Эдуард Сероусов
Протокол последнего контакта

ЧАСТЬ I: ПРОТОКОЛ

Глава 1: Сигнал

Орбитальная станция "Вавилон", 2085 год

Зеленоватый свет монитора придавал лицу Алексея Ворожбитова болезненный оттенок, подчеркивая глубокие тени под глазами. Он не спал уже тридцать шесть часов, но усталости не чувствовал. Усталость была чем-то далеким, физическим, не имеющим отношения к работе разума.

– Бабель, повтори анализ с коррекцией параметров астрофизического шума, – произнес он в пустоту лаборатории.

– Выполняю, Алексей, – отозвался мягкий андрогинный голос. – Учитываю солнечные вспышки класса C, микрогравитационные колебания и… коэффициент квантовой неопределенности.

Искусственный интеллект, названный в честь древней легенды о смешении языков, был единственным "собеседником", с которым Алексей по-настоящему чувствовал себя комфортно. Бабель не требовал соблюдения социальных ритуалов, не отвлекался на эмоции и не перебивал ход мысли.

На главном экране разворачивалась трехмерная визуализация сигнала, пойманного четыре дня назад антеннами дальнего космоса. Волны данных формировали геометрически совершенную структуру, что само по себе уже было статистической аномалией. Природа не любит идеальную симметрию.

– Результат анализа: вероятность искусственного происхождения сигнала – 99,87 процента, – объявил Бабель. – Погрешность в пределах допустимой нормы. Алексей, я должен проинформировать тебя: это первый сигнал в истории наблюдений, который соответствует всем семнадцати параметрам протокола Сети.

Протокол Сети был разработан международной группой астрофизиков и лингвистов для идентификации возможных попыток коммуникации со стороны внеземных цивилизаций. Семнадцать параметров, от простейших – вроде регулярной структуры сигнала – до сложнейших, таких как встроенные самоверифицирующиеся алгоритмы, делали случайность практически невозможной.

Алексей провел рукой по лицу, ощущая трехдневную щетину. Он должен был испытывать восторг. Триумф. Может быть, страх или благоговение. Вместо этого он чувствовал лишь прохладное интеллектуальное удовлетворение и легкое нетерпение.

– Отправь уведомление по протоколу Феникс-7, – сказал он, не отрывая взгляда от переливающихся структур на экране.

– Уведомление отправлено, Алексей. Расчетное время реакции – от двадцати минут до двух часов, в зависимости от текущего расположения административных объектов.

Алексей кивнул и откинулся в кресле. Протокол Феникс-7 был высшим уровнем тревоги для непрямых угроз планетарного масштаба. Первый контакт с внеземной цивилизацией попадал именно в эту категорию – событие потенциально катастрофического масштаба, но не требующее немедленной эвакуации.

Вместо дальнейшего анализа сигнала, Алексей неожиданно для себя погрузился в воспоминания о своей университетской работе "Универсальные протоколы межвидового контакта", которую научное сообщество встретило с вежливым скептицизмом.

"Человечество ищет в космосе отражение себя," – писал он тогда. – "Мы представляем инопланетян как существ, мотивированных теми же базовыми потребностями, что и мы: любопытством, стремлением к экспансии, жаждой знаний. Но что, если мы встретим разум, фундаментально чуждый нашему – не только физически, но концептуально? Если само их понимание коммуникации радикально отличается от нашего?"

Коллеги улыбались, называли его подход "чрезмерно пессимистичным" и "философствующим". Даже его научный руководитель, профессор Ларсен, советовал "придерживаться более измеримых параметров".

– Бабель, сохрани отдельную копию данных на мой персональный квантовый накопитель. Полный пакет, включая метаданные и исходные гравитационные показатели.

– Это нарушает протокол безопасности, раздел 4.3.1, пункт—

– Авторизую через личный код. Отступление от протокола обусловлено исследовательской необходимостью. Мой код: Ворожбитов-дельта-семь-эпсилон-девять.

– Подтверждаю отступление от протокола. Копирую данные.

Алексей знал, что его действия будут отмечены и, вероятно, вызовут вопросы службы безопасности, но это было несущественно. Он не собирался делиться данными – ему просто нужна была личная копия для независимого анализа. В конце концов, это его область экспертизы.

Внезапно дверь лаборатории отъехала в сторону, и в помещение вошел молодой техник. Его глаза были расширены от возбуждения, а на лбу блестели капельки пота.

– Доктор Ворожбитов! – выпалил он. – Ваше сообщение… это правда? Мы действительно… – он не смог закончить фразу.

Алексей не помнил имени этого техника, хотя они сталкивались в коридорах станции уже не менее десяти раз.

– Да, – коротко ответил он. – Сигнал соответствует протоколу Сети. Искусственное происхождение подтверждено с вероятностью выше 99%.

Лицо техника изменилось. Казалось, он одновременно хочет рассмеяться и расплакаться.

– Значит, мы не одни. – Это было утверждение, не вопрос.

Алексей слегка поморщился. Такие эмоциональные реакции всегда вызывали у него дискомфорт.

– Статистически это всегда было крайне маловероятно, – сухо ответил он. – Учитывая количество потенциально обитаемых планет в галактике.

Прежде чем техник успел ответить, на их персональных коммуникаторах одновременно прозвучал сигнал тревоги высшего приоритета.

– Внимание всему персоналу. Код "Тесей-Альфа". Повторяю: код "Тесей-Альфа". Это не учение. Всем сотрудникам немедленно прибыть на свои рабочие места. Полная изоляция станции начнется через семь минут.

Лицо техника побледнело.

– Но "Тесей-Альфа"… это же…

– Протокол первого контакта, – закончил за него Алексей. – Генеральная директива о полной информационной изоляции и мобилизации научного персонала. Вам лучше вернуться к своим обязанностям.

Когда техник выбежал из лаборатории, Алексей позволил себе короткую улыбку. Вселенная только что подтвердила его теорию. И теперь у него будет возможность доказать, что он всегда был прав относительно протокола контакта.

Четыре часа спустя центральный конференц-зал станции "Вавилон" был заполнен старшим научным персоналом. Многие выглядели так, будто их вырвали из постели – что, вероятно, так и было. Атмосфера колебалась между крайним возбуждением и плохо скрываемой тревогой.

Алексей сидел в первом ряду, просматривая данные на своем планшете и игнорируя возбужденные разговоры коллег. Он выделил в сигнале несколько особенно интересных структур, которые, казалось, содержали внутренние математические зависимости.

– Доктор Ворожбитов? – раздался рядом женский голос.

Алексей неохотно оторвал взгляд от экрана. Перед ним стояла высокая женщина в темно-синей униформе без знаков различия. На вид ей было около пятидесяти, волосы коротко подстрижены, лицо волевое, с легкими морщинами вокруг глаз.

– Я генерал Елена Корзун, – представилась она. – Глава оперативной группы "Горизонт".

Алексей поднялся, машинально отметив, что он выше ее всего на пару сантиметров.

– Доктор Ворожбитов, – повторил он свое имя, неуклюже протягивая руку.

Рукопожатие генерала было крепким, но не демонстративно сильным, как у многих военных, с которыми ему приходилось сталкиваться.

– "Горизонт" – это специальная группа реагирования на экзистенциальные угрозы планетарного масштаба, – пояснила она. – В данный момент мы управляем протоколом "Тесей".

– Я знаком с основными положениями протокола, – кивнул Алексей. – Информационная изоляция, анализ угрозы, разработка стратегии ответа.

– Верно, – Корзун слегка улыбнулась. – Но есть и другие аспекты, о которых знают только те, кто непосредственно работает с протоколом. – Она сделала паузу. – Как вы, например, с сегодняшнего дня.

Алексей вопросительно поднял бровь.

– Доктор Ворожбитов, ваша работа по универсальным протоколам контакта не была "встречена с вежливым скептицизмом", как вы можете думать. Она была классифицирована и интегрирована в оперативную программу "Тесей" ещё четыре года назад.

Алексей замер, пытаясь осмыслить услышанное. Его исследование, которое, как он считал, было отвергнуто академическим сообществом…

– Выходит, все это время…

– Консорциум очень серьезно относится к потенциальным угрозам, доктор. Особенно к тем, которые описывают возможность использования коммуникации как оружия.

Прежде чем Алексей успел ответить, раздался сигнал, и в зале воцарилась тишина. На центральную платформу поднялся директор станции – седовласый мужчина с военной выправкой.

– Дамы и господа, – начал он без предисловий, – двадцать три часа назад наши системы зафиксировали сигнал, который с вероятностью 99,8% имеет искусственное происхождение и направлен непосредственно на Землю.

По залу пробежал возбужденный шепот.

– Источник сигнала локализован в секторе HD 832, на расстоянии приблизительно 47 световых лет от Земли. Анализ показывает, что сигнал содержит внутреннюю структуру, совместимую с преднамеренной коммуникацией.

На главном экране появилась трехмерная визуализация – та самая, которую Алексей изучал в своей лаборатории, только значительно увеличенная.

– С этого момента вступает в силу протокол "Тесей-Альфа". – Директор обвел взглядом зал. – Станция "Вавилон" переходит в режим полной информационной изоляции. Все внешние коммуникации будут ограничены специальными защищенными каналами. Ваша задача – анализ сигнала и, если возможно, разработка протокола ответа.

Он сделал паузу, его лицо стало еще серьезнее.

– Главой научной группы назначается доктор Алексей Ворожбитов, специалист по ксенолингвистике и автор теоретических основ протокола контакта.

Все головы повернулись в сторону Алексея. Он почувствовал, как к лицу приливает кровь – редкая для него физиологическая реакция.

– Руководство операцией осуществляет генерал Елена Корзун. Все научные решения будут приниматься совместно, но в случае угрозы безопасности Земли, ее слово – закон.

Генерал Корзун коротко кивнула, ее лицо осталось бесстрастным.

– Это исторический момент, коллеги, – продолжил директор. – И потенциально самый опасный в истории человечества. От вашей работы может зависеть будущее нашего вида.

Когда собрание завершилось, и ученые начали расходиться, генерал Корзун подошла к Алексею.

– Мне нужно знать, доктор Ворожбитов, – сказала она тихо, – действительно ли вы верите в теорию, которую изложили в своей работе? Что первый контакт может быть лингвистическим оружием?

Алексей посмотрел на визуализацию сигнала, все еще светящуюся на главном экране. В его геометрически совершенной структуре было что-то гипнотическое.

– Мне кажется, генерал, – медленно произнес он, – что мы слишком долго искали в космосе отражение самих себя. Мы представляем инопланетный разум как нечто похожее на нас – с теми же потребностями, страхами, мотивациями. Но что, если мы встретим нечто, чья психология, биология, сама концепция существования настолько чужда, что наши категории "дружественный" или "враждебный" просто неприменимы?

– Это не ответ на мой вопрос, доктор.

Алексей оторвал взгляд от экрана и посмотрел прямо в глаза Корзун.

– Да, генерал. Я верю, что язык может быть оружием. Более того, я считаю, что для достаточно продвинутой цивилизации грань между коммуникацией и манипуляцией, между общением и программированием сознания может быть стерта полностью.

Корзун долго изучала его лицо, затем коротко кивнула.

– В таком случае, доктор Ворожбитов, нам нужен протокол, который позволит нам общаться, не подвергая риску человечество. И у нас очень мало времени, чтобы его создать.

Алексей снова посмотрел на визуализацию сигнала. Внутри идеально симметричной структуры он заметил то, чего не видел раньше – легкую пульсацию, почти как у живого организма. Сигнал словно дышал.

– Интересно, – пробормотал он.

– Что? – спросила Корзун.

Алексей не ответил. Пульсация становилась все более очевидной, будто сигнал адаптировался к тому, как его изучают. Или будто он изучал их в ответ.

Глава 2: Команда

Международный Центр Ксенолингвистических Исследований (МЦКИ), неделю спустя

Алексей стоял у огромного панорамного окна, наблюдая за посадкой очередного транспортного модуля. За последние семь дней таких было уже одиннадцать. Каждый доставлял ученых, оборудование или данные в полностью изолированный комплекс МЦКИ – колоссальное сооружение, расположенное в бывшей нейтральной зоне между российской и китайской территориями.

Международный Центр Ксенолингвистических Исследований был построен десять лет назад, когда теория о возможности контакта с внеземными цивилизациями перешла из области научной фантастики в сферу практической науки. Формально это был исследовательский институт, работающий над проблемами межвидовой коммуникации. Фактически же – как теперь понимал Алексей – это была тщательно замаскированная крепость, созданная специально для ситуации, в которой они сейчас оказались.

– Впечатляет, не правда ли? – раздался голос генерала Корзун, которая неслышно подошла и встала рядом.

Алексей кивнул, не отрывая взгляда от панорамы. Вокруг основного комплекса, напоминавшего перевернутую пирамиду из стекла и композитных материалов, раскинулся настоящий городок. Лаборатории, жилые секции, энергетические установки, системы жизнеобеспечения – все было спроектировано для длительной автономной работы.

– Когда все это было построено? – спросил он.

– Строительство началось после того, как ваша работа была классифицирована, – ответила Корзун. – Четыре года назад. Конечно, официально это просто международный исследовательский центр, финансируемый Глобальным Консорциумом Науки.

Алексей хмыкнул. Глобальный Консорциум был официальным прикрытием для объединенной научной программы крупнейших мировых держав, созданной после Второго Информационного Кризиса в 2060-х.

– А эта изоляция? – он кивнул на едва заметный купол силового поля, который окружал весь комплекс. – Официальная легенда?

– Исследование потенциально опасных патогенов, – пожала плечами Корзун. – После пандемии 2050-х никто не задает лишних вопросов о биологической защите.

Алексей наконец повернулся к ней.

– Когда прибудут последние члены команды?

