# Если любишь – молчи…

Алена Кашура

Аля учится в школе и занимается в литературном кружке, где делает большие успехи. У неё есть лучшая подруга, любимый старший брат, а в ближайшее время намечается свидание с самым лучшим мальчиком. Однако в одночасье уютная и привычная жизнь Али рушится.

Сможет ли девочка справиться с ворохом навалившихся проблем?

Для среднего школьного возраста.

© Кашура Алёна, 2025

© Лапшина Д. Ю., рис. на обл., 2025

© ООО «Издательство АСТ», 2025

* * *

> Посвящается всем, кто проливает пот в спортивном зале. Всем, кто живёт на ринге между сигналами гонга.

> И Кристине – за то, что не жалела меня на спаррингах

> Когда мне тяжело, я напоминаю себе о том, что если я сдамся – лучше не станет.

> Майк Тайсон


## Глава 1. Нора

Ненавижу ходить сквозь арку. Здесь вечно кучкуются Арсений и его приятели. Тупые, безмозглые туши. Тушка́ны – так я их называю.

Замираю. Прислушиваюсь. Гогот тушканов заполняет арку. Ему тесно в каменных стенах, и он летит мне навстречу. Сидели бы лучше в беседке. Впрочем, тушканы – норные звери. Куда им ещё деваться?

Топчусь на месте. Мало того что я каждый день вижу Арса в школе – он учится в параллельном, так ещё и здесь! Повезло с соседом, нечего сказать…

Всеми словами ругаю рабочих, которые выкопали длиннющую траншею на том пути, где ходила я. Жду, когда какой-нибудь взрослый войдёт в арку. Надеюсь спрятаться за ним и прошмыгнуть к подъезду.

Никого нет.

Ждать дольше я не могу. Стою, танцуя…

Клянусь, больше никогда не буду пить столько чая в литературной студии!

Вдох-выдох.

Перехватываю лямку рюкзака. Втягиваю голову в плечи и быстро шагаю сквозь арку, стараясь не смотреть на три тёмных силуэта. Они хохочут. Им весело. Может, меня не заметят?

– Эй, Алька!

Ускоряю шаг.

– Стоя-а-ать!

Кто-то тянет за мой рюкзак, он слетает с плеча. Тушканы обступают. Прижимают к стене. Я чувствую лопатками ледяной холод.

– У тебя там кирпичи, что ли?

Арсений смотрит с каким-то детским удивлением. Он выглядит милым: голубые глаза, светлые волосы, зачёсанные назад, губы пухлые, как у девчонки. Но это маска, прикрывающая его суть.

– Отдай! – делаю рывок вперёд.

Арс быстрее. Мой рюкзак перелетает к его приятелю.

– Тебе вредно таскать тяжести. Ты же де-е-е-вочка…

Арсений упирается ладонями в стену. Я зажата между его руками. Он придвигается ближе. Растягивает губы, обнажая мелкие зубы и верхнюю десну. И из красавчика превращается в вампира. Двое других тушканов опять ржут. От Арса несёт табаком вперемешку с мятной жвачкой. Тошнотный запах! Пытаюсь нырнуть под его руку. Толкаю в грудь. Но мне не хватает сил даже сдвинуть его с места.

– А ну отвали от неё!

Арс отходит, и я вижу Севу. Спортивная сумка через плечо, кулаки сжаты. Тушканы больше не ржут. Они пятятся, освобождая дорогу. Один из них протягивает мне рюкзак.

– Ещё раз увижу… – Сева многозначительно замолкает.

Он берёт меня за руку. Его ладонь горячая, как из печки. Я семеню рядом, глядя под ноги. Но краешком глаза вижу: Арс гаденько кривит губы и посылает мне воздушный поцелуй. Фу, мерзость!

– Этот слизняк тебя трогал? Если он хоть пальцем…

Сева крепче сжимает мне руку.

– Нет, – мотаю головой, – пойдём скорее.

Дома, скинув ботинки, бегу в туалет. Потом мою руки, иду на кухню. Сева уже там – поглощает всё, что лежит в холодильнике. Он после своего кикбоксинга может слона проглотить.

– Давай, – говорю, – разогрею. Пантагрюэль[1] ты мой…

– Понты… кто? – переспрашивает Сева и отмахивается. – Не, котлеты и холодные вкусные. Лучше чай поставь.

Наливаю воду. Щёлкаю кнопкой чайника.

