# Серый снег

Алексей Герасимов

Когда двое браконьеров за бесценок сбывают в поселковый магазин туши дикого кабана, владелица точки думает лишь о выручке. Минус двадцать пять градусов в старой промышленной морозилке, должен сохранить мясо надолго, но, туши внутри почему-то начинают «закипать». Из-под пола выходит сладковатый пар, кровь людей темнеет сиреневыми «звёздами», а весь посёлок оказывается заперт между бескрайними просторами заснеженных лесов и невидимой инфекцией, которая умеет жить в жире, дыме и даже, в самом снегу…

## Пролог

20:13

Снег не просто валил – он давил плотной, тяжёлой, мокрой мукой. Небо словно решило испечь гигантскую безжизненную коврижку. Из серого месива выпирала чёлка тайги – угрюмая, непроходимая, как стена забвения. Старый «Буран» вгрызался в неё, дребезжа изношенными «костями». Каждая кочка на снежных ухабах отдавалась в позвоночниках братьев Чуприных – Кости и Паши. Два мужика с лицами, изъеденными не столько морозом, сколько метиловым румянцем безысходности и боярышника. Под пуховиком у старшего – алюминиевая фляга с последними глотками огуречного спирта. У Кости обрез – ИЖ-18. Остатки пропитого позора. Их дед, Макар Иванович Чуприн, пытался вылепить из оболтусов, погодок погибшей дочери, настоящих людей. Но посёлок с его пьяным укладом и голодная пасть лихих девяностых, вцепившаяся в горло всей стране, сделали своё чёрное дело. На воспитательном пути обоих возник тюремный срок за угон колхозного трактора. С нар братья вернулись уже в пустой дом. Единственный предок упорными стараниями рака лёгких перебрался на погост, оставив в наследство скудный счёт в Сбербанке и безграничную, пугающую свободу. Свободу падать туда, откуда не выбираются.

За «Бураном» на промасленной ленте скользил самодельный прицеп. Уродливый гибрид из дверей старого купе и двух детских саней, похожий на катафалк для бедных. На носу саней привязана старая бочка. Для крови.

– Поддай газку, тормоз! – проорал Паша. Его голос, заглушённый мутным визором мотоциклетного шлема брата, прозвучал словно крик из-под воды.

– Запороть движок хочешь, придурок? – огрызнулся Костя, но рука, будто сама по себе, выкрутила ручку газа.

Рёв мотора полоснул зимнюю тьму, как нож – гниющее брюхо туши. Просека неумолимо сужалась. Снег становился всё глубже, а знакомая колея виднелась лишь бледными шрамами под белым саваном. И вот, между елей, чернеющих, как окаменевшие стражи, зевнула прогалина. Болото и торфяной ручей. Тёплый, жирный, дышащий паром даже в крещенскую стужу. В жёлтом свете налобных фонарей на тёмном льду качались пузырьки газа, точно живые глазки смотрят из-под воды.

– Теплушка, мать её… – ухмыльнулся Костя, глуша движок. Звук умер и сразу же навалилась тишина, тяжёлая и звенящая. Если кабан где-то рядом, то он… сюда точно ходит пить.

Свет фары снегохода пробил туман. Пар казался не просто тёплым. Он был живой, плотный, с приторно-сладковатой вонью тухлых орехов и чего-то старого и заплесневелого. Братья стянули перчатки. Воздух лип к пальцам ледяным клеем, но пара глотков спирта разлила по жилам жгучий ложный жар.


Первым движением была не ветка. Первым движением стала Тишина. Такая внезапная. Такая абсолютная, что резала уши. Лес словно замер. Не затаился – замер. Фонарь Кости «стрельнул» в сторону огромной сосны. Чёрные туши. Семейство кабанов. Большой секач с клыками-кинжалами, две свиноматки, четверо подсвинков. Стоят полукругом. Неподвижно. Глаза – тусклые, мутные шарики, засаженные в плоть, как лампочки в патроны дешёвого ночника. Смотрят на них не мигая.

– Ёба… – выдохнул Паша, и его шёпот прозвучал оглушительно в мёртвой тишине. – Чего это они замерли? Чё не бегут?

Костя медленно, с характерным щелчком переключения предохранителя поднял обрез. Прицелился в грудь секача. Животные даже не вздрогнули. Только пар из ноздрей – сизый, густой, как дымок из трубы крематория. Самый мелкий подсвинок вдруг сделал шаг вперёд. Медленно, неуклюже, как старик с больными суставами. И сел. Прямо на зад, завалившись чуть набок. Беззвучно. Как будто кто-то нажал на кнопку «выключить».

БАХ! Оглушительный выстрел обреза разорвал немоту. Картечь ударила секачу в грудь. И снова… ни визга, ни рёва. Только глухой, влажный ЧАВК! Звук, как если бы молотком врезали по тазу́, полному влажного белья. Огромная туша просто осела, как подкошенная. Остальные животные даже не вздрогнули.

Паша с перекошенным от удивления лицом выхватил обрез из рук брата, перезарядил дражайшей рукой и выстрелил в ближайшую свинью. Та рухнула, как марионетка, у которой перерезали все нитки разом. И только тогда остальные кабаны сдвинулись. Но… не бросились врассыпную в панике. Нет. Они медленно отошли метров на пять и снова замерли. Стоят. Как солдаты по команде «смирно». Неестественно. Пугающе. По-человечески.

– Они что… сдохлые изнутри? – голос Паши дрожал, рука судорожно тёрла визор шлема, оставляя грязные разводы.

– Дичь есть дичь, брат… – пробурчал Костя, доставая из-за голенища длинный и засаленный разделочный нож. Голос младшего был глухим и липким. От охотничьего азарта в нём не осталось ни следа.

Над тушами повис пороховой дух, но его быстро перебил другой запах. Сладковатый. Удушливый. Словно тухлая смородина, смешанная с дешёвым ванильным дезодорантом и… чем-то ещё. Чем-то глубоко прогорклым. Ножи вошли под лопатку с пугающей, почти неприличной лёгкостью. Из ран вместе с кровью повалил пар.

– Костян! Смотри! Кровь-то не чёрная! – Паша ткнул пальцем в снег. На белоснежном полотне растекалась розоватая жижа, пузырящаяся, как детский шампунь. Старший сморщился. Из развороченной дробью груди свиньи вытекала пенистая, шипящая… субстанция. Термин кровь к ней максимально не подходил. Совсем как газировка. Только тёплая. И пахнущая. Что смогли – слили в бочку… для кровяной колбасы сгодится.

Костя, игнорируя странности, спешно копнул ножом вглубь, к печени. Ткань была не упругая, а мягкая, рыхлая. Нож проваливался, как в мокрый пенопласт. На ладонях оставались вздутые коричневатые пятна. Он провёл пальцем по поверхности печени, сдирая тонкую и сухую плёночку – точь-в-точь карамельную корочку. И вдруг… печень чуть шевельнулась. Еле заметно. Будто вздохнула. Или собралась вздохнуть. «Показалось?» – мелькнуло в голове ледяным уколом страха. Костя отдёрнул руку, как от огня, и злобно плюнул на снег. Слюна тут же застыла жёлтой ледышкой.

– В морозе дотянет… – прохрипел он больше для себя. – Главное, чтоб не стухло. Диких пёрли… месяц назад? Всё окей было.

Паша, избавляясь от внутренностей, резко дёрнул ножом, распоров собственную ладонь. Человеческая кровь, тёмная и густая, потекла прямо в зияющую брюшную полость поверженного кабана, сопровождаемая цепочкой матерных проклятий. Старший Чуприн вытер рану о грязный брезент на прицепе. На мгновение ему показалось, что что-то тёплое, шершавое, как кошачий язык, лизануло порез. Он встряхнул руку, как от ожога.

– Мерещится, блядь… – пробормотал он, глотая комок страха.

21:36

«Буран» с рёвом рванул с места, выворачивая на просеку. За потяжелевшими санями потянулась чёрная вязкая полоса. Снег под ней шипел и плавился, оставляя продолговатые лунки-язвы. В трещинах зеркала заднего вида Костя увидел… Нет, почудилось ему, что в этих лунках что-то пузырится. Кипит. Чёрное. Он моргнул: виде́ние исчезло. Остался только пар, клубящийся над кровавым следом. Как дым над перегонным кубом самогонного аппарата, варящего нечисть.

На дверях-санях туши лежали грузно. Открытые глаза добычи смотрели в небо. Стеклянные. Молочно-голубые. Зрачки размытые, как у мертвецов. Ветер поднялся, завывая в уши, и Косте снова почудилось, что эти мутные глаза… повернулись. Следят за ним.

Пашка грубо ткнул его в бок:

– Газуй уже, тормоз! Сдадим мясо Гальке, бухнём и забудем, как страшный сон…

«Буран» сорвался с пригорка. На секунду – невесомость, короткий полёт над ручьём. Из саней выпал кровавый, смёрзшийся комок кишок или печени. Бульк – и исчез в придорожной канаве, заполненной чёрной жижей. Тихо, почти неслышно, над водой раздался хлопок, точь-в-точь как лопнувшая лампочка. Из упавшего комка вырвалось синеватое, ослепительно-яркое, как электросварка, пламя. Оно пылало секунду, холодное, бездымное, неестественное, и погасло.

Братья, предвкушающие хруст купюр, не заметили. Мотор орал, заглушая мир. А снег за санями, подтаивая от тёплой жижи, покрывался тончайшей паутинкой бордовых трещин. Как стекло, готовое разлететься.

22:04

Окрестности у продовольственной лавки в Чурилово были не просто тёмными – они были глухими. Как будто кто-то выключил жизнь во вселенной, кроме этого проклятого пятачка. Жёлтая вывеска «Продукты и Мясо» дёргалась на ветру. Лампа внутри мигала с упорством умирающей бабочки, бившейся о стекло. То ли пыталась перегореть, то ли боялась погаснуть навсегда.

Галина Павловна Кондратьева вышла на крыльцо, кутаясь в старую ватную шаль, пропитанную запахом дешёвого кофе и безнадёги. На лице тридцати девятилетней женщины уставшая смета житейских проблем. Зима давит, поставки задерживаются, а завтра проверка из райцентра. Эта новость висела над владелицей лавки, как дамоклов меч. Тупой, ржавый, готовый рухнуть в любую секунду и окончательно разрубить её хлипкий мирок вдребезги.

– Галя-а-а! – донёсся из мрака хриплый вопль. Костя, согнувшись под нечеловеческой тяжестью, волочил за ногу полутушу кабана. – Зацени! Дикий! Полсотки весу, не меньше! На колбасу пустишь, озолотишься, Галюнчик! По-братски отдадим. У тебя неделю пауки на пустой витрине полушубок плетут.

Женщина медленно сошла со скрипучей ступеньки, направив луч фонарика на тушу. Свет в замёрзших пальцах дрожал. Ноздри нервно дёрнулись, запах… странный. Не просто дичь. Что-то сладковатое, прогорклое, забивающее даже лютый мороз в минус двадцать. Но тот же мороз сегодня был её единственным союзником. Мясо казалось дубовым, словно скала.

Луч скользнул по замёрзшей крови на шкуре. Галина увидела. Кровь не просто замёрзла. Она срослась. Образовала причудливые, острые кристаллы, переплетённые, как сахарная нить в прошлогоднем меду. Только цвет был не янтарный, а грязно-розовый… больной. Фонарь отразился от странного крошева. Мириады малиновых игл, тонких, как волос, осыпавшихся со шкуры и лежащих на снегу неестественно ярким ковром.

– А… а бумаги на груз? – выдохнула она, и голос её прозвучал чужой, тонкой струйкой пара.

– Бумаги – завтра, Галь. Не ссы! – Костя махнул свободной рукой. – Сейчас главное, чтоб не оттаяло!

Паша возник чуть позади брата, судорожно засунув окровавленную ладонь глубоко в карман. Там, под застывшей коркой, кровь зудела. Он чувствовал это. Чувствовал, как что-то в глубине раны ворочается. Мелко, назойливо.

Галина молниеносно прикинула: ревизия на носу, витрины пусты, как черепные коробки, народ злой, требует мяса… Нужно. Очень нужно. Сердце сжалось ледяным комом предчувствия, но она кивнула, коротко, резко. Не давая само́й себе шанса найти веский повод для отказа:

– Тащите. В морозилку. Быстро.

Костя стремительно рванул в сторону «Бурана». Старый снегоход, прочихавшись, взревел и потащил окровавленные сани к чёрному обшарпанному боковому входу. Туда, куда летом сгружали мешки с мукой и ящики с шипящим от жары квасом.

Когда братья скрылись в темноте за углом, Галина осталась одна. Тишина навалилась снова, тяжёлая, звенящая. И вдруг… что-то послышалось. Не звук заглушённого мотора. Не скрип векового каштана на морозе. Что-то среднее между шёпотом и бульканьем. Словно кто-то пытался говорить под водой.

Она опустила фонарь. Луч упал на колею от саней. Там, где пролилась та странная розовая жижа, снег… проплавлялся. Образовывались идеальные кружки, как от капель горячего чёрного кофе. Края их были чёрными, обугленными.

Женщина моргнула, резко, будто пытаясь стереть картинку. Мороз. Мороз всё выжжет. Как всегда выжигал. Но сердце, прожжённое горьким опытом, вонзило в грудь тонкую ледяную иглу паники. Что-то здесь было не так. Совсем не так. Её передёрнуло. Галина куталась в шаль так плотно, что костяшки пальцев побелели, и почти побежала обратно, в лавку. Она не заметила, как к подошве валенка прилип тонкий, липкий, жёлтый налёт. Первый, незаметный спороносный кусочек того кошмара, что только начинал прорастать.