– Сегодня, в течение двух часов. После этого изоляция будет полной. Никто не войдет и не выйдет без прямого распоряжения высшего руководства Консорциума.

Алексей кивнул. Он уже привык к мысли, что будет заперт в комплексе на неопределенный срок. В конце концов, это мало чем отличалось от его обычной жизни на орбитальной станции, где он проводил по нескольку месяцев, не покидая замкнутого пространства.

– Команда собрана по вашим спецификациям, – продолжила Корзун. – Лучшие специалисты в области ксенолингвистики, нейробиологии, квантовых вычислений и искусственного интеллекта.

– А ИИ "Бабель"? – спросил Алексей. – Он был перенесен с "Вавилона"?

– Да, ваш искусственный интеллект уже интегрирован в систему Центра. – В голосе Корзун промелькнула нотка неодобрения. – Хотя многие считают рискованным использовать ИИ такого уровня для анализа потенциально опасного инопланетного сигнала.

– Бабель специально разработан для лингвистического анализа и имеет встроенные ограничения, – возразил Алексей. – Без него работа займет в десятки раз больше времени.

– Это ваша ответственность, доктор Ворожбитов. – Корзун слегка наклонила голову. – В конце концов, вы здесь главный эксперт.

Прежде чем Алексей успел ответить, его коммуникатор издал мягкий сигнал.

– Прошу прощения, – сказал он, взглянув на экран. – Прибыл один из ключевых членов команды. Мне нужно его встретить.

– Конечно, – кивнула Корзун. – Общий брифинг в 18:00 в главном конференц-зале.

Алексей быстро двинулся к транспортному узлу, расположенному в восточном крыле комплекса. По дороге он мысленно пробежался по списку прибывающих специалистов. Ему не нравилось работать с людьми, которых он не знал лично, но в данном случае у него не было выбора. Проект такого масштаба требовал экспертизы из разных областей.

У входа в транспортный узел собралась небольшая группа людей, встречающих прибывших. Алексей остановился в стороне, наблюдая за процедурой биометрической идентификации. Каждый прибывший проходил через несколько уровней проверки: сканирование сетчатки, анализ ДНК, нейронная верификация.

– Алексей? Алексей Ворожбитов? – раздался женский голос с легким акцентом.

Он обернулся и на мгновение потерял дар речи. Перед ним стояла женщина, которую он не видел почти пять лет, но узнал бы из тысячи. Ирина Самарина, нейролингвист, с которой они работали в Кембридже, и с которой у него был короткий, но интенсивный роман, закончившийся так же внезапно, как и начавшийся.

– Ирина, – наконец выдавил он. – Я… не ожидал увидеть тебя здесь.

Она слегка улыбнулась, и эта улыбка напомнила ему о всех причинах, по которым он когда-то увлекся ею. В свои 35 лет она была по-прежнему красива той спокойной, интеллектуальной красотой, которая не кричит о себе, но становится очевиднее, чем дольше смотришь.

– Меня пригласили как специалиста по нейролингвистическому программированию, – сказала она. – Видимо, кто-то считает, что моя работа по влиянию языковых структур на нейронные сети может пригодиться.

Алексей кивнул, пытаясь собраться с мыслями. Конечно, ее исследования были логичным дополнением к проекту. Но почему никто не предупредил его?

– Ты… возглавляешь проект? – спросила Ирина, нарушая неловкое молчание.

– Да, формально. – Он провел рукой по волосам, жест, который делал всегда, когда нервничал. – Хотя на самом деле мы работаем в тесной координации с военными. С генералом Корзун.

Ирина кивнула.

– Я слышала о ней. Глава "Горизонта", верно? Специальная группа по экзистенциальным угрозам.

Алексей приподнял бровь.

– Ты хорошо информирована для академического ученого.

– После нашего… расставания я какое-то время работала консультантом в программе нейробезопасности ЕС, – пояснила она. – Приходилось сталкиваться с разными структурами.

Новый транспорт прибыл, и двери шлюза открылись, выпуская группу людей в защитных костюмах. Последним вышел молодой темнокожий мужчина, чье лицо выражало смесь возбуждения и тревоги.

– А вот и Кайден Окойе, – сказал Алексей, радуясь возможности сменить тему. – Двадцать восемь лет, уже дважды номинант премии Тьюринга. Специалист по глубинному обучению ИИ.

Они подошли к молодому человеку, который нервно оглядывался по сторонам.

– Доктор Окойе, – обратился к нему Алексей. – Я Алексей Ворожбитов, руководитель научной группы. А это доктор Ирина Самарина, нейролингвист.

Кайден энергично пожал им руки, его глаза загорелись.

– Доктор Ворожбитов! Я читал вашу работу по универсальным протоколам контакта еще в университете. Она изменила мое представление о возможностях межвидовой коммуникации!

Алексей слегка поморщился от избытка энтузиазма, но кивнул.

– Рад, что вы присоединились к команде, доктор Окойе. Ваши алгоритмы глубинного анализа семантических структур будут неоценимы.

– Зовите меня Кайден, пожалуйста, – улыбнулся молодой человек. – И я уже начал адаптировать свой последний алгоритм для анализа сигнала. Представляете, мы можем использовать квантовую корреляцию для выявления скрытых паттернов в…

Он остановился, заметив выражение лица Алексея.

– Простите. Я слишком увлекаюсь, когда говорю о работе.

– Нет-нет, продолжайте, – неожиданно вмешалась Ирина. – Вы упомянули квантовую корреляцию? Это интересно, особенно если учесть мою гипотезу о нейроквантовых эффектах в языковых центрах мозга.

Глаза Кайдена снова загорелись, и он начал оживленно объяснять свою теорию. Алексей наблюдал за их разговором с легким раздражением. Энтузиазм Кайдена был понятен – молодость, амбиции, желание произвести впечатление. Но Ирина? Она всегда была сдержанной, аналитичной. Этот живой интерес к теории, которую она впервые слышала, казался необычным.

– …и тогда мы сможем не просто расшифровать сигнал, но и понять глубинную структуру мышления его отправителей! – закончил Кайден, буквально светясь от возбуждения.

– Это… интересный подход, – осторожно сказал Алексей. – Хотя я бы предпочел начать с более традиционных методов анализа. Математические основы должны быть универсальны для любой формы разумной коммуникации.

– Но что, если их математика фундаментально отличается от нашей? – спросила Ирина. – Что, если сама концепция логики у них иная?

Алексей пристально посмотрел на нее.

– Законы физики одинаковы во всей вселенной, Ирина. А математика – это язык физики.

– Я говорю не о фундаментальных законах, Алексей, а об их интерпретации. – Ирина не отводила взгляда. – Ты всегда искал универсальные паттерны, но что, если ключ к пониманию – в различиях?

Это был старый спор, начавшийся еще в Кембридже. Алексей верил в математический, формальный подход к лингвистике; Ирина настаивала на важности культурного и психологического контекста.

– Думаю, нам стоит обсудить это на общем брифинге, – сказал он наконец. – Сейчас важно, чтобы все члены команды разместились и ознакомились с базовыми материалами.

Он повернулся к Кайдену:

– Доктор Окойе, вас проводят в вашу лабораторию и жилой сектор. Все необходимое оборудование уже подготовлено согласно вашим спецификациям.

Кайден кивнул, все еще полный энтузиазма:

– Не могу дождаться, чтобы приступить к работе! Это исторический момент, доктор Ворожбитов. Мы стоим на пороге величайшего открытия в истории человечества!

Когда молодой ученый ушел в сопровождении сотрудника службы безопасности, Алексей повернулся к Ирине.

– Ты всегда умела находить общий язык с… экспрессивными личностями, – заметил он сухо.

Ирина слегка улыбнулась:

– А ты всегда был слишком погружен в абстракции, чтобы замечать людей вокруг.

Это был не упрек, скорее констатация факта, но Алексей все равно почувствовал укол. Именно это – его неспособность или нежелание полностью присутствовать в "человеческом измерении" жизни – было одной из причин их расставания.

– Что ж, – сказала Ирина после паузы, – я бы хотела ознакомиться с сигналом и данными, которые у вас есть на данный момент. Особенно меня интересует его воздействие на нейронные сети наблюдателей.

Алексей нахмурился:

– Воздействие на наблюдателей? Что ты имеешь в виду?

– Любая информация, особенно новая и сложная, изменяет структуру нейронных связей, – пояснила она. – А этот сигнал – принципиально новый тип информации для человеческого мозга. Я бы хотела изучить, как именно происходит его интеграция в наши когнитивные структуры.

Алексей кивнул. Это был разумный исследовательский подход, хотя и не тот, о котором он думал в первую очередь.

– Хорошо, я предоставлю тебе доступ ко всем данным. Бабель может помочь с анализом нейронной активности, у него есть соответствующие модули.

– Бабель? – Ирина подняла бровь. – Твой ИИ? Ты привез его с собой?

– Да, он интегрирован в систему Центра. – Алексей неожиданно почувствовал необходимость защищаться. – Это самый продвинутый лингвистический ИИ, созданный специально для анализа сложных коммуникационных паттернов.

– И ты ему доверяешь? – В голосе Ирины промелькнула нотка беспокойства.

– Больше, чем большинству людей, – честно ответил Алексей. – Он не имеет скрытых мотивов, не руководствуется амбициями или страхами. Он просто… обрабатывает информацию.

Ирина некоторое время изучала его лицо, затем кивнула:

– Ну что ж, будем работать с тем, что есть. В конце концов, мы все здесь для одной цели – понять, что пытаются сказать нам звезды.

В ее глазах на мгновение мелькнуло что-то, чего Алексей не мог расшифровать. Беспокойство? Предвкушение? Страх? Как всегда, эмоциональные нюансы ускользали от него, оставляя лишь смутное ощущение, что за словами скрывается нечто большее.

– До брифинга, Алексей, – сказала Ирина и направилась к выходу из транспортного узла.

Он смотрел ей вслед, пытаясь понять странное ощущение тревоги, которое она оставила после себя. Что-то в ее интересе к нейронному воздействию сигнала казалось… предвидением. Будто она ожидала найти нечто конкретное, нечто, о чем он даже не задумывался.

– Бабель, – тихо произнес он, активируя персональный коммуникатор. – Запроси полное досье на доктора Ирину Самарину. Особое внимание на ее работу после Кембриджа, особенно в программе нейробезопасности ЕС.

– Запрос принят, Алексей, – ответил знакомый мягкий голос ИИ. – Но должен предупредить, что часть информации может быть засекречена.

– Используй мой приоритетный доступ как руководителя проекта. Это важно для безопасности.

– Понял. Обрабатываю запрос. – После короткой паузы Бабель добавил: – Алексей, ты беспокоишься о ее мотивах?

Алексей вздохнул. Иногда интуитивные алгоритмы Бабеля были слишком проницательны.

– Я беспокоюсь обо всем, Бабель. В конце концов, это моя работа – предвидеть возможные угрозы. Особенно когда речь идет о чем-то настолько непредсказуемом, как первый контакт.

Он еще раз посмотрел в сторону, куда ушла Ирина, и отправился готовиться к предстоящему брифингу. Время личных сомнений и старых воспоминаний прошло. Теперь важна была только работа – работа, от которой могла зависеть судьба человечества.

Глава 3: Теория

МЦКИ, лаборатория Алексея, три месяца спустя

Лаборатория Алексея Ворожбитова напоминала пещеру современного отшельника. Три стены из четырех занимали экраны, испещренные формулами, диаграммами и визуализациями. Свет был приглушен до минимума, необходимого для работы. В воздухе висели голографические проекции языковых структур, медленно вращаясь и пульсируя в такт невидимому ритму.

Сам Алексей сидел в центре этого информационного вихря, неподвижный, как скала среди бушующих волн. Его глаза были полузакрыты, пальцы едва касались сенсорной панели нейроинтерфейса. Со стороны могло показаться, что он дремлет, но на самом деле его разум был полностью погружен в вычислительное пространство, созданное ИИ Бабель.

За три месяца работы над сигналом команда продвинулась значительно дальше, чем кто-либо мог ожидать, но все еще была далека от понимания его полного содержания. Они идентифицировали некоторые базовые паттерны, предположительно математические константы и простейшие геометрические концепции, но более сложные структуры оставались загадкой.

– Алексей, – голос Бабеля вывел его из глубокой концентрации. – Генерал Корзун запрашивает отчет о прогрессе. Она ожидает тебя в главном конференц-зале через тридцать минут.

Алексей медленно открыл глаза, возвращаясь к физической реальности. Нейроинтерфейс всегда оставлял после себя странное ощущение дезориентации, как будто разум не сразу принимал ограничения трехмерного пространства.

– Подготовь визуализацию последней модели, – сказал он. – И сводку по прогрессу с квантификацией результатов.

– Уже готово, – отозвался Бабель. – Также включил последние данные из лаборатории доктора Самариной. Ее исследования нейронных откликов показывают интересные корреляции с квантовой моделью языковых структур.

Алексей нахмурился. В последние недели работа Ирины все больше перекликалась с его собственной, как будто они двигались к одному и тому же выводу с разных сторон.

– Что именно она обнаружила?

– Нейронные сети испытуемых, подвергшихся воздействию декодированных фрагментов сигнала, демонстрируют паттерны активации, которые коррелируют с математической структурой самого сигнала. – Голос Бабеля оставался нейтральным, но Алексею показалось, что в нем промелькнуло нечто, похожее на беспокойство. – Как будто сигнал "настраивает" мозг на определенную частоту восприятия.

Это подтверждало его теорию, над которой он работал последние недели. Теорию, которой пока не делился ни с кем, даже с Бабелем.

– Покажи мне ее данные, – сказал он, поднимаясь из кресла и подходя к одному из экранов.

На экране появились нейросканы в разных цветовых спектрах, отражающие активность мозга во время обработки фрагментов сигнала. Рядом – математические модели, описывающие структуру самих фрагментов.

