Лина Мягкова
Молот Скверны

Глава 1

Я сидела в норе, когда всё началось.

Прижимаясь спиной к холодной, шершавой стене своего укрытия среди руин рухнувшего здания, заваленного мусором, слушала, как дождь барабанил по ржавому листу металла, служившему жалкой крышей. Воздух внутри был пропитан запахом плесени, гнили и сырости, въевшейся в камень.

Это был не просто дождь – слёзы небес.

За куполом города, там, где ярость стихии не знала границ, каждая капля, падая на израненную землю, шипела, образуя крошечные дымящиеся кратеры. Здесь, под защитой, дождь не был смертоносным. Проходя сквозь магическую завесу, вода очищалась от скверны.

Вот-вот что-то должно было произойти. Предчувствие зарождалось где-то глубоко внутри и…

Я судорожно сжала колени и внезапно почувствовала всплеск – горячий, липкий и отвратительный. Чужая боль, вспыхнув в нервах, прокатилась по телу. Где-то рядом, в лабиринте трущобных нор, кто-то корчился в муках. Я глубоко вдохнула, стараясь оттолкнуть чужую агонию, как делала это бесчисленное множество раз. Но энергия внутри пробуждалась, разгораясь зловещим пламенем. Это было моё проклятие.

Не сейчас. Пожалуйста, только не сейчас…

Я стиснула зубы, сосредоточившись только на теле. Боль в рёбрах напомнила, как на днях меня толкнули из-за куска заплесневелого хлеба. Жжение в лёгких было результатом вечной сырости. Пульсирующая головная боль вызвана голодом и постоянным стрессом.

Ты не должна. Ничего и никому не должна.

Но… всё внутри буквально кричало от безысходности. Я практически не могла этому сопротивляться. Не сегодня. И это было моим вторым проклятием – сострадание, безумная готовность бросаться на помощь, пренебрегая собственным благополучием.

А ещё была ненависть. Жгучая, горькая ненависть к ордену Феридина, к их лживому «освобождению через страдания», ко всему этому прогнившему миру.

Резко поднявшись, я ударилась головой о низкий потолок. Игнорируя протесты своего тела, отодвинула тяжёлый лист металла, который служил и крышей, и дверью одновременно. В нос ударил химический запах. Капли дождя обрушились на меня, скатывались по грубой ткани плаща. Я натянула капюшон, скрывая лицо, и сделала шаг в вечные сумерки трущоб.

Мир за моим укрытием кишел жизнью, словно муравейник. Узкие, заваленные хламом проходы между руинами образовывали лабиринт, в котором легко было заблудиться. Повсюду сновали люди или, скорее, тени людей. Измученные, кашляющие, с язвами на коже и потухшими взглядами. Они рылись в мусоре в поисках пищи, торговали жалким тряпьём или тухлыми грибами, прятались от дождя под навесами и в подвалах. В воздухе стоял тяжёлый гул: смешение голосов, плач детей и вечный, изнуряющий вой бури за куполом.

Меня знали. И боялись. Шарахались прочь, отводили взгляды, шептались:

– Поглотительница…

– Дитя скверны…

– Еретичка.

Я шла, не обращая внимания на голоса и ругательства, ведомая лишь незримой нитью чужой агонии. Боль указывала путь, как маяк кораблю в кромешной тьме, с каждым шагом становясь всё сильнее и невыносимее. Я свернула в узкий тёмный проулок, где воздух сгустился от запаха мочи и гниющей плоти.

Там, под жалким навесом из рваной ткани, лежал ребёнок. Мальчик. Лет шести, не больше. Мать, тощая женщина с измождённым лицом, прижимала его к себе, безуспешно пытаясь унять судороги и облегчить боль. Лицо ребёнка было мертвенно-бледным, изо рта шла пена, глаза закатились. По тонкой руке расползались чёрные паутинки – ожог от Скверны. Отравление. Тяжёлое. Но почему здесь, под защитой купола? У меня не было времени на раздумья.