Чуприны впихнули сани в узкий проулок у чёрного хода. Костя, пытаясь осветить площадку, поддал газу. Фара «Бурана» выплюнула жёлтый дрожащий сноп света, выхватив из тьмы ржавый металлический настил и запертую на амбарный замок дверь подсобного помещения. От выхлопа над снегом поднялись ленточки пара, извивающиеся, как черви в дыхании невидимого великана.

Паша, кряхтя, ухватил за копыто первую полутушу. Шкура, покрытая инеем, треснула с сухим звуком, похожим на ломающиеся кости. Из-под лопатки, точно из крошечного фонтанчика, брызнула тонкая струйка тёплой розоватой влаги. Она попала ему на рукав, оставляя тёмное пятно.

– Тьфу! – Паша скинул тушу на укатанный шинами снег. Сани отозвались высоко, жалобно, как задавленная кошка. Там, где мясо коснулось льда, тут же вспухло тёмное масляное пятно. Похожее на нефть. Только пахло оно… ванильной гнилью.

– Не роняй на землю, криворукий! – шипящим шёпотом вырвалось у Галины, открывшей дверь. Обычно внимательные, цепкие глаза хозяйки магазина скользили мимо туш. Они были прикованы к снегу под санями. Там, в свете фары, уже начинало булькать. Пузырились чёрные лужицы тёплой крови, смешиваясь со снегом и издавая тот самый услышанный ею странный шёпот.

Костя охнул, глядя на штанину: ткань на колене, пропитавшись вытекшей из саней жижей, моментально обледенела, стала хрупкой и лопнула бахромой. Он машинально облизнул пересохшие губы. Привкус был… сладкий. Как заветренный леденец, который он сосал в детстве, найденный с братом бог знает где.

Галина, стиснув зубы, отбросила промасленный брезент, прикрывавший дверь морозилки, и рванула на себя тяжёлую, обитую железом дверь. Оттуда дохнуло. Не просто холодом. Ядрёным, обжигающим лицо минусом двадцать четыре и… солёной вечностью. Запахом бесконечности, где время остановилось и даже смерть замерла в ожидании.

По уму, мясо надо было бы взвесить, записать в тетрадку, проштамповать накладную, отправить на экспертизу… но Галина отчаянно махнула рукой:

– К утру проставлю печати и наклеим ярлыки! Тащите! Быстрее!

Полутуши, скользкие от инея и тёплой слизи, подвесили на массивные кривые мясные крюки, торчащие из-под потолка камеры, как пальцы скелета. Металл царапнул за ребро туши, и в этот момент Косте почудилось… нет, он увидел, как огромный кусок мяса на крюке едва заметно дрогнул. Не от толчка. Не от холода. А сам по себе. Как будто его тронули изнутри.

«Бухнул лишнего…» – пронеслось в голове, но оправдание было тонким, как паутинка. Он поспешно отшатнулся к двери, повернувшись спиной к страшной камере.

Паша стоял у стены, лихорадочно поливая свою распоротую ладонь прямо из фляги остатками спирта. Рана под застывшей кровью мучительно пульсировала, как если бы под кожей билось второе, но крошечное сердце. Алкоголь притуплял боль, но не мог заглушить это жужжащее живое ощущение. В жёлтом свете налобного фонаря рана выглядела как ложка клубничного джема – яркая, липкая, неестественная. Он ткнул в неё спрессованным снегом. Тот не просто таял, он шипел и пузырился, оставляя на коже липкий коричневатый след, похожий на солидол.

– До утра отпустит… – буркнул он, не особо веря собственным словам, и начал судорожно заматывать руку грязной тряпкой.

Галина с силой захлопнула тяжёлую дверь. Хлопок прокатился по пустым полкам эхом похоронного звона. Взгляд женщины машинально скользнул по старому термометру, вмурованному в дверь: минус двадцать сем градусов по Цельсию. Но почему-то на лбу у неё выступила испарина.

Чуприны, потирая руки (Паша – здоровую, Костя – чтобы согреться), под фонарём пересчитывали смятые и засаленные сотенные купюры. Бумага была липкой. Как будто её облили патокой.

Галина отсчитала две тысячи и выдала две бутылки самой дешёвой водки, что хранила в качестве жидкой валюты. Задаток.

– Остальное… после ревизии, – сказала она, избегая взгляда братьев. Глаза её были прикованы к тёмной полосе под дверью морозилки. Оттуда сквозь щель медленно выползала тонкая струйка пара. Тёплого.

– Кровь с «Бурана» сотрите, как обратно поедете, – добавила она шёпотом, посмотрев в сторону дороги. – ДПС нынче злое, как черти…

Костя хотел пошутить про чертей, но во рту пересохло так, что язык прилип к нёбу. Он попытался сглотнуть и почувствовал, как по горлу скатился горячий плотный шарик. Как будто проглотил кусочек раскалённого угля.

«Буран» чихнул чёрным дымом, рванул с места и унёс Чуприных обратно в таёжную темень. Двор лавки погрузился в привычную немоту. Галина замерла посреди этой тишины, вслушиваясь. Несмотря на полную звукоизоляцию толстостенного промышленного морозильника, отчётливо до слуха доносилось… кап… кап… кап… Тёплая кровь. Стекающая в железный лоток под крючьями с тушами. Звук был размеренным. Неумолимым. Как тиканье часов на руке покойника.

Она вернулась в здание и резко, почти истерично, щёлкнула выключателем у входа. Дешёвая люминесцентная лампа над прилавком вспыхнула липким, больным, жёлтым светом. Около двери морозилки, расползаясь по бетонному полу, дышало тонкое парящее розоватое пятно.

– Вот же уроды… Кровь до конца не спустили… – прошептала Галина, и голос сорвался. Однако, вместо того чтобы проверить, она повернулась спиной к пятну, к двери, к каплям… к проблемам и пошла к кассе. Считать выручку. Потому что завтра – ревизия. А ревизоры не любят пустых витрин и беспорядка в отчётности. Этот мир, её мир, держался на бумажках и цифрах. Всё остальное… было просто сопутствующим кошмаром. А кошмары, как всем известно, к утру проходят.

«Не правда ли?» – ехидно шепнуло подсознание, пока она открывала лоток с дневной выручкой.

00:10

Старый снегоход плыл сквозь таёжную темень пожилым китом по белой воде. Он проковылял по прогону к трухлявому мостику, ведущему на заброшенную лесобазу. В последние годы братья предпочитали проворачивать свои делишки там. Костя играл фарой: включал – выключал. Жёлтый луч на секунду выхватывал из мрака костистые руки лысых берёз, затем снова погружал мир в черноту. Экономия бензина. Последние капли жизни. В мотоциклетном шлеме царила звенящая пустота, заполненная рёвом движка, свистом ветра и… нарастающими стонами сзади.

Паша корчился. Его рука пылала под импровизированной повязкой, будто кто-то оставил в ране тлеющий уголёк. Он размотал шарф. В тусклом свете кожа вокруг пореза вздулась сиреневой розочкой, огромной, мерзкой, как обморожение третьей степени. Но это не было следствием холода. Сама рана сочилась странной водянисто-красной слизью, похожей на разбавленный томатный суп из консервной банки с истекшим сроком годности.

– Дай спирту… – прошипел Паша, его голос был хриплым, чужим. Костя не глядя протянул флягу через плечо. Паша схватил и припал к горлышку, жадно глотая. Подавился, спирт обжёг глотку, но это был единственный огонь, способный хоть на миг затмить адское жжение в руке. В этот момент «Буран» толкнуло – гусеница зацепилась за скрытую под снегом корягу.

Снегоход подпрыгнул и замер. За ним встали сани. Из горловины наполовину заполненной бочки выплеснулся багровый веер из брызг. Он попал Паше прямо за шиворот и на шлем. Тепло! Чужая кровь опалила кожу. На секунду мир перед глазами затянуло красным занавесом. Он зажмурился и… увидел. Кабан. Тот самый огромный секач. Стоит в метре от «Бурана». Уши опущены. Клыки наружу. И он… улыбается? Оскал мёртвой плоти, полный немого обещания. Паша вскрикнул, дико, по-звериному, и распахнул глаза.

Темнота. Никакого кабана.

– Хватит жрать спирт, дебил! – рявкнул Костя. Младший брат рванул газ. «Буран» с хрустом вырвался из плена коряги. Сзади, в бочке, тихо булькнуло. Из её горловины медленно поднялся белый пузырь размером с кулак. Он повисел в воздухе, как призрак, затем лопнул с едва слышным хлюпом. Пар из пузыря повис на мгновение, словно задумавшись, а затем поплыл следом за удаляющимся «Бураном», как хвост призрачной кометы, быстро растворяясь в ледяной темноте.

Избушка на краю просеки встретила их запахами: плесенью, въевшейся в брёвна; старым самогоном, пролитым на пол; разлитой соляркой, горькой и едкой. Запахами дома. Костя, кряхтя, сбросил оставленную для пропитания полутушу с саней прямо под окна. Он накрыл её грязным брезентом – не столько от волков, сколько чтобы не видеть этих стеклянных молочно-голубых глаз, которые мерещились в темноте.

«До утра…» – подумал он, но мысль тут же оборвалась.

Паша рухнул на жестяную раскладушку. Дрожь лихорадки сотрясала тело, сгущая воздух в избе до состояния киселя. На покрасневшем лице и шее выступила испарина – густая, липкая, как будто он только что пробежал марафон. При этом тело под промокшей телогрейкой оставалось ледяным на ощупь. Парадокс боли.

Костя, бормоча что-то под нос, поставил закопчённый чайник на печурку-буржуйку. Из фляги вылил последние капли огуречного спирта в металлическое нутро. Пламя стремительно загудело и тут же воздух в избе наполнился сладковато-кислым запахом. Не дымом сырых поленьев. Нет. Это был отчётливый, жирный, тошнотворный аромат разогретого сала. Свежего. Горячего. Идущего словно из ниоткуда.

Паша рванул ворот телогрейки, пытаясь вдохнуть спёртый холодный воздух. Из-под воротника повалил густой пар, как из котла. Снаружи скрипнула доска крыльца. Лиса? Ветер? Но Паше послышалось другое: чир… чир… Медленно, с отвратительным, наслаждающимся скрежетом. Будто кто-то огромный и злой ковыряет клыком об промёрзшую землю.

– Костян… – прохрипел Паша. Его глаза, лихорадочно блестящие, были прикованы к запертой двери, – там кто-то есть! Слышь?

Брат, стиснув зубы, подошёл к двери и резко распахнул. Тёмная просека была пуста. Только снег, искрящийся под низкой кровавой луной, которая только-только выползла из-за чёрных сосен. От снега поднимался пар – густой, белый, как из гигантских варочных чанов. Костя закрыл дверь и запер щеколду. В этот момент скрип повторился. Прямо за дверью. Глубокий. Длинный. Царапающий. Как если бы когти медленно провели по деревянной обшивке.

Паша впал в горячечный бред. Ему снились кабаны. Они стояли в снегу, неподвижные, как статуи. А из глаз вместо слёз сочилась молочная кровь. И вдруг шкура с животных начала опадать. Показались лица. Лица братьев Чуприных. Его лицо. Лицо Кости. Но туловища оставались звериными – шерсть, клыки, копыта. Они смотрели на него своими мёртвыми стеклянными глазами…

Он дёрнулся, проснувшись с ощущением, что его душат. Во рту вкус ржавчины, густой и металлический. На губах засохла черноватая корка. В носу нестерпимый зуд, точно там копошатся черви. Рука… рука пылала. Опухоль багряным, синюшным волдырём раздулась от запястья почти до локтя. Ему было адски жарко, как в бане, но каждый выдох вырывался изо рта густым ледяным паром, словно он наглотался сухого льда.

Костя сидел у стола, уставившись в тусклое окно, за которым виднелся контур тайги. Он не пил. Просто сидел. Снова послышался скрип. Теперь отчётливее. Не царапанье по двери, а хруст. Он хотел было подняться, проверить, но ноги будто налились свинцом. От страха? Или что-то другое?

– Спи… – сказал он Паше, заметив, что брат открыл глаза. Голос был глухим и безжизненным.

Но сон к старшему не пришёл. Сквозь широкие щели в рассохшихся досках пола вдруг потянуло тёплым смрадом. Пахло варёной капустой и тухлым яйцом, сдобренным жидкой плесенью, которая щекотала ноздри и вызывала приступы тошноты. Паша согнулся пополам. Изо рта брызнула тёмная рвота – густой, почти чёрной массой. Она размазалась о промёрзший пол и зашипела, как сода, залитая уксусом. Поднялось облачко едкого пара.

Костя вскрикнул, инстинктивно рванув на помощь. И вдруг понял. Тёплый вонючий туман валил не только из-под пола. Его основной поток шёл из-под двери, из щели на пороге, прямо от того места, где лежала часть туши под брезентом. Он протянул руку к двери. Дерево было не холодным. Оно было влажным. И тёплым. Как ткань живого, но крайне больного тела.

02:10

Небо над избушкой посветлело. Низкая, огромная, как переспелая лопнувшая смородина, луна вылезла из-за чёрных сосен. Багровый свет залил двор. Сани с брезентом выглядели как огромное блюдо, полное сырого тёмного мяса, выставленное на пир для незваных гостей.