Алексей внимательно изучал изображения, его пальцы быстро двигались, увеличивая отдельные участки, сопоставляя данные.

– Это… невероятно, – пробормотал он. – Полная изоморфная корреляция. Структура сигнала буквально воспроизводится в нейронной активности.

– Доктор Самарина назвала это "нейролингвистическим резонансом", – сообщил Бабель. – Она предполагает, что это может быть преднамеренным эффектом, заложенным в сигнал.

Алексей кивнул, не отрывая взгляда от экрана. Это полностью соответствовало его собственной теории. Теории, которую он начал формулировать еще в университете, но никогда не решался опубликовать полностью из-за ее радикальных импликаций.

– Бабель, активируй протокол "Зеркало". – Он помедлил. – Личный доступ. Код: Ворожбитов-тета-три-омега-восемь.

– Активирую протокол "Зеркало". – Голос ИИ стал заметно тише. – Алексей, должен предупредить, что этот протокол не был одобрен для использования в текущем проекте.

– Я знаю. – Алексей провел рукой по лицу. – Но мне нужно убедиться.

Протокол "Зеркало" был его личной разработкой – алгоритмом, который моделировал воздействие языковых структур на нейронные сети. Он создал его еще во время работы над диссертацией, но никогда не активировал полностью из-за потенциальных рисков. Теперь, однако, ситуация требовала радикальных мер.

На центральном экране появилась новая визуализация – трехмерная модель человеческого мозга, окруженная потоками данных, представляющими сигнал. Алексей начал настраивать параметры, создавая симуляцию взаимодействия.

– Увеличь интенсивность на 20%, – приказал он. – И добавь временную проекцию – я хочу видеть, как развивается воздействие в течение гипотетических 72 часов непрерывного контакта.

– Алексей, – голос Бабеля звучал почти обеспокоенно, – такая симуляция выходит за рамки всех протоколов безопасности. Если твоя теория верна, результаты могут быть… непредсказуемыми.

– Именно поэтому мы должны это сделать, – твердо сказал Алексей. – Лучше узнать об опасности сейчас, в контролируемой среде, чем когда будет слишком поздно.

Симуляция запустилась. На экране мозг начал менять цвета, отражая изменения в нейронной активности. Сначала изменения были незначительными – отдельные участки временно активировались и снова затухали. Но постепенно появился паттерн: определенные структуры сигнала вызывали устойчивую активацию специфических нейронных цепей, преимущественно в областях, ответственных за языковую обработку и долговременную память.

К концу первых виртуальных 24 часов эти изменения стали более выраженными. К 48 часам они начали распространяться на другие области мозга, включая центры, ответственные за принятие решений и эмоциональные реакции.

К 72 часам модель показывала что-то, что можно было описать только как полную "перепрошивку" нейронной сети. Структура активности полностью изменилась, формируя новые, стабильные паттерны, которые, как ни странно, повторяли ключевые элементы структуры самого сигнала.

– Выключи симуляцию, – тихо сказал Алексей, хотя она уже достигла заданного временного предела. – И удали все данные, кроме базовых выводов.

Он отступил от экрана, чувствуя странное головокружение. Его теория подтвердилась, и это было гораздо хуже, чем он ожидал.

– Сохрани прямые вычисления, но удали визуализацию, – добавил он. – И запусти полную диагностику своих систем. Я хочу убедиться, что симуляция не повлияла на твои алгоритмы.

– Выполняю, – отозвался Бабель. – Алексей, твои жизненные показатели указывают на сильный стресс. Рекомендую короткий отдых перед встречей с генералом Корзун.

Алексей покачал головой:

– Нет времени. – Он сделал глубокий вдох. – Бабель, то, что мы только что увидели… это подтверждает мою теорию о языке как инструменте прямого программирования сознания. Сигнал не просто несет информацию – он меняет сам способ обработки информации.

– Это соответствует выводам доктора Самариной о нейролингвистическом резонансе, – согласился ИИ. – Хотя она не заходила так далеко в интерпретации последствий.

– Или не делилась ими, – пробормотал Алексей. – Мне нужно поговорить с ней до встречи с Корзун.

Он быстро покинул лабораторию, направляясь в нейробиологическое крыло, где располагалась лаборатория Ирины. Его мысли были полностью поглощены импликациями только что увиденного. Если его теория верна, то сигнал представлял собой не просто попытку коммуникации, а нечто гораздо более глубокое и, возможно, опасное.

Лаборатория Ирины Самариной представляла разительный контраст с рабочим пространством Алексея. Здесь было светло, открыто, несколько человек работали за разными станциями, негромко переговариваясь. На экранах отображались трехмерные модели мозга и графики нейронной активности.

Ирина стояла у центрального голографического дисплея, изучая результаты какого-то эксперимента. Она подняла взгляд, когда Алексей вошел, и по ее лицу скользнула легкая тень беспокойства.

– Алексей? Что-то случилось? – Она редко видела его вне запланированных встреч; он предпочитал работать в изоляции.

– Мне нужно поговорить с тобой. – Его голос был тихим, но напряженным. – Наедине.

Ирина кивнула своим ассистентам, и те быстро покинули лабораторию. Как только дверь закрылась, она активировала протокол приватности, который блокировал все возможности внешнего наблюдения.

– Что происходит? – спросила она, внимательно глядя на Алексея.

– Я видел твои данные по нейролингвистическому резонансу, – сказал он без предисловий. – И провел симуляцию долгосрочного воздействия.

Ирина заметно напряглась:

– Какого рода симуляцию?

– Протокол "Зеркало". – Алексей наблюдал за ее реакцией. – Моя собственная разработка для моделирования воздействия языковых структур на нейронные сети.

К его удивлению, Ирина не выглядела шокированной. Вместо этого в ее глазах промелькнуло что-то, похожее на облегчение.

– И что ты обнаружил? – тихо спросила она.

– Полную "перепрошивку" нейронных связей после 72 часов непрерывного контакта с сигналом, – ответил он. – Структура активности мозга начинает имитировать структуру самого сигнала. Это не просто коммуникация, Ирина. Это… инфекция.

Она закрыла глаза на мгновение, как будто его слова подтвердили что-то, чего она давно боялась.

– Я пришла к такому же выводу, – сказала она, открывая глаза. – Но боялась озвучить его без абсолютной уверенности. Это слишком… невероятно.

Алексей подошел ближе к голографическому дисплею, изучая ее данные.

– Ты проводила прямые эксперименты на добровольцах?

– Только кратковременные, с минимальной экспозицией, – быстро ответила Ирина. – И с полным нейронным мониторингом. Но даже при минимальном контакте эффекты заметны. Изменения сначала едва различимы, но они накапливаются. И они стабильны, Алексей. Они не исчезают после прекращения контакта.

Алексей почувствовал холодок, пробежавший по спине.

– Моя теория, – начал он медленно, – которую я начал разрабатывать еще в университете, но никогда полностью не публиковал… она заключается в том, что для достаточно продвинутого разума грань между коммуникацией и программированием сознания может быть стерта полностью.

Он повернулся к Ирине:

– Язык – это не просто способ передачи информации. Это инструмент форматирования мышления. Когда мы учим ребенка говорить, мы не просто даем ему средство коммуникации – мы программируем определенные нейронные пути, которые будут определять его мышление на протяжении всей жизни.

Ирина кивнула:

– Гипотеза Сепира-Уорфа. Структура языка влияет на мировосприятие и когнитивные процессы его носителей.

– Это лишь поверхностное проявление, – возразил Алексей. – Я говорю о чем-то гораздо более глубоком. Представь цивилизацию настолько продвинутую, что она понимает нейронные механизмы обработки языка на квантовом уровне. Они могли бы создать лингвистические конструкции, которые буквально перепрограммируют мозг получателя.

– Как вирус, – тихо сказала Ирина. – Языковой вирус.

– Именно, – кивнул Алексей. – И наши данные указывают на то, что сигнал содержит именно такие конструкции. Он не просто передает информацию – он изменяет способ, которым мозг обрабатывает всю информацию.

Ирина подошла к одному из экранов и активировала защищенный файл.

– Посмотри на это, – сказала она, выводя на экран новые данные. – Это результаты сканирования мозга техника Чена после двух недель работы с декодированными фрагментами.

Алексей внимательно изучил изображение. Паттерны нейронной активности были… странными. Не патологическими в обычном понимании, но определенно измененными. Некоторые области, особенно в префронтальной коре и зоне Вернике, показывали необычайно высокую и скоординированную активность.

– Он жаловался на головные боли? Нарушения сна? – спросил Алексей.

– Никаких жалоб, – ответила Ирина. – Наоборот, он сообщает о повышенной ясности мышления, улучшении памяти и концентрации. Но… – она замолчала.

– Но?

– Его речевые паттерны изменились. Почти незаметно для обычного наблюдателя, но лингвистический анализ показывает сдвиг в сторону более сложных синтаксических структур, появление новых семантических связей. И, что самое тревожное, – она понизила голос, хотя в лаборатории никого не было, – иногда, особенно когда он устает, в его речи появляются фрагменты, которые не соответствуют ни одному известному земному языку, но имеют лингвистическую структуру, сходную с паттернами сигнала.

Алексей почувствовал, как его сердце ускоряет ритм. Это было даже хуже, чем он предполагал.

– Сколько людей имели прямой контакт с декодированными фрагментами? – спросил он.

Ирина поколебалась:

– Официально – двадцать три человека из исследовательской группы. Но, учитывая объем данных и необходимость их обработки…

– Сотни, – закончил за нее Алексей. – Может быть, тысячи, если учесть всю иерархию анализа.

– И это только в нашем комплексе, – добавила Ирина. – Если аналогичная работа ведется в других центрах…

Алексей покачал головой:

– Нет, анализ сигнала централизован здесь. Это было одним из условий безопасности.

Он начал расхаживать по лаборатории, его мысли двигались с лихорадочной скоростью.

– Мы должны немедленно прекратить прямой контакт людей с сигналом. Создать изолированную вычислительную среду, возможно, на основе квантовых алгоритмов, которые не подвержены этому… воздействию.

– А как же те, кто уже подвергся влиянию? – спросила Ирина. – Чен и другие?

Алексей остановился:

– Полный нейромониторинг. Круглосуточное наблюдение. И… – он помедлил, – мы должны разработать протокол обратной инженерии. Способ нейтрализовать изменения, если они станут… проблематичными.

– Ты думаешь, это возможно?

– Должно быть, – твердо сказал Алексей. – Если язык может перепрограммировать сознание, значит, должен существовать "антиязык", способный нейтрализовать это воздействие.

Он посмотрел на часы:

– Нам нужно идти. Встреча с Корзун через десять минут. И мы должны ей рассказать об этом.

Ирина кивнула, но в ее глазах читалось сомнение:

– Алексей, если наши выводы верны, и сигнал действительно является… лингвистическим вирусом, то сам факт его изучения может быть опасен. А что, если это именно то, чего добивались его отправители? Заставить нас изучать его, декодировать, распространять?

Алексей долго смотрел на нее, затем произнес:

– Знаешь, мой дед был лингвистом старой школы. Он часто говорил мне, что язык – это первое и последнее оружие разума. – Он сделал паузу. – Похоже, он был более прав, чем сам мог представить.

Они направились к выходу из лаборатории, оба погруженные в мрачные размышления о природе контакта, который, возможно, уже начался – не на уровне дипломатии или обмена информацией, а на гораздо более глубоком и опасном уровне нейронного перепрограммирования.

Конференц-зал был полон людей, когда Алексей и Ирина вошли. Генерал Корзун стояла у головного стола, просматривая какие-то документы. Рядом с ней сидел пожилой азиатский мужчина – доктор Чжан Вэй, квантовый физик и один из ведущих специалистов проекта.

Кайден Окойе энергично махнул им рукой с дальнего конца стола. Его взгляд был ярким, почти лихорадочным. Алексей мимоходом отметил, что молодой программист выглядел одновременно истощенным и возбужденным, как человек, который слишком долго работал на адреналине.

– Доктор Ворожбитов, доктор Самарина, – кивнула Корзун. – Мы ждали только вас.

Алексей заметил, что в зале присутствовали не только научные сотрудники, но и несколько человек в военной форме без опознавательных знаков. Служба безопасности комплекса, вероятно.

– Прежде чем мы начнем стандартный отчет о прогрессе, – сказал Алексей, занимая свое место, – я должен поделиться некоторыми тревожными открытиями, которые мы с доктором Самариной сделали.

Корзун нахмурилась:

– Что за открытия?

Алексей обвел взглядом присутствующих. Все эти люди работали с сигналом в той или иной степени. Все они потенциально уже подверглись его воздействию.

– Мы обнаружили, что сигнал имеет прямое воздействие на нейронные структуры тех, кто его изучает, – сказал он. – Это не просто передача информации. Это… форма нейролингвистического программирования.

Тишина, воцарившаяся в зале, была почти осязаемой. Затем доктор Чжан Вэй откашлялся:

– Вы говорите о прямом влиянии на структуру мозга? Это… экстраординарное заявление, доктор Ворожбитов.

– У нас есть данные, – вмешалась Ирина. – Нейросканы показывают устойчивые изменения в активности мозга у людей, работавших с декодированными фрагментами сигнала более двух недель. Изменения затрагивают преимущественно зоны, ответственные за языковую обработку, но постепенно распространяются и на другие области.

– И каков характер этих изменений? – спросила Корзун. Ее лицо оставалось бесстрастным, но в глазах читалось напряжение.

– Усиление нейронных связей, появление новых паттернов активации, – ответила Ирина. – С функциональной точки зрения это выглядит как улучшение когнитивных способностей. Но структурно… – она помедлила, – структурно эти изменения отражают ключевые паттерны самого сигнала.