– Держи его! – скомандовала я, падая на колени в грязь рядом с ними. Голос был хриплым от долгого молчания и сдерживаемой боли. Женщина вздрогнула, увидев меня. Я давно привыкла к этим взглядам, полным презрения и неприкрытого ужаса. Но для матери сейчас была лишь одна правда – у неё не было выбора и времени.

Не дожидаясь разрешения, я выставила перед собой руку. Мои тонкие пальцы дрожали.

– Держи, или будет хуже, – процедила я сквозь зубы, злясь на себя за то, что дошла до помощи людям, которые меня ненавидели и презирали. Но… разве этот мальчик, корчившийся в конвульсиях, был в чём-то виноват передо мной?

Женщина, глядя то на сына, то на мои дрожащие руки, колебалась. Но затем, словно отбросив все сомнения, крепко прижала ребёнка к себе.

Всё внутри меня противилось тому, что сейчас должно было произойти. Каждая клеточка тела кричала, чтобы я убиралась отсюда. Это не моя вина, не моя работа, не мои проблемы. Но вид мальчика, захлёбывающегося пенистой слюной, оказался сильнее инстинкта самосохранения. Чтобы не передумать, я резко положила ладонь на его тонкую детскую руку рядом с чернеющими ожогами.

Контакт.

Мир взорвался.

Чужая боль накрыла меня, как лавина. Ожог – огненная игла, вонзающаяся в моё предплечье. Отравление – тошнотворная волна, скручивающая желудок и обжигающая горло. Судороги – электрические разряды, пронзающие каждый нерв. Страх ребёнка – леденящий ужас, сковывающий сердце. Отчаяние матери – удавка, перекрывающая дыхание.

Я вскрикнула, чувствуя, как естество начало жадно впитывать чужую агонию, нейтрализуя её в мальчике, но не уничтожая. Перенося. Присваивая. Накапливая.

Ребёнок вдруг вздохнул полной грудью, и мой взгляд метнулся к нему: судороги прекратились, лицо начало розоветь, а чёрные паутины перестали расползаться по коже.

Я отдёрнула руку, будто касалась раскалённого металла. Упала на спину в грязь, задыхаясь. Моё тело стало полем битвы, каждый мускул горел, голова раскалывалась на части. В ушах стоял оглушительный звон, перекрывающий шум дождя. Слёзы – солёные и жгучие – потекли по вискам, смешиваясь с каплями дождя. Я лежала, не в силах пошевелиться, захлёбываясь волной поглощённой агонии. Каждый вдох – пытка.

Где-то там женщина что-то бормотала под нос: то ли молитву, то ли благодарность. Я не разобрала. Да и не желала. Мне было всё равно на её чувства и хотелось только одного – чтобы всё прекратилось, и боль ушла.

И именно в этот момент, когда мир вокруг рассыпался на осколки страдания, а тело кричало от мучений, я ощутила её.

Не звук.

Не запах.

Пустоту…

Звенящую и абсолютную. Она заглушила всё остальное.

Я с усилием повернула голову. Капли стучали по моему лицу.

Он стоял в конце проулка. Высокий. Неподвижный. Словно изваяние из матового серого металла, что не замечало дождя, стекающего по идеальным плоскостям брони, функциональной, лишённой украшений… безупречной, которая облегала его тело, будто вторая кожа, подчёркивая мощь, но не человечность. Капюшон плаща-доспеха был натянут, скрывая верхнюю часть лица, оставляя видимыми только нижнюю челюсть с жёстким контуром и… губы. Тонкие, бесцветные, сложенные в идеальную прямую линию. Ни тени эмоций.

Стоило приложить максимум усилий, чтобы разглядеть незваного гостя.

Инквизитор. Острая агония, только что доставшаяся мне от мальчика, сменилась примитивным животным страхом перед пустотой там, где должны были быть… шум жизни? Эмоции? Человечность?

Время остановилось. Шёпот, доносившийся из переулков, стих. Казалось, что даже дождь прекратился. Люди, до этого сновавшие туда-сюда, замерли, боясь пошевелиться и привлечь внимание этой ходячей машины смерти.

