Ида Грагер
Василий

Зелёная комната

Когда я сажусь писать здесь, в доме с зелёной комнатой, под задымлённым небом небольшого промышленного городка, я вижу, что моё участие в этих приключениях было чисто случайным. На моём месте мог оказаться кто угодно. Я впутался в эту историю как раз тогда, когда меньше всего думал о чём-то подобном. Я приехал в Черноречье, считая его самым тихим и спокойным местом на свете. Лес, река, несколько промзон, рабочие кварталы.

«Здесь уж точно, – убеждал я себя, – я найду возможность работать и покой».

А в результате получилась вот эта история. Вот так судьба крушит все наши планы. Пожалуй, стоит упомянуть, что ещё совсем недавно дела мои были плохи: сердце разбито, вера в человечество и в самого себя основательно подорвана. Теперь же, обретя некое равновесие, я даже с лёгкой усмешкой вспоминаю случившееся, перелистываю страницы дневника и делюсь ими с тобой, мой читатель.

Признаю, я и сам был виновником своих бед. В ту пору я был молод, самонадеян и, среди прочих грехов юности, страдал не только безмерной уверенностью в своих коммерческих талантах, но, увы, и слепой верой в безоговорочный успех у женщин. Молод я и теперь, однако после пережитого стал гораздо серьёзнее, хоть вряд ли это научило меня благоразумию. Броситься в омут с головой я готов хоть сейчас.

Оставшись без дохода и в крайне подавленном состоянии, я на последние двадцать с чем-то тысяч сумел снять комнату на четыре месяца, в которой и обитаю по сей день. Разместив свои скудные пожитки и кое-какую мебель на 8 квадратных метрах, я оказался нос к носу с суровым фактом: готовить мне придётся самому. В моём распоряжении были две кружки, столовая ложка, сковорода, нож и чайник – вот и вся доступная на тот момент мне кухонная утварь. Кроме того, я запасся небольшим количеством продуктов и бутылкой вина, на случай грядущих побед, если таковые случатся. Моя стряпня привела бы мою маму в ужас, но уверяю, что готовил я вовсе недурно, а кулинарные эксперименты, проводимые из желания улучшить этот навык, пошли на пользу.

Два месяца мне не удавалось найти работу по специальности, и я смирился с неизбежным, устроился на завод. Это те самые восемь часов в сутки, которые я трачу на обеспечение своих потребностей: еду, крышу над головой и мелкие радости. Всё остальное время я решил посвятить развитию творческих наклонностей: рисованию и музыке, а с последней, надо сказать, отношения у меня сложились весьма натянутые.

Выбор Черноречья в качестве убежища себя оправдал. Дом на окраине города, тихий двор, близость леса и реки – всё радовало. Город вырос в середине прошлого века вокруг заводов, растянувшись вдоль железнодорожной ветки на три станции. Подъездные пути, корпуса цехов, трубы и унылые коробки жилых домов составляют его пейзаж. И всё же, если отойти от окраины минут на пять, то можно было забыть о тусклых бетонных видах и погрузиться в созерцание зелени лесных массивов, хоть лесные пикники и служили здесь популярным отдыхом, о чём красноречиво свидетельствовали кучи мусора на никогда не зараставших травой кострищах.

Окно моей комнаты выходит на тихую улицу. Именно из него я впервые и увидел своего будущего приятеля по странным приключениям, Василия Вдовина. Мы ещё не были знакомы, но его внешность сразу привлекла моё внимание. А странная манера выворачивать ноги при ходьбе и вовсе заставила отложить начатый рисунок и сделать с него набросок. Сложен он был диковинно: длинные руки и ноги, тощее тело в мешковатой одежде, порывистость в движениях. Лица разглядеть как следует не удалось, но я уверен, что даже после мимолётного наблюдения ни за что не спутал бы его ни с кем другим при случайной встрече. Незнакомец скрылся из виду, я отложил набросок и вернулся к прежней работе. В ту пору я коллекционировал типажи, подмечал жесты и движения людей, делал зарисовки – так я упражнялся, пытаясь осмыслить и лучше усвоить теоретические уроки рисования, коих пересмотрел великое множество.

Эта долговязая фигура так контрастировала с большинством округлых и одутловатых горожан, что я стал ждать его появления. Следующим вечером ожидания оправдались: мой угловатый невольный натурщик вновь прогуливался тем же маршрутом. Можно было бы подумать, что он возвращается с работы, но для трёхсменного графика это было слишком поздно. В тот момент я не думал об этом, карандаш оставлял штрихи на бумаге, а радость от удачной находки вытеснила все прочие мысли.