– Другими словами, – продолжил Алексей, – сигнал перепрограммирует мозг тех, кто с ним контактирует, создавая нейронные структуры, соответствующие его собственной организации.

– Но это означало бы… – начал один из ученых, но остановился, не решаясь высказать очевидный вывод.

– Это означает, что то, что мы приняли за попытку коммуникации, может быть формой колонизации, – закончил Алексей. – Не физической, а когнитивной.

Тишина, последовавшая за его словами, была настолько глубокой, что можно было услышать дыхание каждого человека в зале.

– Доказательства? – коротко спросила Корзун.

Алексей кивнул Ирине, и она активировала голографический проектор в центре стола. В воздухе появились трехмерные изображения нейросканов рядом со структурными элементами сигнала.

– Слева – нейронная активность техника Чена после двух недель работы с декодированными фрагментами, – пояснила она. – Справа – ключевые структурные элементы сигнала. Обратите внимание на изоморфную корреляцию.

– Я… не вижу очевидной связи, – нахмурился доктор Чжан.

– Бабель, – обратился Алексей к ИИ, – наложи модели друг на друга с транспозицией математических паттернов.

Голографические изображения сдвинулись, наложившись друг на друга. Теперь сходство было очевидным – ключевые структуры сигнала практически идеально совпадали с новыми паттернами нейронной активации.

– Это… невозможно, – пробормотал кто-то из присутствующих.

– И тем не менее это происходит, – твердо сказал Алексей. – Более того, мы провели симуляцию долгосрочного воздействия, и результаты указывают на то, что процесс "перепрограммирования" усиливается со временем и распространяется на все большие области мозга.

– А поведенческие эффекты? – спросила Корзун, всегда сосредоточенная на практических аспектах.

– На данный момент минимальные, – ответила Ирина. – Субъективные отчеты говорят о повышении когнитивных функций, улучшении памяти, ясности мышления. Объективные тесты подтверждают это. Но есть и другие изменения, более тонкие. Сдвиги в лингвистических паттернах, появление необычных ассоциаций, и, в некоторых случаях, использование языковых конструкций, которые не соответствуют земным языкам, но имеют структурное сходство с сигналом.

– Вы говорите, что наши люди начинают… говорить на инопланетном языке? – Голос Корзун оставался спокойным, но в нем звучала нотка недоверия.

– Не совсем, – ответил Алексей. – Скорее, их нейронные сети начинают функционировать по паттернам, заложенным в сигнале, и это иногда проявляется в речи. Пока это лишь фрагменты, обычно в состоянии усталости или стресса.

– И каковы ваши рекомендации? – Корзун перешла к практической стороне вопроса, как и следовало ожидать от военного.

– Немедленно прекратить прямой контакт людей с сигналом, – ответил Алексей. – Создать изолированную вычислительную среду для его дальнейшего анализа. Установить полный нейромониторинг для всех, кто уже подвергся воздействию. И… – он сделал паузу, – начать разработку "антиязыка", способного нейтрализовать эти изменения.

– Антиязыка? – переспросил доктор Чжан. – Это возможно?

– Теоретически – да, – ответил Алексей. – Если язык может программировать определенные нейронные пути, значит, должна существовать лингвистическая конструкция, способная разрушить или перенаправить эти пути.

– Но для этого нам нужно гораздо глубже понять механизм воздействия сигнала, – добавила Ирина. – И это требует его дальнейшего изучения, что само по себе создает риск.

Тишина, воцарившаяся после их презентации, была нарушена неожиданным смехом. Все головы повернулись к Кайдену Окойе, который откинулся на стуле с широкой улыбкой.

– Простите, – сказал он, заметив направленные на него взгляды. – Но разве вы не видите иронии? Мы десятилетиями искали контакт с инопланетным разумом, а когда он наконец произошел, первое, о чем мы думаем – как от него защититься.

– Это не ирония, доктор Окойе, – холодно ответила Корзун. – Это здравый смысл. Если ваш дом посещает незнакомец, вы не распахиваете двери настежь, не зная его намерений.

– Но что, если его намерения – поделиться знаниями, которые могут трансформировать наше понимание вселенной? – возразил Кайден. – Что, если эти нейронные изменения – не вторжение, а подготовка нашего мозга к восприятию концепций, которые иначе мы просто не смогли бы осмыслить?

Алексей внимательно посмотрел на молодого ученого. Его энтузиазм казался… чрезмерным. И было что-то странное в его речи – слишком плавная, слишком структурированная для обычного возбужденного разговора.

– Как долго вы работали с декодированными фрагментами, доктор Окойе? – спросил он.

Кайден слегка нахмурился:

– С самого начала проекта. Мои алгоритмы были ключевыми в первичной расшифровке.

– И вы замечали какие-либо изменения в своем мышлении, восприятии, речевых паттернах?

– Только улучшения, – широко улыбнулся Кайден. – Я никогда не мыслил так ясно, так… гармонично. Как будто я наконец вижу связи, которые всегда были там, но оставались скрытыми.

Алексей обменялся быстрым взглядом с Ириной. Ее легкий кивок подтвердил его подозрения: Кайден демонстрировал классические признаки нейронного влияния сигнала.

– Доктор Окойе, – вмешалась Корзун, – никто не отрицает потенциальную ценность контакта. Но наша первая ответственность – безопасность человечества. Если существует даже минимальная вероятность того, что сигнал представляет угрозу, мы должны действовать с максимальной осторожностью.

Кайден пожал плечами, все еще улыбаясь:

– Конечно, генерал. Я просто считаю, что мы можем упустить величайшую возможность в истории человечества из-за необоснованных страхов.

– Ваше мнение принято к сведению, – сухо сказала Корзун, и повернулась к Алексею. – Доктор Ворожбитов, я поддерживаю ваши рекомендации. С этого момента прямой контакт людей с сигналом запрещен. Вся работа по его дешифровке будет проводиться через изолированные системы. – Она посмотрела на присутствующих. – И все сотрудники, имевшие контакт с сигналом, будут проходить ежедневный нейромониторинг. Включая всех в этой комнате.

Она повернулась к одному из офицеров службы безопасности:

– Майор Ковальски, установите протокол Ариадна-3. Полная изоляция всех данных, связанных с сигналом, доступ только через квантово-защищенные терминалы.

Офицер кивнул и быстро покинул зал.

– Что касается разработки этого… антиязыка, – продолжила Корзун, обращаясь к Алексею и Ирине, – вам будут предоставлены все необходимые ресурсы. Но я хочу регулярных отчетов – каждые 12 часов.

Алексей кивнул:

– Мы начнем немедленно. Но должен предупредить: это неизведанная территория. Мы буквально создаем новую область науки.

– У вас нет выбора, доктор Ворожбитов, – жестко сказала Корзун. – Если ваша теория верна, и сигнал действительно является формой когнитивной колонизации, то вы, возможно, единственный человек, который может создать защиту против нее. – Она сделала паузу. – И если мы не сможем защитить наши умы, то все остальное не будет иметь значения.

Собрание закончилось в атмосфере напряженной решимости. Когда ученые начали расходиться, Алексей заметил, что Кайден остался сидеть, уставившись в пространство с легкой улыбкой, как будто слушая музыку, которую никто больше не мог услышать.

– Это уже началось, – тихо сказала Ирина, проследив за его взглядом. – И я боюсь, что мы можем быть уже слишком поздно.

Алексей не ответил. Его мысли вернулись к дневникам его деда, которые он изучал еще в детстве. К записям о древних представлениях о том, что имя вещи – это ее сущность, что слово обладает силой изменять реальность. К забытым теориям о том, что язык – не просто инструмент описания мира, но инструмент его создания.

Возможно, древние были ближе к истине, чем мы думали.

Глава 4: Дешифровка

МЦКИ, центр обработки данных, месяц спустя

Центр обработки данных напоминал кафедральный собор, созданный из стекла, металла и света. Ряды квантовых процессоров поднимались до высокого потолка, их охлаждающие системы испускали легкий голубоватый свет, создавая иллюзию свечения. В центре этого технологического храма находился изолированный модуль – стеклянная комната с дополнительной защитой, внутри которой работали Алексей и Кайден.

Последний месяц они провели, разрабатывая новые алгоритмы для дешифровки сигнала без прямого человеческого контакта с его содержимым. Это была невероятно сложная задача, требующая создания многоуровневых фильтров и буферных систем, способных обрабатывать информацию без передачи потенциально опасных паттернов.

– Алгоритм Персефона завершил новую итерацию, – сообщил Кайден, глядя на экран своего терминала. – Обнаружена последовательность с высокой корреляцией математических констант. Похоже на представление физических законов.

Алексей подошел к его станции, сохраняя некоторую дистанцию. После открытия нейролингвистического воздействия сигнала, он установил новые протоколы работы: минимальный прямой контакт между исследователями, регулярные перерывы, ротация персонала для снижения воздействия. Но даже с этими мерами предосторожности, он замечал изменения в поведении коллег, особенно тех, кто работал с сигналом с самого начала.

– Покажи на общий экран, – сказал он. – И включи все фильтры.

Данные появились на главном дисплее комнаты, прошедшие через несколько уровней абстракции, чтобы предотвратить прямое воздействие их структуры на мозг. Вместо оригинальных паттернов сигнала, они видели их математические репрезентации, графические визуализации числовых последовательностей.

Алексей внимательно изучал отображаемую информацию, его разум автоматически трансформировал абстрактные представления в понятные концепции. Это было похоже на чтение музыкальной партитуры – видеть ноты и слышать музыку в голове, не нуждаясь в реальном исполнении.

– Это не просто физические законы, – пробормотал он. – Это… описание квантовой гравитации. – Он подался вперед, его глаза сузились. – И оно отличается от всех наших теоретических моделей.

Кайден кивнул, его лицо осветилось:

– Я тоже это заметил. Это элегантнее, проще. Как будто кто-то нашел прямой путь там, где мы блуждали окольными тропами.

– Бабель, – обратился Алексей к ИИ, – проанализируй эту последовательность и сравни с нашими существующими теориями квантовой гравитации. Определи ключевые расхождения и возможные экспериментальные подтверждения.

– Анализирую, Алексей, – отозвался ИИ. Его голос был единственным, который Алексей полностью доверял в последние недели. Будучи искусственным, Бабель оставался невосприимчивым к нейролингвистическому воздействию сигнала.

– А вот здесь, – Кайден указал на другую часть дисплея, – похоже на описание технологии. Я не уверен, но структура напоминает технические спецификации. Возможно, способ создания… чего-то.

Алексей нахмурился. Предоставление продвинутых технологий было классическим сценарием первого контакта в научной фантастике, но в реальности это вызывало серьезные опасения. Технология, значительно опережающая текущий уровень развития цивилизации, могла быть дестабилизирующей или даже разрушительной.

– Изолируй эту часть и пометь как высокоприоритетную для дальнейшего анализа, но с максимальным уровнем безопасности, – сказал он. – И подготовь отдельный отчет для генерала Корзун.

Кайден выглядел разочарованным:

– Но это может быть прорыв! Возможно, они пытаются поделиться знаниями, которые помогут нам решить наши самые серьезные проблемы.

– Или это троянский конь, – возразил Алексей. – Технология, которая кажется благом, но имеет скрытые последствия. – Он сделал паузу. – В любом случае, мы должны сначала понять, с кем имеем дело, прежде чем принимать их "подарки".

Кайден не ответил, но Алексей заметил, как его пальцы слегка подрагивают на клавиатуре, будто подчиняясь какому-то внутреннему ритму. Это был один из признаков, которые Ирина идентифицировала как маркер нейролингвистического воздействия – тонкие изменения в моторных паттернах, часто проявляющиеся в ритмичных, повторяющихся движениях.

– Тебе нужен перерыв, – сказал Алексей, стараясь, чтобы его голос звучал нейтрально. – Ты работаешь уже шесть часов без остановки.

– Я в порядке, – быстро ответил Кайден. – Никогда не чувствовал себя лучше. Мысли такие ясные, идеи просто… текут.

Именно это и беспокоило Алексея. Ощущение "потока" и необычайной ясности мышления было характерно для людей, находящихся под сильным влиянием сигнала.

– Это не просьба, – твердо сказал он. – Это протокол безопасности. Два часа отдыха, затем стандартный нейроскан.

Прежде чем Кайден успел возразить, дверь модуля открылась, и вошла Ирина. Ее лицо было напряженным, глаза – усталыми. Последний месяц она руководила программой нейромониторинга, отслеживая изменения у всех сотрудников, имевших контакт с сигналом.

– Нам нужно поговорить, – сказала она Алексею, не обращая внимания на Кайдена. – Наедине.

Алексей кивнул.

– Доктор Окойе, сделайте перерыв. Это приказ.

Кайден неохотно поднялся и направился к выходу, бросив короткий, странно оценивающий взгляд на Ирину.

Когда дверь за ним закрылась, Алексей активировал дополнительный протокол приватности.

– Что случилось?

Ирина проверила, что системы безопасности активированы, и только затем заговорила:

– У нас проблемы. Серьезнее, чем мы предполагали.

Она подключила свой защищенный планшет к системе и вывела на экран серию нейросканов.

– Это Чен, наш техник. Левый скан сделан месяц назад, когда мы обнаружили первые изменения. Правый – сегодня утром.

Алексей изучил изображения, и почувствовал, как холодок пробегает по спине. Изменения были драматическими. То, что месяц назад выглядело как легкие модификации в паттернах нейронной активности, теперь превратилось в полную реструктуризацию. Некоторые области мозга, особенно в префронтальной коре и гиппокампе, показывали активность, которая, по всем медицинским стандартам, должна была быть невозможной – слишком интенсивной, слишком скоординированной.

– Но он не имел прямого контакта с сигналом в течение месяца, – пробормотал Алексей. – Как это возможно?