Дверь избы дрожала. Не от ветра. Паша стонал на раскладушке, его стоны превратились в булькающее хрипение. Костя, сидя у стола, лихорадочно пытался вспомнить слова молитвы. Хоть Отче наш, хоть что-то, хотя реально не молился в церкви ни разу в жизни. Слова путались, превращаясь в бессмыслицу. Его взгляд упал на обрез, прислонённый к печке. Ружьё! Он потянулся к нему. Но пальцы… Кожа на них потрескалась, как старый лак на картине, обнажая розоватую мокнущую плоть. Больно! Рукоять ружья в его затуманенном желеобразном взгляде словно плыла, расплывалась, ускользала.

Снаружи скрип повторился. Громче. И вдруг – выбухнула доска на крыльце! Костя затаил дыхание, сердце колотилось как бешеное. В наступившей тиши, звенящей после взрыва доски, он услышал… хлюп. Отчётливый, влажный, мерзкий звук. Точь-в-точь как когда выдёргиваешь сапог из глубокой засасывающей трясины.

Он хотел закрыть глаза. Спрятаться. Но веки не слушались. Они были сухими, как пергамент. Он не мог оторвать взгляда от окна. Багровый свет луны заполнял зрачки, превращая мир в кровавую баню. И в этом багровом круге Костя увидел тени. Нечеловеческие. Кабаньи головы. Три? Четыре? Они двигались по двору, низко опустив рыла. Нюхали воздух. Но не трогали мясо под брезентом. Не трогали. Как будто знали, что оно… испорчено? Или… предназначено не им?

Одна из теней, самая большая с очертаниями секача, медленно повернулась к запотевшему грязному окну избы. Её уши, огромные, лопушистые, зашевелились, будто прислушиваясь… к жалостным стонам старшего брата. К бешеному сердцебиению младшего. К тиканью их обречённости.

Удар.

Не снаружи. Внутри головы Кости. Хруст кости, лопнувшей словно под прессом. Мир накренился, поплыл и потонул в кроваво-красной мути. Последнее ощущение перед тем, как тьма поглотила его целиком – тёплая жидкость, заструившаяся по губам. Солёная. С кислинкой. И с сильным металлическим привкусом ржавчины.

## Глава 1. Ловушка

05:32

Галина Павловна Кондратьева открыла глаза за три минуты до будильника. Вырванный из сна организм хозяйки магазина «Продукты и Мясо» ещё цеплялся за последние тёплые обрывки радостных образов. Снилось лето, сонный шелест берёз над прудом и шестилетняя дочь, кормящая уток. Но органы чувств безжалостно возвращали в действительность. Запах подгнивших овощей со склада, пропитавший её каморку насквозь. Пыльный холод и вечная сырость, просачивающаяся сквозь потрескавшиеся плиты. Кисловатый дух тлеющей золы в буржуйке. Женщина лежала, прислушиваясь, как за тонкой стенкой в коридоре потрескивал и шипел терморегулятор. Старая железяка билась как рыба об лёд, пытаясь вытянуть температуру с жалких четырнадцати градусов к чему-то, напоминающему человеческое существование. Февраль. Месяц, когда зима уже не ревёт, а тихо душит, затягивая петлю ледяной удавки. Жители Чурилово в этот период перестают сверяться с календарём. Какая разница, какое число, когда по радио неизменное: «Минус двадцать семь, ощущается как минус тридцать пять»? Цифры холода вытеснили дни недели.

Трещина в раме окна, тонкая, как след от лезвия бритвы, пропустила внутрь струйку воздуха. Не просто холодного. Колючего. Злого. Он словно нашёптывал ледяным голосом: «Вставай, барыня. Проспишь ревизию, столичные пижоны с официальными бланками разорвут твой магазин на лоскуты. Да и штраф влепят такой, что Таньке в Челябинске не учиться придётся, а унитазы драить». Галина выдохнула непотребное слово, повисшее в воздухе белым облачком пара, и откинула тяжёлое ватное одеяло. Несмотря на то что спала в спортивном костюме, холод вдарил по телу увесистой оплеухой. Натянула валенки прямо на шершавые шерстяные носки, пропахшие потом и отчаянием. Пол под ногами был не просто холодным. Он был каменным, мёртвым, как содержимое морозилки. Из-за стены донёсся предсмертный хрип генераторного насоса. Бульканье, захлёб… и тишина. Бак опустел. Снова.

«Дизель жрёт, как конченый алкаш перед завязкой», – пронеслось в голове. Галина натянула пальто, потёртое и пропахшее кофе «3 в 1», и вышла во двор. Ночная метель улеглась, оставив после себя девственно-белое покрывало. Свежая «пудра» лежала ровным слоем, сглаживая геометрию мёрзлой почвы. Если под колеёй от саней Чуприных и была кровь, её теперь точно не увидят. Снег похоронил всё. Аккуратно. Бесшумно. Как опытный могильщик.

Вот уже третий год Галина жила, вернее, выживала в разводе. Муж, сука, не просто ушёл. Пока она выбивала кредит на ремонт протекающей крыши, тихой сапой продал дом. Единственную недвижимость, что у них была, кроме лавки, и укатил, по его словам, «к сестре на Сахалин». Два раза от него приходила открытка: «Здравствуй, Галя. Жив-здоров…» Как будто этот факт её теперь хоть как-то интересовал. Женщина вынужденно переехала в пристройку к магазину. Каморка. Дыра. Одно из окон – забитый фанерой проём, сквозь щели которого завывал ветер. Кухня – кипятильник в эмалированной кружке, вечно покрытой коричневым налётом. Ванны нет. Туалет – дыра в полу уличного сортира на заднем дворе кирпичного магазина. И всё же… её крепость. Её смысл. И её же тюрьма.

Доставшийся от родителей, он пережил Брежнева, развал Союза, лихие девяностые. Менялись вывески, названия на бумагах, а внутри… внутри всё оставалось тем же: скрипучие деревянные полки, сколоченные из потемневших досок, прилавок с выщербленными ящиками для круп и овощей. Весы со стрелкой. И ОН! Массивный, сорокакубовый монстр в подсобном помещении. По сути, неприступный бункер в облике промышленного морозильника. Броненосец из семидесятых, списанный с мясокомбината. Обшитый потёртыми алюминиевыми плитами, с ручным аварийным рычагом внутри и тугой, как грешник в аду, ручкой с поворотной защёлкой, открыть которую мог только крепкий мужик. Он вечно гудел… вернее, рычал, как старый самолёт, застрявший на взлётной полосе, но уверенно держал температуру. Минус двадцать. Как в сердце ледяного демона снаружи.

Три дня назад ручку заклинило намертво. Открыть можно было только снаружи с применением грубой силы и лома. Рычаг аварийного выхода изнутри болтался безжизненно оторванной конечностью. Вчера утром Галина, стиснув зубы, всё же вызвала ремонтников. На горизонте маячила проверка из Роспотребнадзора. Если они приедут, а камера не откроется… или, не дай бог, сломается окончательно… Штраф? Это ещё полбеды. Закрытие. Банкротство. Конец всему.

Демонтаж защёлки, сверление, подгонка нового замка – всё должно было быть сделано чисто, аккуратно, без единого намёка на ветхость сооружения. Чтобы ни у одного инспекторского носа, привыкшего чуять проблемы за версту, не дрогнул и волосок в ноздрине. Галина держалась за этот морозильник, за магазин, как утопающий за соломинку. Пока работает камера, магазин жив. Пока магазин жив, жива она. И жива её Танечка, учащаяся на бюджете в Челябинске, но каждый месяц вытягивающая из матери кровные, будто магазин был дойной коровой.

Сегодня день икс. Столичные крысы в наглаженных костюмах приедут «понюхать», чем кормят село. Какая-то сука, обиженная, что ей не дали скидку на прогорклое печенье, накатала жалобу. На якобы несвежих кур. А в стальном чреве её морозильника висят две сотни килограмм мяса дикого кабана. Без единой бумажки. Без клейма. Без ветеринарного контроля. Нарушение? Да это расстрельная статья по их меркам! Но отказаться? Значит, Тане не на что будет жить в городе. Этого Галина допустить не могла. Ни за что.

Снег под валенками хрустел с таким звуком, будто ломались крошечные косточки. Галина спустилась в подвал к «Вепрю-10», старому дизельному генератору, на который соседи много раз жаловались в сельсовет. «Не спим, Галя! Гудит как про́клятый!» Она дёрнула за стартовый тросик. Агрегат икнул, выплюнул из выхлопной трубы клубок сизого едкого дыма, который повис в морозном воздухе, как призрак. Внутри заурчали подшипники и заскрежетали шестерни. Под потолком вспыхнул тускло-жёлтый свет. Он хлестнул резким лучом, выхватывая из темноты ржавые бочки и оборудование сторожа в углу. Словно огромный больной глаз на мгновение приоткрылся и посмотрел… прямо на неё. Холодный, не мигающий, но знающий всё глаз.

05:50

Взгляд вышедшей на улицу женщины зацепился за два призрачных шарика света, выплывавших из предрассветной мглы над дорогой. Фургон. «Монтажники!» – мысль пронзила не просто холодом, ледяной иглой вины и тревоги. Сегодня придётся улыбаться чужим мужикам, пока они ковыряются в «грязном белье» – в морозильнике. Смотреть, как выдирают старую защёлку, оставляя зияющую дыру. Демонтируют сломанную ручку и подгонят новую. По её просьбе окончательно смонтируют только завтра, после ревизии. Какой профит? Галина получит официальный повод не давать заглянуть проверяющим внутрь и наткнуться на её мясные аферы.

– Да без проблем! Тишина у вас мёртвая, Галина Петровна, – согласился на условие менеджер из сервис-центра по телефону сиплым прокуренным голосом. – Да и кто полезет ночью в ваш броневик? Разве что привидения с ближайшего кладбища, да и то… погреться.

Галина попыталась просчитать все плюсы и минусы этого плана. Ревизоры увидят, что оборудование обслуживается. Увидят новую ручку с документами, блестящую бирку и разуверятся в слухах о неисправностях. А то, что на сутки дверь останется без аварийного рычага изнутри… ну и ладно. Кроме туш там всё равно никого. «А если будет?» – прошипел в мозгу крошечный ледяной голосок паники. Она заткнула его ложкой сахарного песка, засыпанного в кружку с чаем. Сахар скрипел на зубах, как мелкий гравий.

Фургон закатился во двор, чихнул и выплюнул из кабины двух человек. Один рослый, крепко сбитый, в синей засаленной куртке, от которой пахло машинным маслом и потом. Второй пониже, сутуловатый, в пуховике болотного цвета. Рослый зашёл в магазин первым, его голос звучал до противного бодро… Излишне бодро для этого часа и места.

– Шура. Монтажник.

Второй долго копошился с шарфом, обмотанным вокруг нижней части лица, словно стыдился показываться. Голос глухо пробился сквозь ткань:

– Дима… Васильич…

– Надеюсь, шустро управитесь, – Галина приветливо кивнула, стараясь вложить в голос терпение, которого не было. Её пальцы сжали остывшую кружку так, что костяшки побелели. – До девяти. И не забудьте убрать срач за собой! Чтобы всё… сияло. Поняли? СИЯЛО!

Парочка прошла на склад. Загремели ключи, звякнул металлический ящик с инструментами. Галина перешла в зал магазина, щёлкнула выключателем. Люминесцентные лампы над прилавком вспыхнули болезненно-жёлтым светом, выхватив из полумрака знакомый пейзаж: облупившиеся, как старая кожа, полки с банками сгущёнки; кривую вывеску «ХЛЕБ»; старый шкаф-витрина для молока, от которого несло кислятиной и тлением резинового уплотнителя. Резиновая шторка на двери в подсобку висела криво, с одного края по ней стекала грязная капля.

Взгляд женщины, нервный, как у загнанного зверя, упал на ценник. «Свинина, 1-й сорт, 369,90 ₽». Цифра была выведена красным маркером. Из нижнего завитка девятки сползла алая капля, застывшая на стекле. При резком свете лампы она была похожа на запёкшуюся слезу. Или на каплю крови. Очень свежую.

За проёмом в подсобку раздался сдержанный звон гаечных ключей и скрежет металла по металлу. Один из мастеров прокричал:

– Петровна, ручку сняли. Теперь резинку уплотнительную аккуратненько поддеваем…

– Осторожнее там! – отозвалась Галина, не отрывая глаз от кровавой слезы на стекле. – Она же советская, та резинка… паз весь в зазубринах, как пила. Не порежьтесь!

06:35

ХРУСТ! Короткий, сухой, оглушительно громкий в тишине магазина. Звук, будто раздавили огромный орех. Или сломали кость. Шура выругался сквозь зубы, Дима крякнул от напряжения. Наступила тяжёлая, звенящая пауза. Галина замерла, прислушиваясь к стуку собственного сердца в висках.

– Всё нормуль… – донёсся наконец голос Шуры, чуть сдавленный. – Живы. Планка старая… гнилая. Треснула пополам, как спичка. Закроем листом железа. Временно.

