Клэр Макхью
Последние невесты Романовых

Серия «Novel. Судьбы Российской империи. Любовно-исторический роман на реальных событиях»

THE ROMANOV BRIDES

A Novel of the Last Tsarina and Her Sisters

Clare McHugh

Copyright © Clare McHugh, 2024

Издание опубликовано по соглашению с Laura Dail Literary Agency, Inc и Synopsis Literary Agency

В оформлении авантитула использована иллюстрация:

© Mila star / Shutterstock.com / FOTODOM

Используется по лицензии от Shutterstock.com / FOTODOM

Перевод с английского А. Мовчан

© Мовчан А.Г., перевод на русский язык, 2025

© Издание на русском языке, оформление.  ООО «Издательство «Эксмо», 2025

Историческая справка

В 1878 году (с которого начинается повествование в этой книге) влиятельные семьи Европы были тесно связаны между собой родственными отношениями. Великое герцогство Гессенское и Рейнское представляло собой небольшую территорию Германии, а его столица, Дармштадт, являлась, по существу, тихим провинциальным местечком. Тем не менее великий герцог Гессенский Людвиг имел превосходные отношения с другими правящими европейскими семьями. Он женился на Алисе, второй дочери королевы Виктории. Его дети, таким образом, стали внуками знаменитой королевы, принц Уэльский приходился им дядей, а его дети – их двоюродными братьями и сестрами. Сестра Алисы, Вики, вышла замуж за наследного принца Пруссии, что сделало принца Вильгельма, впоследствии кайзера Вильгельма II, двоюродным братом детей герцога Гессенского. Великий герцог Людвиг также состоял в родстве с Романовыми, правителями Российской империи, поскольку его тетя Мария была замужем за царем Александром II, от которого у нее родилось семеро детей.

Все это оказалось очень важным, когда принцессы Гессенские повзрослели.

Список действующих лиц в этой книге
Примечание автора

Основные персонажи этого произведения действительно жили и действовали примерно так, как они действуют в книге.

Понимание текста, к сожалению, может несколько затруднять тот факт, что у многих из них были одинаковые или весьма схожие имена.

В представленном ниже списке имен после официальных титулов и имен курсивом указано то имя, которое использовали для обозначения этого человека сестры Гессенские.

В Дармштадте:

Людвиг, великий герцог Гессенский и Рейнский (Папа)

Его жена: Алиса, великая герцогиня (Мама)

Их дочери: принцессы Виктория, Элизабет (Элла), Ирен, Аликс (также известная как Санни или Алики) и Мария (Мэй)

Их сыновья: принцы Эрнст Людвиг (Эрни), Фридрих (Фритти)

Дядя великого герцога: дядя Александр, принц Баттенбергский

Его жена, тетя Юлия, принцесса Баттенбергская

Двое их сыновей: принцы Луи (Лико) и Генрих

и Мадам Александрин де Кольмин, разведенная

В Берлине:

Виктория, наследная принцесса Пруссии (тетя Вики)

Ее старший сын: принц Вильгельм (Вильгельм или Вилли, позже кайзер Вильгельм II)

Ее второй сын: принц Генрих (Генри)

Двоюродный брат Вильгельма: Фридрих, принц Баденский (Фриц)

Жена Вильгельма: Августа (Дона)

Его сестра: принцесса Маргарет (Маргарет)

В Великобритании:

Королева Виктория (Бабушка)

Ее младший сын принц Леопольд (дядя Лео)

Ее младшая дочь принцесса Беатрис (тетя Беатрис)

Ее наследник и старший сын Альберт Эдвард, принц Уэльский (дядя Берти)

Его жена, также сестра царицы Александры, принцесса Уэльская (тетя Александра)

Их сыновья: принцы Альберт Виктор (Эдди) и Джордж

Их дочери: принцессы Луиза, Виктория (Тория) и Мод

В Санкт-Петербурге:

Царь Александр III (дядя Саша)

Его жена: царица Мария Федоровна (тетя Минни)

Его братья: великий князь Сергей (Серж), великий князь Павел великий князь Владимир, великий князь Алексей

Старший сын царя: Николай (Ники)

Другие дети царя: Георгий, Ксения, Михаил (Миша) и Ольга

Двоюродные братья царя: великий князь Сергей Михайлович, великий князь Александр (Сандро)

Сестра царя: великая княгиня Мария (тетя Мария)

Ее муж, также сын королевы Виктории: Альфред (дядя Аффи), герцог Саксен-Кобургский

Их дочь: Виктория Мелита (Душка)

Посол Ее Величества в Российской империи: сэр Эдвард Торнтон

Друг императорской семьи: графиня Александра Воронцова-Дашкова (Сандра)

Ее родители: граф Илларион и графиня Елизавета (Лили) Воронцовы-Дашковы

и

Матильда Кшесинская, балерина

Пролог

Neues Palais (Новый дворец), Дармштадт, ноябрь 1878 года

Когда Мама и Папа принимали гостей, а у няни был свободный вечер, малышей укладывала спать Виктория. Аликс это совсем не нравилось. Старшей сестре было пятнадцать лет, и она очень любила командовать.

Вот и этим вечером Виктория явилась в детскую, где играли Аликс и Мэй, и строго спросила, указывая на разбросанных по красному ковру кукол:

– Это вы нарочно их так раскидали? Что тут у вас – кораблекрушение? Или, может быть, землетрясение?

Аликс помрачнела и нахмурилась в ответ, а Мэй поинтересовалась:

– Землетрясение – это что такое?

Она была еще очень мала и многого не знала.

– А это что за старье набросано кучей? – продолжила Виктория.

– Это мы сегодня переодевались днем, – объяснила Аликс.

В углу детской стоял старый, видавший виды кофр с нарядами Мамы, которые она больше не носила. Аликс и Мэй очень любили вытаскивать из него охапками платья, после чего рассаживались с ними на ковре и перебирали их: вот гофрированная, в мелкую складочку, тафта нежного светлого оттенка, вот блестящий голубой сатин, а вот бледно-лиловая шерстяная ткань. Девочки примеряли свои самые любимые наряды, а потом Аликс начинала руководить игрой. Они шествовали по коридору туда-сюда: в гости на чай, в церковь или отправлялись проведать Бабушку в далеком Виндзорском замке.

– А ну-ка, приберите здесь все! – распорядилась Виктория, уперев руки в бока. – И еще кровати свои заправьте – вы там на них прыгали, что ли?

Аликс капризно надула губы:

– Мою можно оставить незаправленной!

У нее была своя кровать – ведь ей уже шесть лет, – а вот Мэй все еще спала в детской кроватке-колыбельке.

– Хватит дуться, Аликс, и сделай все точь-в-точь, как я велела! – скомандовала Виктория. – Переоденься ко сну сама и помоги переодеться Мэй. Если быстро все сделаете, спускайтесь вниз – я вам почитаю. Из той книжки, которая вам нравится, где про королеву, зверюшек и приключения маленькой девочки.

* * *

А в учебной комнате две их другие сестры, Элла и Ирен, сидели, склонившись над шитьем. Аликс слышала, как мягко шуршала шерстяная нить, протянутая сквозь льняное полотно. Элла подняла голову и улыбнулась вошедшим сестрам. Жаль, что не Элла была самой старшей, а Виктория!

Вот если бы Элла играла с Аликс и Мэй побольше – ведь она так красиво пела и рисовала, а еще умела сделать прелестный кукольный чайный сервиз из желудей. Но Элла постоянно уходила с Викторией на прогулки или уезжала с ней вдвоем в экипаже по каким-нибудь делам. Даже дома старшие сестры любили вдвоем закрываться в своей общей спальне. Мама называла их «старшая пара».

Аликс и Мэй она звала малышками, а у Ирен, которой сейчас было двенадцать, никакого особого имени не было. Она оказалась посередке – вместе с десятилетним братом Эрни.

Пять дочерей и один сын. Папа любил повторять, что прекрасный пол – его богатство, и это он еще Маму не считал.

– Туда, на коврик, девочки! – скомандовала Виктория, подтаскивая из угла к камину кресло. В камине потрескивали угольки, время от времени выстреливая искрами. Виктория устроилась поудобнее, поставив ноги на круглую подножку, и раскрыла книжку в красной обложке, лежавшую у нее на коленях:

– Алиса начала уставать…

Аликс затаила дыхание, когда Алиса, поспешив за кроликом, все падала и падала в глубину кроличьей норы. Как чудесно, что она упала на мягкую кучу листьев, сразу поднялась и снова побежала – по коридору, в зал с низким потолком!

– Ну, все, хватит на этом, – произнесла Виктория и звучно захлопнула книгу.

– Нет, еще! – потребовала Аликс.

– У меня тут болит, – Виктория коснулась пальцами шеи. – И горло распухло, больно глотать.

– А ты и не глотай! – предложила ей Аликс.

Элла подошла и приложила ладонь ко лбу Виктории:

– Горячеват.

Викторию охватил озноб.

– Мне холодно…

– Нельзя останавливаться посредине рассказа! – скрестив руки на груди, возмутилась Аликс и уставилась на сестру сердитым взглядом.

– Ты маленькая глупышка, – вмешалась Элла. – Книжка длинная. Виктория все равно не успела бы прочитать ее до конца сегодня.

– Тогда ты, Элла, почитай еще немного! – Аликс схватила книгу с колен Виктории и протянула ее Элле.

Но Виктория забрала ее обратно:

– Уже поздно. Элла, ты уложишь их?

Элла кивнула:

– Аликс, поцелуй Викторию. И ты, Мэй.

Аликс быстро чмокнула сестру в уголок губ. Мэй, встав на цыпочки, сделала то же самое. Элла взяла младших за руки и повела их наверх.