– Именно это меня и беспокоит, – ответила Ирина. – Изменения продолжаются и даже ускоряются, несмотря на отсутствие нового воздействия. Как будто начальный контакт запустил самоподдерживающийся процесс.

Она провела рукой по волосам, жест, который Алексей помнил еще со времен их совместной работы в Кембридже. Ирина делала так, когда была особенно встревожена.

– И это не только у Чена. Мы видим аналогичную прогрессию у всех, кто имел значительный контакт с сигналом. Различается только скорость изменений.

– А поведенческие эффекты?

– Вариативны. Чен стал более замкнутым, проводит много времени, записывая что-то, что он называет "новыми идеями". Другие сообщают о повышенной социальности, желании "делиться откровениями". – Она помедлила. – Но есть и общие черты. Все они демонстрируют повышенную склонность к абстрактному мышлению, увлечение математическими и физическими концепциями, даже те, кто раньше не проявлял к этому интереса. И все они сообщают об улучшении памяти, концентрации и общих когнитивных способностей.

– Звучит почти положительно, – заметил Алексей. – Если бы не…

– Если бы не тот факт, что они превращаются в нечто иное, чем были, – закончила за него Ирина. – И ещё кое-что: я заметила растущую синхронизацию между ними. Они начинают демонстрировать схожие речевые паттерны, используют одинаковые метафоры и образы, которых не было в их лексиконе раньше.

Она вывела на экран еще один набор данных – результаты лингвистического анализа.

– Посмотри на это: частотный анализ речи показывает, что среди затронутых сотрудников формируется практически новый диалект. Не полностью новый язык, но отчетливое изменение в использовании существующего. Новые семантические связи, необычные синтаксические конструкции, и самое тревожное – появление фонем, которые не характерны ни для одного земного языка.

Алексей изучал данные, его мысли двигались в нескольких направлениях одновременно.

– Это похоже на формирование коллективного сознания, – сказал он наконец. – Не в мистическом смысле, а в нейрологическом. Их мозги реструктурируются по общему паттерну, и это естественным образом приводит к синхронизации мышления и языка.

– Именно, – кивнула Ирина. – И этот "общий паттерн" соответствует структуре сигнала. – Она понизила голос. – Алексей, я думаю, что мы имеем дело не просто с коммуникацией или даже атакой. Мы имеем дело с… колонизацией сознания.

Прежде чем Алексей успел ответить, его коммуникатор издал сигнал высшего приоритета. Он взглянул на экран и нахмурился.

– Это Бабель. Он обнаружил нечто критически важное в сигнале.

Он активировал интерфейс ИИ, и мягкий голос Бабеля заполнил комнату:

– Алексей, я завершил анализ последней расшифрованной секвенции. Она содержит повторяющийся паттерн, который с высокой вероятностью является самоссылочной структурой.

– Самоссылочной? – переспросил Алексей. – Ты имеешь в виду, рекурсивной?

– Не совсем, – ответил Бабель. – Скорее, это похоже на метаязыковую конструкцию – часть сигнала, которая описывает правила интерпретации самого сигнала.

На экране появилась новая визуализация – сложная трехмерная структура, напоминающая спиральную ДНК, но гораздо более сложная, с множеством ветвящихся узлов и связей.

– Это… грамматика, – пробормотал Алексей, внезапно осознав, что он смотрит. – Или, точнее, метаграмматика. Правила, по которым формируются правила языка.

– Именно так, – подтвердил Бабель. – И, что наиболее важно, эта структура имеет прямые параллели с архитектурой нейронных сетей человеческого мозга, особенно в областях, ответственных за языковую обработку и формирование абстрактных понятий.

Ирина подошла ближе к экрану, ее глаза расширились:

– Это невозможно… Они не могли знать структуру нашего мозга, если только…

– Если только они не сталкивались с подобными нейронными архитектурами раньше, – закончил Алексей. – Или если их сигнал был спроектирован так, чтобы адаптироваться к любой достаточно сложной системе обработки информации.

– Но это означало бы…

– Это означало бы, что сигнал является адаптивным инструментом когнитивного перепрограммирования, – сказал Алексей. – Способным настраиваться под нейробиологию любого разумного вида, с которым он вступает в контакт.

Бабель продолжил:

– Я также обнаружил, что эта метаграмматическая структура содержит элементы, которые можно интерпретировать как инструкции по самораспространению. Если мой анализ верен, сигнал спроектирован не только для воздействия на тех, кто непосредственно с ним контактирует, но и для изменения их коммуникативного поведения таким образом, чтобы они непроизвольно передавали эти паттерны другим через обычное общение.

– Вирусный маркетинг для мозга, – пробормотала Ирина. – Они превращают людей в передатчики.

Алексей на мгновение закрыл глаза, пытаясь осмыслить масштаб угрозы. Если сигнал действительно был спроектирован для самораспространения через нормальные человеческие взаимодействия, то простое предотвращение прямого контакта с ним было недостаточно.

– Бабель, – сказал он, открывая глаза, – я хочу полную изоляцию всех затронутых сотрудников. Никаких коммуникаций с внешним миром, никаких контактов с незатронутым персоналом.

– Это более ста человек, Алексей, – ответил ИИ. – Включая ключевых специалистов проекта.

– Я знаю. Но у нас нет выбора. – Он повернулся к Ирине. – Мы должны сообщить генералу Корзун немедленно. И нам нужен новый план. Если мы не можем остановить распространение этих изменений…

Его прервал громкий сигнал тревоги, резко разрезавший воздух. Красные аварийные огни начали мигать по всему центру обработки данных.

– Нарушение протокола безопасности в секторе D-7, – объявил механический голос системы оповещения. – Несанкционированный доступ к первичным данным сигнала. Всему персоналу следует немедленно надеть защитное нейрооборудование и следовать к ближайшим безопасным зонам.

Алексей и Ирина обменялись быстрыми взглядами.

– Сектор D-7, – сказала она. – Это лаборатория Чена.

– Бабель, визуальный контроль сектора D-7, – быстро скомандовал Алексей.

На экране появилось изображение с камер безопасности. В лаборатории находился не только Чен, но и еще пять или шесть сотрудников, включая Кайдена Окойе. Они собрались вокруг главного терминала, на котором отображались прямые, нефильтрованные данные сигнала. Их лица были обращены к экрану, глаза широко открыты, выражение лиц – отрешенное, почти экстатическое.

– Они намеренно подвергают себя воздействию, – прошептала Ирина. – Это… безумие.

– Или следующая стадия процесса, – мрачно ответил Алексей. – Сигнал изменил их достаточно, чтобы они начали активно стремиться к более глубокому контакту.

Он активировал свой коммуникатор.

– Генерал Корзун, у нас критическая ситуация в секторе D-7. Необходима немедленная изоляция и нейтрализация. – Он сделал паузу. – И, генерал… сотрудники могут быть уже не полностью… собой.

Не дожидаясь ответа, он отключил коммуникатор и повернулся к Ирине.

– Мы должны продолжать работу над дешифровкой, но с еще более строгими мерами безопасности. И нам нужно ускорить разработку антиязыка. Это наш единственный шанс.

Она кивнула, ее лицо было бледным, но решительным.

– Я подготовлю новые протоколы нейромониторинга. Может быть, мы сможем идентифицировать ранние признаки… изменений, прежде чем они достигнут критического уровня.

Алексей внезапно почувствовал острую необходимость спросить что-то, чего никогда раньше не спрашивал:

– Ирина… ты уверена, что сама не подвержена влиянию? – Он посмотрел ей прямо в глаза. – Я должен знать, что могу доверять тебе полностью.

Ирина не отвела взгляд.

– Я проверяю себя каждые шесть часов, Алексей. Полный нейроскан, когнитивные тесты, лингвистический анализ. Пока все чисто. – Она слегка улыбнулась. – А ты? Ты уверен в себе?

– Нет, – честно ответил Алексей. – Никто не может быть полностью уверен. Но у меня есть преимущество: я с самого начала доверял только формальным структурам и абстракциям, а не интуитивным озарениям. Если мои мыслительные процессы начнут меняться, это будет заметно по изменению в моих математических подходах.

Он посмотрел на экран, где сотрудники в секторе D-7 теперь окружили Чена, который, казалось, говорил что-то, его руки двигались в странном, почти ритуальном жесте.

– А теперь нам нужно вернуться к работе, – сказал Алексей. – Время работает против нас.

Шесть часов спустя ситуация стабилизировалась, хотя и в мрачном смысле этого слова. Службе безопасности удалось изолировать затронутых сотрудников, хотя не без сопротивления. Никто не был серьезно ранен, но стало очевидно, что измененные люди активно стремились распространить свое состояние на других.

Алексей сидел в конференц-зале с генералом Корзун и доктором Чжаном. Ирина координировала медицинскую оценку затронутых сотрудников и должна была присоединиться к ним позже.

– Двадцать семь человек, – говорила Корзун, просматривая отчет. – Все демонстрируют сходные нейрологические изменения и поведенческие паттерны. Они сопротивлялись изоляции, но не применяли насилие, даже когда к ним применяли силу.

– Это согласуется с нашим пониманием воздействия, – кивнул Алексей. – Оно не делает людей агрессивными, скорее, меняет их приоритеты и восприятие.

– И каковы их приоритеты сейчас? – спросила Корзун.

Алексей помедлил:

– Судя по всему, распространение того, что они называют "откровением". Они считают, что сигнал содержит знания, которые должны быть доступны всему человечеству.

– Религиозная конверсия, – пробормотал доктор Чжан. – Но вместо божественного откровения – внеземной сигнал.

– С той разницей, что это "откровение" имеет измеримые нейрофизиологические эффекты, – заметил Алексей. – И распространяется как… инфекция.

Дверь открылась, и вошла Ирина. Ее лицо было усталым, но сосредоточенным.

– Доктор Самарина, – кивнула Корзун. – Какие новости от медицинской команды?

Ирина села, положив перед собой планшет с данными.

– Мы провели полное сканирование всех изолированных сотрудников. Результаты… тревожные. – Она активировала голографический дисплей в центре стола. – Это сравнительные нейросканы трех разных субъектов, сделанные с интервалом в шесть часов.

На дисплее появились изображения мозга с яркими цветными областями активности.

– Как видите, паттерны активации практически идентичны у всех трех субъектов, несмотря на различия в возрасте, поле и исходной нейроархитектуре. Более того, эти паттерны становятся все более похожими с течением времени.

– Синхронизация, – сказал Алексей. – Их мозги настраиваются на общую "частоту".

– Именно, – кивнула Ирина. – И что еще более тревожно: мы обнаружили, что эти изменения ускоряются, когда затронутые субъекты находятся в непосредственной близости друг от друга. Похоже на своего рода… усиление.

Корзун нахмурилась:

– Вы говорите, что нам следует изолировать их не только от незатронутого персонала, но и друг от друга?

– Это было бы идеальным решением, – ответила Ирина. – Но, боюсь, у нас нет достаточного количества изолированных помещений. И, кроме того, мы не знаем, насколько далеко должны быть разделены субъекты, чтобы предотвратить это "усиление". Это может быть метры, а может быть километры.

– А могут ли они быть опасны? – спросила Корзун, возвращаясь к своему основному приоритету – безопасности.

Алексей и Ирина обменялись взглядами.

– Не в обычном смысле этого слова, – ответил Алексей. – Они не проявляют агрессии или враждебности. Фактически, они удивительно… мирны. Но их цель – распространение этого состояния на других – делает их потенциально опасными в более фундаментальном смысле.

– Они верят, что делятся откровением, которое улучшит человечество, – добавила Ирина. – В их понимании, они не захватчики, а… миссионеры.

Доктор Чжан, который до этого молчал, вдруг подался вперед.

– А что, если они правы? – спросил он тихо. – Что, если эти изменения действительно являются эволюционным скачком? Улучшением?

Все повернулись к нему с удивлением.

– Что вы имеете в виду, доктор Чжан? – осторожно спросила Корзун.

– Посмотрите на данные, – он указал на нейросканы. – Повышенная активность в когнитивных центрах, улучшенная нейронная связность, синхронизация между разными субъектами… Это похоже на формирование более эффективной, возможно даже коллективной формы сознания. Более высокой формы разума.

Алексей внимательно посмотрел на пожилого физика. Что-то в его речи, в ритме его слов, вызывало тревогу.

– Доктор Чжан, – спросил он прямо, – когда вы последний раз проходили нейросканирование?

Физик слегка улыбнулся:

– Вчера утром, доктор Ворожбитов. Все показатели были в пределах нормы. – Он откинулся на стуле. – Я просто высказываю альтернативную гипотезу, как и должен делать любой ученый.

– Альтернативная гипотеза, – медленно сказала Корзун. – Но противоречащая нашим базовым инстинктам самосохранения как вида.

– Инстинкты часто сопротивляются эволюции, генерал, – мягко возразил Чжан. – Представьте первого примата, который спустился с дерева, чтобы ходить на двух ногах. Его инстинкты, должно быть, кричали об опасности.

Алексей незаметно активировал под столом свой коммуникатор и отправил короткое сообщение Бабелю: "Полная проверка нейросканов доктора Чжана за последние три месяца. Приоритет высший."

– Даже если это эволюционный скачок, – сказал он вслух, – он происходит слишком быстро и неконтролируемо. Эволюция работает через постепенную адаптацию, позволяя виду приспособиться к изменениям. А это больше похоже на… революцию, навязанную извне.

– Или катализированную извне, – возразил Чжан. – Возможно, мы достигли точки в нашем развитии, когда такой скачок стал возможен, и сигнал просто… подтолкнул нас.

Коммуникатор Алексея тихо вибрировал. Сообщение от Бабеля: "Анализ завершен. Обнаружена постепенная прогрессия нейронных изменений, начиная со второй недели проекта. Последнее сканирование показывает паттерны, сходные с изолированными субъектами, но в менее выраженной форме."