– Ну и? – Сева прожевал котлету и смотрит на меня. – Долго ещё терпеть будем?

Насыпаю в заварник щепотку чёрных скрюченных запятых. Долька лимона и звёздочка бадьяна – туда же…

– Давай вмажу ему как следует? – напирает Сева.

…Заливаю кипятком. Накрываю полотенцем. Так лучше настоится. Вкус будет богаче и глубже.

– Ну или хотя бы отцу расскажи! – Сева запихивает в рот последнюю котлету.

Обжора! Даже отцу не оставил. А ведь он голодный придёт с работы. Опять мне готовить.

– Алька! – Мясные крошки сыплются на пол.

– Прожуй сначала.

Я расставляю чашки, наливаю чай – нежный аромат успокаивает нервы. Делаю глоток. М-м-м! Сева достаёт из шкафа пряники. Мы садимся рядом, плечом к плечу, как привыкли сидеть с детства.

– Отцу ничего нельзя говорить. И бить Арса нельзя, – объясняю терпеливо, словно трёхлетнему.

Севино плечо каменеет от напряжения, поэтому продолжаю:

– Забыл? Он же сынок папиного босса! А папа эту работу еле-еле нашёл! Хочешь, чтобы его уволили? Чтобы он опять сидел дома?

Севино плечо расслабляется. Конечно, этого он не хочет. Не хуже меня помнит, как мы неделями ели один рис и пили дешёвую дрянь под громким названием «чай». А папа в это время учился программированию и искал новую работу. Он мечтал из обычного строителя стать айтишником.

Но еда – это так, мелочи. Гораздо больше мы переживали за папу. Жутко было смотреть, как он сутки напролёт проводил перед компьютером. Ложишься вечером спать – сидит. Просыпаешься утром – сидит. Встаёшь посреди ночи попить водички – сидит. Свет монитора освещает лицо и немигающие глаза. Даже непонятно, дышит ли он? Из признаков жизни – указательный палец, щёлкающий по кнопкам мыши.

– Но и терпеть нельзя!

Сева встаёт, шагает от стола к двери, проводит пятернёй по волосам.

– Пока он только шутки свои поганые шутит. А если руки начнёт распускать? И меня рядом не будет!

Возомнил себя моим вторым папочкой, хотя всего на год старше. Вымахал выше отца, а сам как ребёнок, честное слово.

– Да что он мне сделает? – Мои страхи растворились, как сахар. – Типичный трус.

– Трусы опасней всего… – Сева задумчиво качает головой. Потом вдруг оживляется и снова садится рядом. – Слушай, а пошли со мной на кикбоксинг?

Глаза горят, улыбка сияет – ну просто человек-фонарь!

– Киком многие девчонки занимаются. А у нас в группе одна тётка есть. Ей лет сорок! И то ничего, старается. Значит, и у тебя получится.

Одним глотком допиваю чай и ехидно уточняю:

– Лет сорок?

– Или под полтинник…

– Ну спасибо! – закатываю глаза.

Нашёл с кем сравнить! Меня! С тёткой! Почти бабушкой! Собираю со стола тарелки, чашки и ставлю в мойку.

– Ты глазки-то не закатывай! – Сева дышит в мою макушку. – Тебе стопудово на кик надо! Сможешь постоять за себя. Вырвешься, если вот так в подворотне поймают. Ну и Арсу нос подправишь.

Включаю посильней воду. Гремлю чашками. Получается шумно: раковина из нержавейки реагирует на любые прикосновения. Чуть тронь – грохот.

– Характер опять же крепче станет. А то все тобой вертят. – Сева кричит мне в ухо, чтобы я точно услышала его слова сквозь шум воды. – Даже Танька твоя! Не можешь сказать ей твёрдое «нет». Мямлишь вечно…

Прихлопываю кран ладонью, как муху. Резко оборачиваюсь.

– Ну и подкачаться бы тебе неплохо… – Сева давит пальцем на мой живот, и палец проваливается в него, как в тесто: – Пиу…

– Значит, по-твоему, я – толстая и бесхарактерная?! – отбрасываю руку Севы и чеканю каждое слово, будто гвозди вбиваю: – Тогда ты – глупый кикбоксер. Потому что не понимаешь элементарного: силой вопросы не решают!

Но Севу разве проймёшь? Это броненосец «Потёмкин» в человеческом облике!