Так прошла неделя. Василий с завидным постоянством совершал свои прогулки, а я – свои наброски. Меня смущало лишь одно: я ни разу не видел, чтобы он возвращался обратно той же дорогой. В ту неделю меня одолели мысли о море, которого я не видел ни тогда, ни прежде. Я ходил мрачный, подсчитывал финансы, искал попутчика среди старых знакомых. С большинством из них, к слову, я порвал все связи ещё до приезда в Черноречье. На то были свои причины, мой читатель, и в принятом решении я не сомневался ни разу. Слишком уж неразборчив я был в связях, что и стало одной из многих причин моих тогдашних неудач. Сделать выводы, оставить прошлое позади и смириться с тем, что его не изменить – таков был мой вердикт.

Часы показывали без пятнадцати девять. Василия не было, и я понял, что уже полчаса высматриваю его из окна. Из-за неожиданно тёплого и даже по-летнему жаркого дня я распахнул створки и сидел на подоконнике. Я планировал познакомиться с ним, попросить попозировать, хотя и не был уверен в успехе этой авантюры. Десять. Стрелка ползёт. Духота. Досада от собственного волнения из-за незнакомца раздражала: лучше уж смотреть на болото, пустырь или свалку, чем поддаваться такой внезапной привязанности. Но до этой недели я уже давно не встречал людей, с которыми мне бы захотелось завязать знакомство.

«Какого чёрта?» – сказал я вслух. Разговаривать с собой – моя давняя привычка, грешу этим, сколько себя помню. В такой ситуации злиться на себя было неизбежно. Василий не обрёл для меня даже имени – всего лишь безымянный прохожий, несколько набросков. Но какая досада!

«Выпить вина!» – крикнул я и, прислонив планшет с пустыми ещё сегодня листами бумаги к раме, сполз с подоконника в комнату.

Найти припрятанную бутылку труда не составило. Побед на горизонте не предвиделось, равно как и штопора в моей комнате. Обдумывая способы её вскрытия, я взгромоздился на подоконник. Отсутствие подходящей посуды вроде бокала меня нисколько не смущало. Вопросы лучше решать по мере поступления, а текущий вопрос – пробка. Горлышко у бутылки было длинное и узкое, так что протолкнуть пробку внутрь вряд ли бы вышло. Вариант раскрошить и вытащить по кусочкам я отбросил сразу. Не знаю уж почему, но показалось, что проще и легче всего воспользоваться ножом и выкрутить её. Что я знаю о вине, ничего, не разбираюсь совершенно. Бутылку эту выбрал наугад на оставшиеся от продуктов деньги. Названия не запомнил, только форму и цену 269 рублей. Пробка не поддавалась. И в этот момент мне показалось, что на меня кто-то смотрит. Повернув голову, я увидел своего долговязого незнакомца. Он стоял на тротуаре напротив и действительно смотрел прямо в моё окно на втором этаже.

Удивление сменилось интересом.

– У тебя там есть закурить? – его голос вывел меня из оцепенения.

– Я не курю.

– Я, впрочем, тоже, – он помолчал, его взгляд скользнул по моему подоконнику, планшету с бумагой, карандашам. – Вижу, ты рисуешь. Люди… получаются? —спросил он и представился. – Василий Вдовин.

Я чувствовал, что должен что-то сказать, но вместо этого лишь аккуратно поставил бутылку на подоконник, придвинулся к краю, придерживая створку, и свесил ноги на улицу. Вряд ли я отдавал себе отчёт, зачем мне это мимолётное знакомство, но у меня был план использовать Василия как натурщика, и упускать такой удобный случай знакомства не было причин.

– У меня есть вино и две кружки. Поднимешься? – спросил я и запоздало добавил. – Миша. Приглашаю в гости, поднимайся.

– Лучше я останусь тут внизу, если ты не против.

– Не против. Раз у тебя нет желания тащиться на второй этаж, я могу спуститься.

– Только из окна не прыгай, – угадав мои мысли, сказал Василий. – Я подожду.

– Вино брать?

– И куртку. Прогуляемся.

Я ещё раз взглянул на него, внешне он был спокоен. И соскользнув с подоконника в комнату, затворил окно и стал собираться. В комнате было серо. Сборы заняли пару минут, включая возню с разорванным шнурком. Сунув в карманы куртки два куска хлеба, больше из съестного ничего не нашлось, и спички, я почувствовал себя Томом Сойером, сбегающим от тётушки Полли, и заторопился ещё пуще. Вино!

– Ведите себя хорошо, – бросил я в пустоту комнаты и вышел.

Раз, два, три, четыре. Я перепрыгивал через ступеньки. Верно, карандаши и бумагу брать смысла не было, темнело быстро. Хоп-хоп, три, четыре. Хлопнула дверь подъезда.

Василий умер вчера. И всё, что я могу для него сделать теперь, это записать нашу историю, надеюсь, ты найдёшь её интересной, мой читатель. Потому что даже сегодня воспоминания о днях, проведённых вместе, о тех приключениях, что мне довелось пережить, на тот момент времени ещё предстоящих нам, наполняют меня тем же чувством тихой радости, что я испытал, сбегая вниз по лестнице.