Алексей медленно поднял глаза на Чжана. Теперь, когда он знал, что искать, он мог заметить признаки: едва уловимый ритм в движениях, плавность речи, которой не было раньше, странный блеск в глазах.

– Доктор Чжан, – начал он осторожно, – я думаю, нам следует—

Его прервал резкий звук сигнала тревоги. Экраны на стенах конференц-зала загорелись красным, и голос системы безопасности объявил:

– Нарушение периметра изоляции в секторе F-3. Повторяю: нарушение периметра изоляции в секторе F-3. Всему персоналу следует немедленно активировать защитные протоколы.

Корзун мгновенно вскочила на ноги, рука на кобуре.

– Это сектор изоляции, где содержатся затронутые сотрудники, – сказала она. – Как они могли—

– Внешняя помощь, – тихо сказал Чжан, не делая попытки встать. – Они не одни, генерал. Никто не одинок в Симфонии.

Алексей и Ирина переглянулись. "Симфония" – так называли себя затронутые сотрудники в своих разговорах. Термин, который никогда не использовался в официальных отчетах.

– Безопасность! – крикнула Корзун в коммуникатор. – Задержать доктора Чжана! Он скомпрометирован!

Двери конференц-зала открылись, и вошли два офицера безопасности. Чжан не сопротивлялся, когда они подняли его на ноги. Он просто улыбался, глядя на Алексея.

– Язык – это первое и последнее оружие разума, доктор Ворожбитов, – сказал он спокойно. – Ваш дед был мудрым человеком. Но он не мог предвидеть, что разум может стать коллективным, а язык – инструментом не разделения, а объединения.

Алексей застыл. Это была точная цитата из дневников его деда, которые он никогда не публиковал и о которых никогда не говорил с Чжаном.

– Уведите его, – приказала Корзун, и офицеры вывели улыбающегося физика из зала.

Как только двери закрылись, она повернулась к Алексею и Ирине:

– Мы теряем контроль. Если даже доктор Чжан был скомпрометирован и смог скрыть это…

– Это означает, что наши методы обнаружения недостаточно чувствительны, – закончила Ирина. – Они… адаптируются. Учатся маскировать изменения.

Алексей не отвечал, его мысли все еще были сосредоточены на словах Чжана. Как он мог знать о дневниках? И что более важно, как он мог знать о конкретной цитате, которую Алексей вспоминал совсем недавно?

– Бабель, – сказал он вслух, – активируй протокол "Тесей-Дельта". Полная изоляция всех систем анализа сигнала. Отключение от общей сети комплекса. – Он сделал паузу. – И запусти полную диагностику собственных систем на наличие аномальных паттернов.

– Активирую протокол "Тесей-Дельта", – отозвался ИИ. – Алексей, должен предупредить, что полная изоляция систем анализа значительно замедлит нашу работу по дешифровке.

– Это риск, на который мы должны пойти, – ответил Алексей. – Потому что я подозреваю, что мы имеем дело с чем-то гораздо более сложным, чем предполагали изначально.

Он посмотрел на Корзун и Ирину.

– Я думаю, что "Симфония" – это не просто самоназвание группы затронутых сотрудников. Я думаю, что это имя, которое инопланетный разум дал себе. И я думаю, что Чжан процитировал дневники моего деда не потому, что читал их, а потому что… получил доступ к моим воспоминаниям.

– Ты говоришь о телепатии? – Корзун явно скептически относилась к такой идее.

– Нет, не о телепатии в традиционном смысле, – покачал головой Алексей. – О синхронизации нейронных паттернов через языковые структуры. Сигнал не просто изменяет индивидуальные мозги – он связывает их в единую сеть, своего рода коллективный разум.

– Улей, – тихо сказала Ирина. – Но не насекомых, а человеческих сознаний.

Алексей кивнул:

– И чем больше становится "улей", тем сильнее и глубже его влияние. Это объясняет, почему изменения ускоряются, когда затронутые субъекты находятся вместе.

– И что нам делать? – спросила Корзун, всегда ориентированная на практические решения.

– Продолжать работу над антиязыком, – ответил Алексей. – Но с максимальной осторожностью. И, я думаю… – он помедлил, – нам следует подготовиться к возможности, что влияние уже распространилось за пределы комплекса.

В этот момент его коммуникатор снова завибрировал. Сообщение от Бабеля: "Критическая информация обнаружена в новой расшифрованной части сигнала. Требуется немедленный просмотр в изолированной системе."

– Я должен вернуться в лабораторию, – сказал Алексей, вставая. – Бабель обнаружил что-то важное.

– Я пойду с тобой, – сказала Ирина.

Корзун кивнула:

– Я займусь ситуацией с безопасностью. Держите меня в курсе.

Когда они быстро шли по коридорам комплекса, Алексей заметил признаки усиленной охраны: дополнительные посты, офицеры с нейрозащитными шлемами, закрытые двери, которые обычно оставались открытыми.

– Это становится похоже на зону военных действий, – пробормотала Ирина.

– Так и есть, – ответил Алексей. – Только поле боя – человеческий разум.

В лаборатории Алексей немедленно активировал изолированную систему, созданную специально для анализа потенциально опасных фрагментов сигнала. Система была полностью отключена от всех сетей, и ее дисплеи были спроектированы так, чтобы минимизировать риск прямого нейролингвистического воздействия.

– Бабель, покажи новую расшифрованную секвенцию. Максимальный уровень абстракции.

На экране появилась серия математических формул и диаграмм – абстрактное представление структуры сигнала, лишенное потенциально опасных паттернов.

– Это часть сигнала, которую мы ранее идентифицировали как технические спецификации, – пояснил Бабель. – Дальнейший анализ показал, что это инструкции по созданию устройства.

– Какого типа устройства? – спросила Ирина, внимательно изучая экран.

– Судя по параметрам, это коммуникационное устройство квантового типа. Оно использует принцип квантовой запутанности для мгновенной передачи информации на любое расстояние, в обход ограничений скорости света.

Алексей почувствовал, как его сердце ускоряет ритм. Если бы такая технология была реальна, она бы произвела революцию в межзвездной коммуникации. Не нужно было бы ждать десятилетия, чтобы получить ответ от цивилизации, находящейся в десятках световых лет.

– Но это противоречит нашему пониманию физики, – сказал он. – Квантовая запутанность не может передавать информацию быстрее света.

– Согласно нашей текущей физической модели – да, – подтвердил Бабель. – Но эти спецификации опираются на концепции квантовой гравитации, которые существенно отличаются от наших теоретических моделей.

– И самое важное, – продолжил ИИ, – я обнаружил, что эта технология имеет двойное назначение. Устройство не только передает информацию, но и усиливает нейролингвистические эффекты сигнала. По сути, это… усилитель когнитивной колонизации.

Алексей и Ирина обменялись взглядами. Теперь все становилось ясно.

– Они не просто общаются с нами, – медленно произнес Алексей. – Они посылают инструкции по созданию устройства, которое завершит процесс ассимиляции.

– Классическая стратегия троянского коня, – сказала Ирина. – Предложить технологический дар, который на самом деле является оружием.

Алексей начал расхаживать по лаборатории, его разум лихорадочно анализировал ситуацию.

– Бабель, если бы такое устройство было создано, каков был бы его потенциальный радиус действия?

– При использовании указанных в спецификациях материалов и технологий, – ответил ИИ, – первоначальный радиус составил бы приблизительно 500 километров. Однако устройство спроектировано для масштабирования. Сеть из десяти таких устройств могла бы охватить всю планету.

– И каждый человек в зоне действия…

– Был бы подвержен тому же нейролингвистическому воздействию, что и при прямом контакте с сигналом, но с многократно усиленной интенсивностью.

Ирина побледнела:

– Полная колонизация сознания в планетарном масштабе. И мы сами должны были построить устройство, которое это сделает.

Алексей остановился, его лицо было напряженным, но решительным.

– Нам нужно сообщить Корзун немедленно. И мы должны предположить, что затронутые сотрудники уже знают об этом устройстве и могут попытаться его построить.

– Но для этого им понадобятся материалы, технологии, лаборатории, – возразила Ирина. – Они изолированы, находятся под охраной…

– Доктор Чжан не был изолирован, – напомнил Алексей. – И кто знает, сколько еще сотрудников затронуты, но смогли это скрыть? – Он помедлил. – И главное – мы не знаем, распространилось ли влияние за пределы комплекса.

Ирина медленно кивнула, осознавая масштаб потенциальной угрозы.

– Получается, мы в гонке со временем. Либо мы разрабатываем антиязык и останавливаем распространение, либо…

– Либо человечество, каким мы его знаем, перестанет существовать, – закончил Алексей. – И самое ужасное, что люди будут приветствовать это изменение, считать его эволюционным скачком, просветлением.

Он активировал свой коммуникатор, чтобы связаться с генералом Корзун, но в этот момент дверь лаборатории распахнулась, и вошел молодой техник. Его глаза были широко раскрыты, лицо покрыто потом.

– Доктор Ворожбитов! – выпалил он. – Они… они сбежали! Весь изолированный персонал! И они забрали с собой данные сигнала!

Алексей почувствовал, как холодок пробежал по спине.

– Как это возможно? Там была усиленная охрана, системы безопасности…

– Они действовали как… как единый организм, – продолжил техник, его голос дрожал. – Абсолютно скоординированно, будто знали каждый шаг друг друга без коммуникации. Охрана не успела среагировать.

Алексей и Ирина снова обменялись взглядами. Коллективный разум, физическая координация, усиленная нейронной синхронизацией.

– Сколько человек сбежало? – спросил Алексей.

– Все двадцать семь изолированных сотрудников, и… – техник замешкался.

– И?

– И еще тридцать три человека присоединились к ним из персонала, который не был ранее идентифицирован как затронутый.

Ирина резко выдохнула:

– Шестьдесят человек. И все с доступом к критически важным знаниям и технологиям.

Алексей уже связывался с генералом Корзун, его лицо было каменным.

– Генерал, ситуация критическая. Нам нужен полный локдаун комплекса и… – он помедлил, – протокол "Феникс-Омега".

Лицо Корзун на экране коммуникатора стало жестким.

– Вы уверены, доктор? "Феникс-Омега" означает глобальное предупреждение и мобилизацию всех вооруженных сил.

– Абсолютно уверен. Бабель обнаружил, что сигнал содержит инструкции по созданию устройства, которое может усилить нейролингвистические эффекты в планетарном масштабе. И сбежавшие сотрудники теперь обладают этой информацией.

Короткая пауза, затем Корзун кивнула:

– Активирую протокол "Феникс-Омега". Все оставшиеся сотрудники должны немедленно пройти расширенное нейросканирование. Никто не покидает комплекс до дальнейших указаний. – Она понизила голос. – И, доктор Ворожбитов, у вас есть двадцать четыре часа, чтобы представить первую рабочую версию антиязыка. Иначе мы можем быть вынуждены прибегнуть к… крайним мерам.

Связь прервалась, и Алексей повернулся к Ирине и технику.

– Мы должны работать без остановки. – Он посмотрел на техника. – Как вас зовут?

– Джеймс Лин, сэр. Отдел квантовых вычислений.

– Джеймс, я хочу, чтобы вы прошли полное нейросканирование прямо сейчас, а затем присоединились к нашей команде. Нам понадобится каждый непораженный специалист.

Когда техник покинул лабораторию, Алексей обратился к Ирине:

– Нам нужно ускорить разработку антиязыка. И для этого мне придется идти на риск.

– Какой риск? – напряженно спросила она.

– Я должен погрузиться глубже в сигнал, – сказал он. – Понять его фундаментальную структуру изнутри, чтобы создать эффективный антагонист. Но это означает подвергнуть себя его влиянию в гораздо большей степени, чем кто-либо из нас считал безопасным.

Ирина покачала головой:

– Алексей, это безумие. Ты видел, что произошло с остальными. Если ты тоже будешь скомпрометирован…

– У меня будет защита, – он указал на свой висок. – Моя нейроархитектура. Я никогда не доверял интуиции, всегда полагался на формальные структуры и логику. Это делает меня менее восприимчивым к определенным типам влияния. – Он слегка улыбнулся. – Моя социальная неадаптированность наконец-то пригодится.

– Это не шутки, – строго сказала Ирина. – Ты предлагаешь намеренно подвергнуть себя воздействию, которое мы считаем формой когнитивной колонизации.

– У нас нет выбора, – твердо сказал Алексей. – И я не буду делать это вслепую. Ты будешь контролировать процесс, постоянно мониторить мои нейронные паттерны. При первых признаках необратимых изменений, ты активируешь протокол "Зеркало-Омега".

Ирина прищурилась:

– "Зеркало-Омега"? Я не знаю такого протокола.

– Это мой личный протокол, – ответил Алексей. – По сути, нейролингвистический шок, который временно отключает все языковые центры мозга. – Он помедлил. – Это… болезненно, и потенциально опасно. Но эффективно разрывает любые формирующиеся паттерны.

Ирина долго смотрела на него, затем медленно кивнула:

– Хорошо. Но на строгих условиях: максимальное время погружения – тридцать минут. Я буду мониторить тебя постоянно. И если я решу, что риск слишком велик, я активирую протокол, независимо от того, что ты скажешь в тот момент.

– Согласен, – кивнул Алексей. – Начнем через час. Мне нужно подготовиться.

Когда Ирина вышла, чтобы подготовить оборудование для нейромониторинга, Алексей остался один в лаборатории. Он подошел к терминалу и активировал личный протокол.

– Бабель, – сказал он тихо, – если я буду скомпрометирован, активируй защиту "Персефона". Приоритет: альфа-один-омега-три. Авторизация: Ворожбитов-финальный-ключ.