– Ты бы лучше с Танькой так же поговорила. Сказала бы: «Сама пиши свои сочинения». А то сидишь полночи. Ходишь потом зелёная.

У него точно мозги не работают! С семи лет в спорте, с девяти – на соревнованиях. Да его в травмпункте как родного встречают! Чего ещё ждать?

– Ну тебя!

Запираюсь в комнате. Сажусь за уроки. Надо сделать алгебру. Потом приготовить ужин отцу. Ну и… написать сочинение для Тани! Нельзя бросать подругу в беде. И потом, Таня сама пробовала написать. Видела я эти каракули. Кто же виноват, что сочинения – не её конёк?

«Зато лени у твоей Тани вагон и маленькая тележка!» – вещает в моей голове Севин голос. Да замолчи ты!

Открываю учебник. Буквы рассыпаются перед глазами, как крошки. Я всё ещё чувствую Севин палец, который проваливается в мой мягкий живот. Пожалуй, чересчур мягкий.

Мышкой пробираюсь в ванную. Там большое зеркало – можно увидеть себя почти целиком. Включаю свет. И вижу своё отражение. Ну да, не худышка. Но и не толстуха, знаете ли! Так, пара лишних килограммов. Может, чуть больше.

Зато у меня густые каштановые волосы и глаза, как миндаль – по цвету и форме. Нос прямой, тонкий. С таким носом хоть завтра на обложку журнала!

Корчу рожицу. Делаю нос-пятачок и высовываю язык.

М-да… Кого я обманываю? Мне даже обложка школьной газеты не светит.

Может, Сева прав: стоит заняться спортом? Вдруг похудею? И Никита снова посмотрит на меня не так, как смотрят на сестру лучшего друга.

Выхожу из ванной и сталкиваюсь в коридоре с отцом.

– Па! Что-то ты рано… Я ужин не приготовила!

– Ладно, пойду обратно. – Папа берёт обувную ложечку.

– Ты куда? – Сева выглядывает из комнаты.

Папа смеётся, потому что я пытаюсь отнять у него ложечку. Он уворачивается, успевая щекотать меня свободной рукой.

– О! Заварушка! – Сева идёт мне на подмогу.

Он всегда на моей стороне даже после ссор.

– Двое против одного! – Папа шутливо пугается.

От его улыбки у меня в сердце загораются тёплые искры. Я смеюсь и прыгаю, налетаю на папу. Но он резко обрывает игру.

– Всё-всё, не уйду, – говорит. – И ужин не нужен. Отдохни от готовки. Я пиццу принёс, ждёт на кухне.

Вечно так: папа начинает веселье, а потом будто вспоминает, что должен быть серьёзным и строгим. По крайней мере, со мной. С Севой папа всегда готов болтать и смеяться. Что ж… Не привыкать.

– Пицца! – Сева бежит на кухню. – М-м-м! «Маргарита»! Иди ко мне, дорогая!

Последние слова он глотает вместе с пиццей.

– В честь чего пирушка? – Вдох-выдох, прочь, горечь. – Какой-то праздник?

Мы входим на кухню. И я вижу, что двух кусков «Маргариты» уже нет. Севины челюсти работают быстрее, чем бензопила «Дружба».

– Начальник обещал повышение. – Папа тоже берёт кусок и, прикрыв глаза, втягивает аромат.

Его тонкие ноздри вздуваются, как у породистого рысака. С удовольствием отмечаю, что нос у меня папин.

«Я уНОСледовала нос от отца». Прячу эту фразу в писательскую копилку: неплохо, надо использовать в тексте.

– Обещали, но ещё не повысили? – выразительно смотрю на Севу.

Его челюсти замедляют движение. У нас с папой появляется шанс урвать себе по кусочку пиццы.

– Пока нет. Сначала доделаю один проект. Но там ерунда… – Папа откусывает и добавляет: – Ладно, пойду работать.

Он всегда так – после работы опять садится за компьютер. Я снова бросаю многозначительный взгляд на брата. Кладу на тарелку кусочек пиццы. Подумав, добавляю второй. И отправляюсь в свою комнату.

– Не ешь на ночь! – кричит мне Сева, но с набитым ртом получается что-то на португальском: «неш нанош».

Делаю вид, что не понимаю. Потом снова думаю об Арсе: подправишь ему нос, и прощай работа папы. Куда его примут с таким маленьким опытом программирования? Обратно на стройку? Нет, мне кикбоксинг не нужен. Это низкоинтеллектуальное занятие. Оно не даёт пищи для ума.