Галина машинально кивнула пустой полке. Её рука потянулась к крошечному дешёвому обмылку, лежащему на прилавке у кассового аппарата. Она сунула его в карман. Твёрдый шершавый кусочек послужил якорем в этом бытовом шторме. Она двинулась к кассе, к толстой тетради в чёрном переплёте – журналу учёта. Любой клерк из райцентра, раскрыв её, ахнул бы от каллиграфической точности записей Галины Павловны. Каждая цифра – в аккуратном квадратике, строки – как по линейке. Но если приглядеться… между этими идеальными квадратиками в уголках страниц тонким карандашом прятались другие знаки. Маленькие, стыдливые: «-2 кг копыта», «на Т.-мол.», «-1,5 тушка каб.». Эти «минусы» были как грязь под ногтями. Не воровство у покупателей. Её собственные, «легальные» вычеты. Маленькие кражи у себя самой, поставщиков и государства. Чтобы выжить. Чтобы Танюша в Челябинске не ходила в дырявых сапогах. Чтобы лавка не захлопнулась навсегда. Искусство перемещения оборотных средств в тени бумаг, переданное отцом.

Колокольчик над косяком входной дёрнулся, издав короткий надтреснутый звук, больше похожий на стон. Деревянная дверь прогнулась под напором. Вошёл Артём, её новый грузчик. Субтильный парнишка, утонувший в спортивном костюме «Адидас», слишком лёгком для ледяного ада снаружи. Капюшон с акульими зубами делал лицо похожим на лицо испуганного подростка. В руках он сжимал накладную на сосиски и пластиковый контейнер с наклейкой: «СДЭК-Село. Для Юлии Ивановой. Пос. Речной».

– Галя Павловна, груз пришёл… Пересчитать? И в морозилку сразу? – голос его подрагивал.

Она лишь махнула рукой не глядя: «Грузи». В этот момент в кармане зажужжал телефон. Экран ослепил: «Сбербанк. Минус 21 334 ₽: погашение кредита». Цифры горели, как раскалённые угли. Она судорожно погасила экран, будто зажимая лопнувшую артерию. Минус. Вечный минус.

Артём скрылся за резиновой шторкой в подсобке. Он отсутствовал не больше пяти минут. Вернулся – и Галина едва узнала его. Лицо было белым как бумага, под глазами – синие тени. На чёлке, выбившейся из капюшона, сверкали кристаллики инея. Глаза – огромные, полные немого ужаса.

– Там… – он сглотнул, голос сорвался, – темно… Лампа одна, моргает… как… как в морге. Жуть.

Галина отвернулась, делая вид, что вытирает пыль с банки импортного горошка, который никто не покупал уже полгода. Голос её прозвучал резко, как удар топора по мякоти:

– Чего мелешь? Мясо как мясо! Не в простынях же, пацан. Не нравится – ищи работу потеплее. В пекарне, например.

06:48

Колокольчик над дверью ещё раз напомнил о себе. Сперва коротко и сдавленно, когда под аккомпанемент удушливого кашля снеговиком ввалился Виктор Никитович. Низенький и пузатый сторож. Его грозное «оружие», мощный фонарь на ремне, болтался на боку, как игрушечный пистолет. За ним, словно тень, проскользнул Колька. Худющий семнадцатилетний лоботряс с торчком неухоженных волос. Пальцы пацана дрожали мелкой предательской дрожью, снимая с полки упаковку «Балтики-9» так, будто это был чемоданчик с бомбой. Виктор Никитович бросил на него тяжёлый, усталый взгляд, полный презрения и какой-то древней деревенской брезгливости.

Вздохнул, воздух из лёгких вышел со свистом, как из проколотой шины:

– Опять этот… Без отца, мать, понятное дело, не справляется.

– Колька! – Галина дёрнула тонкими бледными губами. – Магазин закрыт… до открытия! Сдристни!

– Я ненадолго, тётя Галь… честно! – Колька метнулся к стеллажу с дешёвыми сухарями, съёжившись, как мышь, почуявшая кота. – До открытия… посижу здесь? Холодно.

Никто не стал вникать. Магазин, как прожорливый зверь, требовал «жертв» – покупателей, а не нравоучений над местным придурком.

На крыльце заскрипел снег под тяжёлыми уверенными шагами. Послышался ярый стук сбиваемого с обуви снега. Вошла Даша. Курьерша местного филиала «СДЭК-Село». Жёлтый корпоративный пуховик сидел на девушке мешком, снег таял по швам, оставляя на полу тёмные грязные потёки. В руках планшет, на лице маска из раздражения и вечного недосыпа.

– Галя, – бросила она, не здороваясь, – твой груз для Юльки снова без описи. И накладной нет. Я за него головой отвечаю, а ты как всегда – «потом».

– Оформлю после ревизии, – отмахнулась Галина, жестом указывая на пустой контейнер, который Артём оставил у прилавка. – Вали в морозилку, забирай груз и катись.

Даша фыркнула звуком, похожим на шипение змеи, и метнулась за Артёмом, который уже ковылял обратно. Галина проводила их взглядом. Две фигуры, жёлтая и серая, скользнули за резиновую шторку. Промокшие ботинки обоих оставляли на грязном линолеуме тёмные извилистые следы. Как слизняки.

«Вепрь» под полом вдруг снова чихнул. Потом кашлянул и тут же издал предсмертный хрип. Лампочки в магазине моргнули раз, другой… и погасли. Не полностью. Они замерли в полутьме, тускло тлея оранжевыми точками, как глаза спящих демонов. Генератор заглох. Вырубившийся дизель оставил магазин на милость обветшалой и дряхлой поселковой электросети. Напряжение упало до жалких значений. Тишина, навалившаяся внезапно, была гулкой и тяжёлой. Как в пустом склепе старого аэропорта, где объявили: «Все рейсы отменены. Навсегда». Снаружи отчётливо донёсся скрип санок. Соседка тащила сопящую соплями дочку в садик. И в этот миг…

БА-А-АЦ!

Звук был не просто громким. Он был физическим. Как будто в недрах здания захлопнулся огромный стальной капкан. Ленты на дверном проёме подсобки распахнулись и на пороге возник Шура. Запыхавшийся и смущённый. Лицо его, обычно спокойное, даже под слоем грязных полос было бледным. В глазах не испуг, а какое-то ошеломлённое недоумение.

– Петровна! – выдохнул он, голос сорвался. – Сняли… ручки сняли. Затворный механизм пришлось вынуть. Новый бы поставить… да Димка, дебила кусок, сверло нужное забыл! Так что… – он махнул рукой, будто отмахиваясь от назойливой мухи, – монтаж новой ручки переносим на завтра. А дверь… вы её пока не закрывайте до упора, лады? А то не откроете! Шпингалет то фурычит. Притворите и всё. Щель, конечно, останется…

– Как это не закрывайте?! – Галина вскипела, голос предательски взвизгнул. Её легальный способ продемонстрировать кукиш ревизорам перед закрытой дверью таял на глазах. – У меня там продукции на сотни тысяч! А если воры?

– У вас и днём-то покупателей нет. Ночью кто полезет? – Шура фыркнул, оглядывая пустой зал. Взгляд упал на Виктора Никитовича, копошащегося у люка в подвал. – Вон, даже сторож ваш и тот в свою берлогу полез. Не волнуйтесь, Галина. Щас придумаем, как подшаманить!

Виктор Никитович действительно спускался по скрипучей лестнице в подвал, где в кромешной тьме гудели и мигали раскалёнными глазами пять видеокарт его тайной «майнинг-фермы». «Кабель проверить», – буркнул он для отмазки. На самом деле убедиться, не сбилось ли за ночь что в этой адской топке, пожирающей его скудную пенсию.

Галине захотелось заорать, начать спорить с ремонтниками, но силы вдруг оставили. Ревизоры приедут через два часа. А эти болваны всё испортят, если сейчас она начнёт истерить. Она стиснула кулаки так, что ногти впились в ладони.

– Ладно, – выдавила она сквозь зубы, лихорадочно соображая, куда спрятать дичь. – Думайте. Но к восьми утра чтобы пофиксили! Слышите?!

06:58

Чурилово под утро промёрзло насквозь, дыша ледяным паром, но в магазин вдруг вполз… запах. Не просто запах. Вонь. Едкая, маслянистая, как будто кто-то прямо на прилавке сварил старые покрышки в чане с дешёвой соляркой. Пахло палёной изоляцией, горелой пластмассой и чем-то невыразимо гнилым. Этот смрад обволакивал горло, щекотал ноздри, вызывая спазмический кашель. Галина выбежала во двор и увидела: из-под наружной двери подвала, того самого, куда сполз Виктор Никитович, вился тонкий жёлтый дымок. Тёплый и зловонный. Как дыхание спящего дракона из болот.

– Витя! – крикнула она, голос сорвался на визг. – Ты там не угорел?! Отзовись!

– Не истери в портки, – раздался недовольное ворчание сторожа. – Из-за твоего уёбищного вепря два блока питания коротнуло.

Ещё в сентябре овдовевший военный пенсионер продал свою единственную корову и купил на «Авито» бэушное оборудование для майнинга. Галина сначала крутила пальцем у виска, «сошёл с ума, дедушка», но потом махнула рукой. Во-первых, он оплачивал электричество. Во-вторых, благодаря ему в магазине был стабильный интернет, единственный в окру́ге. Ей это подходило: касса работала, онлайн-чеки уходили куда следует.

Сдержав рвущуюся наружу в ответ брань, Галина вернулась. На стеклянной витрине, где красовалась цена «369,90» за свинину, цифра «9»… расплылась. Не просто потекла. Она кровоточила. Алый маркер потёк вниз жирными каплями, оставляя на стекле багровые подтёки, похожие на струйки свежей крови. Галина замерла, глядя на необычное свидетельство порчи. Посреди зала возник Колька. Он всё ещё прижимал к груди коробку с пивом, как щит. Глаза бегали, как у затравленного зверька.

– Тётя Галь… – прошептал он сорвавшимся голосом, – я заныкаюсь до открытия? Дядя Витя… он… он ругаться будет… если увидит… – Пацан, изъяв одну бутылку из упаковки, метнулся к проёму, за которым скрывался вход в морозильную камеру. Туда, куда уже «провалились» Артём и Даша.

«День ещё не начался, а уже так хочется, чтобы он завершился!» – пронеслось в голове хозяйки магазина, и мысль эта была полна бессильной ярости. Она сделала шаг, чтобы рявкнуть: «Колька, стой! Не лезь туда!» – но…

Лампочки над прилавком мигнули в последний раз. Жалко. Слабо. И погасли. Окончательно. Магазин погрузился в кромешную ледяную мглу. Тишина навалилась внезапно, абсолютная и звенящая. Такую можно было резать. И в этой тишине Галина услышала, как где-то в глубине, за прилавком, с лёгким зловещим треском лопнуло стекло витрины с конфетами. От холода. Или от чего-то другого. И тогда прозвучал этот звук. Глухой. Тяжёлый. Окончательный.

ЛЯЗГ!

Металлический, леденящий душу скрежет, за которым последовал глухой мощный удар. Как будто огромная стальная пасть жадно захлопнулась. Галина поняла мгновенно, сердце ёкнуло, остановившись на долю секунды. Сквозняком захлопнуло дверь морозильной камеры. Тяжёлую, бронированную, с сорванной ручкой и неработающим аварийным рычагом внутри. Никто не услышал этого лязга, кроме Галины. Виктор Никитович копошился в ядовитом тумане подвала своей «фермы». Монтажники что-то сверлили у себя в фургоне. В торговом зале осталась только хозяйка и всепоглощающая ледяная тишина. Тишина кладбища. Или морозильника. Разницы уже не было.

07:05

Стук захлопнувшейся двери прокатился по внутренностям камеры не просто звуком – а ударом. Физическим. Воздух дрогнул, как поверхность пруда, в который швырнули кирпич. Колька мгновенно пожалел, что вообще сюда сунулся. Он сжимал бутылку «Балтики-9», но пальцы стремительно коченели, а поверхность становилась скользкой, как мокрая рыба. На секунду померещилось, что стекло истончилось до толщины папиросной бумаги и вот-вот лопнет, разрезав ему ладонь до кости. Он бросил бутылку на ближайшую коробку с заледеневшими пластами сала. Та покатилась, звякнув, но не разбилась. Парень попытался отдышаться. Воздух резал лёгкие, словно лезвие.

Даша в своём жёлтом пуховике-мешке чертыхалась сквозь стучащие зубы. Телефон в руке мигал алым предсмертным сигналом: «1%». Она планировала зарядить его в конторе. Аварийная лампочка под потолком дёрнулась, выплюнув тусклый рыжий всполох света, будто кривая сальная свеча на сквозняке, и снова погрузила камеру в дрожащую морозную полутьму. Тени заплясали на стенах, удлиняя висящие туши до размеров висельников.

Артём, не раздумывая, подскочил и хлопнул ладонью по ледяной металлической створке закрывшейся двери. КЛЯНЦ! Звонкий удар пронёсся эхо-сверчками по полкам, заставив покачнуться мёртвые бока кабанов. Лёд на крюках зловеще скрипнул.

– Эй, Галя Павловна! – голос резонировал, ударившись о металл. Он врезал ещё раз, изо всех сил. – Дверь захлопнулась! Слышите?!

Ответа не было. Ни гула голосов снаружи, ни привычного глухого позвякивания механизма компрессора. Только глухая, непроницаемая стальная мембрана. Чёртова плита склепа.

– Тихо! – шикнула Даша, прижав замёрзший палец к посиневшим губам. Её глаза расширились в полутьме. – Слышите?

Все замерли. Где-то над головами едва слышно потрескивал защитный пластик светильника.

– Что слушать? – прошипел Колька, обхватив себя руками. – Ни черта…

Тхонк.

Едва различимый сиплый треск. Где-то в глубине камеры, за горами ящиков с заморозкой. Потом ещё: тхонк-тхонк. Будто кто-то пассатижами отковыривает кусок льда от оцинкованной стенки. Или… грызёт его.