– Ты завтра почитаешь еще про Алису? – спросила Аликс, пока Элла укладывала Мэй в кроватку.

– Если ты пообещаешь сразу лечь и больше не устраивать суету.

– А ты споешь?

– Да, только ложись.

Милая Элла! Она почти никогда не сердилась, а лицо у нее было как у фарфоровой куклы: розовые щечки, красиво изогнутая линия губ, густые черные ресницы и мягкий, сияющий взгляд голубых глаз. Аликс любила наблюдать за Эллой, когда та прохаживалась по залам дворца – то напевая мечтательные мелодии без слов, то играя на фортепиано, то делая зарисовки воображаемых людей.

А тот юноша, что приходил летом заниматься немецким – его звали лорд Чарльз Монтег, – так восхищался Эллой! Он даже сочинил стихотворение в честь ее красоты. А кузен Вильгельм все твердил, что обязательно на ней женится, хотя Мама считала, что старшей паре еще рано думать о замужестве. Все равно этот шумный, надутый Вилли, с его странной, безжизненно висящей рукой, совсем не подходил ее прекрасной сестре.

Элла сидела на краешке кровати, и Аликс устроилась рядом, обвив сестру ногами и уютно прижавшись к ее животу.

– Ну, начинай!

– Guten Abend, gut’ Nacht, mit Rosen bedacht, mit Näglein besteckt, schlupf unter die Deck... [1] – запела Элла вполголоса, нежно и мелодично.

Мэй наблюдала за ними сквозь прутья колыбельки, посасывая большой пальчик. Когда песня подошла к концу, ее глазки уже были крепко сомкнуты сном.

Аликс принялась выпрашивать:

– Ну, еще одну! Самую-самую тихую и спокойную…

– Хватит на сегодня, – в шутку сказала Элла и потрепала сестренку за ушко. – До завтра, моя дорогая маленькая сестричка.

* * *

Назавтра Аликс проснулась от звуков Маминого голоса. Она побрела через зал и увидела Маму и няню Орчи у постели Виктории.

Виктория сидела в постели, зябко кутаясь в стеганое одеяло. Лицо у нее покраснело, горло так распухло, что стало в ширину почти как щеки.

– Ого! – воскликнула Аликс.

Мама резко повернулась:

– Выйди отсюда! Сейчас же, Солнышко!

Мама всегда называла ее так ласково – Солнышко.

– Нельзя, чтобы ты заразилась тем же, что и Виктория.

– А где Элла? – обиженно спросила Аликс. Мама даже не сказала ей «доброе утро»! Узкое Мамино лицо, обычно доброе и спокойное, выглядело измученным.

Виктория закашлялась резко, лающе. Мама вздрогнула от этих звуков.

– Элла у Бабушки Гессенской на Вильгельминенштрассе, – ответила Орчи и, положив руку Аликс на спину, направила ее к выходу.

Миссис Орчад (так правильно звучало ее имя) всегда была одета в серое платье, белый фартук и белый чепец. Она казалась похожей на курицу, особенно своими полными бедрами. И точно так же кудахтала.

– Элле сейчас нельзя оставаться в одной комнате с больной Викторией.

– А что с ней случилось?

– Это нам доктор скажет, – ответила Орчи. – Вы с Мэй можете пока побыть в своей комнате и тихонько поиграть.

И вот куклы уже были сняты с полок. Некоторые из них заболели. Им нужно было дать воображаемое лекарство. Потом девочки подошли к окну, подышали на холодное стекло и принялись пальчиками рисовать узоры на запотевших местах. Когда и это наскучило, они встали в дверном проеме.

Мама выходила и снова возвращалась в комнату Виктории. Миссис Джексон, гувернантка старшей пары, надела шляпку: она собиралась повести Ирен к стоматологу. По коридору спешила Орчи, неся на подносе странный предмет: глиняный горшок с длинной трубкой.

– Что это? – спросила Аликс, указывая на него.

– Это чтобы Виктория подышала паром, это нужно для горла.

– А нам можно пойти погулять? – спросила Аликс.

– Погуляйте немного до завтрака, – разрешила Орчи.

Она открыла девочкам двери в сад, и Аликс с Мэй побежали по траве – туда, под раскидистые шатры голых ветвей, к кустам роз, покрытых острыми шипами.

Они обошли пруд, где лилии, сжавшись от холода, подтянулись к середине. Девочки раскинули руки и вообразили, будто летят.

«Пролетая» мимо большого дерева с раздвоенным стволом, Аликс вдруг резко остановилась:

– Мэй, смотри, Maronen![2]

На земле лежала рассыпь игольчатых шариков, внутри которых блестели красно-коричневые угловатые орешки. Их так любил Папа, когда их прокаливали на жаровне.

– Нам нужно отнести это на кухню! – скомандовала Аликс.

Мэй присела на корточки рядом с ней и начала вместе с сестрой собирать каштаны. Некоторые уже наполовину раскрылись, другие оставались плотно закрыты в своих коробочках.

– Как их тут много! – воскликнула Мэй.

– Да, действительно, много. Нам их в руках не унести. Встань, расстегни пальто и подставь подол юбки! – распорядилась Аликс.

Когда подол юбочки Мэй наполнился каштанами, идти домой пришлось очень медленно. Аликс внимательно следила, чтобы сестренка ненароком не просыпала орешки. Когда на кухне фрау Шмидт воскликнула: «Gut, gut, kleine Prinzessinnen!»[3] – Аликс преисполнилась гордости.

Девочки поднялись наверх в комнаты и обнаружили, что теперь и Ирен лежала в постели! Стоматолог даже не стал осматривать ее зубы: оказалось, что у нее тоже поднялась температура, и врач велел ей вместе с миссис Джексон возвращаться домой.

За столом к младшей паре все же присоединился брат Эрни, только что вернувшийся с прогулки со своим гувернером.

– Нам без Эллы так грустно! – пожаловалась ему Аликс.

– Да, очень! – подтвердила Мэй.

– Значит, мне достанется больше хлеба с маслом! – заявил в ответ Эрни.

Он схватил с блюда два куска хлеба, по одному в каждую руку, и принялся их попеременно кусать – то один, то другой, все быстрее и быстрее. Крошки так и полетели во все стороны. Девочки рассмеялись.

В это время в комнату вошла Мама.

– Эрни, прекрати немедленно! Что ты устраиваешь здесь беспорядок? – отчитала она его, улыбаясь при этом. Мама обожала Эрни, своего единственного сына. У нее был еще один сын, Фритти, но он давно умер.

– А ну-ка выпрямись, Солнышко, и убери локти со стола! – велела Мама.

– Мама, я и Мэй сегодня насобирали Maronen и отнесли их фрау Шмидт на кухню.

– Мы с Мэй насобирали сегодня каштанов, – поправила ее Мама. – Вы умницы!

– А когда Элла к нам вернется? – поинтересовалась Аликс.

– Когда Виктория и Ирен поправятся, – ответила Мама.

* * *

Среди ночи Аликс проснулась оттого, что горло страшно болело и было трудно глотать. Она позвала Маму, та пришла к ней вместе с Орчи и с тем самым маленьким горшочком. Но он почти не помогал. Аликс сидела у Мамы на коленях, перебирала в руках ее гладкий серебряный крестик, который Мама носила не снимая, и слушала, как Мама переговаривалась с Орчи:

– У малышек горлышки такие узенькие, им опасней всего. Принесите ко мне сюда ребенка!

Когда Орчи подняла Мэй из колыбельки, головка малышки запрокинулась назад, а ручки и ножки безвольно повисли.

– Ш-ш-ш, Мама, она крепко спит, – прошептала Аликс, приставив пальчик к губам.

– Вот и ты засни поскорее, Солнышко, – Мама заботливо поправила ей одеяло.

И вот, чуть ли не через мгновение, Мама вновь склонилась над ней, теперь уже чтобы разбудить ее. Рядом со своей кроватью Аликс увидела важного остроносого человека в черном сюртуке, от которого пахло улицей. Он велел ей сесть в постели и открыть рот.

Придерживая ложкой ей язык, человек осмотрел ее горло и произнес:

– Ja, bestimmt, Diphtherie[4].

Рука Орчи резко взметнулась ко рту, но Мама осталась спокойной:

– Доктор, пойдемте, осмотрим старших девочек!

В середине дня у Аликс начался страшный кашель. За плачущим дождевыми каплями стеклом на ветру вздымались и опадали ветви высокого дерева. Вот бы вернуться во вчерашний день, где они вместе с Мэй собирали Maronen!

* * *

Все ее лицо пылало. Было больно закрывать глаза – под веками жгло и нестерпимо чесалось. Даже лежа она ощущала, как кружится голова. Аликс старалась сосредоточить взгляд на веселых цветочных россыпях на портьерах: букетики прелестных розовых розочек с нежными зелеными листочками покачивались туда-сюда перед ее глазами.

Вошла Орчи с кружкой прохладной воды – той самой, белой, эмалированной, любимой. Аликс с трудом прохрипела:

– Хочу к Маме.

– Мама сейчас занята. Теперь и ваш брат заболел. И Мэй тоже очень больна, – ответила Орчи. – Ей совсем плохо. У нее сильный жар.

Орчи обложила горло Аликс теплыми влажными полотенцами. Когда их убрали, Аликс осторожно потрогала шею и убедилась, что ее горло сильно распухло. Наверное, она выглядела ужасно – точно так же, как больная Виктория.

Позже днем в комнату вошла Мама с двумя незнакомыми горничными. Мама поцеловала Аликс в лоб, а потом строго велела:

– Уберите здесь все как следует. И вынесите кукол, а также этот старый сундук с платьями.

