, с коэффициентом полезного действия, близким к минимальному, но с удивительным, врожденным изяществом. Она напоминала ему лабораторную модель, демонстрирующую базовые принципы гидродинамики: голова над водой, глаза сканировали пространство на предмет препятствий в виде водорослей.

Он же входил в воду и сразу переходил на быстрый кроль – самый рациональный стиль, с максимальной скоростью и минимальными энергозатратами. Погружая разгоряченное лицо в воду, он ощущал мгновенный, тонизирующий шок, а затем ровный ритм: вдох-выдох, вдох-выдох. Алгоритм.

Наплававшись, он подплывал к ней и осторожно, чтобы не нарушить идиллию брызгами, охватывал её за талию. Её кожа была прохладной на ощупь – приятное контрастное ощущение после его интенсивного движения. Стоя на дне, он держал её на руках, пока она лежала на спине, доверчиво отдавшись на волю мелкой ряби и его ладоням. Её тело было удивительно легким и сбалансированным в воде.

Иногда она просила: «Покатай меня!». Тогда он, выполняя роль буксира, брал её за сцепленные руки и шел по дну к берегу, преодолевая сопротивление воды. Он подсознательно вычислял оптимальную скорость и траекторию, чтобы её тело скользило ровно, как торпеда. Она зажмуривалась от брызг, с силой выдыхая воздух, и это вызывало у него не умиление, а ощущение эффективности совместного действия.

Почувствовал приятное охлаждение, они выходили на берег. И здесь его клинический взгляд отключался, уступая место другому – эстетическому. Она была прекрасна. Капли воды на её загорелой коже преломляли солнечный свет, создавая вокруг неё радужный сияющий ореол. Струйки, стекающие по изящным изгибам тела, подчеркивали безупречность природного дизайна. В этот момент она не была «здоровым экземпляром». Она была просто красивой женщиной. И это иррациональное, не поддающееся анализу чувство было тем единственным хаосом, который он готов был принять.

Он вздохнул, вернувшись в тишину ординаторской. Маятник березы все так же качался за стеклом. Порядок. Хаос. Порядок. Его мир снова обрел четкие границы. Он взял следующую историю болезни. Мысли о семинаре для коллег уже обретали в его голове четкие, практические очертания.

За пять минут до приема больных Доктор уже был кабинете поликлиники. Ровно в десять дверь распахнулась, впустив первого пациента. С этого момента пространство перестало принадлежать Доктору – оно превратилось в конвейер по устранению неполадок. Люди входили и выходили, каждый со своим уникальным сбоем в системе под названием «тело».

Доктор сидел за столом, его поза была собранной, а взгляд – сфокусированным на том, кто находился перед ним. Помощница двигалась бесшумно и быстро: готовила инструменты, подавала амбулаторные карты, выписывала направления по его молчаливому кивку. Они работали как единое целое, общаясь на языке кратких, профессиональных реплик.

Мужчина лет шестидесяти, смущенный, говорил тихо и путано практически от порога.

– Ну, понимаете, доктор, там… сзади… кровь… после туалета…

Доктор, не моргнув глазом, кивнул. Для него это был не стыд, а симптом. Данные для анализа.

– Больно при дефекации? Тяжесть поднимали в последнее время? – его вопросы были четкими, безэмоциональными.

– Да вроде… да, тяжести были…

– Приготовьте, пожалуйста, направление к проктологу, – сказал Доктор, обращаясь к Помощнице. – Предварительный диагноз: геморрой. Для облегчения состояния до консультации – свечи с анестетиком и вяжущим компонентом. Распишите схему применения.

Помощница уже протягивала заполненный бланк направления с первичными рекомендациями. Она не переспрашивала – она предугадывала.

– Доктор, у меня насморк, кашель, горло дерет, – заявила еще молодая женщина, сев на стул и чихнула себе в ладонь.

Доктор отодвинулся на миллиметр и одновременно с Помощницей поправили маски на своих лицах.

– Какая температура?

– Да вроде нет…

Доктор быстрым движением ввел стерильное зеркальце в рот пациентки.

– Гиперемия зева. Катаральные явления. Вирусная этиология. Лечение: обильное питье, полоскание, сосудосуживающие капли по требованию. Больничный на три дня. Необходимо исключить контакт с пожилыми родственниками. Вы работаете?

– Да.

– Выпишите больничный в окне, рядом с регистратурой. И выздоравливайте, не заразите окружающих.

Парень лет шестнадцати, прихрамывая, вошел в кабинет.

– Нога болит, на тренировке подвернул.

Доктор попросил его снять кроссовок и носок. Осмотр голеностопа занял менее минуты.

– Отек, локальная болезненность, движения сохранены. Сустав стабилен. Перелома нет. – Он обратился к Помощнице: – Дайте эластичный бинт, пожалуйста. И схема для вас следующая: покой, лед, компрессия, возвышенное положение. Обезболивающее при необходимости.

Пока Помощница подавала бинт и печатную памятку, Доктор взглядом на подростка: – Тренировки прекратите на две недели. Несоблюдение приведет к хронической нестабильности сустава. Это не рекомендация, это требование.

Прием близился к концу, когда дверь кабинета тихо открылась. На пороге стояла знакомая старушка, которую он два месяца назад лечил от затяжного бронхита. В ее руках была небольшая баночка с темно-рубиновым содержимым.

– Доктор, голубчик! Разрешите побеспокоить? – ее глаза лучились добротой.

Доктор вежливо, но сдержанно кивнул.

– Здравствуйте, здравствуйте. Как ваше самочувствие? Одышка не беспокоит?