Чёрный мелок

Откинувшись навзничь в пожухлую, пахнущую прелой листвой и влажной землёй траву, я упёрся взглядом в тёмный купол неба, в смутные очертания верхушек сосен, в колючие, холодные звёзды. Где-то вдалеке кричала ночная птица, и этот звук лишь подчёркивал звенящую тишину, опустившуюся на лес. Тем временем Василий, колдуя у потрескивающего костра, что-то пробурчал неразборчиво.

– Что? – переспросил я, приподнимаясь на локте. – Я тебя не расслышал.

Дорогой мы с ним перекинулись лишь парой ничего не значащих фраз, и меня это нисколько не обеспокоило. Я пребывал в том странном состоянии умиротворённой отрешённости, когда всё происходящее воспринимается как должное, а отсутствие разговора ничуть не мешает молчаливому товариществу. Василий то и дело поглядывал на меня, будто хотел о чём-то спросить, но потом отводил взгляд и молчал. Маршрут мы выбрали к старому водохранилищу, не сговариваясь, будто оба ходили одними и теми же дорогами до этого, но не встречались.

– Миша, мне нужен взгляд со стороны, – Василий встал, разминая затёкшие ноги, беспокойно потоптался на месте и снова опустился на землю, поджав под себя длинные конечности. Чем-то он мне напоминал кузнечика. – Ты ведь художник, ты должен видеть то, чего другие не замечают. По правде, я не знаю, с чего начать…

– Начни с чего-нибудь, – посоветовал я, следя, как отблески пламени играют на его лице, делая его ещё более резким и угловатым. – И лучше с самого начала.

– Я и начал. Обычно вечером, после смены, я выхожу на прогулку, брожу по улицам, так и знакомлюсь с городом. На той неделе я не стал изменять привычке и отправился на юго-запад, в ту часть, куда ещё не заходил – не было случая. По дороге я углубился в свои мысли и не заметил, как вышел к самой окраине. Поворачивать назад не захотелось, и я продолжил путь. За частным сектором начинался лес. Вглубь вела едва заметная тропинка; я свернул на неё и вскоре вышел к лесничеству. Собственно, о том, что это именно оно, мне сообщила полустёртая надпись на покосившихся воротах.

– Заброшка, – кивнул я головой и снова лёг, уставившись на звёзды.

– Да, – Василий поворошил палкой костерок. – Одно из строений, почти полностью разрушенное, почему-то привлекло моё внимание. Я решил осмотреть его поближе, хотя отдавал себе отчёт, что вряд ли найду внутри что-то, кроме мусора, битого кирпича, облупившейся краски и похабных надписей. Главный вход завален мусором, до середины двери. Но если обойти кругом, там есть небольшая, неприметная дверь с торца. Она поддалась на удивление легко. Я побрёл по тёмным коридорам, заглянул в несколько комнат, спустился в подвал – мои ожидания полностью оправдались. Весь стандартный антураж заброшенных зданий был на месте, разве что надписей оказалось подозрительно мало. Возвращаясь назад, я заметил ещё одну дверь, закрытую, и на ней висел новый, блестящий навесной замок. Это меня удивило и… зацепило. Какой-то нездоровый интерес к запертой комнате руководил мной. Слишком хорошо выглядит и новый замок. Я решил во что бы то ни стало попасть внутрь.

– И? – это невольное восклицание само собой вырвалось у меня и вывело из того полусонного состояния, в которое я начал было погружаться. Дремота как рукой сняло.

– Осмотрев замок и петли, в которые он был продет, я понял, что, вооружившись железной трубой, смогу его сорвать. Среди мусора такая нашлась. Но все мои попытки ни к чему не привели – я только сломал трубу, а замок остался на месте. В сердцах я пнул дверь – что ещё оставалось?! Ударил по ней ногой раз, другой… И откуда-то сверху, с притолоки, с лёгким металлическим звоном упал ключ. Я поднял его. Ключ подошёл.

История становилась интереснее. Василий замолчал, поворошил угольки, подкинул веток. А я представил себе клад за дверью: несметные сокровища, свёрнутые в трубочку полотна картин с потрескавшейся краской, пыльные книги, обернутые в мешковину иконы и почему-то банки с тушёнкой.

– В комнате было темно. Я чиркнул спичкой и заметил под потолком единственную лампочку. Нашёл выключатель. Комната оказалась маленькой и совершенно пустой.

Я разочарованно вздохнул.

– Может и не комната, чулан или кладовка, – продолжил Василий. – Без окон, стены, цементный пол. Пустая. Ни стеллажей, ни полок. И только одна стена резко отличалась от остальных – она была угольно-чёрной и на ощупь напоминала не штукатурку, а что-то вроде грифельной доски. Я осмотрелся ещё раз и заметил на полу, под этой самой стеной, рассыпанные мелки. Что странно – тоже чёрные. Я взял один и провёл им по поверхности. Чёрный мелок оставил на чёрной стене яркий, белый след.

– Вась, не томи, что дальше?