– Кто-то снаружи возится? – предположила Даша, отмахиваясь планшетом, но в голос прокралась тоненькая нить сомнения. – Сейчас откроют.

Но дверь не открывалась. Секунды медленно растягивались в минуты. Колька подошёл к двери, вжавшись лицом в ледяной металл. В угасающем свете лампочки он разглядел место, где раньше торчал «грибок» аварийной ручки. Теперь там зияла рваная дыра, окружённая клочьями старого почерневшего герметика. Цветом – как запёкшаяся кровь.

– Стильно, – сипло хохотнул он и тут же согнулся от приступа кашля. Нервный смех вырвался клокочущим ледяным облаком, сводящим скулы.

Артём перехватил взгляд Даши. В её глазах бурлил не только страх замёрзнуть. Если дверь быстро не откроют, её заказ СДЭКа сорвётся. А это вычет из без того мизерной зарплаты и голодная неделя впереди.

Во рту возник горько-кислый странноватый привкус. Холод пробирался сквозь тонкие подошвы кроссовок Артёма, ботинки Даши и прохудившиеся кеды Кольки. Ноги немели. Вместе с ними немел и разум.

07:09

– Говоришь «щас откроют»? Да-да, конечно, – Артём нервно забарабанил кулаком по двери, уже не стуча, а долбя. – ГАЛИНА! ОТКРОЙ ЭТУ ЧЁРТОВУ ДВЕРЬ!

Тишина в ответ была гулкой и абсолютной. Где-то внизу, за толстыми стальными панелями и бетоном пола, глухо загрохотал мотор. То ли фургон монтажников уезжал, то ли пытались оживить дизельный «Вепрь». Лёгкая вибрация пробежала по камере. Всё помещение вздрогнуло. На крюках лениво закачались бока туш. Кабаньи ляжки лязгнули подмёрзшей костью о кость, отозвавшись металлическим скрежетом. Звук был похож на скрежет зубов.

Колька посмотрел вверх на туши, потом вниз на свои бледные руки. И ощутил странное, леденящее душу родство. Телефон Даши погас окончательно. Последняя вспышка экрана утонула в полумраке. На мгновение в камере слышались только три колотящихся сердца. Потом лампочка под потолком дрогнула, заискрилась и с трудом выдавила из себя горчичный круг света.

– Бля, температура падает быстрее, чем мои шансы на повышение, – Артём ткнул пальцем в старенький термометр, привинченный к стойке рядом с дверью. Ртутный столбец скользил вниз, как испуганная мышь: минус девятнадцать… минус двадцать… минус двадцать один.

– Да брешет эта китайская шняга, – буркнул Колька без грамма уверенности.

– Это не китайцы, придурок. Это тридцатилетний советский хлам, – поправила его Даша, растирая синеющие пальцы. Ткань её пуховика уже покрывалась блестящей коркой инея, создавая крошечный алмазный мех.

– Ещё хуже, – Артём шмыгнул носом. Сопли мгновенно схватились льдинками в ноздрях. Он огляделся, взгляд упал на ящик с инструментами у стены: – Перчатки есть? Хоть какие-нибудь!

– Я без, – продемонстрировала Даша посиневшие дрожащие кисти. Варежки она сняла снаружи, чтобы ковыряться в планшете.

– Греться надо. Двигаться, – Артём решительно шагнул к ближайшей полутуше кабана, висящей на крюке. Он сдёрнул со стойки длинный нож-крюк для разделки. Металл прилип к ладони ледяной паутиной. – Свеженький. Разрежем кабанчика. Тёплая кровь… хоть на пару секунд руки согреем.

– Ты сдурел?! – Даша отшатнулась, как от удара. – У Гали ревизия! Она нас повесит потом на этих крюках! Вас за яйца, а меня за… не важно.

– Какая на хер ревизия, если мы здесь замёрзнем, как мамонты?! – рявкнул Артём. Он оглянулся и увидел, как Колька смотрит не на него, а на нож в его руке. Взгляд парня был пустым и в то же время слишком сосредоточенным. Внутри ледяной герметичной ловушки трещала последняя тонкая перегородка. Перегородка между страхом и здравым смыслом.

07:12

Снаружи сквозь толщу стали и кирпича донёсся едва различимый скрип. Галина, наверное, копошилась у щитка. Потом раскатистый бас «Вепря», силами сторожа попытавшийся ожить. Заурчал… но захлебнулся. Пискнул, как раздавленный комар, автомат УЗО. Хлоп! Последние жалкие отблески света в щели под дверью схлопнулись окончательно.

Внутри камеры в ответ на тьму что-то щёлкнуло. Система автоматической разморозки. Древний хриплый «форсунковый» агрегат, который должен был запускаться раз в несколько часов на пару минут, чтобы топить лёд на испарителе. Но цикл сбился. Вентилятор где-то в глубине корпуса жалобно взвыл и раздул вверх струю… тёплого воздуха. Совсем крохотную.

Контраст ощущался ударом раскалённым ломом по лицу. С потолочных трубок испарителя, с решёток и с висящих туш слетели хлопья инея, осыпавшись мелкой ледяной стружкой. Показалось, что потолок рушится. Колька вскрикнул, инстинктивно раскинув руки. Бутылка «Балтики», лежавшая на коробке, упала под металлический стеллаж и разбилась с тихим жалобным бздынком. Резкий запах хмеля смешался с тяжёлым духом сырого мяса и едким шлейфом палёной солярки, поднимавшимся из подвала.

– Кто-то же должен открыть эту дверь! – прошептала Даша, приседая на корточки, прижав к груди смартфон как икону. Экран на долю секунды мигнул призрачным светом, показав 0%.

Артём, стиснув зубы, сунул кончик ножа-крюка в щель стержня дверного механизма. Попытался провернуть, создав рычаг. Гладкий обледеневший металл не давал зацепа. Нож скользил. Он постучал рукоятью по двери и выругался шёпотом, полным бессильной ярости.

Тогда Колька, блуждающий взгляд которого цеплялся за всё подряд, заметил в углу на полу серый металлический ящик. На боку коряво выведено краской: «СОТЫЙ ВЕС». Старые советские электронные весы. Дисплей, недавно заменённый на дешёвый китайский светодиод, был мёртв и темен.

– Эй, – голос Кольки сорвался. Он указал на весы. – Там… там же внутри аккумулятор. Большой. Для весов. Можно… телефон зарядить?

Слова повисли в ледяном мареве, прозвучав с сюрреалистичной глупостью. Как предложение выкопать подкоп из морозильника ложкой. Взгляды Артёма и Даши встрепенулись на мгновение, но тут же погасли. Чтобы добраться до аккумулятора, нужно отвинтить крышку, ковыряться в проводах… И где розетка в этом стальном гробу?

– Размечтался паря, – хрипло, но беззлобно хмыкнула Даша, сжимаясь в комок от холода. – Здесь сеть отродясь не ловила. Экранирует всё. Лучше руки к подмышкам покрепче прижми.

– Надо подумать! – Артём стукнул себя кулаком по лбу. Ледяная корка на куртке хрустнула. – Слушайте сюда! – он присел на корточки, притягивая их к себе жестом. Лицо в тусклом свете отсвечивало напряжённой маской. – Если… если сейчас кто-то снаружи подойдёт к двери… попытается её открыть… или прижать… мы УСЛЫШИМ. Начинаем стучать в ответ. Всем чем сможете…

Он замялся, мозг лихорадочно вспоминал код.

– Три глухих. Потом три сильных. Как SOS, только наоборот. Чтобы не спутали со случайным стуком. Наш сторож на флоте служил, может, поймёт! Ясно?

Они кивнули. Молча. Оставалось только верить. Верить, что их услышат. Что кто-то подойдёт к этой прокля́той двери. И что за ней не окажется только тишина вечно замёрзшего Чурилово.

07:18

Влажность ударила сверху, как тёплый кулак в ледяной перчатке. Испаритель, жадный до тепла, выдохнул отработанный пар. Он обволок камеру серым киселём, превратив лампочку под потолком в крошечное больное солнце, плывущее в грязном аквариуме. Света не прибавилось, стало только хуже видеть.

Даша присела на корточки, прижав ладонь к ледяному бетону пола. Холод жёг кожу, но девушка уже не чувствовала боли. В голове царила каша из мыслей. Мизерный оклад, премия за «своевременность», которая вот-вот испарится из-за этого чёртова агрегата. Картины вспыхивали ярче лампы. Начальник с багровым лицом, минус три тысячи на табло расчётов, истеричный голос матери по телефону: вечный кошмар ипотечных платежей. От переживаний сердце заколотилось как бешеное, пытаясь протолкнуть по замерзающим сосудам кровь, которая уже не могла согреть. Бесполезный огонь в запертой печке тела.

– Надо выбираться, – в голосе девушки прозвучали нотки истерики.

– Как?! – Артём вскинул голову, его лицо было бледным пятном в серой каше.

– Резинка! – она ткнула пальцем в тёмный кант уплотнителя, опоясывающий дверь изнутри. – Дубовая, старая. Но если сорвать… появится щель. Воздух пройдёт… тёплый… может, услышим…

– Щелью мы не спасёмся, – пробормотал Колька, съёжившись. – Снаружи уплотнитель дублируется. Пока Галька о нас не вспомнит, не выберемся. Она тупая, но не маньячка.

Даша подползла к двери. Провела ногтем по резине. Раздался скрип – не просто скрип, а звук, похожий на царапанье ножа по стеклу. Крошечный кусочек засохшей резины отвалился, как струп.

– Да помогите же мне, додики!

Артём оказался рядом в два шага. Он вонзил остриё ножа-крюка под край уплотнителя. Дёрнул изо всех сил. Металл против металла, пронзительно. Звук, казалось, должен был разорвать тишину магазина. Но его поглотили полуметровые стальные панели с ледяной ватой внутри. Резина не поддавалась. Она была не просто старой. Она казалась живой, вросшей в сталь и не желавшей отпускать добычу.

Лампа под потолком мигнула. Раз. Другой. И погасла. Тьма накрыла мгновенно и бесповоротно. Глубокая, густая, как зола после костра в безлунной ночи вселенной. Глаза невольных пленников метнулись в панике, выхватывая фосфорные призраки на сетчатке. Потом – ничего. Абсолютное ничто. Только кожа чувствовала ледяное дыхание.

– Да-а-аш? – голос Артёма прозвучал чуждо и сдавленно.

– Я… здесь.

Её пальцы наткнулись на его руку, сжимавшую нож. Они вцепились в рукоять вместе. Холодный металл стал единственным мостом между ними. По нему перетекала паника, дикая и липкая.

В обволакивающей слепоте запахи взорвались с новой силой. Сладковато-тухлая вонь мяса. Кислый перегар разлитого пива. Металлический привкус пота и страха на языке. И сырость. Не просто влага. Привкус старой кожи, заброшенного подвала и забытого гроба на языке. Феерия конца.

– Мелкий… ты где? – Артём не смог вспомнить имя парня.

– Тут я… ящик ногой задел…

– Только не ори.

Глаза никак не привыкали. Казалось, что стены ледяной коробки медленно, неумолимо сдвигаются. Вот-вот раздавят рёбра, выдавят лёгкие и превратят их в кровавое месиво на ледяном полу. Сверху, в кромешной тьме, хрустнул лёд. Несколько острых крошек упали на плечо Даши. Ощущение было таким, будто на кожу высыпали пригоршню колючей морской соли.

– Эй, Галя! – рявкнул Артём, пытаясь пробить тьму и сталь стен силой голоса. – Открой, ёб твою мать…

И в этот миг позади, из-за стеллажей, заскрежетало. Не у двери. Глубже. Во чреве камеры.

Колька вскрикнул дико, по-звериному:

– Бля-я-я! Там кто-то есть!

– Тихо! – Артём инстинктивно вскинул нож, но в темноте был слеп. Он шагнул на звук, и его локоть с глухим стуком угодил в свисающее ребро туши. Жёсткие, обледеневшие щетинистые волосы впились в ткань куртки, как иглы.

Скрежет повторился. Теперь ниже. Будто по бетонному полу волокли что-то тяжёлое, металлическое. Пауза. Пульсирующая тишина. И затем – три удара. Чётких. Настойчивых.

Тук. Тук-тук. ТУК.

– Это Виктор? – Даша охнула. В голосе прорвалась истеричная надежда. – Он вспомнил про нас!

– А чего он тогда… – Артём замер, прислушиваясь, – стучит как-то… не так. Три коротких, три длинных… – прошептал уже сам себе, вспоминая свой же придуманный код. Но удары не совпадали. Это было что-то другое.

– НАСРАТЬ! Стучи в ответ! – Даша судорожно толкнула парня локтем. Артём вместо двери ударил рукоятью ножа в ближайшую стальную стену: ДзЬн-дзЬн! Звук получился глухим и безнадёжным, как хлопок в пустом зале. Он утонул в стали и льду.

– Должны услышать! – его голос сорвался на визг.

В ответ прозвучало снова: ТУК… ТУК-ТУК… ТУК. И снова – гнетущая, всепоглощающая тишина.

Тем временем в дальней каморке магазине Галина Павловна яростно дёргала рубильники на щитке. Искры летели из-под панели, пахло горелой изоляцией. «Вепрь» на дворе захлебнулся в очередной раз. Первый утренний запуск высосал последние капли солярки. Галина втянула воздух – он был пропитан едкой гарью, цементной пылью и подвальной сыростью. Из фургона монтажников доносился матерный дуэт и треск умирающей дрели, мороз добивал инструмент.