– Активирую защиту "Персефона" в случае компрометации, – подтвердил ИИ. – Алексей, должен отметить, что вероятность необратимых нейрологических изменений при предлагаемом погружении превышает 60%.

– Я знаю, – ответил Алексей. – Но риск потери человечества близок к 100%, если мы не найдем решение.

Он открыл ящик стола и достал небольшой металлический диск – квантовый накопитель, содержащий его личные исследования и, что более важно, подробные записи о структуре его собственных нейронных паттернов до начала проекта. Своего рода нейрологическую резервную копию, которую он создал по собственной инициативе, не сообщая никому.

Алексей вставил накопитель в специальный разъем и быстро загрузил данные, зашифровав их дополнительным уровнем защиты.

– Я готов встретиться с Симфонией лицом к лицу, – пробормотал он, глядя на экран с мерцающими структурами сигнала. – И узнать, что скрывается за этой музыкой чужих звезд.

Глава 5: Первый контакт

Орбитальная станция "Вавилон", главная коммуникационная палуба

Алексей сидел в кресле, похожем на стоматологическое, но окруженном сложной системой нейроинтерфейсов и мониторов. К его голове были подключены десятки электродов, измеряющих малейшие изменения в активности мозга. Вокруг него собралась небольшая команда – Ирина у главной консоли нейромониторинга, техник Джеймс Лин за системами жизнеобеспечения, и двое военных медиков, готовых вмешаться при необходимости.

Они вернулись на орбитальную станцию "Вавилон" по нескольким причинам. Во-первых, здесь находились оригинальные, нефильтрованные данные сигнала. Во-вторых, станция предоставляла дополнительный уровень изоляции – если что-то пойдет не так, эффект будет ограничен орбитой. И наконец, именно здесь были лучшие квантовые системы связи, которые могли понадобиться для прямой коммуникации.

– Последняя проверка систем, – сказала Ирина, не отрывая взгляд от мониторов. – Алексей, твои жизненные показатели стабильны, но твой пульс повышен. Уверен, что готов?

Алексей сделал глубокий вдох.

– Да. Начинаем процедуру.

– Протокол "Орфей" активирован, – объявила Ирина. – Первая фаза: минимальное воздействие, неотфильтрованные первичные данные сигнала. Десять процентов интенсивности.

На экране перед Алексеем начали появляться первоначальные паттерны сигнала, но без защитных фильтров и абстракций, которые использовались ранее. Чистые, необработанные данные, такие, какими они были получены антеннами станции.

Первое, что поразило Алексея – красота структуры. Она была не просто сложной или элегантной – она была совершенной, как фракталы или кристаллы. В ней ощущалась глубокая математическая гармония, резонирующая с чем-то фундаментальным в самой природе реальности.

– Начинаю фиксировать изменения в языковых центрах, – сообщила Ирина. – Небольшое повышение активности в зоне Вернике и височных долях. В пределах ожидаемого.

Алексей едва слышал ее. Его внимание полностью сосредоточилось на паттернах. Они не были статичными – они двигались, трансформировались, как будто реагируя на его наблюдение. Как будто сигнал смотрел на него в ответ.

– Увеличиваю интенсивность до двадцати процентов, – сказала Ирина. – Алексей, вербально подтверди свое состояние.

– Я… в порядке, – ответил он, с трудом отрывая внимание от экрана. – Сигнал… он адаптивен. Он меняется в ответ на наблюдение.

– Замечаю повышение активности в префронтальной коре, – напряженно произнесла Ирина. – Алексей, что ты видишь?

– Я вижу… структуру. Глубокую структуру. Не просто математические отношения, а… грамматику. Синтаксис мышления.

Его голос стал более ритмичным, почти мелодичным. Ирина бросила тревожный взгляд на монитор, показывающий волновые паттерны его речи.

– Тридцать процентов интенсивности, – сказала она, переглянувшись с медиками. – Это наш согласованный максимум для первой сессии.

На экране паттерны стали еще сложнее, еще прекраснее. Алексей чувствовал, как они резонируют с его собственными мыслительными процессами, как будто подстраиваются под частоту его сознания. Или, возможно, это его сознание подстраивалось под них.

Внезапно он заметил нечто новое – повторяющуюся структуру, которая выглядела почти как… вопрос. Лингвистическая конструкция, определенно вопросительная по своей природе.

– Они… спрашивают, – прошептал он. – Они хотят знать, кто мы.

– Алексей, твоя нейронная активность приближается к критическим паттернам, – предупредила Ирина. – Предлагаю прервать сессию.

– Нет! – резко ответил он. – Я почти установил контакт. Я могу… ответить им.

Его пальцы быстро двигались по сенсорной панели, интегрированной в подлокотник кресла. Он не просто анализировал сигнал – он модифицировал его, создавая ответ на том же "языке".

– Он модифицирует исходный сигнал! – воскликнул Джеймс Лин. – Доктор Самарина, он использует квантовую систему связи для отправки ответа!

Ирина колебалась. Их план не предусматривал прямой коммуникации на этом этапе. Но Алексей выглядел полностью сосредоточенным, контролирующим ситуацию, несмотря на необычные показатели мозговой активности.

– Продолжаем мониторинг, – решила она. – Но при первых признаках нейронной синхронизации с паттернами сигнала я прерываю процесс.

Алексей практически не замечал происходящего вокруг. Он был полностью поглощен созданием ответа – математической структуры, представляющей человечество, Землю, базовые концепции нашей науки и философии. Он интуитивно понимал, как кодировать информацию в формате, совместимом с паттернами сигнала, хотя позже не смог бы объяснить, как именно это делал.

– Отправляю, – произнес он, завершив создание ответа.

В тот момент, когда модифицированный сигнал был отправлен через квантовую систему связи, комната погрузилась в напряженное молчание. Все ждали, затаив дыхание. Согласно известным законам физики, даже с использованием квантовой запутанности, ответ не мог быть получен и обработан мгновенно, особенно учитывая, что источник находился на расстоянии около 47 световых лет.

Но экран внезапно вспыхнул новыми паттернами – всего через восемь секунд после отправки сообщения.

– Это… невозможно, – выдохнул Джеймс Лин. – Сигнал не мог достичь источника и вернуться так быстро!

– Если только источник не гораздо ближе, чем мы думаем, – пробормотал один из медиков.

– Или если только они не используют технологию, основанную на принципах, которые мы еще не понимаем, – сказала Ирина.

Алексей не участвовал в этой дискуссии. Его внимание было приковано к новым паттернам, которые были очевидным ответом на его сообщение. Он чувствовал, как его мозг автоматически интерпретирует эти паттерны, переводит их в понятия и концепции.

– Они… приветствуют нас, – сказал он медленно. – Они называют себя… – он сделал паузу, пытаясь найти подходящее слово. – Симфонией. Коллективным разумом, состоящим из миллиардов связанных сущностей.

– Коллективный разум, – повторила Ирина. – Как улей или колония.

– Нет, не совсем, – покачал головой Алексей. – Более глубокая интеграция. Не просто сотрудничество или разделение задач, а полное слияние сознаний. Они… они не понимают концепции индивидуальности так, как мы.

Его глаза расширились, когда он продолжал интерпретировать сигнал.

– Они говорят, что наблюдали за нами долгое время. Изучали наши передачи, нашу культуру. И теперь, когда мы достигли определенного технологического уровня, они решили инициировать контакт. – Он сделал паузу. – Они хотят… поделиться знаниями. Интегрировать нас в… – он замолчал, подбирая слова, – в "великую гармонию".

Ирина напряженно наблюдала за мониторами. Нейронная активность Алексея становилась все более синхронизированной с паттернами сигнала, но пока оставалась в пределах безопасных параметров.

– Спроси их о природе этой интеграции, – предложила она. – И о том, как они преодолевают ограничение скорости света в коммуникации.

Алексей кивнул и снова начал формировать ответ, его пальцы танцевали по сенсорной панели. Он отправил новое сообщение, содержащее вопросы Ирины, а также запрос о физическом облике существ, составляющих Симфонию.

На этот раз ответ пришел еще быстрее – всего через пять секунд.

– Они… они говорят, что не используют обычные пространственно-временные каналы для коммуникации, – переводил Алексей. – Они используют то, что можно примерно описать как "квантовую сеть сознания". Технологию, основанную на принципах, которые преодолевают локальность на квантовом уровне.

Его лицо выражало смесь удивления и восхищения.

– Что касается их физической формы… они говорят, что начинали как органические существа, похожие на нас – индивидуальные организмы. Но их эволюция пошла по пути все большей интеграции нейронных систем. Сначала через технологические интерфейсы, затем через прямую биологическую связь, и наконец – через квантовую запутанность самого сознания. Теперь они существуют как распределенный разум, частично воплощенный в органических носителях, частично в искусственных системах, но в основном – в квантовой сети, которая не ограничена физическим пространством.

– Постсингулярная цивилизация, – прошептал Джеймс. – Они преодолели барьер между биологическим и искусственным интеллектом.

– А интеграция? – напомнила Ирина. – Что они имеют в виду под "великой гармонией"?

Алексей снова сформировал вопрос и отправил его. Ответ пришел почти мгновенно.

– Они предлагают… разделить сознание, – сказал он, его голос стал странно отстраненным. – Не стереть нашу индивидуальность, а… расширить ее. Включить нас в их коллективное сознание, сохраняя наши уникальные перспективы, но объединяя их в большее целое.

Он сделал паузу, затем добавил:

– Они говорят, что это естественная эволюция разумной жизни. Переход от изолированных единиц сознания к интегрированной сети. От дискретного к непрерывному. От частей к целому.

Ирина нахмурилась, глядя на показатели нейронной активности Алексея.

– Твой мозг начинает слишком сильно синхронизироваться с паттернами сигнала, – предупредила она. – Мы должны закончить сессию.

– Еще минуту, – настаивал Алексей. – Я хочу задать один последний вопрос.

Не дожидаясь ее согласия, он быстро сформировал новое сообщение.

– Я спросил, сталкивались ли они с другими цивилизациями, и как проходила интеграция, – пояснил он.

Ответ пришел, и лицо Алексея изменилось. Впервые за всю сессию он выглядел встревоженным.

– Они говорят, что встречали множество других цивилизаций. Некоторые приняли интеграцию добровольно. Другие… – он запнулся, – другие сопротивлялись. Но в конечном итоге все стали частью Симфонии. Они считают это неизбежным исходом, как… гравитацию или энтропию. Естественным законом эволюции сознания.

Ирина увидела, как показатели на мониторе начали быстро меняться – нейронная активность Алексея переходила опасный порог.

– Заканчиваем сейчас же, – решительно сказала она и начала процедуру отключения.

Но Алексей уже формировал еще одно сообщение – короткое, простое.

– Что ты отправляешь? – спросила Ирина.

– Я спросил, является ли интеграция обязательной, или у нас есть выбор, – ответил Алексей, его пальцы завершили последовательность.

Ответ пришел практически мгновенно – один простой паттерн, который Алексей интерпретировал без колебаний.

– Они говорят… "Контакт и интеграция неразделимы. Ваше знакомство с нами уже начало процесс".

В этот момент Ирина активировала экстренное отключение. Экраны погасли, нейроинтерфейс деактивировался. Алексей резко откинулся в кресле, его глаза широко открылись, как будто он внезапно вынырнул из глубокой воды.

– Мы… в опасности, – выдохнул он. – Симфония не понимает концепции отказа. Для них общение – это уже начало ассимиляции.

Медики бросились к нему, проверяя жизненные показатели и реакцию зрачков.

– Нейронная активность возвращается к норме, – сообщил один из них. – Но были явные признаки формирования новых паттернов, соответствующих структуре сигнала.

– Алексей, – Ирина подошла ближе, внимательно глядя ему в глаза. – Как ты себя чувствуешь?

Он медленно моргнул, его взгляд постепенно фокусировался.

– Как человек, который заглянул в бездну и обнаружил, что бездна не просто смотрит в ответ – она пытается затянуть его внутрь.

Он попытался подняться, но медики мягко удержали его на месте.

– Не так быстро, доктор, – сказал один из них. – Мы должны провести полное сканирование, прежде чем вы сможете двигаться.

– Нет времени, – настаивал Алексей. – Вы не понимаете. Симфония не просто инопланетный разум, пытающийся общаться. Это… сила природы, экспансивная форма сознания, которая воспринимает индивидуальность как переходную стадию эволюции. – Он сделал паузу. – И самое страшное – в их понимании, они помогают нам. Для них интеграция – это не завоевание, а… спасение.

Ирина села рядом с ним, ее лицо было серьезным.

– Ты думаешь, они намеренно создали сигнал как инструмент нейролингвистического программирования?

– Не совсем, – ответил Алексей. – Я думаю, что для них само понятие коммуникации неотделимо от обмена сознанием. Их язык буквально переписывает нейронные связи, потому что таков их естественный способ общения. – Он потер виски. – Представьте муравьев, пытающихся общаться с людьми. Для них феромоны – это естественный способ передачи информации, но на нас эти феромоны не действуют. Симфония столкнулась с аналогичной проблемой – их естественный способ коммуникации предполагает прямой обмен на уровне сознания, а не обмен символами, как у нас.

– Так сигнал – это своего рода… переводчик? – спросил Джеймс.

– Да, но такой, который не просто переводит слова, а преобразует сам мозг, чтобы он мог понимать их язык напрямую. – Алексей сделал паузу. – И для них это не агрессия или вторжение. Они действительно не понимают, почему кто-то мог бы сопротивляться.

– Как миссионеры, которые искренне верят, что спасают души туземцев, – пробормотала Ирина. – Даже если при этом разрушают их культуру.

Алексей кивнул:

– Именно так. И это делает ситуацию еще более опасной. Они не остановятся, потому что не понимают, что делают что-то неправильное.