Решено. Точка.

Пора писать сочинение.

## Глава 2. Свидание на троих

— Алька! – Сева трясёт меня за плечо. – В школу пора. А у тебя брат голодный! Чего дрыхнешь?

И правда, чего? Ах да… Я же полночи писала Танино сочинение. Пришлось долго редактировать текст, чтобы Надежда Ивановна не догадалась, кто автор. У меня довольно узнаваемый слог.

– Пицца вроде осталась, – я с трудом продираю глаза. – В микроволновке погрей.

Странно, почему будильник не прозвенел? Я же всегда просыпаюсь первой. Ого! Звонил – пропущенный сигнал мигает на экране смартфона! Значит, не услышала… Во сколько же я легла спать?

– Вчера всё доел, – признаётся Сева.

– Ну Се-е-ева!

– У меня растущий организм!

Я бросаю в него подушкой. Подушка не долетает. Сева подхватывает её одной рукой и аккуратно возвращает на место.

– Ладно тебе, не злись…

Он топает на кухню за мной. Смотрит, как я ставлю на плиту ковшик для каши. Овсянка, молоко, соль. Ничего сложного.

– Ты же старше меня на год! Пора самому научиться готовить, – ворчу. – Я не собираюсь варить тебе кашу до старости!

– Почему? – улыбается Сева. – У тебя талант!

– Талант! – передразниваю. – Ха!

Ставлю тарелки на стол. Быстро завтракаем. Потом одеваемся и идём в школу. Из-за Севиной каши я, конечно, не успеваю накраситься. Ладно, накрашусь на перемене – тушь и блеск для губ всегда со мной.

Школа в десяти минутах от дома. Бывает, что за это время мы с Севой не говорим друг другу ни слова. Вот и теперь идём молча. Каждый думает о своём.

– Ну всё, чао!

Сева устремляется к своим приятелям, которые ждут его на крыльце. Слышу, как они хлопают друг друга по плечам.

– Алька, привет! – говорит кто-то из них.

Егор, кажется. Эх, был бы на его месте Никита… Не оборачиваясь, машу рукой. Надо поскорее найти Таню, чтобы отдать сочинение. Ей ещё переписывать.

В раздевалке вижу Арсения. Он посылает мне воздушный поцелуй, но рук не распускает – тушка́ны только в норе смелые. Возле него крутятся две девчонки. Смотрят на Арса, как на суперзвезду с плаката. Ха, они просто не видели его улыбку! Арс тщательно скрывает своё истинное лицо.

– Привет! – Таня встречает меня возле раздевалки. – Принесла? Давай скорее.

Она берёт тетрадь и, устроившись на подоконнике, начинает строчить.

Я прикрываю Таню собой, исподволь наблюдая за ней. У Тани прямая спина, зелёные глаза и талия едва ли толще ручки, которую она держит. В сочетании со светлыми волосами – просто бомба. Неудивительно, что вокруг Тани вечно крутятся парни. Но она никого не замечает. Мне порой кажется, Таня сама не понимает своей красоты.

Русая прядь опускается ей на лицо. Таня заводит прядь за ухо грациозным, каким-то царственным движением.

– Готово! Пошли? – Таня улыбается, и у неё появляются ямочки на щеках. – Ну ты и намудрила. Как ты всё это сочиняешь?

Она берёт меня под руку, тянет к лестнице – литература на втором этаже. Мы поднимаемся. И почти нос к носу сталкиваемся на ступеньках с Никитой. Чувствую, как начинают полыхать уши. Хорошо, что они под волосами.

– Алька, привет! Севыч пришёл? – Никита широко улыбается: возле уголков глаз собираются весёлые морщинки, уши немножко приподнимаются.

От него пахнет дорогой туалетной водой – мы с Таней нюхали такую в магазине. Этот запах не бьёт в ноздри, а ненавязчиво обволакивает, точно обнимает голову лёгким облаком.

– Пришёл, – киваю, чувствуя, что Таня крепче сжала мою руку. – На крыльце стоит.

Я мысленно ругаю Севу за кашу и не накрашенные ресницы. К счастью, они и без туши неплохо выглядят.

– Супер! Я как раз туда.

Никита по-свойски хлопает меня по спине. Потом хочет что-то сказать Тане, на мгновение замирает, раскрыв рот. Но машет рукой и уходит.