– А три дня назад я заметил тебя. Видел, как ты рисуешь что-то у окна… Я подумал – это неспроста. Знак, что нужно действовать. Вот и решил подойти.

Что ж, болван, торчащий с листом бумаги у окна, рано или поздно должен был привлечь чьё-то внимание.

– Ты ещё раз ходил туда? – спросил я.

– Нет. А зачем? Рисовать я не умею. Разве что расковырять стену, посмотреть, что внутри… Но не стал. Всё, что я сделал, – закрыл комнату, положил ключ в карман и ушёл.

– А мелок?

– Там оставил.

Вернувшись домой под утро с так и не распечатанной бутылкой вина и рассказом Василия, я не мог успокоиться. Бродил по комнате из угла в угол, бесцельно ставил и выключал чайник, точил карандаш, снова его перетачивал, пил чай, механически жевал хлеб. Его история не выходила у меня из головы. Правда, после своего рассказа Вася больше не возвращался к теме странной комнаты. Какой смысл строить догадки, не имея никакой информации? Мы говорили о разном – о жизни, о работе.

Он рассказал, что недавно перевёлся на местный завод с другого предприятия. На мой вопрос «почему» лишь пожал плечами: «Меня ничего не держит. Мать умерла давно, друзей много не было – во всяком случае, таких, к которым хочется быть поближе. Расстояния меня не пугают, а для поддержания тех отношений, что есть, хватает и пары выходных в месяц».

В противоположность мне, сознательно отгородившемуся от прошлого и старого круга общения, Василий никогда не имел обширных связей и, похоже, не нуждался в них. Мы договорились на следующий же день встретиться и прогуляться до того самого лесничества.

Спал я скверно и мало. Проснулся злым и голодным. Овсянка и яичница, чашка чая и душ. Я нервничал. Утро меня совсем не радовало, погода, впрочем, тоже. Поганый мелкий дождичек сулил сырые ноги на весь предстоящий день. Кроссовки я окончательно разодрал прошлым вечером в лесу. Мелькнула мысль: надеть поверх носков полиэтиленовые пакеты. Куртка пропахла костром, а сейчас, на улице, она отсыреет и начнёт вонять ещё сильнее. Решив не ждать Василия в условленном месте, я двинул прямиком к нему домой. Мерзкая погода была лишь поводом, потому что мне отчаянно хотелось взглянуть, как он живёт.

Василий был дома. Он открыл дверь, я замешкался на пороге, а затем шагнул в квартиру. Вася был сер и несколько бледен в лице.

– Не разувайся, я сейчас. Только мусор захвачу.

Я присел на пуфик у зеркала и огляделся. Две закрытые двери выходили в узкий коридор, он же был прихожей. На вешалке – куртка, какое-то пальто, у зеркала валялись рабочие нитяные перчатки. На полу – две пары обуви. Стоп. Женские домашние тапочки. Я удивился.

– Василий, ты один живёшь?

– Да, а что?

– Да так… Снимаешь?

– Служебная, – Василий вынес из кухни чёрный полиэтиленовый пакет, в нём что-то глухо звякнуло. – Тарелки сегодня разбил, – пояснил он и побледнел ещё сильнее. – Я их с собой привёз, ещё мама покупала. Мыл посуду и… вот.

– Говорят, посуда бьётся к счастью.

– Может быть. Пошли?

Мы вышли из подъезда.

– Что ж ты не сказал, что дождь?

– Я думал, ты в курсе.

– Нет. Я сегодня не выходил. Постой тут, я вернусь за зонтом.

Он поставил мусорный мешок у двери и скрылся в подъезде. Дверь плавно закрылась. Я остался стоять под козырьком, смотря, как с него стекают струйки воды, как пузырятся лужи, как мокрые и почти голые деревья качаются на ветру. В кроссовках уже предательски хлюпало.

Дождь не утихал, зато мы наконец-то вышли из-под чахлых городских деревьев и ступили на размокшую лесную тропу. Воздух стал другим – густым, хвойным, отдающим прелой листвой и свободой. Я украдкой взглянул на Василия.

И не узнал его.

Тот самый угловатый человек, походка которого напоминала мне аиста на ветру, будто выпрямился и расправил плечи. Его длинные руки уже не болтались беспомощно, а двигались плавно, в такт шагу. Даже лицо его, обычно бледное и замкнутое, повеселело и ожило.

И тут до меня дошло. Это не здесь ему хорошо. Это там, в своих четырёх стенах, ему плохо. Давит его что-то. Те самые разбитые мамины тарелки, о которых он сказал с таким надрывом. Или что-то ещё, о чём он молчит.

Раньше я видел в нём лишь диковинный типаж, коллекционный экземпляр для своих набросков. Неразговорчивый натурщик с интересной пластикой. Не то чтобы застенчивый – просто вещь в себе. С таким человеком хорошо молчать. Теперь же, глядя на его спину, уверенно движущуюся сквозь мокрую пелену дождя, я с неожиданной ясностью понял: мне не всё равно. Мне интересен не его силуэт, а то, что за ним скрывается.