07:25

В кромешной темноте морозилки Колька судорожно шарил руками по ледяному полу. Не понимая зачем, искал бутылку «Балтики». Хоть что-то знакомое в этом ледяном кошмаре. В глазах постепенно проступали зловещие силуэты предметов. Пальцы наткнулись на острые осколки. Он выругался и дёрнул руку назад. В тот же миг висящие над ним половинки кабана лениво качнулись на крючьях. Раздался скрежет кости по кости. Ему показалось, что огромные туши склонились, уставившись на него слепыми глазницами из темноты.

– Я слышу шаги, – прошипел он, голос сорвался в фальцет. – Там кто-то ходит!

– Тише ты! – Даша схватила его за рукав, её пальцы были клещами. – Слушай!

Шаги. Медленные. Тяжёлые. С характерным скрипом – будто по снегу. Безумие ситуации было в том, что вокруг – только сталь и бетон. Звук шёл не снаружи. Он словно доносился из-под пола. Из бетонной плиты.

На несколько секунд всем показалось, что из щелей в бетоне поднимается струйка пара. Холодного и зловещего. Колька почувствовал лёгкую вибрацию под ногами, будто что-то массивное переступило внизу. Артём вспомнил детство и дедов сарай. Под полом – шуршание, писк и царапанье крыс. По спине пробежали ледяные мурашки.

– Это должен быть Виктор, – прошептала Даша, сдерживая всхлипы. – Он же в подвале… под нами.

– Точно! Пусть откроет вход из подвала! – выдохнул Колька. – Разве нельзя? Здесь же должен быть лаз? Для труб… Или вентиляция, как в крепком орешке…

В этот момент с потолка сорвалась тонкая, как шило, сосулька. Она чиркнула по щеке Даши, оставив ледяной порез. Девушка вскрикнула от неожиданности и боли. Рефлекторно, в панике, она махнула рукой с ножом вверх. Лезвие лязгнуло обо что-то металлическое в потолке… и сверкнуло.

Искра! Холодно-голубая, ослепительная, как звезда смерти, она вспыхнула в темноте на долю секунды. Загудела проводка, и лампочка под потолком… ожила. Но теперь её свет был не жёлтым, а мертвенно-бледным, зеленоватым, как свет гнилушки в болоте. В этом призрачном сиянии их лица мало отличались от трупов. Колька заметил, как по щеке Даши медленно сползает тонкая алая ниточка крови.

Даша коснулась щеки и посмотрела на алый палец. Губы дрогнули. Она тихо, с бесконечной усталостью выдохнула:

– Чёрт…

В зелёном свете гаснущей лампы свиные полутуши на крюках вдруг обрели новые очертания. Рёбра, неестественно вывернутые, напоминали оскал. Кости под тонким слоем инея казались выбеленными зубами в чудовищной застывшей улыбке. Мясо улыбалось им. И ждало.

07:30

Шаги под полом стихли так же внезапно, как и начались. Вместо них со стороны дверей донёсся новый звук: хлоп! Входная дверь распахнулась? Кто-то вошёл с улицы? Крошечная струйка чуть менее ледяного воздуха, как дыхание вошедшего, смешанное с запахом снега и выхлопа, подкралась к щели под дверью морозилки. Но пленники этого не почувствовали. Их обоняние уже не различало ничего, кроме всепроникающей вони мяса, страха и собственного окоченения.

В камере снова воцарилась тишина. Не просто отсутствие звука. Тишина-душитель. Её нарушал только хриплый хлюп вентилятора где-то в потолке. Старый механизм, как умирающая жаба, пытался выдохнуть струйку тёплого пара в ледяной ад, лишь усугубляя ситуацию. Каждый вдох Артёма, Даши и Кольки становился чуть короче и чуть отчаяннее, чем предыдущий. Воздух резал лёгкие ледяной стружкой.

Артём плюхнулся на ящик с замороженными субпродуктами. Его дыхание вырывалось тяжёлыми белыми клубами, каждый выдох – стон. Даша, стиснув зубы, пыталась перетянуть шарфом порез на щеке. Руки тряслись мелкой неконтролируемой дрожью, плечи подрагивали, будто по ним били током. Колька стоял, прижавшись спиной к ледяной стене, обхватив себя руками так крепко, что костяшки пальцев побелели.

Они больше не говорили. Слова замерзали на языке. Но внутри каждого тикал маленький неумолимый метроном. Будильник в грудной клетке, отсчитывающий минуты до точки невозврата. До момента, когда пальцы откажутся шевелиться, сердце сожмётся ледяной клешнёй, а разум, отравленный холодом и паникой, распухнет и лопнет, выпустив наружу первобытное животное безумие. Осталось только понять – кого первым загрызть, чтобы согреться его кровью?

Лампа под потолком – та самая, что уже умирала дважды – моргнула. Не жалко. Не слабо. А с предсмертным усилием. Один раз. Второй. Её мертвенно-зелёный свет вспыхнул на миг, осветив три замерзающих призрака в ледяной гробнице. На сетчатке, в кромешной тьме, ещё несколько секунд висел призрачный шлейф голубоватого послесвечения. Как душа электричества, покидающая стальное тело морозильника. Оно медленно таяло, растворяясь в очередной черноте.

Тишина вернулась. Не просто отсутствием звука – погребальным саваном. Она заполнила всё и стала единственной реальностью. Холод и трое сердец, бьющихся всё медленнее в ледяной темноте, как барабаны, отбивающие похоронный марш.

## Глава 2. Тонкий лёд

07:34

Густая, как чёрная патока, тьма лезла в лёгкие, заползала под ногти холодными щупальцами и липкой плёнкой обволакивала мысли. Артёму казалось, если вдохнуть слишком глубоко, втянешь эту тьму внутрь и уже никогда не выдохнешь, став её частью. Он поднялся, опираясь на окоченевшие ноги. Зрение отключилось, сдавшись без боя. Теперь тело рисовало карту по сигналам боли. Голени горели ледяным огнём сквозь джинсы, превратившиеся в панцирь. Пальцы ног отзывались игольными «голосами», словно их методично прокалывал иглорефлексотерапевт. Где-то справа располагалась гладкая стена холоднее льда. Слева – ящик, от которого несло засаленным страхом. А позади… позади пульсировала чёрная тень, из которой сочился сладковато-гнилостный запах кабана. Мясо словно ждало. Дышало. Чувствовало их.

– Дышите через нос, – прошипел Артём. Его собственный выдох вырвался белым призраком, тут же поглощённый мраком. Потолок давил. Не физически, а осознанием того, что над тобой несколько дюймов стали, а над ней бесконечность равнодушной русской зимы. Камера для всех троих становилась стальным гробом.

Даша всхлипнула. По щеке покатилось что-то тёплое и солёное. Кровь? Слеза? Неважно. Ручеёк тут же схватился ледяной корочкой. Колька, прижавшись к стене спиной, дрожал мелкой бешеной дрожью. Внутри подросткового разума звенел колокольчик – чистый, высокий, неумолчный. Дзынь. Дико хотелось курить. Он вытащил старую зажигалку. Большой палец, одеревеневший от холода, с трудом нащупал колёсико. Клац. Искра брызнула, осветив на миг его перекошенное от страха лицо и свисающую перед ним тушу с мутным глазом-пуговицей. Пламя не вспыхнуло. Газ сгустился, отказываясь гореть в этом вымороженном аду. Искра умерла, как остатки надежды.

– Не пали, – голос Артёма прозвучал хрипло, как скрип двери в заброшенном доме. – Кислород… надо беречь.

Слово «кислород» повисло в воздухе абстрактным научным термином. Для Кольки воздух в камере был густым, как кисель из отчаяния. Парнишка попытался пошевелить щекой, но движения не почувствовал.

07:38

Галина рванула брезентовую занавеску так, что старая ткань издала звук рвущихся сухожилий. Серый свет утра проник на склад, но тут же увял, разбившись о голый бетон и равнодушие мужчин, копошащихся с механизмом. От них пахло потом, металлом и холодным безразличием.

– Вы откроете эту чёртову дверь или нет? – выдохнула она, слова застыли в воздухе белыми комочками ярости. – Эти же дебилы внутри замёрзнут!

– Не гони… – буркнул Шура, вытирая нос тыльной стороной руки. Кожа на переносице мгновенно порозовела, как у алкоголика на морозе. – Сверло затупилось, да и патрон в шуруповёрте заклинило. Что с твоими архаровцами случится за полчаса?

Галина сжала кулаки так, что грязные ногти впились в ладони. Магазин после смерти «Вепря» погрузился в полумрак. Кассовый аппарат молчал, термопринтер отсвечивал мёртвым куском пластмассы. Она судорожно открыла кошелёк. Две мятые пятитысячные и пачка чеков. «Ревизоры потребуют оборотные ведомости… И что я отвечу? Мыши сожрали?»

Словно по злому умыслу судьбы, послышался скрип колёс. У крыльца замерла белая «Газель» Россельхознадзора. Из кабины вылез Сергей Петрович Пучков. Ветврач. Тот самый, кому она не раз вручала «свиной окорок для личного пользования» в обмен на полузакрытые глаза. Сегодня эти глаза прятались за запотевшими стёклами очков-капелек, а спина была согнута под тяжестью предстоящего фарса. Рядом возник молодой инспектор в синем бушлате, удерживающий планшет как оружие. Табличка «Рыжов А.А.». Лицо проверяющего – как будто вырублено из куска льда.

– Галина Павловна, моё почтение. Морозец сегодня особенно зол, – Пучков попытался натянуть дежурную улыбку, но получилось криво, как у покойника.

– Как и по всей области, – бросила она, кивая на окно. – Заходите, только у нас тут свет… глючит.

Рыжов шумно втянул носом воздух, словно гончая, взявшая след. Обоняние тут же обдало волной тяжёлого маслянистого дыхания из подвала – гарью, соляркой и чем-то… сладковато-тухлым.

– Дизель разлили? – спросил он острым, как лезвие ножа, голосом.

– В наших местах это самый надёжный источник тепла и света, – парировала Галина, чувствуя, как под маской прагматизма вскипает паника. – Сорок литров в сутки и никаких хлопот.

Рыжов что-то потыкал в планшете. Пучков вздохнул, словно собирался на расстрел, и полез в дипломат за пробирками.

«Нужно выиграть время», – мысль в голове хозяйки пронеслась будто искра. Ручки на морозилке нет. Света нет. Замок разобран. Дверь заклинило. Если эти шакалы потребуют открыть её сию секунду – конец. «Значит, чай. Горячий сладкий чай. И заболтать. Пусть Шура там ковыряется…»

– Пройдёмте ко мне, согреетесь. Может, чайку? – предложила она, стараясь не смотреть на холодную мёртвую плиту. – Или что покрепче?

– Мы приехали не чаи гонять! – отрезал Рыжов. Его глаза упёрлись в Галину, холодные и неумолимые. – Сначала фотофиксация склада. Потом документы.

Пучков крякнул, пытаясь смягчить удар, но взгляд скользнул к причинам главного кошмара Галины, к массивной серебристой двери морозильной камеры. Место, где должна быть ручка, зияло пустой глазницей.

– Аварийка снята? – спросил он.

В голосе мужчины мелькнула тень… недоумения? Или предчувствия? Старого ветврача что-то насторожило.

– Временно, – выдавила Галина, чувствуя, как ледяной ком подкатывает к горлу. – Запорный механизм меняли, а дверь заклинило. Мои парни быстро починят. Час – и готово.

Рыжов шагнул к двери. Бездумно, почти машинально, он ткнул указательным пальцем в голый металл. Сталь, вымороженная до минус двадцати, мгновенно прилипла к влажной коже с характерным чмоком обжигающего холода. Он отдёрнул руку с коротким шипением – на блестящей поверхности двери остался мокрый отпечаток пальца, тут же начавший покрываться инеем.

– Откройте камеру, – сказал Рыжов. Голос его был тихим, но прозвучал твёрже стали. И это была не просьба, это был… приговор.

07:42

Голос. Он пробился сквозь стальную толщу не как звук, а как едва слышимая вибрация. Люди? Снаружи были люди.

«Спасены!» – мысль Даши ударилась о стенки замершего черепа, горячая и слепая. Она открыла рот, из горла вырвался звук, похожий на скрежет заржавевших ножниц:

– Э-эй! Мы здесь!

Артём подхватил хриплым звуком, оттенком загнанного пса. Колька попытался встрять, но горло выдало лишь сухой бумажный шелест. Дверь оставалась глухой и неподвижной.

Пучков снаружи поковырял ногтем потрескавшийся кант уплотнителя. Стекловата торчала из щелей, как гнилая вата из ран, а в районе ручки зияло отверстие – чёрное, как след от пули.

– Ваши рабочие? – спросил он, не отрывая взгляда от щели.

– Они… – Галина метнула взгляд назад. Монтажники исчезли в кузове своего фургона, где раздавалось глухое яростное кряхтенье и лязг металла по металлу. Заевший патрон не сдавался.

Пучков покачал головой, тяжело вздохнув.

– Ладно. – Он достал из кейса термощуп. Чёрную, похожую на пистолет штуковину. Зонд сунул в щель между дверью и коробкой. Дисплей высветил цифры: «-20,9 °C». – Темп держит. Но открыть всё же надо, Галь. Требования…

Галина закивала, как марионетка, мысленно поливая Шуру таким потоком отборного мата, что тот должен был задохнуться в приступе икоты.

– Сейчас подберут инструмент и откроют…

– Тогда документы, – смягчился Пучков, потирая закоченевшие пальцы. – Руки отогрею.