– Опять думаешь о том, какая ты глупая, что не замечала его раньше? – Таня обнимает меня за плечи.

Киваю. Именно об этом я и думаю. Прошлой весной Никита ходил за мной, словно оленёнок за мамой. Но в то время он был смешной и тощий. Да ещё на полголовы ниже. А летом вытянулся, стал шире в плечах и… потерял ко мне интерес.

– Давно бы уже попросила Севу свести вас поближе, – говорит Таня. – В конце концов, они друзья!

– С ума сошла? – шиплю я. – Да если Сева узнает, сразу всем разболтает!

– Думаешь, Сева ещё не в курсе? – щурится Таня.

– Нет, конечно! Тогда бы вся школа говорила о том, что Крушева втюхалась в Измаилова.

– Зря ты на Севу наговариваешь…

– Не зря! У него язык без костей!

Таня пожимает плечами. Она со мной никогда не спорит.

– Слушай! – меня осеняет. – Вы же с Никитой в совете старшеклассников! Когда там собрание насчёт весеннего бала?

– Сегодня. – Таня хлопает ресницами.

Я отвожу её в сторону, подальше от любопытных ушей:

– Идея! Меня наверняка снова попросят быть ведущей…

– Ну и что? – Таня не понимает.

– А то! Предложи ему погулять вечером. Продолжить, так сказать, обсуждение бала. Скажешь, будет небольшая компания. А приду я одна!

– Нет. – Таня мотает головой так, что её волосы разлетаются в стороны и щекочут моё лицо. – Это глупо.

– Почему?

– Он сразу поймёт, что мы всё подстроили.

– Тогда придём вместе. Потом сделаешь вид, что тебе звонит мама, и убежишь. – Идеи одна гениальней другой так и лезут мне в голову.

– Нет! – Таня на редкость упряма сегодня. – Это смешно!

Она смотрит на меня своими зелёными глазами. «Пожалуйста, не надо!» – говорят эти глаза. Я отворачиваюсь и упираюсь взглядом в окно.

– Ну конечно, писать за тебя сочинения – не смешно… – Это запрещённый приём, но как её убедить? И я продолжаю: – А устроить подруге свидание…

– Аль…

– Тебе везёт. Пальчиком помани – полшколы прибежит! А я…

– Хватит, Аль. Сделаю. – Таня смотрит на свои аккуратные туфельки с круглыми носами.

– Ура! – обнимаю Таню. – Спасибо!

– Угу…

## Глава 3. Гадание по Диккенсу

Весь день я как на иголках. За окном то валит февральский снег, то светит солнце. И настроение у меня раскачивается из стороны в сторону. То мне хочется плюнуть на всю эту затею. То, наоборот, не терпится воплотить.

– Ты, главное, зови его гулять прямо сегодня! – в сотый раз наставляю Таню.

Где-то на задворках разума тоненький голосок шепчет, что сегодня вечером занятие в литературной студии. Но какая может быть студия, когда у меня решается судьба!

– Сегодня, Таня! Надо ковать железо, пока горячо.

Таня кивает, низко опустив голову. Только и слышно от неё «угу» да «ага». Но я знаю: в нужный момент она возьмёт себя в руки.

Уроки тянутся бесконечно. Наконец звенит последний звонок.

– Жду тебя в библиотеке, – предупреждаю Таню.

– Угу. – Она уходит не оборачиваясь.

Библиотека встречает цитатой: «Нет никакой пользы идти в школу, если твоей конечной целью не является библиотека». Это из Рэя Брэдбери, «451 градус по Фаренгейту». Кстати, моя идея повесить её здесь.

– Аля! – Ирина Викторовна встречает меня с улыбкой. – Давно не заходила!

«Давно» по её временно́й шкале – три дня. Но это только ко мне относится. Другие школьники заходят в библиотеку два раза в год – получить учебники, а потом сдать их.

– Будешь что-нибудь брать домой?

– Нет, спасибо. Здесь почитаю…

Библиотека – моё убежище. В ней прохладно и тихо. И, главное, Арс никогда сюда не заходит. Можно бродить между полками, перебирать старые потрёпанные томики и листать новые книжки, подаренные спонсорами. Это успокаивает… Но только не сегодня!

Решаю погадать на книге. Беру «Домби и сын» Чарльза Диккенса.

– Получится с Никитой свидание или нет? Получится или… – шепчу свой вопрос в страницы.