«Куда вы это уносите?» – хотела спросить Аликс, но распухшее горло не позволило вымолвить ни слова.

* * *

Это Орчи плачет там в коридоре? Или это только снится?

Аликс насмотрелась за последнее время много разных снов. Некоторые были до резкости яркими и неправдоподобными. В других она летела в бесконечном падении в кроличью нору и оказывалась заперта в погребе, темные углы которого кишели странными тварями, готовыми наброситься на нее в любое мгновение.

Она лежала лицом к двери, прижавшись пылающей щекой к прохладной подушке. На пороге появился Папа и замер, пристально глядя на нее. У Папы большая голова с открытым высоким загорелым лбом и спутанной каштановой бородой. Обычно он такой улыбчивый. Мама руководит всем в доме, а Папа любит шутки, игры, веселую кутерьму. Он притворяется, будто Аликс и Мэй сбивают его с ног, картинно падает и катается по полу, якобы страшно напуганный, выкрикивая при этом:

– Bitte habt Gnade![5] Пожалуйста, пощадите!

Это ужасно весело.

Но сейчас он был мрачен – наверное, потому что Аликс была так больна и не могла поиграть с ним.

– Бедняжка Аликс! Осталась одна без своей дорогой подружки-сестрички, – тихо вздохнул он.

«Приведите же мне Мэй!»

Но слова по-прежнему не выговаривались, да еще и голову тяжело было оторвать от подушки.

* * *

Наступил день, когда, ощупав горло, Аликс поняла – оно больше не было таким раздутым. Вошла Орчи, и Аликс спросила:

– А что можно поесть?

Няня принесла ей мясной бульон и немного хлеба. Аликс съела все до крошки и попросила добавки. Потом огляделась. Комната казалась совсем пустой – ни Мэй, ни кукол, ни сундука с платьями.

– Принесите сундук обратно. Я не буду наряжаться, только разбирать и рассматривать платья, – попросила Аликс.

– Этих платьев больше нет, – ответила Орчи.

– Как это – нет? Они же наши! Мои и Мэй! – Аликс вспыхнула от возмущения. Болела она вовсе не так уж долго!

– Платья пришлось сжечь. Доктор опасался, что на них могла сохраниться инфекция.

Аликс не мигая уставилась на Орчи, не зная, что сказать.

– А Мэй уже об этом знает? – наконец спросила она.

Орчи, ничего не ответив, вышла из комнаты вслед за Мамой.

* * *

Мама была одета в черное платье, лицо у нее было странное: бледное и пустое. Как будто его опустошил ветер. Мама села на кровать, и Аликс забралась к ней на колени.

– Мэй будет очень огорчена, что все платья сожгли, Мама! Как мы ей об этом скажем?

Мама произнесла в ответ:

– Мэй теперь на небесах, моя дорогая.

Она крепко сжала Аликс в объятиях.

– На небесах? А это где? За облаками? – принялась выспрашивать Аликс. Ей было очень трудно все это себе представить.

– Да, где-то там. – Мама пригладила Аликс волосы.

– Но Мэй не любит ходить в незнакомые места без меня.

– Настанет день, и ты к ней там присоединишься. Все мы когда-то будем там.

– Все вместе в одно время?

– Нет, когда Господь призовет каждого из нас. Когда мы умрем.

– Умрем? Я должна умереть? – Теперь Аликс стало страшно.

– Нет, моя дорогая, ты идешь на поправку. Спи побольше, не волнуйся, отдыхай.

В комнату вошла Орчи. Ее лицо покраснело и распухло от слез. Они с Мамой стали о чем-то перешептываться. После этого Мама поправила Аликс одеяло, и они вместе с няней ушли.

Аликс лежала в постели и чувствовала себя разбитой. Все тело у нее болело. Из окна было видно, что сегодня стоял ясный день. По небу изредка проплывали белые пушистые облачка. Может, Мэй приплывет на одном из них и, глянув оттуда вниз, увидит Аликс? И тогда помашет ей рукой?

* * *

На следующий день Орчи принесла записку от Эрни. Она вела пальцем по строчкам, чтобы помочь Аликс прочитать письмо. Аликс читала вслух: «Дарагая Аликс. Я пачти здароф и съел очен кароши зафтрак».

– Ваш брат путает слова из немецкого и английского, – Орчи огорченно покачала головой.

– Мама всегда говорит, что Эрни, как внук королевы, должен вырасти настоящим английским джентльменом и стать достойным герцогом Гессенским, – напомнила ей Аликс.

– А это значит, что ему нужно быть прилежным на уроках, – улыбнулась в ответ Орчи. – Посмотри! Он здесь перечислил все свои игрушки. Подчеркни те, которые хочешь взять у него на время.

Аликс выбрала бронзовых зверюшек. Жираф из них самый лучший. У него длинная шея и хорошенькие маленькие ушки, немного похожие на собачьи. Аликс расставила всех зверей вокруг себя на постели.

В тот же день после обеда Эрни пришел к ней сам, в ночной длиной рубашке и в тяжелых башмаках – вместе это выглядело комично. Волосы на затылке у него торчали от долгого лежания в постели. Они вместе с Аликс устроились на полу поиграть бронзовыми зверюшками.

Эрни ничего не сказал о том, что Мэй теперь на небесах. Может, это и неправда. Ну, или, может быть, это ненадолго, а потом она вернется назад. Ей ведь тоже захочется поиграть в зверюшек Эрни.

* * *

Потом заболела Мама. Она лежала в постели целыми днями. Орчи утверждала, что Мама себя измучила, ухаживая за всей семьей.

К Маме приехал специально приглашенный доктор из какого-то Мюнхена. Папе и старшей паре разрешили навещать Маму, а Аликс к ней не пускали. После долгих упрашиваний Орчи наконец решилась провести ее к Маме.

Когда они вошли, Мама спала. Ее тонкие бледные руки лежали поверх одеяла. Портьеры были задернуты, воздух в комнате стоял спертый. Мама открыла глаза, увидела их и попыталась сесть в кровати. Она взяла карандаш и листок бумаги с прикроватного столика и что-то написала: говорить ей было очень трудно.

Орчи прочитала: «Ты была умницей и слушалась миссис Орчад и Викторию?»

Аликс кивнула в ответ. У Мамы были ужасные темные круги под глазами.

Следующая запись гласила: «Я хочу, чтобы ты начала изучать французский. Я дам распоряжение мисс Джексон».

Французский Аликс нисколько не интересовал.

– Когда ты встанешь с постели? – спросила она.

«Скоро. Но сейчас дай мне отдохнуть», – написала Мама.

* * *

Наступил ранний вечер, и в мраморном входном холле с флагами стоял холод. Виктория крепко держала ее за руку. Кто перенес два тяжелых бронзовых канделябра из столовой залы сюда? Те же рабочие, которые поставили короб, покрытый белой и красной тканью, на два столовых стула?

Этот короб назывался гробом, как объяснила Орчи.

– Это гроб, и этот гроб – для Мамы, – тихонько повторяла про себя Аликс.

Но как там могла находиться Мама, оказавшись запертой внутри? Аликс никак не могла этого понять. Ведь жизнь продолжалась – почему же Мама не могла тоже продолжать жить?

Она захотела уйти, но, когда попыталась вытащить свою руку из руки сестры, Виктория только сильнее сжала ее.

– Нам нужно было подождать здесь Папу. И британского министра, – прошептала ей Виктория.

Элла стояла по другую руку от Виктории. Сегодня утром, увидев Эллу, Аликс запрыгала от восторга. Но Элла почти ничего не говорила, не улыбалась, и глаза ее больше не сияли. Получалось, что глаза – как свечи: их тоже можно было погасить.

Открылась дверь, по ногам Аликс потянуло холодом, хоть на них и были надеты чулочки. Раздался отрывистый звук шагов – топ-топ-топ, – и вошел Папа, а с ним какой-то человек в очках. На Папе был черный мундир с широкими алыми лацканами. Он нес, прижав к груди, красно-синий сверток. При взгляде на гроб он горестно сжал губы, затем кивнул:

– Да, мы его поменяем. Таково было ее желание. Мы проводим ее с английскими знаменами.

Папа положил свой сверток на маленький столик. Затем они с этим человеком в очках встали по обе стороны от гроба. «Zusammen!»[6] – сказал ему Папа, и они вместе бережно подняли ткань с широкой белой полосой посредине и красной по бокам.

Теперь Аликс узнала, что это такое: флаг герцогства Гессенского и Прирейнского. Это был Папин флаг.

Они отступили назад, потом сделали шаг навстречу друг другу, соединяя концы флага – так, как это делали горничные, складывая отглаженные простыни. Человек в очках сложил флаг еще раз и перекинул его себе на согнутую в локте руку.

Гроб был сделан из отполированного темного дерева, по бокам у него находились небольшие золотые ручки, очень похожие на ручки комода. Виктория, такая взрослая, плакала навзрыд. Элла и Ирен тоже плакали. Аликс наклонилась немного вперед, чтобы увидеть, что делал Эрни. Он стоял, плотно сомкнув веки, руки по бокам, кулаки у него были крепко сжаты.

Папа развернул тот сверток, который принес с собой. Это оказался еще один флаг – на нем был большой красный крест, синие треугольники, немного белого по краям. Резким движением Папа раскрыл его в воздухе – и Аликс это опять напомнило горничных с простынями, когда они меняли белье на кроватях. Накрыв флагом гроб, Папа подтянул его концы, расправил полотнище, затем нежно разгладил его.

Пламя свечей горело ровно и прямо, однако все равно было темно и очень одиноко.