Не сейчас. Пожалуйста, только не сейчас…

Я повторяла это уже второй раз за день, пытаясь пошевелиться, но даже вздохнуть было больно. Инквизитор пришёл за мной. Орден Феридина узнал и прислал не просто рядового Стража. А его. Холодного. Безупречного. Пустого.

Он сделал шаг вперёд. Его движения были плавными, нечеловечески точными, без единого лишнего усилия. Сапоги с плоской тяжёлой подошвой не хлюпали в грязи, а вязли в ней с тихим, зловещим чавканьем. Металл брони не звенел, а лишь глухо поскрипывал.

Я вздрогнула, словно от удара. Инстинкт самосохранения взвыл сиреной, приказывая бежать. Хотелось рвануть с места, запетлять по кишкам трущоб, нырнуть в клоаку переулков, где можно затеряться в толпе, раствориться в тенях. Шанс на спасение ещё теплился. Отчаянно цепляясь за него, я попыталась отползти, упираясь локтями в чавкающую грязь. Но полы плаща, словно гири, тянули ко дну. Тщетно. Тело, скованное болью и парализующим ужасом, отказывалось повиноваться. Бесполезно. Даже если сейчас вскочить и сорваться с места. Бесполезно-о-о-о…

Он уже стоял в двух шагах. Его тень, холодная и давящая, накрыла, как крышка гроба. Серый страж, готовый обрушить свою кару, стоит лишь попытаться вырваться.

Я подняла голову и встретилась взглядом с его глазами. Холодные. Бездонно-синие. Как мёртвые озёра подо льдом. В них не было ничего. Ровным счётом ни-че-го. Ни гнева, ни любопытства, ни жалости. Ничего. Только ледяная, аналитическая пустота. Он смотрел на меня, как коллекционер на редкую, но опасную бабочку. Серый страж.

– София Тернова, – раздался его голос: низкий, ровный, лишённый интонаций. – Больше известная как «Еретичка». – Он произнёс это слово без тени осуждения, без малейшего интереса. Просто констатация.

Я вновь дёрнулась, в тщетной попытке отползти. Бежать всё ещё не могла, но всем своим видом кричала о том, что не сдамся без боя. Казалось, Серого стража не трогали мои жалкие потуги. Мы оба знали: побег невозможен. Даже если бы я и смогла, он настиг бы меня в мгновение ока.

– Вы нарушили главный догмат ордена Феридина: использование магии запрещено, – продолжил он, взгляд его бездонных синих глаз не отрывался от моего лица. – Нарушали его не единожды.

Из моей груди вырвался тихий стон протеста. Я хотела оправдаться, сказать, что он ошибся. Я ничего не делала. Я не…

Но если орден Феридина прислал Серого стража, знающего моё имя, фамилию, даже позорное прозвище, вряд ли это было сделано без причины. Тем более, что страж, скорее всего, уже видел всё своими глазами. Отрицать или прикидываться дурочкой было бессмысленно. Слово инквизитора стоило тысячи слов простых смертных, а слова девчонки из трущоб не значили ровным счётом ничего.

– Вы нарушили естественный процесс искупления, – произнёс он почти лениво, как будто повторял это сотни раз на дню. – Вы похищали и похищаете страдания, уготованные грешникам. Это противоестественно.

Я собрала волю в кулак. Выплюнула кровь, скопившуюся во рту, и сорвалась на хрип:

– Их… их страдания ничего не искупают. Это просто боль… ничего больше!

Я выдохнула, глядя ему прямо в глаза. На лице инквизитора не дрогнул ни один мускул. Он наклонился, и движения его были быстрыми и точными. Схватил меня за запястье. Прикосновение было холодным, как сама смерть, и невероятно сильным. Страж поднял меня на ноги, словно тряпичную куклу. Боль от его хватки обожгла руку.

– Ваши заблуждения не имеют никакого значения, – произнёс он, его лицо оказалось так близко, что я разглядела поры на безупречной, мертвенно-бледной коже. – Вы инструмент беспорядка. А значит, принадлежите ордену.