– Да я-то здорова, спасибо вам огромное! Вы меня буквально с того света забрали! Это вам, родной, малинка своя, от простуды…

Она протянула баночку варенья. Доктор замер. Его принципы кричали: «Нельзя. Нарушение дистанции. Неэтично». Его взгляд метнулся к Помощнице. Та сидела с каменным лицом, демонстративно глядя в бумаги, давая ему возможность самому принять решение.

Вдруг в этой банке он увидел не только потенциальный источник сахара и бактерий, а искреннюю, немудрящую благодарность – ту самую иррациональную переменную, которую его логика не могла просчитать. Это был акт чистого, человеческого «добра», которое он так хотел нести. Отказаться – значило бы обесценить его.

– Спасибо, – его голос прозвучал чуть тише обычного. Он принял баночку, и его пальцы на миг коснулись ее старческих, исчерченных венами, со сморщенной кожей, рук. – Это очень… мило с вашей стороны.

Он поставил варенье на подоконник, подальше от стерильных инструментов. Нарушение принципов. Но этот маленький акт неповиновения собственным правилам почему-то не вызвал в нем привычного раздражения. Лишь странное, щемящее чувство, которое он тут же отсек.

– Будьте здоровы.

– И вы, доктор, не болейте!

Дверь закрылась. В кабинете снова воцарилась тишина, нарушаемая лишь тиканьем часов. Доктор посмотрел на баночку.

Уберите, пожалуйста, в шкаф этот… симптом благодарности, – попросил Помощницу.

Он взял в руки следующую карту. Конвейер не должен останавливаться, но на периферии сознания осталось что-то теплое и нелогичное, как вкус свежей ягоды на языке в разгар зимы.

Вернувшись в ординаторскую, Доктор совершил свой привычный ритуал: достал из холодильника контейнер с гречей и курицей, поставил кипятить старенький электрочайник. Его движения были автоматическими, выверенными. Но сегодня внутренний алгоритм дал сбой. Мысли, словно навязчивые мухи, кружились вокруг одного слова: «серьезно».

Осенью он познакомился с родителями Любимой. Это была не встреча – это был внеплановый аудит его личной жизни. Он помнил каждую деталь с клинической точностью: тенистая аллея, её взволнованный шепот: «Нам навстречу идут мои мама и папа». Его собственная реакция – не смущение, а мгновенное напряжение всех систем, как при внезапном звонке о сложной ситуации в приемном покое. Он замер в позе готовности, его мозг сканировал приближающиеся фигуры: мужчина, 55-60 лет, бывший военный или спортсмен, прямая осанка, взгляд оценивающий; женщина, 50-55, учитель или библиотекарь, взгляд добрый, но проницательный.

Библия светского общения был для него сложнее хирургической операции. Он отвечал на вопросы чётко, почти по пунктам, как на допросе. Но самое главное – он физически чувствовал на себе взгляд её отца, тяжёлый, изучающий, ищущий слабые места. Их рукопожатие в конце было не прощанием, а молчаливым ритуалом передачи ответственности. Сильное, продолжительное. Мужской разговор без слов.

Позже Любимая передала приглашение на домашний ужин. И слово «серьезно» повисло в его сознании красным сигналом тревоги. Он начал проектировать их будущее как сложный, но поддающийся оптимизации проект. Рассчитывал бюджет, анализировал графики работы, оценивал жилищные условия. Он был готов к этому. Но его пугала иррациональная, не поддающаяся логике составляющая – необходимость нравиться, быть своим, входить в семью. Это был хаос, который он не мог контролировать.

Он механически жевал пресную куриную грудку, почти не чувствуя вкуса. Вкус вернулся внезапно, как щелчок переключателя. Слюна обильно наполнила рот, челюсти заработали быстрее. Сладкий чай создавал контраст с солоноватой гречей – идеальное сочетание для стимуляции рецепторов.

Ложка звякнула о дно пустого стакана – и тут же, как по сигналу, дверь открылась. В кабинете появилась Помощница.

– Вас в приёмный покой. Поступление.

Он мгновенно отставил еду. Действия пошли по отработанному плану: сполоснуть посуду, тщательно вымыть руки с мылом в течение ровно 30 секунд – смыть не только грязь, но и бытовые мысли. Он уже был Доктором.

В коридоре он столкнулся с фельдшером скорой.

– Стройка нового кинотеатра, – тот отчеканил. – Парень сорвался с лесов, метров с шести. В сознании, но состояние нестабильное.

Доктор вошел в осмотровую. На столе лежал Молодой в пыльной, пропотевшей спецовке. Медсестра уже работала с ботинками.

– Хирурга вызвали? – голос Доктора был резким, как щелчок пинцета.

– В пути.

– Санитаров сюда. Одежду – долой, осмотр травмы.

Дверь распахнулась, и в помещение ворвался Хирург, словно шквальный ветер.

– Обстановка?

– Падение с высоты. Жалуется на боль в груди, тяжесть в голове, – доложил Доктор, уже пальпируя шею пациента, проверяя шейные позвонки. – Сознание ясное, периферических кровотечений нет.

– Слышишь меня? – Хирург наклонился к лицу Молодого. – Где больно?

– Всё… болит… – прошептал тот. – Грудь… дышать больно…

Пока санитары быстрыми, скоординированными движениями снимали с пострадавшего одежду, Доктор и Хирург работали синхронно, как слаженная бригада в операционной. Пальцы Хирурга, длинные и цепкие, пробежали по рёбрам, грудине, ощупали череп.