Вернись!

Папа вдруг издал странный сдавленный звук, оперся обеими руками на гроб и склонил голову. Затем произнес:

– Несколько слов на прощание, сэр Джеймс! Прежде чем мы вынесем ее отсюда. Для детей.

Человек в очках откашлялся и начал говорить по-английски:

– О Небесный Отец, мы молимся Тебе за Алису и за всех тех, кого мы любили, но больше не видим…

Больше не видим? Я не увижу Маму? Но я же вижу ее!

Аликс закрыла глаза: Мама шла впереди по саду. Шлейф ее бледно-фиолетового платья струился по зелени травы. Мама повернула голову, чтобы посмотреть назад, улыбнулась, увидев свое Солнышко, и протянула ей руку.

Часть первая

Глава 1
Визит русских кузенов

Новый дворец, Дармштадт, октябрь 1882 года

В России, далекой-далекой стране, почти всегда царит зима. Там нет ни королевы, ни кайзера – в России правит царь. Он состоит в родстве с домом герцога Гессенского и даже, как рассказывали, бывал в Дармштадте, хотя Аликс этого не помнит. Папа говорил ей о царе. Его зовут Александр, но в семье его зовут просто – Саша. Он человек крупного сложения, широкоплечий, и, по словам Папы, телосложением напоминает большого медведя. Что ж, это весьма подходит к суровому климату его обширной державы.

Папа был очень рад, когда два младших брата императора Александра приехали в Дармштадт погостить. Он пообещал Аликс, что на этот раз она будет обедать вместе со взрослыми, ведь ей уже исполнилось десять лет. Однако в день их прибытия после полудня неуступчивая мисс Джексон наотрез отказалась отпустить Аликс с уроков пораньше, и потому та не смогла спуститься ко времени начала обеда.

Когда Аликс наконец вышла из детской и приблизилась к гостиной, откуда доносились веселые голоса и смех, она замешкалась на пороге. На диване бок о бок сидели двое молодых людей: один с темными волосами, другой – темно-русый, с узкой бородкой. Несмотря на то что они были ее родственниками, Аликс вдруг почувствовала стеснение.

– Посмотрите-ка, кто к нам пришел! – воскликнул Папа с радостью.

Оба юноши тут же поднялись, чтобы поприветствовать ее. Они были очень высоки – казались ей просто великанами.

– Какая ты стала красавица, малышка Аликс! – сказал темноволосый кузен и шагнул вперед. Ей сначала показалось, что он сейчас потреплет ее по подбородку, как делают со своими маленькими племянницами, но вместо этого он с достоинством склонился, взял ее руку и поднял ее к губам – как если бы она была взрослой, как Элла или Виктория. Это было приятно.

Тут заговорил другой кузен:

– А я видел, как тебя купали!

Щеки Аликс вспыхнули от смущения. Она нахмурилась и уставилась в пол, не зная, что ответить.

– Не дразни ее, Серж, – спокойно, но твердо сказала Виктория.

– Аликс, komm[7], – поманил ее к себе Папа, и, когда Аликс оказалась рядом с ним, обнял ее и прошептал ей на ухо: «Кузен Серж жил здесь у нас несколько недель, когда ты была совсем маленькая».

– Аликс, пожалуйста, не сердись! – сказал Серж. – Уверяю тебя, ты была просто прелестной!

– Да уж, – холодно ответила Аликс. – Могу себе вообразить.

Все рассмеялись, словно она произнесла что-то забавное, хотя Аликс вовсе не стремилась вызвать смех. Она лишь хотела дать понять, насколько неделикатно распространяться о внешности человека в младенческом возрасте – даже если речь идет о родной кузине.

За обедом темноволосый кузен, Павел, сидел рядом с Аликс. Он с живостью рассказывал о своем родном городе – Петербурге, городе рек и каналов. Павел и Серж только что вернулись из Венеции и теперь сравнивали два столь разных, но в чем-то схожих города.

– Но каналы в Венеции гораздо грязнее, чем у нас, – подчеркнул Павел. – И, представьте себе, они никогда не замерзают. А в Петербурге почти полгода вода скована льдом – и каналы, и наша Нева, которая течет, извиваясь, через весь город.

Он провел рукой в воздухе, показывая, как змеей изгибается река.

Серж, сидевший напротив, тут же подхватил:

– И вот в один ясный апрельский день лед вдруг начинает подниматься, трескаться, ломаться и медленно плыть вниз по течению, к морю. Тогда официально открывается навигация.

Аликс вообразила себе радостные толпы: женщины в платках, мужчины в меховых шапках – все наблюдают, как трескается лед. Ей стало понятно: если чего-то долго нет – например, весны, – то ее приход ощущается особенно ярко.

Серж продолжал:

– Это всегда праздник. Гремят пушечные залпы, звонят колокола, люди выходят на улицы, танцуют, поют…

Разговор перешел на другие темы, и вскоре старшие девочки, как это нередко бывало, увлеклись воспоминаниями о недавнем путешествии в Италию. Аликс слушала рассеянно: ей быстро наскучили разговоры о музеях и виллах. Но все изменилось, когда Серж заговорил о том, как он сам выучил итальянский язык. В подтверждение своих слов он начал нараспев читать длинное стихотворение – в оригинале, на итальянском, – о странствии в царство мертвых.

У Аликс были свои представления о встрече с умершими. Наверху, в маминой спальне, которую сохраняли в том виде, как было при ее жизни, находился витраж. Раньше это было обычное окно, из которого ее маленький брат Фритти когда-то слишком сильно высунулся и упал вниз на каменную террасу. Он скончался от внутреннего кровотечения. Большой квадрат прозрачного стекла после этого заменили маленькими квадратиками из цветного стекла в форме ангела с лучиками света вокруг него и словами внизу: «Не потерян навсегда, просто ушел раньше других». Аликс любила стоять перед этим окном и, закрыв глаза, шептать: «Не потерян навсегда, просто ушел раньше других». Затем она обращалась к самой сокровенной части себя (должно быть, своей душе) с просьбой, став легче пушинки, воспарить ввысь, к Маме, Фритти и малышке Мэй. Аликс чувствовала себя при этом похожей на ангела, живущего в этом мире и в то же время переносящегося в другой. Она представляла себе, что оказалась в заоблачном серо-голубом царстве, где нет ни крыш, ни земли, но рядом находилась Мама. Она не могла точно вспомнить, как звучал голос ее матери, но тем не менее слышала ее нежные слова: «Ты мое Солнышко, ты моя дорогая девочка!»

Когда все это происходило, у Аликс было ощущение чего-то волшебного, и она всегда испытывала настоящее счастье.

– Я бы хотела сама прочитать это стихотворение, – сказала она Сержу, перебивая его.

Ее кузен улыбнулся в ответ:

– Тогда, чтобы прочитать его в оригинале, надо будет сначала выучить итальянский.

Аликс строго посмотрела на него:

– Я уже знаю английский, немецкий и немного французский. Мне больше ничего не нужно.

Все снова засмеялись, хотя Аликс добивалась вовсе не этого!

– Я очень надеюсь, что в будущем ты станешь более амбициозной, Аликс. И я уверен, что ты также освоишь и итальянский, – сказал Серж, насмешливо улыбаясь.

* * *

Павел и Серж собирались пробыть в гостях всего два дня, поэтому на следующий день после обеда им очень хотелось навестить бабушку Гессе на Вильгельминенштрассе. Она была уже слишком стара и слаба, чтобы выходить из дома, поэтому они решили все вместе (кроме Папы, который должен был уладить некоторые дела) пойти к ней на чай.

В темно-синем пальто и шерстяной шапочке Аликс нетерпеливо ждала у двери, наблюдая за тем, как Эрни дурачился с Павлом в углу, Ирен искала свои перчатки, а Виктория обсуждала с гофмаршалом[8] бароном Вестервеллером меню на ужин.

Аликс никак не могла понять, куда подевалась Элла. Неожиданно она заметила, как та легкими шагами спускалась по лестнице в шляпке с развевавшимся пером и новом сером пальто с рукавами, ниспадавшими длинными складками и отороченными бобром. Чтобы показать портнихе фрау Хойер, какое именно пальто ей хотелось, Элла даже вырвала страницы из французского журнала.

Элла с улыбкой взглянула на Сержа, он тоже, не отрываясь, смотрел на нее снизу вверх. Было совершенно очевидно, что он восхищался ею, как и многие другие молодые люди. Серж все время крутил – все быстрее и быстрее! – золотое кольцо на своем мизинце. Элла была какой-то особенно румяной в эти минуты. Затем Серж что-то сказал ей, однако Аликс не смогла расслышать, что именно, поскольку находилась в некотором отдалении от них. Улыбка пропала с лица Эллы, оно стало напряженным, сама Элла стала выглядеть несчастной и, дойдя до подножия лестницы, принялась нервно озираться по сторонам.

– О, Аликс, умница, ты уже готова! Тогда пойдем, согласна? – сказала Элла, быстро подходя к ней. Взяв младшую сестру за правую руку, она повела ее к выходу, и лакей Гюнтер услужливо придерживал для них дверь. Оглянувшись, Аликс увидела, что Серж наблюдал за ними с веселым выражением лица.

Направляясь к воротам, Аликс дернула свою правую руку, чтобы обратить на себя внимание Эллы, и спросила ее, когда они свернули на дорогу:

– Серж тебе что-то сказал?

– Когда? – уточнила Элла.

– Только что.

Элла задумалась на какое-то время.

– Когда ты спускалась по лестнице, я видела, как Серж что-то тебе сказал, – настаивала Аликс.

– Ах да, он сказал… – начала было Элла, но потом замолкла.