Пустота в его глазах пугала и казалось, была страшнее любой боли, которую я когда-либо поглощала. Но вопреки всему, он не убил меня на месте, а просто повёл, обессиленную, с затуманенным агонией умом, вперёд.

А за нами, в грязном проулке, под рёв вечной бури и плач небес, спасённый мальчик открыл глаза. Его боль ушла. Цена была заплачена.

Глава 2

Постепенно боль, отобранная у мальчика, проходила, оставляя после себя лишь дикую усталость.

Каждый шаг Серого стража отдавался в моём запястье тупым ударом. Я ковыляла в железной хватке, словно марионетка. Живот скрутило, мучила жажда. Но просить воды не хотела.

Мы начали этот, казалось, бесконечный путь в самых потаённых, вонючих кишках трущоб, где руины были не фоном, а самой сутью мира. Воздух ощущался, как густой бульон из испарений мочи, гнили и токсичной плесени. Тут не существовало дорог – лишь звериные тропы, проложенные между грудами обломков и самодельных лачуг. Каждый шаг опасен: можно было провалиться в яму, споткнуться о ржавую арматуру или наткнуться на бдительного хищника, охраняющего свою добычу.

Но мы шли вперёд, и постепенно трущобы начали отступать: лабиринт редел, а проходы становились всё шире. Удалось выбраться на то, что когда-то, возможно, было улицей. Теперь эта грязная, ухабистая колея разделяла два мира. С одной стороны – всё те же обветшалые норы, с другой – первые признаки порядка: здания с заложенными кирпичом окнами и укреплёнными дверьми. Буферная зона между отчаявшимися и смирившимися. Здесь воздух всё ещё был спёртым и пропитанным запахом гнили, но уже без удушающего смрада открытой канализации. Люди тут выглядели чуть сытее и чище, но в их глазах читалась та же покорность судьбе, что и в глубине трущоб. Они не разбегались в панике, а замирали, прижимаясь к стенам, провожая меня и моего пленителя взглядами, полными страха и любопытства.

«Не смотрите. Не помогайте. Как всегда», – пронеслось в голове, отозвавшись горькой искрой в груди. Впервые за долгое время я позволила себе посмотреть вверх, мимо крыш. Масштаб купола, всегда находившегося на периферии восприятия, обрушился на меня всей подавляющей мощью. Это был не просто щит, а огромная куполообразная пелена мерцающего света, простирающаяся до самого горизонта, где её очертания терялись в серой дымке. Под этим колпаком помещался целый мир – от дымящихся недр трущоб до мерцающего вдали Шпиля.

Большой город, медленно переваривающий сам себя.

Внимание привлёк плащ стража из лёгкой струящейся ткани, которая даже не намокала под дождём. Мой же был похож на кусок брезента – грубый, потрёпанный и уже явно короткий. Достать новый сложно, да и к чему теперь?

«Возможен ли побег? – задалась я вопросом. – Реально ли это?».

Именно в этот момент, на границе пригорода и более благополучных районов, я увидела его.

Алекс.

Он стоял в тени полуразрушенной арки. Чёрные непослушные волосы торчали из-под капюшона. Тёмные глаза, обычно полные дерзкого огня и насмешки, были устремлены на меня с неподдельной внимательностью. Пальцы рук, тепло которых едва помнила на своей коже, сжимались в кулаки.

Я моргнула несколько раз. Не сон ли это?

Наша связь была короткой, яростной и, на первый взгляд, незначительной – вспышкой тепла в вечной сырости. Алекс слыл вором, балагуром и циником, и мы сблизились скорее от тоски и одиночества, чем от истинных чувств. В его объятиях я пусть и на мгновение, но забывалась.

Но как он оказался здесь? Почему так выразительно смотрел на меня? Что задумал?

Алекс шагнул вперёд, намереваясь выйти из тени.

Сердце пропустило удар.

Глупо. Безумие. Один против Серого стража. Его убьют на месте – не как героя, а как назойливого комара: без раздумий и без злобы.