Мысли о том, чтобы использовать его как натурщика, отошли на второй план, вспыхнули и сгорели, словно сухая спичка, их прежняя важность померкла. И в тот момент появилось новое, тёплое и твёрдое чувство – желание быть ему другом. Не соседом по странному приключению, а именно другом.

– Вася, долго ещё идти?

– Почти пришли. А что ты рисуешь?

– Всякую глупость. И портреты, людей с натуры иногда. Хочешь, нарисую тебя?

– Хм, – Василий усмехнулся, но промолчал.

Заброшенное здание лесничества выглядело точно так, как описывал Василий: потрёпанное снаружи, но, похоже, редко посещаемое вандалами. На земле у чёрного хода я заметил свежий след ботинка и указал на него Василию. Тот лишь пожал плечами.

– Кто его знает, кто тут ходит и зачем.

След был свежий. Глубоко промятая рельефной подошвой сырая земля. Я оглянулся: мы оставляли за собой такие же.

– Вася, у тебя есть женщина?

– Ты про тапочки?

– Ну да.

– Мамины. Так… мне легче.

Внутри здания было грязно, сыро и тоскливо-серо. Но что удивительно, почти все стёкла на первом этаже остались целы. Стало понятно, почему Василий не влез через окно, а искал другую дверь. Я чуть не врезался ему в спину, когда он вдруг резко остановился.

– Смотри!

Цепочка грязных следов вела от входной двери прямиком к единственной запертой комнате.

– Кто бы это мог быть?

– Наверное, тот, кто замок повесил.

Мы переглянулись, на мгновение замолчали, снова разглядывая следы. Похоже, кто-то один потоптался у двери и ушёл.

– Знаешь, Миша, это ничего не меняет. Мы уже здесь. И ключ у нас.

– Тогда открывай.

Красное яблоко

А потом я, Миша, на странной стене не менее странной кладовки под замком нарисовал яблоко. Лампочка мигнула. Свет погас и тут же зажёгся снова. Яблоко с глухим стуком упало на пол. Красное и кособокое. Пластмассовое.

– Что это?

– Плод моего воображения, – от растерянности и невероятности происходящего я выдавил слова сквозь нервный смех.

– Почему оно красное?! – возмутился Василий.

– Откуда я знаю, почему оно красное! Всё, конец. Из этого мирка не доехать даже до ада.

– Ты что-нибудь понимаешь?

– Кажется, да.

– Миша, откуда взялось яблоко? Я не пойму, в чём дело.

– Я его нарисовал, и оно каким-то образом материализовалось.

– Но ты же рисовал его белым по чёрному! А оно красное.

– Увы, не знаю. Не знаю, что и думать.

– Нарисуй ещё.

– Ещё яблок?

– Ну, хотя бы яблок. Только, пожалуйста, не пластмассовых.

– Василий, ну прямо зануда со своими яблоками!

Мысли неслись в голове галопом, и я начал истерить вслух:

– Что вообще происходит? Что это за стена? Грёбаный планшет! Кому она тут сдалась? Кто её оставил? Нет, Вась, ты не зануда – ты просто растерян, как и я. Здесь же ничего нет! Только эта стена, мелки и моргающая лампочка! Откуда тут чему-то взяться? Каким яблокам?!

– Миша, прекрати. Пошли на воздух.

– Подожди, я только напихаю этих чёрных мелков в карманы… изрисую все дома тенистыми садами, спортивными автомобилями, женщинами!

– Пластмассовыми. Хм.

– Счастье всем даром!

И мы стояли там, в пыльной заброшенной комнате. Василий с красным пластмассовым яблоком в руке и я с чёрным мелком в дрожащих пальцах. Два взрослых человека, внезапно столкнувшихся с чем-то, во что невозможно поверить. А за стенами этого странного места по-прежнему моросил противный дождь, и мир оставался прежним – скучным, предсказуемым и тоскливым. Но теперь мы знали, что где-то в этой обыденности есть дыра. И сквозь неё просачивается нечто совершенно иное.

За дверью здания холодный сырой воздух ударил в лицо. Дождь не утихал, а лишь набирал силу, превращая дорогу в грязную, хлюпающую кашу. Я молчал, сжимая в кармане кулак с несколькими чёрными мелками. И уже не смотрел под ноги, как прежде, выбирая места посуше, – теперь я просто шлёпал по лужам, с тупой злостью наблюдая, как вода заливает мои и без того убитые кроссовки.

Василий шёл рядом, уткнувшись взглядом в землю, и я понимал, что его молчание – не отсутствие мыслей, а их оглушительный переизбыток.

– Лампочка мигнула… Почему она мигнула? – его голос прозвучал глухо, словно сквозь вату.