Аликс ждала завершения ее фразы.

– …Он сделал замечание по поводу моей шляпы, – договорила наконец Элла.

– У тебя очень милая шляпка, – уверила ее Аликс, улыбаясь. – Как замечательно, что ты прикрепила к ней страусиное перо! И я надеюсь, ему понравилось твое пальто? Разве фрау Хойер доводилось когда-нибудь шить хоть что-нибудь столь же изысканное?

Элла улыбнулась в ответ:

– Я боялась, что все получится не так, как я себе это представляла, но в конечном итоге я довольна.

– Рукава вышли красивые, они не обтягивают руку.

– Такие рукава называют «доломан».

И Элла сильно сжала руку Аликс. Что с ней происходило? Аликс так этого и не поняла.

За чаем Аликс наблюдала за тем, как Элла ухаживала за бабушкой, следила за тем, чтобы ее чашка не пустовала, и постоянно передавала ей кусочки торта. При этом Элла не обращала на Сержа никакого внимания, а он, в свою очередь, неотрывно смотрел на Эллу в течение целого часа.

За чаем разговаривали в основном о многочисленных родственниках, которых Аликс никогда не видела, поэтому ей эти разговоры было совершенно не интересны. Она развлекала себя тем, что рассматривала чудесные напольные часы бабушки, которыми можно было любоваться бесконечно. В качестве фона за цифрами и тонкими стрелками на циферблате был изображен большой парусный корабль, который плыл по зеленому морю, а волны были украшены изящными белыми гребешками и золотыми точками брызг. Куда же направлялся этот корабль? В Америку? На Мадагаскар? В Перу?

Пока остальные болтали без умолку, Аликс, чтобы развеяться, подалась вперед на жестком стуле из конского волоса, а затем откинулась на спинку, которая показалась ей приятной на ощупь. Заметив это, Виктория резко сказала:

– Аликс, прекрати баловаться!

Когда пришло время возвращаться домой, Аликс была этому только рада.

* * *

На Вильгельминенштрассе Эрни предложил Павлу посоревноваться в беге. Кузен ответил, что, пожалуй, не сможет бежать так же быстро, как Эрни, но, если они оба будут прыгать на одной ноге то состязание будет куда честнее. В итоге победил Павел – Эрни споткнулся и упал в нескольких шагах от дорожки. Усмехнувшись, Павел, однако, признался, что и сам вряд ли смог бы продержаться дольше.

Тогда Виктория предложила новую забаву: бежать спиной вперед. Ко всеобщему удивлению, лучше всех с этим справилась Ирен. Павел же с трудом совладал со своим высоким, нескладным телом – он то и дело спотыкался, падал, но каждый раз хохотал, совершенно не смущаясь.

Русские кузены явно происходили из весьма состоятельной семьи: их одежда отличалась модным покроем, на пальцах поблескивали кольца с драгоценными камнями. Как родные братья императора, они носили титул великих князей, и все же Павел поражал Аликс своей непринужденной, почти мальчишеской игривостью, что лишь усиливало ее восхищение.

Во время всех этих игр Аликс то и дело оглядывалась на Эллу, которая шла позади с кузеном Сержем. Они нарочно замедлили шаг и были, по-видимому, глубоко увлечены беседой. О чем они говорили? Вряд ли о дамских шляпках – лица обоих были сосредоточенны и серьезны. Постепенно их фигуры все дальше отставали от группы, и к тому времени, когда остальные достигли ворот дворца, Эллу и Сержа уже не было видно.

Они вернулись только спустя добрых десять минут, когда все остальные уже удобно устроились в библиотеке и делились с Папой впечатлениями от прогулки. При появлении Эллы Аликс сразу заметила, как порозовели ее щеки. Она радостно улыбнулась сестре – легко и немного застенчиво.

Аликс оставалось лишь порадоваться за нее. Скорее всего, Серж осыпал Эллу комплиментами во время их беседы. Впрочем, иного от него и не следовало ожидать.

Глава 2
Сообщение из Виндзора

Новый дворец, Дармштадт, декабрь 1882 года

Как-то одним теплым летним вечером в июне прошлого года в саду Букингемского дворца Элла стала свидетелем, как ее сестра Виктория влюбилась в принца Луи Баттенбергского.

Луи был темноволосым, симпатичным, энергичным юношей, который везде следовал за Викторией. В качестве старшего сына дяди Александра, принца Баттенбергского, он являлся племянником Папы, но, поскольку еще в четырнадцать лет уехал из Дармштадта, чтобы поступить на службу в Королевский военно-морской флот Великобритании, Элла и Виктория его почти не помнили, поскольку были тогда еще маленькими. Девушки вновь встретились с ним прошлым летом, когда по просьбе Бабушки, королевы Виктории, Луи стал повсюду сопровождать их: на балах, различных праздниках, званых обедах.

Как-то раз на одном скучном дворцовом приеме Луи уговорил их украдкой сбежать оттуда, пообещав взамен покатать на лодке по озеру. Когда они оказались в лодке, Луи принялся во все горло распевать моряцкие песенки и травить скабрезные анекдоты. Виктория отвечала на это заливистым хохотом, в восторге раскачивая утлое суденышко. Элла вздрагивала от ужаса при этих взрывах смеха, ожидая, что лодка вот-вот опрокинется и они все пойдут ко дну. Вместе с тем она с удивлением подмечала, какой счастливой выглядела ее сестра. Стоило только Луи отбыть обратно на службу на крейсер «Инконстант» («Непостоянный»), головной корабль флота Ее Величества, как Виктория заявила, что в Лондоне – просто скука и что можно смело возвращаться домой.

Хотя Луи и был близким другом старшего брата Мамы, дяди Берти, принца Уэльского, вся его родня из числа правящих семей, особенно берлинская, его откровенно презирала. Она считала, что наследнице великого герцогства Гессенского и Рейнского не подобает выходить замуж за человека, который службой на военно-морском флоте вынужден зарабатывать себе на жизнь. Более того, мать Луи, тетя Юлия, принцесса Баттенбергская, была просто графиней, поэтому принцем Луи являлся лишь наполовину, и к нему обращались Ваша Светлость, а не Ваше Королевское Высочество.

В своих письмах Бабушка, королева Виктория, переживала из-за ощутимой разницы в положении Луи и Виктории и подозревала, что Луи на самом деле стремится лишь получить приданое своей невесты. Однако сама Виктория, которая отличалась в своей семье передовыми взглядами, не придавала значения этой разнице в положении. Как казалось Элле, это даже усиливало ее интерес к Луи. Папа тоже не имеет ничего против Луи, хотя и он признавал, что отсутствие у того денежных средств – это серьезный минус.

Когда девушки путешествовали по Италии вместе с мисс Джексон, Виктория в течение всех трех недель, что длилась их поездка, каждый день отправляла Луи письма. Теперь она с нетерпением ждала Рождества, потому что ее возлюбленный должен был приехать домой на побывку.

Элла, с одной стороны, испытывала радость за свою сестру, с другой – испытывала некое беспокойство. Она тревожилась за судьбу Виктории, но вместе с тем ее смущала и собственная. Раньше, когда Мама была еще жива, предполагалось, что Элла выйдет замуж за своего кузена Вильгельма. Вилли, старший сын маминой сестры, тети Виктории, являлся наследником прусского (и германского) трона. Однако вскоре после маминой смерти было объявлено о помолвке Вилли и Доны, герцогини Голштинской. Бабушка была неприятно удивлена, Папа – оскорблен, но сама Элла не переживала из-за этого. В целом Вилли был ей симпатичен: он всегда пристально следил восхищенным взглядом именно за Эллой, а не за Викторией, однако отличался хвастовством и задиристостью, далеко не самыми подходящими чертами характера для идеального спутника жизни. Вскоре и Папа признал, что был даже рад, что его дочь никогда не станет королевой Пруссии. Проиграв в войне с Пруссий еще в те времена, когда Элла была совсем малышкой, герцогство Гессенское вошло в состав Германской империи, которой тогда правили кайзер Вильгельм, дедушка Вилли, и одиозный канцлер Бисмарк.

На публике Папе приходилось проявлять по отношению к пруссакам вежливость и учтивость, но в кругу семьи и ближайших друзей он часто ругал их за высокомерие и грубые манеры.

Вскоре Папа сообщил, что Бабушка присмотрела для Эллы другую партию – наследника шведской короны принца Карла. В свою очередь, императрица Германии предлагала Элле стать супругой двоюродного брата Вильгельма, принца Баденского, которого в кругу семьи называли Фрицем. Элле было неспокойно: неужели эти две царственные особы полагали, что они могут по своему собственному желанию назначить ей кого-либо в мужья? Ей оставалось только радоваться тому, что Папа так и не дал согласия на прибытие в Дармштадт ни одного из намеченного ей в мужья кандидатов.

Элле только в прошлом месяце исполнилось восемнадцать лет, и Папа говорил всем, что он совершенно не торопится отпускать своих старших дочерей из семьи, поскольку ему была необходима их помощь. Со смертью его супруги герцогство Гессенское осталось без Landesmutter[9], поэтому Элла и Виктория представляли правящее семейство на официальных торжествах, принимали высоких гостей, а также управляли благотворительной организацией Alice Frauenvereine[10], которую основала их мать для подготовки медсестер и обучения девочек.

Единственные два молодых человека, которых с радостью принимал в своем доме Папа, были русские великие князья Серж и Павел. Элле и Виктории они оба запомнились по прежним приездам как угрюмые, длинноногие бездельники, с выражением скуки на лицах сидевшие на диване и что-то бормотавшие друг другу по-русски. Однако в этот приезд они оказались приятной компанией. Молодые люди без конца делились историями из своей поездки по Италии, откуда они только что вернулись.