Мои слова теряются между буквами. Ложатся на чужие мысли. Про чужую выдуманную жизнь. Для верности закрываю глаза, веду по странице пальцем. Потом открываю глаза и читаю: «Стоя рядом, рука об руку, они, казалось, были разъединены больше, чем если бы их разделяли моря»[2].

Что за бред?

Беру Достоевского, Чехова, Платонова, Пушкина… Надо погадать хорошенько. Стопка в руках растёт. Прижимаю её подбородком. Иду к столу, сгибаясь под тяжестью книг.

– Сочинение задали? – интересуется Ирина Викторовна.

– Что-то вроде того… – загадочно улыбаюсь.

Не говорить же, как оно есть на самом деле…

Когда гадаю на томике Чехова, в библиотеку заходит Таня. Она здоровается с Ириной Викторовной и садится напротив меня. Я откладываю книгу, хватаю Таню за руку.

– Ну и?

Её пальцы – как лёд. Но я не успеваю подумать о том, где она мёрзла. Хочу скорее узнать, что там с Никитой.

– Согласился? Придёт?

– Угу. – Таня опускает голову, шарит взглядом по книгам. Светлые волнистые пряди скользят по плечам, опускаются на лицо так, что его не видно.

– Да ты не волнуйся! – Я знаю, отчего ей страшно. – Придумаем тебе убедительный повод. Спокойно уйдёшь в туман.

Я уже строю планы на вторую половину дня. Пораньше приготовить ужин – это раз. Уроки – два. Вдруг с Никитой загуляемся… Ах да – и позвонить Вере Степановне. Предупредить, что не приду сегодня в литературную студию. У нас с посещением строго…

– Он меня одну пригласил. – Таня поднимает голову. У неё в глазах слёзы. – Я даже сказать ничего не успела. Сам подходит и говорит: «Пошли в кино? Сегодня фильм – отпад». Я ему: «Давай Алю возьмём». А он: «Третий – лишний».

Чехов летит на пол. Поднимаю его и больно ударяюсь затылком об угол стола.

– Хочешь, я не пойду, Аль? Хочешь? – Таня едва не плачет.

– А ты согласилась, что ли?!

Затылок огнём горит. Но ещё жарче – в груди.

– Да, – одними губами говорит Таня.

«Предательница! Тебя просили устроить подруге свидание! А ты украла его!» Эти слова так и рвутся наружу. Но рот почему-то не открывается.

– Аль! Ну что ты молчишь? Я же отказаться могу!

Пожимаю плечами. Собираю книги, чтобы вернуть их на место. Иду к полкам. Супер. Значит, никуда не надо спешить. Можно спокойно готовить. Например, плов. Сева любит. Или курицу запечь? С яблоками. Я видела где-то рецепт. Это не сложно…

– Алька! – Таня догоняет меня возле полки с табличкой «Д». – Аль!

Нет, лучше плов. Его дня на два хватит. У меня он таким получается – пальчики оближешь.

– Ну хочешь, скажу ему, что я заболела?

У Тани из глаз катятся слёзы. Она пытается взять меня за руку. Но я ставлю на полку Достоевского. А он – пухлый. Тут обе руки нужны. Как бы не уронить.

– Алька! Не молчи!

Оборачиваюсь к Тане. У неё дрожат губы. И щёки пунцовые.

– Да пошли вы! – Я выплёвываю эти слова ей в лицо. – Оба.

Чехов послушно отправляется на своё место. Хватаю сумку. Прочь отсюда! Скорее!

– До свидания, Ирина Викторовна!

– Аль, постой!

Дверь хлопает перед Таниным носом. Я со всех ног бегу в раздевалку. И тяжёлая сумка бьёт меня по бедру, словно за что-то злится.

## Глава 4. Враль-февраль

Литературная студия – моя отрада и утешение. Здесь можно говорить о писателях, книгах. Можно обсуждать персонажей так, словно они живые. Но главное, здесь можно делиться тем, что ты сочинил. И никто не будет смеяться.

Мы собираемся в небольшой комнате детской библиотеки. В ней нет окон. Входишь сюда, и кажется, что очутился в тайном, затерявшемся среди миров месте, куда попадают лишь избранные.

Все стены здесь заняты стеллажами с книгами. А посередине комнаты стоит огромный квадратный стол. На этом столе нас всегда ждёт горячий чай, тонкие ломтики белого хлеба и яблочное повидло. Его варит сама Вера Степановна, руководительница студии. Один раз она подарила мне баночку повидла – Сева чуть язык не проглотил. Так было вкусно.