Наши взгляды встретились. В глазах Алекса читалась решимость, но я, собрав последние силы, чтобы не исказить лицо гримасой боли и изнеможения, медленно, почти неуловимо, покачала головой. И беззвучно произнесла, чувствуя кровь на разбитых губах: «Не надо».

На мгновение Алекс застыл на месте, будто решаясь, делать или нет. Кажется, мой жест удивил его.

«Пожалуйста».

Его плечи опали, он выдохнул и слегка покачал головой. Алекс отступил обратно в тень, становясь почти невидимым. Это стало крошечным, горьким триумфом. Я спасла его. Как всегда. Только на этот раз ценой было не страдание, а отречение.

Страж, казалось, не заметил этого безмолвного диалога.

– Их страдания… – мой голос, сорвавшийся на полуслове, прозвучал хрипло и разбито, когда я попыталась вдохнуть полной грудью. – Они ничего не искупают. Это просто боль. Бессмысленная и жестокая.

Инквизитор не обернулся. Его лицо всё ещё было скрыто под капюшоном, но я и не хотела особо разглядывать. Да и разговаривать тоже. Я сделала это, чтобы унять беспокойство внутри, образовавшееся при виде Алекса.

Страж не должен был ничего заподозрить.

– Заблуждение, – его голос был таким же ровным и глухим, как скрежет сапог по щебню. – Страдание – это мера. Мера отклонения от пути искупления. Чем выше страдание, тем глубже падение и тем грандиознее очищение.

– Очищение? – фыркнула я, и это движение отозвалось резкой болью в рёбрах. – Они умирают в грязи от вашей «меры»! Дети! Этот мальчик… он что, великий грешник?

Наконец, страж замедлил шаг. Не обернувшись, произнёс:

– Грех мира тяготеет над всеми. Страдание одного – часть искупления многих. А вы присваиваете его. Вы – воровка. Воровка чужого шанса на спасение.

В его словах не было ни злости, ни фанатизма – только холодная, неумолимая логика. Он действительно верил в это. Или, что ещё страшнее, знал, как аксиому.

Не нашлось, что ему ответить, да и мы неожиданно свернули за угол, и я впервые за долгие годы увидела Шпиль во всей его подавляющей мощи. Величественный дворец возвышался в самом центре купола, за несколько километров от трущоб, но казалось, будто он парил прямо над нами. Башни из чёрного матового металла пронзали бледное, больное небо. От дворца исходило слабое, едва уловимое гудение, которое я не слышала, а ощущала внутренностями.

Шпиль.

Сердце ордена Феридина. Место, откуда исходили все их законы, все их стражи, вся их ложь.

Моё сердцебиение участилось. Времени оставалось не так много. Возможно ли, что мне ещё удастся сбежать?

– Вы можете попытаться, София Тернова, – будто прочитав мои мысли, страж издал звук, очень похожий на смешок. – Но вам это не сыграет на руку, уж поверьте.

И я охотно поверила, потому что трущобы остались позади, а прятаться в незнакомой местности мне было негде. Я очень давно не появлялась на этих улицах, не оставалась долго в буферной зоне, почти не выбиралась из норы. Если страж поймал меня в лабиринте трущоб, здесь ему это не составило бы вообще никакого труда.

А ещё меня напугало то, как быстро и точно он прочитал меня и мысли. Что ж. В будущем это напугает ещё не раз…

***

Постепенно улицы становились всё более чистыми от завалов, стены зданий – прочнее, некоторые, казалось, даже вновь оштукатурены. Здесь не было людей, копошащихся в поисках пропитания. Изредка мелькали фигуры в простой, но чистой одежде, которые, завидев стража, спешно склоняли головы и прижимали руки к груди в ритуальном жесте покорности. Их лица не были измождёнными, скорее – пустыми и смиренными.

Воздух вокруг изменился. Стал чистым, почти стерильным, и в этой безупречной ясности ощущалось нечто мертвящее. Дышать стало невыносимо. Мои лёгкие, привыкшие к сырости трущоб, судорожно искали спасение в этом безжизненном пространстве.