Павел был стройным юношей с веселыми карими глазами, его старший брат Серж – высоким молодым человеком с суровым выражением на узком лице, зелеными глазами, остроконечной бородкой и непринужденной манерой общения. Когда Серж с Эллой обсуждали различные картины, которые им довелось увидеть в галерее Уффици, русский гость пренебрежительно отозвался о ее любимом художнике, Рафаэле: «Меня не трогают его идеальные пропорции фигур и совершенные лица». Вместе с тем они сошлись во мнении, что виды, открывавшиеся во Фьезоле[11], просто замечательны. Серж прочитал хозяевам отрывок из «Божественной комедии», продемонстрировав свои знания итальянского, который он изучал самостоятельно.

Серж также превосходно говорил по-немецки и немного по-английски, но предпочитал французский, язык русского двора. Он поинтересовался у Эллы, почему та не совершенствует свой французский, а на второй день их визита на Вильгельминенштрассе, куда они направились все вместе выпить чаю с бабушкой, Серж заметил Элле:

– Дитя мое, твоя шляпка – это сплошное разочарование.

Элла почувствовала себя униженной: потратившись на зимнее пальто, отороченное бобром, Элла не могла позволить себе новую шляпку, поэтому она обновила старую фетровую, которую носила прошлой зимой, прикрепив к тулье страусиное перо. Ей самой результат нравился – но ровно до того момента, пока Серж не отпустил это язвительное замечание.

И все же после чая, когда они оказались на улице, Серж аккуратно придержал Эллу за локоть и предложил ей:

– Пусть Виктория и Павел присмотрят за младшими детьми, а я провожу тебя.

Пока они возвращались домой, он рассказал ей о своем опыте участия в Русско-турецкой войне и о своей новой должности командира лейб-гвардии Преображенского полка[12], на которую он был назначен своим старшим братом Александром, русским царем. Элла, в свою очередь, призналась ему в том, о чем редко кому рассказывала: что четыре года спустя после смерти Мамы она все еще тоскует по ней и не может понять, как долго это будет продолжаться.

Серж тоже признался ей, что, потеряв родителей, он все еще чувствует в душе пустоту, которую ничто не может заполнить. Он потерял их в одночасье. Его мать, русская императрица Мария Александровна, которая приходилась тетей отцу Эллы и двоюродной бабушкой Элле, умерла от туберкулеза два года назад, а в прошлом году его отец, царь Александр II, был смертельно ранен бомбой, брошенной в него возле Зимнего дворца[13].

Элла, конечно, знала о покушении – Папа ездил в Санкт-Петербург, чтобы присутствовать на похоронах императора Александра II. Но, слушая рассказ Сержа, она вновь ощутила острое сострадание к нему. Отец Сержа чудом уцелел при пяти прежних покушениях, но на этот раз убийцы достигли своей цели. Взрыв оторвал нижнюю часть правой ноги императора, раздробил левую, изуродовал живот и искромсал лицо осколками. Его донесли до дворцового кабинета, где, на глазах у близких, он истек кровью.

– Как Бог мог допустить такое? – с волнением в голосе воскликнул Серж. – Отец отдавал всего себя служению народу, а народ – воздал ему такой жестокостью!

Элла с трудом смогла подобрать нужные слова для утешения:

– Отец Зелл, наш настоятель, постоянно упоминает в своих проповедях, что для верующих страдание о своих родных и близких может быть искупительным и приносить им мудрость.

Серж кивнул ей в ответ:

– Я молюсь об этом. Я знаю, что мой брат Александр тоже об этом молится. Ему было тяжелее всего из всех нас, поскольку он был вынужден внезапно занять трон. И он, и все мы осознаем, что порыв зла еще не угас, что злодеи продолжают строить козни, надеясь пролить еще больше крови Романовых.

Элла вздрогнула от этих слов и подумала: «Как это, должно быть, ужасно: жить в постоянном ожидании нового ужасного покушения на своих родных!

На следующий день на вокзале под пронзительные выкрики проводника «Alles einsteigen!»[14] Серж и Павел поднялись по ступенькам в вагон, и Элла, глядя им вслед, почувствовала прилив острой жалости и нежности к этим двум осиротевшим сыновьям человека, принявшего мученическую смерть.

* * *

Холодным вечером, спустя две недели после отъезда русских великих князей, Элла и Виктория сидели у камина в библиотеке. Их отца не было дома. Они не знали, где именно он находился, хотя у них и были определенные подозрения по этому поводу.

После ужина трое младших детей поднялись наверх, а Элла и Виктория остались внизу, надеясь, что Папа успеет вернуться домой, чтобы пожелать им спокойной ночи. Как и всегда в предрождественские недели, дворец наполнял нежный аромат свежей хвои: сосновые ветви были искусно вплетены в золоченую балюстраду главной лестницы, украшали оконные карнизы и кованые решетки каминов.

В то время как Элла была занята поисками белых ниток в своей швейной шкатулке, чтобы заштопать нижнюю юбку Аликс, Виктория достала из кармана письмо от Бабушки и сказала:

– Я могла бы прочитать его вслух целиком, но в нем все сводится к одной короткой фразе: «Элла не должна выходить замуж за русского!»

– Там так и написано: «За русского»? Без всякого имени?

– Да, без имени, но она, конечно же, имеет в виду Сержа.

– Боже мой! Наши кузены остановились у нас погостить всего на два дня, и она сразу же стала представлять меня женой одного из них? Откуда у нее взялась эта идея?

– А разве ты не помнишь: в Берлине Серж и Павел должны были обедать с тетей Вики и дядей Фрицем.

– Так, значит, это тетя Вики…

– Да, можешь себе это вообразить, – ответила Виктория. – Серж произвел на нее сильное впечатление, ведь он такой утонченный, артистичный, полная противоположность тем отвратительным юнкерам, которыми окружена наша дорогая тетя. И, скорее всего, он сообщил ей, что ему понравилось твое общество. Тетя Вики, в свою очередь, сообщила об этом Бабушке, и – вуаля!

Виктория помахала в воздухе письмом, прежде чем положить его обратно в конверт.

– Неужели у Бабушки нет дел поважнее, чем раздавать нам инструкции? Я не могу понять, как у нее только остается время на государственные дела, связанные с управлением королевством? Например, на совещания со своими министрами.

Виктория лишь рассмеялась в ответ:

– Государственные дела так мало значат по сравнению с делами сердечными! Особенно когда эти сердечные дела касаются твоих родственников, а их сердца, таким образом, целиком и полностью принадлежат тебе!

– Однако зачем же делать поспешные выводы?

– Но ведь тебе же действительно нравится Серж? – решила уточнить Виктория.

– Да, он мне симпатичен.

Виктория понимающе улыбнулась:

– И?..

– Вместе с тем у него суровый вид. И к тому же он довольно старый.

– Двадцать пять лет – это еще не старость. Луи сейчас двадцать семь.

– Однако Серж выглядит гораздо старше.

– Думаю, он скоро вернется, чтобы повидаться с тобой.

– Послушай, он не ищет себе жену, если ты это имеешь в виду. Он занят своими армейскими делами, командованием в своем полку, своей коллекцией произведений искусства, изучением итальянского языка. И если он женится, то выберет кого-нибудь…

Элла остановилась, подыскивая слова.

– Кого же?

– Кого-то умного, элегантного, изящного, свободно говорящего по-французски.

– Ты считаешь, что ты – недостаточно умная? Недостаточно элегантная и изящная? Это просто нелепо! Элла, у тебя прекрасный вкус! И не забывай, что в журнале The Ladies Pictorial[15] тебя назвали, возможно, самой красивой принцессой Европы.

– Возможно, но не наверняка! – воскликнула Элла с легкой улыбкой.

В сонном Дармштадте приезды и отъезды членов семьи великого герцога Гессенского не привлекали особого внимания. Однако в Лондоне принцессы Гессенские Виктория и Элла, внучки Ее Величества королевы Великобритании, регулярно упоминались в придворных циркулярах, а прошлым летом их появления на чаепитиях и балах (и даже походы за покупками в «Либерти»[16] и визиты к парикмахеру Карлу на Риджентс-стрит) освещались прессой постоянно.

– Ты знаешь, что говорит мадам де Кольмин? – спросила Виктория.

– Мадам де Кольмин? Разве ты теперь не зовешь ее Дриной?[17] Это – по ее просьбе? – удивилась Элла.

– Я не готова к такой фамильярности, – с сожалением произнесла ее сестра.

Статная блондинка Александрин де Кольмин впервые появилась в Дармштадте в качестве жены временного поверенного в делах России. Сейчас она находилась в разводе с мужем и, как полагали, стала любовницей Папы. Высказывалось предположение, что он никогда не признается в этом никому, поскольку их связь не могла быть официально признана. Однако для негласного признания этой связи было достаточно уже того, что Папа сместил мужа Александрин с его поста, отправив его обратно в Санкт-Петербург под тем предлогом, что тот якобы был пьяницей и дебоширом, который плохо обращался со своей женой. Теперь эта дама регулярно появлялась в Новом дворце. Это была всегда красиво одетая, жизнерадостная, общительная женщина с густыми волосами пшеничного цвета, спадавшими на лоб, и большими, широко расставленными карими глазами. Элле она напоминала очень красивую кошку, которая всегда держала свои острые когти наготове и одновременно умела осыпать Папу всяческими похвалами и уделять ему должное внимание. Дети были вынуждены признать, что Папа стал выглядеть лучше, чем когда-либо с тех пор, как умерла Мама.