– Напряжение скачет. Старая проводка, – пробормотал я в ответ, пожимая плечами, хотя он этого не видел. Я боялся, что злость на промокшие ноги и абсурд происходящего вырвется наружу нескончаемым потоком слов.Мы дошли до окраины леса, где деревья расступались, открывая вид на унылые коробки домов и заводские трубы. Город казался чужим, плоской декорацией скучного сна. Дождь усилился, перейдя в сплошную стену ливня.

– Что будем делать? – крикнул я, останавливаясь и вытирая рукавом воду с лица.

– Почему там вообще есть электричество? В заброшенном здании? – в голосе Василия прозвучала нота сомнения, и это было куда лучше, чем его прежнее ошеломлённое спокойствие.

На перекрёстке мы молча разошлись в разные стороны, каждый в с сторону своего дома. Я добежал до спасительного навеса над входом в продуктовый магазин и обернулся. Василий медленно шёл сквозь стену дождя, не ускоряя шаг, сгорбившись и уставившись в землю. За пеленой воды он казался бесплотной тенью, готовой раствориться в этом сером мокром мире.

Всё на мне промокло до нитки: куртка тяжело обвисла, штаны прилипли к ногам, а кроссовки с каждым шагом издавали противное хлюпанье. Взглянув на сплошь покрытые пузырями лужи, я понял, что пережидать тут бессмысленно. Если этот ливень и стихнет, то явно не скоро.

«Что можно сделать?» – эта мысль стучала в висках в такт падающим каплям, и ответа не было. Я сорвался с места и побежал, не разбирая дороги.

«Что можно сделать? Что можно сделать?»– откликались лужи на каждый мой шлёпающий шаг. Вода заливалась за воротник, леденя кожу, а кроссовки, промокшие насквозь, отяжелели и грозили развалиться прямо на бегу.

Дома, скинув с себя мокрую одежду, я с тоской осознал очевидное: завтра идти на работу не в чем. Обувь до утра не высохнет, даже если набить её газетами. Куртка тоже. Ждать милостей от природы – теплого, сухого дня – не приходилось. Лето давно кончилось, а последние золотые деньки бабьего лета остались где-то позади, уступив место промозглой, неуютной осени.

Я стоял посреди комнаты в мокрых носках. Смотрел на груду промокшей одежды и чувствовал себя в ловушке. Ловушке из долгов, скучной работы и теперь ещё вот этого – мокрых штанов и разваливающихся кроссовок.

«Что можно сделать?» – эта мысль билась в голове, как мотылёк о стекло. Я посмотрел на чёрный мелок в своей руке. Он лежал на ладони, непримечательный цилиндр рисовального угля. Таких у меня была коробка.

Сначала я попробовал рисовать им на обычной бумаге – простые линии, штриховка. Получались обычные рисунки углём. Яблоко, кружка – всё это оставалось лишь простыми рисунками. Ничего не происходило. Никаких материализаций. Я провёл им по обоям – осталась жирная чёрная полоса, за которую мне бы точно влетело от хозяйки. Никакого чуда. Я даже вышел на лестничную клетку и провёл мелком сначала по стене, потом по ступенькам, след был тот же – чёрная жирная полоса.

В отчаянии я сжал мелок в кулаке. Хрупкий стержень с хрустом раскрошился, превратившись в мелкую пыль. Я растёр её между пальцами, и они стали чёрными, будто я только что возился в саже. Я посмотрел на свои испачканные руки, медленно провёл испачканными пальцами по побелке. Получилась не линия, а размазанное пятно, след от пальцев.

Мелок здесь не работал. Где-то там, на окраине, в заброшенном здании, была комната, в которой он работал иначе.

«Что ты нарисуешь в следующий раз?» – задал я вопрос вслух, хотя уже знал. Это будут кроссовки. Сухие, целые, не разваливающиеся на ходу. А пока мне нужно было вымыть руки.

– Молодой человек! – скрипучий голос прозвучал прямо у меня за спиной, заставив вздрогнуть. – Что вы тут хулиганите? Стены пачкаете опять чёрным?

Я обернулся. В дверном проёме своей квартиры стояла бабка Морозова. Та самая подъездная бабка, которую все стараются обходить стороной за её ядовитый язык и привычку жаловаться на всех и вся. На её лице застыла маска привычного недовольства, но сегодня сквозь неё проступала какая-то особая, копившаяся годами усталость. Тени под глазами были глубже обычного. Она увидела меня: я стоял в одних трусах, с грязными чёрными руками. А потом её взгляд упал на чёрную полосу, размазанную по побелке стены.

Мозг лихорадочно соображал, что делать. Сказать, что это не я? Бесполезно. Я был пойман с поличным, с грязными руками.

– Извините, – пробормотал я. – Я… это случайно.

– Случайно! – её голос сорвался на знакомый, ядовитый визг, но в нём слышалась какая-то механическая, отработанная нота. – Все вы случайно! А кто потом оттирать будет? Я? На мои деньги побелку делать? У меня, знаешь, пенсия-то какая? Я участковому пожалуюсь! Пускай с вашей хозяйкой разговаривает!