– Алька, привет!

– Привет.

Обычно пустых стульев нет. Но сегодня многие испугались вьюги и не пришли. Нас трое: я, Серёжа Лопатик и Мила Шах. Правда, мы зовём её Шахимат.

Вера Степановна тоже здесь. Оставила свой пост в отделе подростковой литературы, чтобы позаниматься с нами. Чайник – на столе. Повидло – на блюдечке. Я вдыхаю его аромат и чувствую себя почти как дома.

– Почитала ваши рассказы, ребята… – Вера Степановна аккуратно прихлёбывает чай, и пар оседает у неё на очках мелкими капельками. – Не могла оторваться!

– Это которые к Девятому мая? – уточняет Серёжа.

– Нет, которые о добре и зле. Такие интересные мысли!

Хмурюсь, припоминая. Потом копаюсь в сумке и достаю распечатку с текстом. Ну точно, вот мой рассказ. Я писала о тех, кто нападает и защищается. Знаю, взрослым нравятся такие размышления. Вот я и постаралась. Ведь Вера Степановна обещала отправить на конкурс лучшую работу.

Наша наставница долго говорит о достоинствах и недостатках каждой работы. Объясняет, где дожать, какие расставить акценты. Мы слушаем, делая пометки в текстах, чтобы не забыть. Я переставляю чашку с места на место, звеня ложечкой. Моя левая пятка выстукивает бит. Вот-вот Вера Степановна скажет, чью работу пошлёт на конкурс. Согласно условиям, от библиотеки разрешено отправить только один рассказ. Но я почти уверена – мой. Я ведь не раз побеждала в конкурсах. Меня даже в Пушгоры приглашали на вручение наград. Мы жили в гостинице «Арина Р.». По утрам, пока все спали, я убегала в беседку писать истории. И казалось, сам Пушкин подсказывает мне нужные слова. Непередаваемо!

– Да, насчёт конкурса. – Вера Степановна обводит нас добрым взглядом поверх очков. – Я решила отправить рассказ Милы.

Вот тебе шах и мат, Крушева!

Мила пищит от восторга. Серёжа ей улыбается.

А у меня щёки горят, словно по ним хлестали.

Беспомощно смотрю на Веру Степановну. Ничего не понимаю. Я же старалась. Несколько ночей не спала!..

– У тебя хороший рассказ, – отвечает на мой взгляд Вера Степановна. – Но над ним нужно ещё поработать. Ты написала то, что хотели бы прочитать взрослые, а не то, что лежит у тебя на сердце. Такой текст словно лишён дыхания жизни. Подумай, что тебя волнует? Что болит? Слова сами найдутся.

Упираюсь взглядом в свой текст. Он весь исписан зелёным – я всегда помечаю ошибки зелёным. Не красным же. Здесь не школа! Буквы начинают дрожать, лист расплывается перед глазами. И мне кажется, будто мой рассказ покрыт плесенью.

Успеваю смахнуть слёзы, пока никто не видит.

– Вера Степановна, я пойду. Мне на-до… – беру сумку и бегу прочь.

– Аля! Алечка!

Вера Степановна встаёт. Тянется вперёд, чтобы остановить меня. Но она слишком медленная.

Выбегаю в коридор. Забираю одежду из раздевалки. Застёгиваюсь, прищемив молнией подбородок. Так больно, что искры из глаз! Вот не везёт…

Вылетаю в морозный февраль. Ветер бросается в лицо, как бешеный. Хлещет по щекам. Швыряет в глаза мелкие колючие градины.

Натягиваю шарф на нос. Бегу по улице.

Скорее! Домой! Под одеяло!

Нет – в ванную!

Пытаюсь представить горячую воду и пышную пену. Чашечку чая на краю ванной и музыку. Но мысли тянутся обратно, в книжную утробу библиотеки. Вспоминаю Веру Степановну. Её добрый взгляд из-за толстых стёкол очков. Пухлые пальцы, державшие чашку. И улыбчивый рот. Удивительно, как она могла так ранить меня словами? Я же всегда ей нравилась! Вера Степановна хвалила меня постоянно!

Пена, музыка, чай… И ещё шоколадка. Да, лучше думать об этом.