Виктория подчеркивала, что не стоит завидовать счастью Папы, и все же Элле было больно даже представить себе, что могла бы подумать Мама о сложившейся ситуации.

– Мадам де Кольмин сказала мне, что Серж – редкий представитель семьи Романовых, с артистическим темпераментом и поразительной проницательностью, – заявила Виктория, возвращаясь к обсуждаемой теме.

– Это были ее собственные слова? Скольких Романовых она знает лично?

– Она встречала некоторых из правящей семьи, хотя, вероятно, не так много, как мы.

Элла вздохнула:

– А ты помнишь, как сильно Мама жалела бедную двоюродную бабушку Марию?

– Я помню, как она брала нас с собой в Хайлигенберг, чтобы встретиться с императрицей, когда та приезжала туда с визитом, и как та была похожа на привидение и почти не произнесла ни слова, а только кашляла. В ней не было ничего царственного!

– Бедняжка, она стала совсем инвалидом!

– И это при таком-то муже! – вздохнула Виктория. В последние годы жизни прежний царь, отец Сергея и Павла, женился на женщине помоложе, и у них родилось трое детей[18].

Для их Бабушки в Англии это было еще одним доказательством того, что русским никогда нельзя доверять.

– Почему Бабушка так ненавидит Россию? Дело же не может быть только в прежнем царе и его позорных поступках? – поинтересовалась Элла у своей сестры.

– Все дело в событиях Крымской войны.

– Но это было много лет назад!

– Русские продвигались из Афганистана в Индию, и, поскольку они победили турок, они бряцали мечами на Балканах и заявляли, что Константинополь должен принадлежать им.

– Не думаю, что Сержа это сильно волнует. Он сказал мне, что его тошнит от сражений, и, хотя он любит своих людей, он каждый день молится, чтобы ему больше никогда не пришлось воевать.

– Он просто излил тебе то, что у него было на душе, – сказала Виктория с понимающей улыбкой.

– Вряд ли! Если бы я была мужчиной, я чувствовала бы себя точно так же.

– Я не могу представить тебя мужчиной, моя дорогая и, возможно, самая красивая принцесса в Европе. Ты – образец грациозной женственности, и целый континент, затаив дыхание, ждет твоих брачных планов!

– Не насмехайся надо мной! – сказала Элла, хмурясь.

– А ты действительно не думала о браке с Сержем? По дороге домой вы оба выглядели увлеченными друг другом.

Элла лишь вздохнула в ответ. Ее смущали излишне резкие, по ее мнению, суждения Сержа. Вместе с тем, когда они беседовали вдвоем, возвращаясь домой практически отдельно от всех остальных, у нее возникло ощущение, что он тянулся к ней, как цветок тянется к свету. Неужели ей это только показалось?

– Не имеет никакого значения, что я думаю, – сказала Элла, внезапно раздражаясь. – В любом случае мне совершенно не нравится, что Бабушка позволяет себе огульно критиковать всех русских, расценивая Сержа в качестве моего будущего мужа. Лучше всего было бы, чтобы все шло своим чередом.

– Если только это тебя утешит, в своем письме она добавила постскриптум, – уточнила Виктория.

– Какой же именно?

Виктория вновь достала письмо и зачитала: «Помни, дорогое мое дитя, что семья не может безбедно жить на жалованье морского офицера».

Посмеявшись над этим, обе сестры отправились спать, поскольку слишком устали, чтобы продолжать ждать Папу.

* * *

Бабушка не оставляла Эллу в покое. Она решила, что императрица Германии была права, когда предложила в качестве ее жениха Фрица, принца Баденского. Под ее давлением Папа уступил, и в январе Фриц приехал повидаться с Эллой.

«О нет! Вот он мне точно не подойдет!» – подумала Элла уже в первые же минуты встречи.

У Фрица были водянистые голубые глаза, выпуклый лоб и маленькие каштановые усики. Когда он гладил папину собаку – боксера по кличке Тайрус, – Элла обратила внимание на его крупные, неуклюжие руки с выпирающими костяшками пальцев. Тайрус с явным удовольствием прижимался к коленям принца, пока тот сидел на диване, но Элла ощущала: натура ее потенциального жениха столь же пресная, как хлебный пудинг без изюма.

Папа предложил прогуляться с Фрицем по зимнему саду, но Элла с трудом подбирала слова, пытаясь поддержать разговор во время этой бессмысленной прогулки.

Искусство? Фрицу были чужды и живопись, и архитектура.

Книги? Он с искренним удивлением спросил, как можно тратить время на чтение вымышленных историй.

Доводилось ли ему бывать в Италии? Нет, его туда не тянуло. Но ему нравятся походы в Шварцвальде[19] и плавание под парусом по Оберзее[20].

Его отношение к другим членам семьи? Кузен Вилли, его товарищ по прусскому пехотному полку, – его лучший друг, он просто замечательный парень. Дядя Фрица – это великий воин, а вот в тете Вики слишком много английского.

– Я тоже англичанка до мозга костей, – ответила Элла, переходя на английский язык в надежде, что это оттолкнет от нее Фрица.

– О нет, я в это не верю! – воскликнул в ответ Фриц по-немецки.

Пока они прогуливались по зимнему саду, он без конца превозносил Бисмарка и восхищался растущей мощью Германской империи. Элла сочла за лучшее позволить Фрицу болтать без умолку, нежели признаться ему, что разговоры на политические темы ей скучны.

Когда они вернулись в дом, они застали Викторию, которая вместе с другими детьми ждала, чтобы их представили Фрицу. Тот двинулся вперед, чтобы приветствовать их, Элла же, напротив, отступила на шаг назад, чтобы ее старшая сестра заметила, как она закатывает глаза.

– Я даже не могу решить, что во Фрице мне нравится меньше всего, – призналась она Виктории на следующий вечер, уже после того, как принц откланялся и уехал. – То, какой он скучный, или же то, как в редкие моменты оживления он повторяет банальные вещи.

Виктория улыбнулась:

– А я заметила, что Тайрус ему пришелся по душе. И он Тайрусу – тоже.

– Собаку легко полюбить. Равно как и понравиться собаке.

– Я также заметила, что он все время смотрел на тебя. Он явно не остался к тебе равнодушен.

– Ах да, именно об этом я всегда и мечтала – чтобы мой будущий муж отличался хотя бы отсутствием безразличия.

Виктория рассмеялась. В последние дни она все чаще пребывала в хорошем настроении: Папа наконец дал согласие объявить ландтагу о ее намерении выйти замуж за Луи и обсудить ее приданое.

– Я говорю совершенно серьезно, – продолжила Элла. – Разве можно жить, довольствуясь одними лишь второстепенными вещами: едой, охотой и ленивыми заплывами по Оберзее?

– Нет, конечно, – ответила Виктория, все еще улыбаясь.

– И разве не странно, что у принца так ни разу и не возникло желания остановиться, оглядеться, задуматься – как он может внести свой вклад в устройство мира? А не только проводить дни в полном благодушии и пользоваться своими привилегиями, воспринимая их как должное.

– Да, все именно так! «Не титулы делают честь людям, а люди чтут титулы», – ответила Виктория. – Ты помнишь? Это цитата из Макиавелли, которую всегда цитирует дядя Лео.

Она упомянула младшего брата Мамы, которого все они очень любили и который часто приезжал в Дармштадт.

Виктория решилась спросить, в конце концов:

– Ты обсуждала Фрица с папой?

– Я поговорю с ним об этом завтра, – ответила Элла.

* * *

Элла нашла своего отца в его личном кабинете, маленькой комнатке в дальнем конце коридора, где всегда пахло трубочным табаком, виски и кожей.

– Я ждал тебя, моя любимая Элла! Что ты скажешь о юном Фрице? – Папа жестом указал Элле на стул, и она села.

– Он, совершенно очевидно, вполне приятный человек, – осторожно начала разговор Элла.

Папа улыбнулся:

– Приятный?

– Ну, скажем так: не неприятный.

Папа удивленно поднял брови и потянулся за трубкой.

– Я имею в виду, что Фриц кажется милым и добродушным, – поспешила продолжить Элла.

– И что же из этого следует? – Папа чиркнул спичкой, раскуривая трубку.

– Но я не могу представить, что проведу с ним всю свою жизнь, – завершила свое признание Элла с легкой дрожью в голосе. Она невольно подумала при этом: «Не сочтет ли Папа, что она проявила бестактность, заявив об этом после первого же, достаточно короткого знакомства?»

Однако ее отец выглядел невозмутимым. После короткой паузы он заявил:

– Я никогда не заставлю вас, мои дорогие девочки, выходить замуж против вашего желания. Я пообещал это вашей матери перед ее смертью…

Элла с облегчением кивнула.

– …Но юный Фриц показался мне таким замечательным парнем, – продолжил Папа.

– Он тебе нравится?

– Конечно! – заявил Папа, покачивая головой. – Это очень достойный кандидат в твои женихи.

– Ты считаешь, что он – подходящий муж для меня?

– Так считает твоя английская бабушка. Вчера мне как раз пришло письмо от нее по этому поводу, в котором она особо подчеркивала, что Фриц Баденский очень хороший человек с высоким положением, который обеспечит надежное и счастливое будущее своей избраннице.

Папа улыбнулся: они оба понимали, что королева пишет о том же, о чем же она постоянно говорит.

– Но откуда ей это знать? – поинтересовалась Элла. – Она встречалась с ним, может быть, дважды в своей жизни. Причем много лет назад.

– Я навел собственные справки. Фриц, судя по всему, очень популярен среди своих Kameraden[21].

– И я должна рассчитывать на симпатию его коллег из числа армейских офицеров? – удивилась Элла.