Но Рыжов был неумолим:

– Аварийный выход изнутри обязателен. Подпишете акт о нарушении!

– Дайте мне час, – умоляюще выдавила Галина. – Устранить нарушение.

Рыжов ткнул в планшет. Галине почудилось, как волосы на затылке встают дыбом, а капля пота на спине превращается в осколок стекла, впивающийся в кожу.

07:46

Внутри камеры тьму прорезали слабые звуковые волны. Голоса снаружи бились о стальную панель и сходили на нет, превращаясь внутри в белый шум, похожий на помехи в эфире апокалипсиса. Для троих пленников это была словно трансляция с другой планеты. Неразборчивая, но отдающая дикой животной надеждой.

– Они же войдут? – прошептала Даша.

– Если дверь смогут открыть, – огрызнулся Колька. Его зубы выбивали звонкую дробь. – А если нет?

Артём машинально считал вдохи. Каждый – короче, каждый – болезненнее. Руки превращались в деревянные чурки, но пока двигались. Значит, сердце ещё качало кровь, пусть и густую, как мазут. Он нащупал на ближайшем крюке свиную лопатку. Мёрзлая шкура под пальцами напоминала наждачную бумагу, пропитанную салом. В темноте мясо было не просто тёмным. Оно пугало пожирающей чернотой.

– Теплее, чем сталь, – глухо сказал он, пытаясь снять лопатку с крюка. Полутуша рухнула на бетонный пол с глухим влажным ЧМОК! – звуком, с которым гигант целует грязный асфальт. Эхо прокатилось по камере, рикошетя от стен, как очередь крупнокалиберного пулемёта. На миг все замерли, прислушиваясь.

07:49

Снаружи Рыжов вздрогнул, подняв голову, как олень, учуявший волка:

– Что это?

– Резина… трещит от мороза, – попыталась блеснуть находчивостью Галина, но голос дрогнул.

Сергей Петрович медленно сложил термощуп. Его взгляд за мутными стёклами очков стал острым, как скальпель:

– Галина Петровна! Там что… кто-то есть?

Увесистой дубиной повисла пауза. Рыжов уже протягивал руку к холодной стали, но тут в подсобку ввалился Шура. В руках мастер держал дрель, из патронника которой сыпались искры, как ядовитые блёстки. Инструмент выл и трещал, разбрасывая металлическую стружку, похожую на стальных блох.

– Дайте мне пятнадцать минут! – рявкнул он, тыча дрелью в воздух. – Патрон у выхлопа отогрел!

– Вот видите? Работа кипит, – встряла Галина, пытаясь физически загородить ревизорам путь к морозилке, толкая их в сторону зала. – Зачем понапрасну мёрзнуть? Там у меня печка…

Рыжов отвёл взгляд от зловещей двери. И в этот самый миг, который позже назовут «Стартовым импульсом» в рапортах, которые никто не прочтёт, снежный наст по периметру крыши подломился. Силами сторожа «Вепрь» наконец схватился и раскалённый выхлоп рванул вверх. Микровибрация пробежала по стальным балкам, встряхнув сосульки под потолком камеры. Для пленников это прозвучало как тяжёлая мокрая поступь чего-то огромного, подбирающегося к ним в темноте.

07:52

– Слышите?! – Даша не крикнула, а взвизгнула, как перепиленная кошка. – Что-то там происходит!

Колька испуганно отшатнулся, нога наступила на осколки бутылки. Стекло звонко хрустнуло под подошвой кеды. Боль пришла запоздало, тупой и далёкой, как удар сквозь подушку. Он вскрикнул, вопль сорвался в фальцет.

– Не очкуй! – Артём вцепился ему в ворот, пальцы закоченели в кулак. – Это трубы!

– Трубы так не гремят! – Колька втянул голову в плечи, съёжившись.

Артём хотел огрызнуться, но в этот момент где-то в потолке завыл вентилятор. Компрессор, сбитый с толку, выплюнул струю горячего газа. Температура рванула вверх до –17 °C. После минус двадцати двух это ощущалось как палящий зной. Потом обратный обвал до минус двадцати одного. Вернулось тусклое освещение. Появился туман. Он поднялся от пола не белым паром, а серой грязной пеленой. Вязкие клочья повисли в воздухе, скрыв даже очертания ближайших туш. Всем троим показалось, что на лица набросили мокрые саваны. В этой движущейся мути возникла иллюзия: под обледеневшими шкурами свиней что-то дрогнуло и зашевелилось.

– Я не вижу! – завопил временно ослеплённый Колька, голос которого сорвался в истерику.

– Завали ебало! – Даша не сдержалась. Голос девушки превратился в скрежет ржавых петель. – Слушайте!

Из глубины тумана, оттуда, где висели две большие полутуши, донёсся звук. Не хруст. Не лязг. Клок. Точь-в-точь как если бы кто-то черпал половником студень из банки. Густой. Мерзкий.

– Кто здесь?! – Артём шагнул навстречу звуку и врезался плечом во что-то огромное и податливое. Сквозь куртку он почувствовал, как мёрзлый жир поддался под его весом, выдавившись холодной слизью. Парень протянул и тут же отдёрнул руку. Пальцы обволокла липкая маслянистая плёнка, пахнущая ванильной гнилью.

Серый туман на мгновение разорвался. В жалком свете тусклого кружка плафона они увидели её. Гигантская кабанья голова, отрубленная чуть ниже уха, свисала с крюка. Кость челюсти была распорота, обнажая ряды жёлтых, как старые надгробия, зубов. Кровь животного застыла не коркой – скульптурой тёмно-бордового коралла. И когда потолок снова дрогнул, с этой коралловой маски осыпались не льдинки, а розовые, почти фиолетовые кристаллы инея. Тонкие, как иглы, они зазвенели по металлическому полу, крошечными стеклянными колокольчиками. Ни одна капелька не растеклась. Всё внутри, казалось, было выморожено до каменного безмолвия. Или притворялось.

Даша вжалась в заиндевевший стеллаж так сильно, что затрещали рёбра. «Физика, – бубнил в голове жалкий остаток разума. – Просто гравитация». Но из тёмных глубин подсознания поднимался древний ледяной шёпот: «Оно живое. Мясо живое. И оно смотрит».

07:55

Снаружи Галина металась между ремонтниками и проверяющими, как загнанная лиса меж капканов. Женщина притащила из своей комнаты термос, последние капли тепла в этом ледяном аду, и выплеснула кипяток на сверло шуруповёрта. Пар зашипел разъярённой змеёй.

– Не надо так делать! – Шура мотал головой. Лицо под слоем грязи и усталости было серым. – Вода схватит стружку намертво!

– Сделай хоть что-нибудь, чёрт бы тебя побрал! – выдохнула Галина полным отчаяния голосом. – Открой уже эту чёртову дверь!

Внутри, в жалком свете умирающих ламп, Рыжов методично фотографировал пустые полки, сканируя штрихкоды чипсов с истекшим сроком. Сергей Петрович нервно черкал в блокноте: «Запах дизеля > ПДК??? Вентканалы подвал ↔ морозилка? Теплообмен?» Мысли путались, как провода в шторм. Галина ворвалась обратно, смахивая пот тыльной стороной руки.

– Уважаемые, может, всё же чайку… – и тут пол вздрогнул под ногами. Не просто тряхнуло. Резкий, глухой УГХ! – будто в подвале рухнул бетонный блок.

Пучков подскочил, Рыжов нахмурился, как бульдог.

– Генератор… бухает, – выдавила Галина. Горло сжало.

07:57

Внутри камеры туман осел. Но не рассеялся, а прилип. Он покрыл тела Артёма, Даши и Кольки липкой ледяной коркой, превращая их в жуткие ледяные изваяния. Ресницы слиплись, глаза пекло, словно в них насыпали раскалённого песка.

Артём начал бить кулаком в стальную дверь. Раз. Два. Три коротких. Два долгих. Сигнал бедствия, придуманный в надежде. Но с каждым ударом кожа на костяшках лопалась, обнажая розовую мокнущую плоть. Боль притупилась холодом, но кровь тут же замерзала тёмными бусинками.

Колька уставился на пол. Там, среди осколков и грязи, расползались крошечные алые капли. Его кровь. Из порезанной ноги. Она мгновенно застывала, образуя миниатюрные, идеальные отпечатки подошвы. Узор напоминал клетки в тетради по математике.

«Дзынь».

Трель прозвенела в плывущем сознании не метафорой, а словно физическим воздействием. Чистая, высокая, леденящая. Точь-в-точь как звонок на перемену.

– Урок! – выкрикнул подросток, и голос сорвался в визг. – Звонок! Я не хочу ЕГЭ! Не хочу!

Он рухнул на колени, завывая тонко и пронзительно. Звук резал уши, но мороз тут же душил его, превращая в хриплый пузырь.

– Заткнись, засранец! – Артём вцепился ему в куртку, тряся. – У тебя крыша поехала от мороза!

– Он же звонит! – Колька выл брыкаясь. – Слышишь? Дзынь! Дзынь!

– Это в твоей прокуренной голове! – рявкнул Артём, но в глазах промелькнуло сомнение: а вдруг?

Даша накрыла рот Кольки ладонью. Тот бился в истерике, дрожь сотрясала тело подростка, как под воздействием тока.

08:00

Снаружи Рыжов ставил первую жирную подпись под актом «Нарушение №1». Сергей глянул на часы – без одной минуты восемь, а его телогрейка уже промокла насквозь от холодного пота. Страх? Предчувствие?

– Скоро закончу, – пробурчал Шура, затягивая болт. Пальцы мастера посинели, теряя чувствительность. – Рукавицы насквозь промёрзли.

– Галина, – Пучков повернулся к хозяйке. – По инструкции, при проверке запорного механизма в камере никого быть не должно. Мы вырубаем питание, открываем, проверяем…

– Делайте как положено, – вырвалось у Галины. Колени подкосились. Если компрессор остановить, кабаны «запотеют» и запах… Сладковато-приторный запах выдаст её с потрохами… и не только кабаньими.

– Лады, – Сергей направился к щитку. – Где рубильник на камеру?

Галина указала на красную рукоять в углу, ржавую и запылённую.

– Вон он… – она попыталась вклиниться между ним и щитком, – но он неисправен. Коротнуло ещё в прошлый мороз. Вырубите – обратно не включится.

– Поставите новый предохранитель, – отрезал Рыжов. – Безопасность прежде всего.

Шура поднял голову, глаза его были полны тревоги.

– Есть вероятность, что льдом прихватит клапана у компрессора. Потом до весны не запустим…

– Начинается, – усмехнулся Рыжов без тени юмора. – У вас всё «не запустится». А по бумагам интервалы техобслуживания в норме.

Галина почувствовала, как внутри сжимается колючий шар дикой паники. Который вот-вот лопнет.

08:03

Артём тёр руки, пытаясь вернуть в них жизнь. Взгляд его упал на полуразвалившийся деревянный ящик с салом. Дно провисло на обледеневших рейках.

– Давайте сожжём, – прохрипел он. – Дерево и жир… дадут пламя.

– Ты спятил?! – Даша смотрела на него с ужасом. – А кислород выгорит! Или сгорим заживо!

Колька хрипло захихикал. Артём уже тянулся к ящику, чтобы отломить доску, но в этот момент шипение вентилятора превратилось в пронзительный скрежещущий ВИЗГ, будто на вращающийся вал натянули стальную струну. И сквозь адский гул пробился стук.

Тук-тук-тук… Ту-тук…

Снаружи.

– Нас слышат! – мучительно выдохнула Даша, замершей ладошкой стуча в ответ.

Надежда, дикая и безумная, вспыхнула в глазах Кольки.

Сергей Петрович, услышав стук из пустой камеры, замер. Ледяная игла вонзилась ему под лопатку. Он медленно повернулся к Галине. Его лицо было пепельным.

– Там кто-то есть?

Колючий шар страха в груди Галины лопнул. Горячая волна тошноты и ужаса разлилась по жилам. Она пошатнулась, но голос, натренированный годами лжи, выдал ровно:

– Это Шура… наверное, простукивает.

– Чего? Я туточки, – отозвался монтажник, поднимая голову от инструмента.

Навалилась густая, тяжёлая, пропитанная запахом солярки и лжи тишина. Рыжов, не говоря ни слова, сунул руку в карман, достал небольшой тактический фонарик. Щёлкнул. Яркий холодный луч ударил в стальную дверь. Он скользнул по металлу, по стрелке термощупа, пополз вниз, к щели под порогом… и остановился.

На тусклом серебре стали, прямо из микроскопической щели, вытекла и застыла капля. Не воды. Крови. Алая, яркая, как сигнальная ракета в ночи. Она замёрзла, превратившись в крошечный идеальный рубин, и луч фонаря поймал её, осветив изнутри, как зловещий алмаз. Подпись дьявола на двери в ад.

Сергей Петрович резко, судорожно вдохнул.

– Открываем, – сказал ветврач. Голос его был тихим, но в нём не осталось места для споров. – Сейчас же.

08:05

Пучков упёрся плечом в стальную плиту двери. Удар отдался не в металле, а глухим уханьем в собственной грудине. Сердце ёкнуло, как перепуганный кролик, но сталь не дрогнула. Не издала ни звука. Молчаливая, как гробовая крышка.

– Шура, домкрат! Тащи сюда! – в глазах врача читалось то, что он видел на бойнях: агонию, запертую в тесном пространстве.