Она подошла ближе и от неё пахнуло лекарствами, мазью и тем самым затхлым запахом одиночества, который не выветривается из квартир, где старики годами живут одни.

– И в каком виде вы тут рассекаете? – она ткнула в меня костлявым пальцем. – Бельё исподнее на всеобщее обозрение выставляете! Бесстыдник!

Я почувствовал, как краснею. Глупая, нелепая ситуация. И уже приготовился к новой порции ругани. Но её взгляд, скользнув по мне с головы до ног, вдруг задержался на моих промокших носках на кафельном полу. Черты лица дрогнули, сменив недовольство на мгновение чем-то другим – усталостью? Пониманием? Собственным, давно забытым чувством промозглого холода и беспомощности? Всё её напряжение, вся накопленная злость куда-то ушли, сползли с плеч, обнажив просто очень старую, очень уставшую женщину.

– Промочили ноги-то, – констатировала она уже совсем другим каким-то обыденным тоном. В нём не было ни капли прежней ядовитости. – Осень. Совсем дурак молодой? Простудитесь, потом с температурой валяться будете. Надо переодеться в сухое и чай попить горячий, – она запнулась, отмахнувшись рукой от собственной внезапной мягкости. – А за стену… ладно, отмоешь. Стой тут. Сейчас тряпку принесу.

Морозова развернулась и, что-то негромко ворча только себе самой, скрылась в своей квартире. Я стоял, не в силах пошевелиться от неожиданности. Через минуту она вышла, протянула мне тряпку и пластиковое ведёрко с пенной водой.

– На, оттирай. Чтобы ни пятнышка больше. Хватит с нас одной истории.

Я молча принялся тереть свою же чёрную отметину на стене. Бабка Морозова стояла над душой, скрестив руки на груди.

– Молодость… – вдруг вздохнула она, и её голос стал почти задумчивым. – Всё кажется, что всё можно потрогать, изменить, а потом… потом уже и не можешь ничего. Остается только смотреть, как всё крошится и разваливается. И пытаешься хоть что-то подмести, подлатать на своём крохотном пятачке, чтобы не заметили, как всё летит в тартарары. А они всегда замечают. Всегда. А вы, мальчишки… Всё вокруг себя без разбора лупите палкой, как крапиву. А некоторые вещи тронешь, а они такие пустые внутри оказываются, что туда провалиться можно. Как под лёд. И вся жизнь, ух… – Морозова всплеснула рукой. – Как и не было. И не только своя.

Не дождавшись финала, она повернулась и ушла к себе, хлопнув дверью. Я остался один с тряпкой в руках и чувством полнейшей нелепости происходящего. Этот день состоял из сплошных абсурдов. Чёрная комната, материализующая яблоки. Бабка-мегера, внезапно проявившая жалость. И я, стоящий в подъезде в трусах и оттирающий стену.

Белые кроссовки

Я сидел и смотрел на три оставшихся чёрных мелка, аккуратно разложенных на столе. Слова в голове тянулись как телефонные гудки: «Вернёмся. Нарисуем что-нибудь ещё.» Наконец, на том конце подняли трубку.

– Алё? – голос Василия показался мне приглушённым, усталым.

– Вась, слушай, мне надо туда. Завтра. Идёшь? – я выпалил сразу, без предисловий.

В трубке повисло короткое молчание.

– Завтра не смогу. Я… занят. Весь день.

– Чем занят?

– Работой.

– Вечером. После. Закончишь в пять и всё, свободен.

– Ни в пять, а в шесть. И у меня дела. Личные.

Я чувствовал, как нарастает раздражение. Эта странная комната, это яблоко – они не давали мне покоя. Они были реальнее, чем мокрые кроссовки и скучная работа.

– Ладно, тогда дай ключ. Я схожу один. Посижу, порисую что-нибудь ещё.

– Нет! – его ответ прозвучал резко и неожиданно твёрдо.

– Почему?! – не сдержался я. – Мы же нашли её вместе! Ты сам ко мне подошёл! Ты же показал!

– Я тебе показал. И мы ходили вместе. Верно. Но одному там делать нечего.

– Вась, да что такое? Ты чего боишься?

– Я не боюсь, – он помолчал. Послышался неразборчиво другой голос и звук посуды. – Если пойдём, то только вдвоём. Послезавтра. Вечером.

В его голосе сквозь привычную отрешённость пробивалась какая-то стальная нота, которую я раньше не слышал. Не просьба, а условие. Ультиматум. И похоже Василий был не один дома. Или не дома.

– Послезавтра? – переспросил я, чувствуя, как азарт и нетерпение начинают сменяться холодком недоумения. – А что такого важного у тебя завтра?

– Я сказал – дела, – он резко кашлянул. – Миш, мне пора. Послезавтра, на том же перекрёстке, в семь. Договорились?

– Договорились, – буркнул я, хотя внутри всё кипело от нетерпения.

– Жди. И… не делай ничего глупого.

Он бросил трубку, не попрощавшись.