Я иду всё быстрее. Мимо кафе и зоомагазина. Поворачиваю, чтобы срезать дорогу через сквер. Спешу по аллее навстречу ветру. И вдруг вижу их.

Никита и Таня. Под фонарём.

Держат друг друга за руки и, кажется, говорят о чём-то. Или молчат. Они словно отгорожены какой-то незримой стеной, за которую никто и ничто не может проникнуть. Даже злая февральская вьюга.

Вдруг Никита наклоняется к Тане. И они стоят лицом к лицу. Минуту, а может, вечность – сложно понять. Меня обдаёт жаром. Потом холодом. Снова бросает в жар.

Первый поцелуй.

Не со мной.

Обхожу этих двоих по узкой тропинке. Забегаю в магазин. Беру шоколадку. Ещё одну. «От сладкого – прыщи!» – бунтует Севин голос в моей голове.

Отмахиваюсь: отстань! В такой день можно.

Бегу домой, стараясь удержать слёзы. Плакать – дома. Такое правило. Поворачиваю ключ в замке. Горячая вода, музыка, чай… Но вместо ванной бреду в свою комнату и валюсь на кровать, как мешок с картошкой. Реву.

Подушка лишь немного заглушает мои вопли. Мне надо выкричать свою боль. Выкричать обиду и ярость. Иначе лопну. Но злости не становится меньше. Она расползается чёрным ядовитым облаком по нутру.

Она сжигает. Похоже, скоро от меня ничего не останется. Одна оболочка.

Мне хочется крушить всё вокруг. И я молочу кулаками подушку.

Проклятый, самый худший день! Худший месяц!

Враль-февраль! Отнял у меня самое дорогое! А-а-а!

Если бы у меня была мама, она обняла бы меня и, покачивая из стороны в сторону, сказала, что я самая хорошая дочка на всём белом свете. Но мамы нет. Она умерла в тот день, когда я родилась. Моя семья – это двое мужчин: программист и кикбоксер. Они прибегают на крики. И ни один из них не знает, что делать с ревущей девочкой.

Папа идёт на кухню – налить воды.

Сева садится рядом и шепчет:

– Опять Арс? Приставал, да? Я ему башку вырву с корнем, чтоб новая не отросла!

Мотаю головой.

– Что тогда? – Сева не понимает.

Папа приносит воду. Делаю глоток. Ещё один. Да, так лучше…

– Что случилось?

Папа тоже садится рядом. Теперь я между папой и Севой. Как сосиска между булочками. Они напирают с обеих сторон. Но мне не тесно. Уютно даже.

– Ну и? – Папа хочет услышать ответ.

Снова мотаю головой: не сейчас.

– Ладно. – Папа не спорит. – Поговорим позже. Приляг.

Он уходит. И я знаю – папа не вернётся. Начнёт работать, да и забудет обо всём на свете. Забудет обо мне. Но от Севы так просто не отделаться.

– Точно не Арс? Может, ты боишься сказать?.. Мне всё можно сказать, ты же знаешь!

Как будто в мире нет других причин горевать.

– Да нет же, не он, – отвечаю. – Слушай, когда тренировка?

– Какая тренировка? – Сева смотрит с недоумением. – По кикбоксингу, что ли?

– Ну да! Когда?

Получается почти стих. Надо запомнить, а потом использовать… Хотя зачем? Не стоит мне больше писать. Я бездарь.

– Э-э-э… – тянет Сева. – Завтра.

– С тобой пойду.

– Серьёзно? – Сева улыбается одними уголками губ. – С чего вдруг?

Пожимаю плечами. Просто чувствую – мне нужен кикбоксинг! Чтобы бить, бить, бить! Кого угодно!

– Ладно, отдохни, что ли…

Раздеваюсь, иду в ванную.

Шоколад, музыка и горячая вода. Я смою с себя этот проклятый день. Пусть стечёт в канализацию. Вместе с моими слезами, которые горят на щеках.

Я больше не хочу плакать.

## Глава 5. Литература на боксе

– Аль, скоро ты? – Сева уже на пороге. – Опоздаем!

– Да тут идти десять минут. – Я перебираю футболки. – Подожди.

Нельзя явиться на первую тренировку в чём попало! Так, в этой я толстая, эта – слишком короткая, эта…

# Примечания

1

Персонаж сатирического романа французского писателя XVI века Ф. Рабле «Гаргантюа и Пантагрюэль», отличавшийся необычайным обжорством.

2

Перевод А. Кривцова.