– Эта дверь весит как танк, короб треснет! – буркнул Шура, но уже волок гидроцилиндр-лягушку. Порез на ладони оставлял на рукоятке алые мазки. Дима подкатил баллон со сжатым воздухом. Шланг хрустел, как ломающиеся кости. Насадку впихнули в щель притолоки, стальной «язык» домкрата упёрся в косяк с глухим стуком.

– Пятьдесят атмосфер – дави! – рявкнул Шура.

Пс-с-с-ш-ш-ш! Гидравлика напряглась. Дверь дрогнула и поддалась ровно на полпальца. И тут же, словно из раны, из щели хлынула струйка ледяного инея, мгновенно цементирующаяся новым льдом. Белым шрамом.

– Ещё! – проскрежетал Рыжов, впиваясь в рукоятку. Стрелка манометра дёрнулась к «70». Дверь застонала низким животным стоном. Боковая панель выгнулась слабой дугой. Резина уплотнителя вздулась, как гнойник, и лопнула с сухим треском, осыпавшись ледяной крошкой.

Внутри камеры удар домкрата отозвался физическим удушьем. Воздух сжался, как будто невидимый великан вдавил ладонь в грудь Артёму, Даше и Кольке. Камера содрогнулась, висящие туши качнулись на крючьях, кости лязгнули по металлу – ч-ч-чанк!

– Они… дверь ломают! – пискнул Колька, вжимаясь в угол.

– Молись, чтоб сломали! – выдохнула Даша. – Это в наших интересах!

Но скрежет вдруг стих. Домкрат заурчал, напрягаясь до предела… и хрустнул. Словно и не металл, а кость больного рахитом. Стальной «язык» сорвался выбитым зубом. Сдавленный воздух вырвался из цилиндра с оглушительным ХЛОПКОМ, ударив по барабанным перепонкам, как выстрел в замкнутом пространстве. Уши стремительно заложило.

– Стоп! – заорал Сергей, вырывая рукоятку. Дверь с шипящим звуком выдоха плавно, издевательски выгнулась обратно. Словно огромный зверь лениво захлопнул пасть.

08:10

– Отключай питание! – Рыжов ткнул пальцем в щиток, его лицо было каменным. – Без этого пожирателя холода лёд станет хрупким! Найдём слабину!

Шура, сплёвывая матерные слова, бросился к рубильнику. Пунцовая Галина метнулась наперерез.

– Сеть доисторическая! Убьёт проводку, потом не запу…

– Там люди! – рёв Сергея Петровича перекрыл все аргументы. Это был приказ не ветврача. Кричал человек, чувствующий запах смерти за сталью.

Щёлк!

В камере вой вентилятора превратился в предсмертный хрип, дёрнулся раз-другой… и стих. Воздух, лишённый подпитки, замер. Туман оседал тяжёлой липкой пеленой. Температура робко скакнула вверх. На полградуса.

Артём почувствовал парадокс: стало холоднее. Влажный пар, лишённый движения, осел на них мокрым саваном. Инеем. Стеклянные шипы выросли на его рукаве, впиваясь в кожу ледяными иглами. Он вздрогнул, нож-крюк выпал из окоченевших пальцев, звякнув о бетон.

– Скоро запашок пойдёт, – прошептала Даша посиневшими губами. – Мясо… чуть оттает… и эта вонь… вырвется наружу. И тогда…

Финал этой мысли синхронно ударил Галину, как нож в почки. «Тогда конец. Всему».

Колька вдруг застонал тонким раненым зверьком. Он шлёпнулся на пол, хватаясь за ступню. Осколок бутылки ещё сильнее прорезал подошву, впившись в мясо.

– Сымай обувку! – скомандовал Артём.

Колька, всхлипывая, стащил задубевшую обувь. Кожа на ступне была рассечена, но кровь не текла. Мороз мгновенно запаял рану словно сварочным швом. Розовые края плоти медленно белели.

– Не бойся… – Артём попытался обнадёжить, но голос сорвался. – Пока тепло не вернётся… реальной боли ты не почувствуешь.

Даша шарила в кармане пуховика. Пальцы, чужие и деревянные, нащупали лейкопластырь, который всегда носила с собой. Она ткнула липкой стороной в запёкшуюся кровь. Шорох отрываемой подложки пластыря прозвучал непривычно громко, смешиваясь с тихим скрипом сжимающегося металла где-то в стенах.

08:18

Снаружи Шура, вытерев окровавленную ладонь об ткань джинсов, переставлял домкрат ниже. Но приоткрытая щель уже работала как вентиляция, из которой доносился запах. Не просто прелой крови и старого жира. Это была гремучая смесь: медная стружка крови, едкая гарь дизеля, прогорклый жир прошлых оттепелей… и подложка. Сладковатая. Гнилостная. Чуждая. Как запах разлагающегося зверя в глубине тайги.

Пучков, ветврач с двадцатилетним стажем, нахмурился так, что морщины стали похожи на трещины во льду.

– Температура растёт… продукты оттаивают, – он посмотрел на Галину не как ревизор. Как опытный врач, видящий симптомы лжи. – У тебя там мясо не первой свежести?

Рыжов втянул носом воздух и поймал её. Ту самую, глубокую, дикую ноту. Кабана. Он вспомнил охоту с отцом, вспотевшего секача в кустах. Этот запах невозможно забыть. Его взгляд, холодный и тяжёлый, упёрся в Галину. Женщина отвела глаза, будто её ударили.

– Разберёмся, – процедил Рыжов. Слово повисло в воздухе лезвием гильотины.

08:21

Артём, обезумев от холода и тянущихся секунд, направился к ящику с салом. Идея вспыхнула в мозгу ярче фонаря. Огонь. Он выдрал щепу, соскоблил ножом кусок смёрзшегося жира – жёлтого, словно гной. Колька, дрожа, поднёс Cricket. Клац. Искра. Только искра. Газ, густой как сироп, отказался гореть.

– Замёрзло всё! – всхлипнул пацан.

Артём, скрипя зубами, расщепил дощечку, увеличивая площадь вероятного возгорания. Даша, движимая инстинктом, прикрыла грузчика курткой, создавая согревающий купол. Ещё клац. Искра прыгнула на жир…

Вспышка! Синеватое, холодное, как свет далёкой звезды, пламя дёрнулось, лизнув пальцы Артёма обжигающим холодом… и погасло. Оставив в носу едкий привкус озона и надежды.

– Горит! Видишь?! – радость Артёма была дикой, безумной. В его глазах плясали отблески несуществующего костра. – Нужно больше жира! Больше!

– А кислород? – Даша выдохнула облачком пара. – Вытяжка сдохла… спалим весь воздух… задохнёмся…

Но Артём уже не слышал доводы разума. В его замёрзшем мозгу уже пылал костёр из досок и сала, а тепло воспринималось ценнее дыхания.

08:22

Снаружи Дима, злой от бессилия, впихнул вилку переносного перфоратора в синюю жилу удлинителя. Шнур тянулся к их «Газели», где последней надеждой жужжал инвертор. Ремонтник прицелился концом сверла в сталь рядом с защёлкой… Первое касание.

Искра! Яркая, злая. Конденсат с промёрзшей резины шланга попал на контакты. Ток, ища землю, шибанул по корпусу перфоратора. Удлинитель вспыхнул ослепительным праздничным бенгальским огнём – и погас. Дымок медленно пополз в морозный воздух.

– Всё, бобик сдох! – голос Димы был полон горечи.

– Там же люди, мать вашу! – Сергей рванулся вперёд, его лицо было искажено яростью.

– Поищу лом! – Шура вылетел во двор.

Галина стояла столбом. Лицо – белое как снег вокруг её магазина. Губы синие. Глаза – огромные, но пустые. Она открыла рот, и слова выкатились тихо и ровно, как надгробная эпитафия:

– Был вход… в подвале. Там люк… прямо в камеру. Но он заварен… с восьмидесятых.

Фраза повисла в воздухе. Не предложением. Приговором. Последний лаз в ад был намертво запечатан заржавевшими швами давно минувших годов.

08:24

Вдохновлённый призрачным синим всполохом, Артём вонзил нож в глыбу сала. Лезвие вошло с мерзким чавканьем, словно не в замороженную плоть, а в нечто студенистое. Он содрал часть жёлтого жира и налепил на щепу. Колька щёлкнул Cricket. Фьюк! Бледный дрожащий огонёк родился на кончике щепы, как душа в чистилище. Тепло было мизерным, призрачным дуновением на обмороженной коже, но мозг, вымученный холодом и отчаянием, впился в него, как младенец в сосок. Спасение.

– Держи повыше! – Даша зашипела, прикрывая рот шарфом, но глаза девушки были прикованы к пламени. – Убьёт вонью раньше холода!

Огонь жадно «кушал» жир с кислородом. Язычок пламени подрастал, отбрасывая пляшущие, уродливые тени на стены. Вокруг факела влажный воздух заклубился миражным маревом. Тень от свиной головы на стене дёрнулась и Кольке почудилось, что чёрный силуэт с клыками повернулся к ним.

– Зырьте! Там! – визг его перебил дым. – Шевелится! Смотрит!

Даша обернулась и увидела лишь тёмные полосы на стене, пляшущие в свете. Но визг Кольки впился в её нервы ледяной спицей. Может, и правда?..

– Спокойно! – Артём поставил факел на металлический ящик. Рука грузчика мелко дрожала. – Тепло… и мы ещё живы…

Пш-ш! Капля жира плюнула злобным плевком и пламя захлебнулось. Полумрак тут же заполонил едкий жирный дым с запахом горелого сала и свечного парафина. Все трое закашлялись, спазмы рвали застывшие лёгкие. В последних искрах Даша мельком увидела свои руки. Пальцы отливали мертвенно-синим восковым блеском. Обморожение? Знания из учебника ОБЖ золотой медалистки всплыло холодным и окончательным приговором.

– Мало огня! – зарычал Артём, хватая нож. Безумие надежды не отпускало. Он потянулся к ящику, чтобы содрать ещё доски.

– Да хватит! – Даша вцепилась в его руку. Куртка промёрзла, но ярость придала сил. – Ты убьёшь нас этим дымом!

В призрачном отсвете аварийного освещения блеснул нож. Артём не хотел резать, но руки были чужими, деревянными. Лезвие чиркнуло по пуховику Даши. Ткань расползлась с тихим р-р-раз-з-з, обнажив вату и тонкую царапину на коже предплечья.

– Ты сдурел?! – глаза Даши наполнились слезами, которые тут же застыли на ресницах хрустальными бусинками.

Колька, стоя на одной ноге, схватил осколок горлышка. Не для атаки – для защиты. Жест отчаяния загнанного зверька. Но стекло выскользнуло из одеревеневших пальцев, звякнув о пол. Они замерли в абсурдной скульптуре ледяного ада. Артём с ножом, Даша с рассечённым рукавом и алеющей царапиной и Колька с босой ступней и пустыми руками. Три жертвы, готовые растерзать друг друга за частичку тепла.

08:29

Снаружи Шура протаскивал тяжёлую маслянистую нить троса в транспортную проушину на двери морозилки. Пучков, прижавшись к ледяному косяку, пытался перекричать рёв мотора трактора «Беларусь», «одолженного» Димой у местного тракториста, чистящего центральную улицу после ночного снегопада.

– Плавно! Плавно, ёб твою мать!

Трос натянулся, запев тонким злым скрипом. Дверь дрогнула… поддалась на сантиметр… И тут боковая панель, та самая, которую домкрат уже исковырял, сорвалась с заклёпок. С оглушительным БА-А-АХОМ! Как выстрел из гаубицы, она выгнулась дугой, встав ребром. Коробка двери морозилки скривилась, перекосившись.

Трос лопнул. Не порвался – взорвался. Металлический хлыст просвистел в воздухе. Рыжов даже не успел вскрикнуть. Трос хлестнул его по плечу, с мокрым шлепком отшвыривая в сугроб. Планшет улетел в снег, экран погас. Дверь заклинило намертво. Перекошенная рама впилась в полотно, как челюсть оголодавшего бульдога. Порванный уплотнитель смёрзся в ледяную паутину, скрепив сталь на века. Двигатель трактора стих.

– Бля! Сорвало… окончательно! – сплюнув со злости, подытожил Шура. – Может, пора МЧС вызывать?

– Я уже позвонил, – хмуро ответил ветврач. – С учётом того, что мы два часа сюда добирались, те, кто внутри, рискуют помощи не дождаться! Дороги на полметра завалило. Нужно своими силами…

Сергей опустился на колени перед дверью. Боль в разбитых костяшках была ничтожна. Он снова увидел ту самую каплю крови – алую, застывшую звезду в щели. Времени оставалось всё меньше и меньше. Он стукнул кулаком по стали, не чувствуя боли, заорав прямо в неприступную дверь:

– ДЕРЖИТЕСЬ! Сейчас попробуем болгаркой вырезать!

Из глубины камеры сквозь толщу искалеченного металла пришёл ответ. Один-единственный удар. Глухой и тяжёлый. Как последний стук сердца перед тишиной вечности. Эхо удара растворилось в ледяной всепоглощающей тишине Чурилово.

## Глава 3. Горечь спирта

08:31

Дизельное сердце «Беларуса» разрывало предрассветную тишину посёлка в клочья, выплёвывая в морозный воздух чёрные жирные клубы выхлопа. Шура и Дима, покрытые грязью и ледяной коркой пота, копошились у порванного троса, пытаясь скрепить разлохмаченные концы отрезком трубы. Они били по нему небольшой кувалдой – и каждый удар отдавался в зубах сухим костяным чвяк!