Но вид Шпиля всё больше и больше притягивал взгляд, пробуждая давно похороненные воспоминания: мне было около семи, я сидела на коленях у отца, закутавшись в его старый, пропахший сигаретным дымом шарф, в нашем ещё более-менее целом доме на окраине города. Папа показывал мне в окне тёмный Шпиль.

«Видишь, пчёлка? – его голос тёплый и усталый. – Там сидят очень важные люди. Они говорят, что знают, как нам всем стать лучше. Что нужно просто… потерпеть».

«А боль – это хорошо?» – спрашиваю я, потирая ушибленную коленку.

Отец молчит, глядя в окно. Его лицо становится серьёзным.

«Нет, Софи. Боль – это просто боль. Никогда не забывай этого».

Через неделю его забрали стражи. Кто-то донёс, что он хранил старые книги, «сеющие сомнения». Я больше никогда не видела отца, а моё проклятие, до того проявлявшееся лишь смутным ощущением чужих эмоций, проснулось через несколько недель в ночь, когда в нашу дверь постучала соседка, рыдая над умирающим от лихорадки сыном. Я, сама, не понимая, что делала, прикоснулась к мальчику… и мир взорвался болью в первый раз.

Слёзы, горячие и солёные, вновь заполнили глаза. Я ненавидела себя за эту слабость, за то, что показывала боль. Но сдержать эмоции было невозможно.

– Куда… куда вы дели моего отца? – вдруг спросила я, не надеясь на ответ.

Страж резко остановился. Мы достигли широкого моста, сложенного из гладких каменных плит, который вёл к основанию Шпиля. Переправа была над глубоким ущельем, заполненным тёмной дождевой водой.

Инквизитор повернулся ко мне. Бездонные синие глаза уставились на меня, и в них на мгновение мелькнула искра – не эмоции, а нечто иное. Анализ.

– Алексей Тернов был перемещён в место искупления, – произнёс он. – Его отклонения были исправлены.

– Он мёртв? – мой голос дрогнул.

По правде говоря, я и не надеялась, что отец жив.

– Он искуплён, – поправил Страж. В его тоне впервые прозвучал едва уловимый оттенок чего-то, что я не могла распознать. Возможно, это было просто удовлетворение от точности формулировки. – Ты присоединишься к нему. Твоё падение глубже – а значит, потенциал для очищения выше.

Страж перешёл на «ты», и это больно укололо. Он не видел во мне ничего выдающегося. Так, мелкий мусор под ногами, очередное задание…

Меня снова потянули вперёд, на мост. Ветер, гулявший на этой высоте, рвал наши плащи и завывал в рёбрах его брони. Мой капюшон упал, выбившиеся волосы захлестали по лицу. Я взглянула вниз на воду, потом на спину стража и на приближающуюся колоссальную чёрную дверь в основании Шпиля.

Меня охватил ужас. Страшно было представить, что ждало преступников за этими вратами. Вдруг ещё оставалась надежда выбраться живой? Был ли возможен побег отсюда? Удавалось ли это вообще хоть кому-то?

Пульс подскочил и хотелось только одного – убежать отсюда, как можно дальше. Не чувствовать внутри себя зов Шпиля, зов скверны, зов тех, кому нужно и можно было помочь…

Теперь эта помощь была нужна мне. Выжить. Любой ценой. Чтобы узнать правду. Об отце. О проклятье.

Я подняла голову, встречаясь взглядом с инквизитором. Страж оценивал изменения в моей позе, в выражении лица.

— Ты ошибся. Я не инструмент беспорядка.

Он не ответил, лишь слегка наклонил голову, как будто ожидал дальнейших данных.

– Я – вопрос, – продолжила я со сталью в голосе. – А твой проклятый орден боится ответов.

Двустворчатая дверь Шпиля открылась бесшумно. Внутри было также темно и холодно, как и в глазах стража, который уже шагнул вперёд, утягивая меня за собой в пасть безмолвия.

Я, едва переставляя ноги, последовала за ним. Не как жертва, а как враг, впервые увидевший крепость, которую предстоит штурмовать.

Цена была заплачена. Игра только началась.