Я отложил телефон и уставился на мелки. «Занят. Личные дела.» А говорил, никого нет. Что-то было не так в его рассказах о себе.

Тишина в комнате снова стала давящей. Я взял один из мелков, перекатывая его в пальцах. Он был холодным и оставлял на коже лёгкие чёрные следы. «Если пойдём, то только вдвоём». Почему? Из-за чего он не хочет отпускать меня туда одного? Или он боится, что я что-то узнаю или увижу там без него. Или что исчезну вместе с ключём? Стало немного неприятно. Я посмотрел на свои промокшие, разваливающиеся кроссовки, стоящие у порога. До послезавтра ждать было невозможно, но я уже обещал, да и тон не предвещал ничего хорошего.

Я подошёл к окну и отодвинул занавеску. На улице уже стемнело, фонари отражались в мокром асфальте длинными размазанными полосами. С обувью нужно было что-то делать.

Мысль о том, чтобы идти к бабке Морозовой, была хуже, чем мысль о мокрых кроссовках. Но инстинкт самосохранения и страх опоздания на смену, которое грозило штрафом, оказались сильнее гордости.

Я стоял у её двери, чувствуя себя абсолютным идиотом. В руках я зажал пачку дешёвого чая – как последний штрих к карикатурному образу несчастного сироты. Сделав глубокий вдох, я постучал.

Сначала была тишина, затем послышались медленные, шаркающие шаги. Щёлкнул замок, дверь приоткрылась на цепочку. В щели показался подозрительно прищуренный глаз.

– Кто там? А, это вы, хулиган… – её голос прозвучал как скрип ржавой двери. – Время на часах видели?

– Здравствуйте, Марья Ивановна… – начал я подобострастным тоном, который сам же возненавидел в ту же секунду. – Это я, Миша…

– Вижу я, что Миша. Чего надо? Стену, слава богу, отмыл.

– Да я… я к вам за помощью, – я постарался сделать максимально несчастное лицо и показал на свои замотанные в полиэтиленовые пакеты ноги. – Беда у меня. Видите ли, обувь моя совсем развалилась, промочил всё насквозь. А утром на смену, на завод… Не в чем идти. Думал, может, у вас случайно… ну, ненужной… или, может, старой какой обуви мужской одолжить? Хоть на время.

Она молча разглядывала меня через щель, и мне казалось, что её взгляд просверливает меня насквозь, видя все фальшивые нотки и этот дурацкий чай в руках.

– Ишь ты… – наконец проскрипела она. – Раззява. Молодой, а ног своих сберечь не можешь. Подожди тут.

Дверь захлопнулась. Я остался стоять на лестничной площадке, чувствуя, как по спине бегут мурашки от унижения. Через пару минут дверь снова открылась, уже без цепочки. В руках она держала старые, но крепкие на вид кирзовые сапоги.

– На, – протянула она их мне. – Мужа моего, царство ему небесное. Только не помню, какого размера. Носи, раз уж такая жалость. И чай свой забери, мне не надо. У меня свой есть.

Я взял тяжёлые, пахнущие нафталином сапоги. Они были на два размера больше моего, но это было настоящим сокровищем.

– Спасибо вам огромное, Марья Ивановна, я вам так благодарен… – залепетал я.

– Ладно, ладно, не растекайся, – отрезала она. – Только, верни сухими и подошвы отмой. А то обратно не приму.

– Обязательно! Я их беречь буду!

– Ноги свои сбереги сначала, – фыркнула она и, повернувшись, захлопнула дверь, оставив меня одного в коридоре с парой кирзачей в руках и смешанным чувством стыда и невероятного облегчения.

Вернувшись в комнату, я примерил сапоги. «Эх, голодрань!» – задорно выкрикнул я. Сапоги болтались на ногах, пришлось надеть все носки, что были сухими. Я похаживал по своим восьми метрам, и громкий топот подошв по голому полу звучал как победный марш. Проблема была решена. Пусть и ценой небольшого унижения.

Я посмотрел на чёрные мелки на столе. Взял один, ещё раз провёл по бумаге. Мел крошился, оставляя жирные чёрные полосы, которые словно впитывались реальностью вокруг – слишком быстрой, слишком правильной. Там же, в комнате с чёрной стеной, реальность была какой-то другой, «рыхлой», готовой принять искажение. Ирония ситуации была очевидна. Я обладал артефактом, способным, вероятно, создать любую обувь в мире, но в итоге выпросил старые кирзачи у ворчливой старухи.

«Не делай ничего глупого», – сказал Василий.

Пока что я прислушался к его совету. Но до послезавтра было ещё очень долго.

Я вышел сегодня раньше обычного, чтобы успеть переодеться до того, как в душевые на заводе хлынет основной поток. Тяжёлый топот по лестничной клетке отдавался гулким эхом, нарушая утреннюю сонную тишину подъезда. Бабка Морозова, должно быть, слышала это и одобрительно кивала – её сапоги шли на благое дело, на работу.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.