Папа улыбнулся:

– Стать однажды великой герцогиней Баденской – это просто прекрасно. Ты бы жила совсем рядом со мной, ведь герцогство Баден граничит на юге с герцогством Гессен-Дармштадт. Я не думаю, что ты захочешь далеко уезжать от своего брата и сестер, которые очень привязаны к тебе.

Элла вздохнула. Эрни, которому сейчас было четырнадцать, и десятилетняя Аликс в общении с ней получали ту любовь, которую они должны были бы получить от умершей матери. То же самое относилось и к Ирен, которой исполнилось шестнадцать. Она любила всех их. Но при этом она понимала, что скоро они должны были повзрослеть.

После всех этих раздумий Элла покачала головой:

– В конце концов, я бы предпочла выйти замуж за Вильгельма. По крайней мере, он веселый.

Папа рассмеялся:

– Веселый? Да он просто наглый негодяй. Кстати, я узнал от твоей тети Вики, что Дона снова ждет ребенка.

– Уже? А их сыну исполнился хотя бы годик?

Папа пожал плечами:

– Не помню. Держу пари, твой кузен намерен нарожать во славу Пруссии детей на целый полк. Так что можешь поздравить Вилли, когда увидишь его.

– А он хочет приехать сюда?

– Нет. Просто нас – тебя, меня и Викторию – пригласили на бал в Берлин, который организуется в марте, чтобы отпраздновать серебряную годовщину свадьбы твоих дяди и тети.

Элла рассеянно кивнула, наблюдая за тем, как Папа попыхивает трубкой, и размышляя: если бы она не познакомилась с Сержем, понравился бы ей в таком случае Фриц? С тех пор как Серж уехал, она не получала от него никаких известий. Кроме того, сейчас, в ходе разговора с Папой, она осознала, что он бы не хотел, чтобы она уезжала в такую даль, как Россия. И нельзя отрицать, что Фриц считался действительно выгодной партией: он был немецким принцем, перспективным, респектабельным, проживал неподалеку от Дармштадта. Но разве ей не следовало учитывать свои собственные чувства в отношении будущего мужа?

– Hor mal zu[22], Элла, – неожиданно произнес Папа напряженным голосом. – Не мне решать, кого тебе стоит любить, поскольку я сам по уши влюблен в женщину, которую все считают совершенно неподходящей мне парой.

Элла посмотрела на своего отца, удивленная тем, что он решился на такую откровенность.

– Вам с Викторией, должно быть, известно, как обстоят мои дела с Дриной? – спросил Папа.

Элла покраснела и опустила взгляд на свои руки, лежавшие на коленях. Ей было сложно обсуждать с отцом его личную жизнь, это было выше ее сил.

Папа прочистил горло и продолжил, делая паузы:

– Вы с Викторией были так любезны, что приняли мой… Мой выбор… И не критиковали меня… Однако ты, как девушка с высоким положением, должна очень тщательно обдумать твой собственный брачный союз, который тебе предстоит заключить.

– Поскольку мой выбор ограничен? – спросила Элла, поднимая глаза, чтобы встретиться с ним взглядом.

– Поскольку ты молода и неопытна, а твоя бабушка сильно переживает по поводу твоей судьбы.

– А Фриц тебе тоже нравится, как и бабушке?

– Я бы сказал, что он, как мне кажется, добродушный юноша, который вполне может стать преданным супругом.

– И что бы ты посоветовал мне?

– Я бы предпочел, чтобы ты не выходила замуж именно сейчас, поскольку Виктория, скорее всего, скоро будет помолвлена. Однако Фриц изо всех сил добивается этого. Он сказал мне, что все время думает о тебе. Он не может выполнять свои обязанности. Мы не должны этого допустить!

Папа неожиданно хихикнул, что совершенно не понравилось Элле. Она поинтересовалась:

– Ты хочешь пригласить Фрица в гости еще раз?

– Да. У него сейчас двухнедельный отпуск. Он уехал в Гейдельберг погостить у своих друзей по университету и думает вернуться сюда несколько позже.

– Значит, вы уже обо всем договорились? – Элле это тоже не понравилось, она даже почувствовала вспышку раздражения.

– А почему бы и нет? Это даст тебе шанс узнать его получше.

* * *

Когда Фриц приехал вновь, Элла предприняла вторую попытку. Она постаралась разговорить его, ища доказательств того, что это – самый подходящий из принцев, который мог бы стать ее любящим и достойным мужем. Она предполагала, что в любом браке с любым мужчиной от нее потребуется какая-то жертва. Она помнила слова Мамы о том, что никто не совершенен. Только сейчас Элла стала задаваться вопросом: а была ли Мама по-настоящему счастлива с Папой? Она была набожным человеком, заботившимся о благополучии других, в то время как Папа не отличался ни особым умом, ни целеустремленностью. Он наслаждался общением со своей семьей, друзьями, ему нравилось заниматься спортом и ухаживать за своим садом.

Но, по крайней мере, Папа испытывал сильные чувства по отношению к Маме. Элла не была уверена, что Фриц был способен относиться к ней точно так же. Ни одна из ее попыток завязать серьезный разговор и в этот раз тоже не увенчалась успехом. И хотя она видела, что Фриц восхищался ею (смотрел на нее с открытым ртом, хвалил ее туалеты), он никогда не выспрашивал ее о ней самой. Он пространно рассуждал на темы, которые нравились только ему самому, не интересуясь, насколько это ее занимает. Он, похоже, понятия не имел, насколько она была обескуражена отсутствием у них общих интересов. Он попрощался с ними, раскланявшись с Папой и бросив ей напоследок радостно:

– До встречи в Берлине!

* * *

Три недели спустя ранним серым утром они сели в поезд, направлявшийся в столицу Пруссии.

Элла сидела в углу купе, наблюдая, как мимо проносятся каменные стены, узкие дорожки, обсаженные деревьями, и дома с выкрашенными в зеленый цвет ставнями. Туман медленно поднимался над голыми коричневыми полями. Фермер, ссутулившись, правил телегой, запряженной медленно тащившейся лошадью. Элла размышляла, какой будет ее роль в этом огромном мире, в котором – многие тысячи жизней, и каждый человек – главный персонаж в истории своей собственной жизни. Ей была невыносима мысль о том, что эта роль могла оказаться тривиальной. Элла осознавала, что вне зависимости от того, было ли это справедливо или нет, но она отличалась от многих других: она была принцессой, признанной красавицей, дочерью добродетельной женщины, которая умерла слишком молодой. Элла чувствовала необходимость в отпущенное ей время с учетом открывавшихся перед ней возможностей стремиться к праведным целям. Но как именно? И в союзе с кем?

Элла вздохнула. Не составляло никакого труда отказать скучному и ограниченному молодому человеку. Она твердо решила поступить именно так, когда Фриц рано или поздно сделает ей предложение. Вместе с тем отказаться от того, кто не устраивает тебя в качестве мужа, не означает начать достойную похвалы новую жизнь. Как она сможет объяснить свои устремления? Папа вряд ли поймет ее. Виктория, скорее всего, просто рассмеется в ответ и предложит ей не относиться к себе так серьезно.

Элла взглянула на старшую сестру, поглощенную чтением толстого английского романа «Повесть о двух городах». Папа стоял у дальнего окна и курил. Сегодня утром он находился не в духе, потому что, как догадывалась Элла, был вынужден временно разлучиться с мадам де Кольмин. Даже если бы эта дама занимала более высокое положение, она никогда не смогла бы появиться в высшем светском обществе Берлина, где отвергали разведенных.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Добрый вечер, доброй ночи.
Розами покрытое,
Гвоздиками украшенное,
Полезай под одеяло (нем.)

Это фрагмент колыбельной Брамса «Guten Abend, gut' Nacht», Op. 49, № 4; текст песни: Георг Шерер. (Здесь и далее – прим. пер.)

Вернуться

2

Каштаны (нем.).

Вернуться

3

Отлично, отлично! Умницы принцессы! (Нем.)

Вернуться

4

Да, конечно, это дифтерия (нем.).

Вернуться

5

Пожалуйста, пощадите! (Нем.)

Вернуться

6

Вместе (нем).

Вернуться

7

Подойди (нем.).

Вернуться

8

Гофмаршал – чиновник при немецком дворе, ответственный за ведение повседневных хозяйственных дел.

Вернуться

9

Мать страны (нем.).

Вернуться

10

Женские клубы Алисы (нем.).

Вернуться

11

Фьезоле – город в итальянской провинции Флоренция.

Вернуться

12

Согласно официальным источникам, великий князь Сергей стал командиром лейб-гвардии Преображенского полка в феврале 1887 года.

Вернуться

13

Александр II был убит на набережной Екатерининского канала. В тексте книги неоднократно упоминается место у Зимнего дворца; вероятно, это намеренное изменение. (Прим. ред.)

Вернуться

14

Посадка! Просьба садиться! (Нем.)

Вернуться

15

The Ladies Pictorial – английский женский журнал, ориентированный на аудиторию среднего класса; пользовался особой популярностью в 1890-х годах.

Вернуться

16

«Либерти» – культовый универмаг Лондона.

Вернуться

17

Сокращенное от Александрин.

Вернуться

18

Согласно официальным источникам, у Александра II и княжны Екатерины Михайловны Долгоруковой родилось четверо детей: Георгий, Ольга, Борис и Екатерина.

Вернуться

19

Шварцвальд – горный массив на юго-западе Германии, густо поросший хвойным лесом.

Вернуться

20

Оберзее – озеро в Германии.

Вернуться

21

Приятели (нем.).

Вернуться

22

Послушай (нем.).

Вернуться