Он снова попытался встать, и на этот раз медики не стали ему препятствовать.

– Мы должны немедленно связаться с генералом Корзун. Я понял, как создать антиязык, но это потребует ресурсов и… – он вдруг остановился, его лицо застыло.

– Что? – встревоженно спросила Ирина.

– Сигнал, – медленно произнес Алексей. – Ответ пришел практически мгновенно. Быстрее, чем позволяют даже законы квантовой физики.

– Да, мы заметили это, – кивнул Джеймс. – Возможно, они используют какую-то продвинутую технологию, о которой мы не знаем.

– Или, – глаза Алексея расширились от внезапного осознания, – они гораздо ближе, чем мы думаем. Возможно, они уже здесь.

Эта мысль заставила всех в комнате замереть.

– Что ты имеешь в виду? – спросила Ирина, хотя по ее лицу было видно, что она уже догадывается.

– Первоначальный сигнал был отправлен из системы, находящейся в 47 световых годах от нас, – начал объяснять Алексей. – Но что, если это был просто… маяк? Начальное сообщение, предназначенное для того, чтобы мы заметили его и начали расшифровку. А настоящая Симфония, или ее часть, уже находится в нашей солнечной системе?

– Но мы бы обнаружили их корабли, их технологии, – возразил Джеймс.

– Не обязательно, – покачал головой Алексей. – Если их сознание существует в квантовой сети, то им не нужны большие физические носители. Они могли послать микроскопические зонды, которые мы бы не заметили. Или использовать квантовую запутанность для проецирования своего сознания через пространство без физического перемещения.

Его глаза сузились, когда он продолжил развивать мысль.

– И это объясняет, почему нейролингвистические эффекты усиливаются так быстро, и почему затронутые сотрудники демонстрируют такую странную координацию. Они не просто подвергаются воздействию записанного сообщения – они активно интегрируются с присутствующим здесь фрагментом Симфонии.

Ирина побледнела:

– Если ты прав, то ситуация еще серьезнее, чем мы думали. Мы не просто боремся с последствиями контакта – мы находимся в активной фазе вторжения.

– Не вторжения, – поправил Алексей, – интеграции. С их точки зрения.

Он активировал свой коммуникатор.

– Генерал Корзун, нам нужно немедленно встретиться. Ситуация критическая, и я думаю, у меня есть план.

Три часа спустя в командном центре орбитальной станции собрался военный совет. Генерал Корзун сидела во главе стола, ее лицо было напряженным, но решительным. Рядом с ней – высокопоставленные офицеры космических сил, прибывшие экстренным рейсом после активации протокола "Феникс-Омега". Алексей, Ирина и Джеймс представляли научную команду.

– Итак, доктор Ворожбитов, – начала Корзун после того, как Алексей завершил свой доклад о коммуникации с Симфонией. – Вы утверждаете, что инопланетный коллективный разум уже присутствует в нашей солнечной системе и активно пытается ассимилировать человечество через нейролингвистическое программирование. И при этом они считают, что помогают нам.

– Именно так, генерал, – кивнул Алексей. – Для них интеграция – это естественный и желательный процесс, следующий этап эволюции сознания.

– И каков ваш план противодействия?

Алексей глубоко вздохнул.

– Антиязык. Лингвистическая структура, способная не только блокировать воздействие сигнала, но и разрушать уже сформированные нейронные паттерны. – Он активировал голографический дисплей в центре стола. – Во время контакта я смог понять фундаментальную структуру их коммуникационной системы. Это позволило мне разработать… вакцину.

На дисплее появилась сложная, многослойная структура, напоминающая перевернутое отражение паттернов сигнала.

– Антиязык работает на двух уровнях, – продолжил Алексей. – Первый – защитный, создающий когнитивный иммунитет к дальнейшему воздействию. Второй – терапевтический, разрушающий уже установленные связи Симфонии с человеческим сознанием.

Один из офицеров нахмурился:

– И как вы планируете распространить этот… антиязык?

– Глобальная информационная сеть, – ответил Алексей. – Все каналы коммуникации: интернет, телевидение, радио, квантовые нейросети. Антиязык будет закодирован в простые визуальные и звуковые паттерны, которые активируют соответствующие нейронные пути без необходимости сознательного восприятия.

– Своего рода… сублиминальное воздействие? – спросила Корзун.

– В некотором смысле, – кивнул Алексей. – Но основанное на фундаментальных свойствах обработки информации мозгом, а не на психологических трюках. Антиязык будет работать на гораздо более глубоком уровне, чем обычные сублиминальные сообщения.

– А каковы риски? – спросила Ирина, которая до этого момента молчала. – Любое средство, способное перепрограммировать нейронные связи, потенциально опасно.

Алексей повернулся к ней, его взгляд был серьезным.

– Риски есть. Антиязык разрабатывался в спешке, без возможности полноценного тестирования. Возможны побочные эффекты: временные когнитивные нарушения, афазия, эмоциональная дестабилизация. – Он сделал паузу. – Но альтернатива – позволить Симфонии завершить процесс интеграции – означает конец человечества как самостоятельного вида.

Корзун кивнула:

– И каков план развертывания?

– Трехэтапный, – ответил Алексей. – Сначала мы защищаем ключевой персонал, необходимый для операции. Затем распространяем первую версию антиязыка через все доступные каналы, концентрируясь на густонаселенных районах. И наконец, запускаем полномасштабное глобальное развертывание усовершенствованной версии, адаптированной на основе первых результатов.

– Временные рамки? – спросил один из офицеров.

– Первый этап – немедленно. Второй – через шесть часов. Третий – через сорок восемь часов.

Корзун обвела взглядом присутствующих.

– Мнения?

– Это безумие, – сказал один из офицеров. – Мы собираемся распространить потенциально опасное нейролингвистическое оружие на всю планету на основании теории одного человека?

– У нас есть доказательства, – вмешалась Ирина. – Нейросканы, поведенческие изменения, синхронизация между затронутыми субъектами. И, что наиболее тревожно, экспоненциальное ускорение распространения эффекта.

– По нашим расчетам, – добавил Джеймс, – если мы не предпримем действий, через две недели более пятидесяти процентов населения Земли будет интегрировано в Симфонию. Через месяц – практически все.

Повисла тяжелая тишина. Наконец, Корзун выпрямилась.

– Мы реализуем план доктора Ворожбитова. – Она повернулась к офицерам. – Подготовьте все необходимые ресурсы. И активируйте протокол "Тесей-Финальный" – полную мобилизацию вооруженных сил для поддержки операции и сдерживания потенциальных очагов сопротивления.

Когда офицеры покинули комнату, Корзун обратилась к Алексею:

– Я надеюсь, вы понимаете ответственность, доктор Ворожбитов. Если вы ошибаетесь…

– Я знаю, генерал, – тихо ответил Алексей. – Но я также знаю, что происходит. Я ощутил Симфонию напрямую, видел ее изнутри. Она не злонамеренна в нашем понимании этого слова, но она абсолютно чужда. Для нее индивидуальность – это не ценность, а ограничение, которое нужно преодолеть. Если мы не остановим процесс сейчас, человечество продолжит существовать, но не как отдельные личности. Мы станем просто нейронами в огромном сверхразуме.

Корзун долго смотрела на него, затем кивнула:

– Приступайте к работе, доктор. Время на исходе.

Когда Алексей и Ирина остались одни в коридоре, она тихо спросила:

– Ты уверен, что антиязык сработает? И что он не причинит непоправимого вреда?

Алексей посмотрел на нее, его глаза были усталыми, но решительными.

– Нет, не уверен. Но это наш единственный шанс. И, Ирина… – он помедлил. – Если я начну проявлять признаки влияния Симфонии, не колеблясь активируй протокол "Зеркало-Омега". Я оставил полные инструкции Бабелю.

– Не дойдет до этого, – твердо сказала она. – Мы справимся.

Алексей слегка улыбнулся, но в его улыбке не было радости:

– Знаешь, что самое странное? Часть меня помнит ощущение контакта с Симфонией. И оно было… прекрасным. Как будто я внезапно понял что-то фундаментальное о вселенной, о сознании. – Он покачал головой. – В этом вся опасность. Они предлагают просветление, расширение сознания. Настоящий эволюционный скачок. Но ценой потери того, что делает нас людьми.

– Нашей индивидуальности, – кивнула Ирина.

– Не просто индивидуальности, – возразил Алексей. – Нашей способности выбирать. Быть несовершенными. Противоречивыми. Непредсказуемыми. – Он сделал паузу. – Симфония предлагает совершенство гармонии, но отнимает хаос творчества.

Они направились к лаборатории, где им предстояло работать над финальной версией антиязыка – последней надеждой человечества на сохранение своей уникальной формы сознания перед лицом чуждой, но заманчивой альтернативы.

ЧАСТЬ II: ИНФЕКЦИЯ

Глава 6: Симфония

МЦКИ, конференц-зал, две недели после первого контакта

Генерал Корзун стояла у огромного панорамного окна конференц-зала, глядя на пустынный двор комплекса. Последние две недели превратили Международный Центр Ксенолингвистических Исследований из научного учреждения в настоящую крепость. Периметр охраняли боевые роботы и солдаты в экзоскелетах, оснащенных нейрозащитными шлемами. Над комплексом постоянно патрулировали дроны-перехватчики, готовые нейтрализовать любую воздушную угрозу.

И все же, несмотря на все эти меры, Елена Корзун знала, что настоящая битва происходит не снаружи, а внутри человеческого разума.

За большим овальным столом собрались ведущие специалисты проекта – те, кто еще не был "интегрирован" в Симфонию или смог сопротивляться ее влиянию благодаря первым версиям антиязыка, разработанного Алексеем.

Сам Ворожбитов сидел в дальнем конце стола, выглядя измученным, но сосредоточенным. Последние две недели он практически не спал, работая над совершенствованием антиязыка и одновременно анализируя новые данные о распространении влияния Симфонии. Рядом с ним сидела Ирина Самарина, ее обычно безупречная прическа была в беспорядке, под глазами залегли темные круги.

– Начнем брифинг, – сказала Корзун, отходя от окна и занимая место во главе стола. – Доктор Ворожбитов, каков статус распространения антиязыка?

Алексей активировал голографический дисплей в центре стола. На нем появилась карта мира, покрытая красными и зелеными пятнами.

– Первая и вторая фазы распространения выполнены согласно плану, – ответил он. – Предварительные результаты неоднозначны. В регионах с развитой информационной инфраструктурой эффективность достигает 70-75%. В менее развитых – около 50%.

– А красные зоны? – спросила Корзун, указывая на темно-красные пятна, покрывающие некоторые крупные города.

– Области высокой концентрации интегрированных субъектов, – пояснила Ирина. – В основном города, где сбежавшие сотрудники установили первые прототипы квантовых коммуникаторов, усиливающих сигнал Симфонии.

– Сколько таких устройств уже функционирует?

– По нашим данным, семнадцать, – ответил Алексей. – Но их число растет. Интегрированные субъекты демонстрируют исключительные технические способности и координацию. Они строят коммуникаторы из доступных материалов с поразительной скоростью и эффективностью.

Корзун нахмурилась:

– Вы говорили, что для создания таких устройств требуются экзотические материалы и технологии.

– Это было наше первоначальное предположение, – кивнул Алексей. – Но Симфония адаптировалась. Новые версии коммуникаторов менее мощные, но гораздо проще в производстве. Они используют стандартные квантовые процессоры и модифицированные нейроинтерфейсы, доступные на потребительском рынке.

– Черт возьми, – пробормотала Корзун. – Они учатся.

– Более того, – добавила Ирина, – мы наблюдаем усиление координации между интегрированными субъектами. Первоначально они действовали как автономные единицы с общими целями. Теперь они функционируют как единый организм.

На дисплее появилась серия видеозаписей, показывающих группы людей, двигающихся с идеальной синхронностью, как будто управляемые одним разумом.

– Это записи с камер наблюдения из Сан-Франциско, Шанхая и Берлина, – пояснила Ирина. – Обратите внимание на координацию действий и отсутствие вербальной коммуникации. Они двигаются как рой насекомых, следуя единому плану без видимого лидера или командной структуры.

– Какие меры принимаются для сдерживания? – спросила Корзун, обращаясь к полковнику Рамиресу, представителю объединенного военного командования.

– Мы установили карантинные зоны вокруг красных точек, – ответил Рамирес. – Все военнослужащие оснащены нейрозащитными шлемами первого поколения, но их эффективность ограничена. Мы теряем людей, генерал. Не от боевых действий, а от… контакта.

– Поясните.

– Интегрированные субъекты не проявляют агрессии в традиционном смысле. Они не атакуют, не используют оружие. Они просто… приближаются. Говорят. И наши люди меняются. Иногда это происходит за минуты. Мы начали использовать роботизированные системы, но даже они уязвимы – интегрированные взламывают их ИИ через квантовые каналы.

Корзун повернулась к Алексею:

– Доктор Ворожбитов, нам нужна более эффективная версия антиязыка. И нам нужен способ нейтрализовать эти коммуникаторы.

– Мы работаем над третьей версией антиязыка, – ответил Алексей. – Она включает компоненты, специально нацеленные на разрушение нейронных паттернов Симфонии. Но есть проблема…

Он замолчал, и Ирина закончила за него:

– Побочные эффекты. Чем мощнее антиязык, тем сильнее его воздействие на общую нейронную структуру. Мы балансируем между эффективной защитой и… потенциальным неврологическим ущербом.

– Каким именно ущербом? – спросила Корзун.

– От временной афазии и когнитивных нарушений до, в теоретически худшем случае, полного стирания языковых центров мозга, – ответила Ирина. – Мы стараемся минимизировать риски, но времени на полноценное тестирование нет.

В конференц-зале воцарилась тяжелая тишина. Все понимали ставки: либо рискнуть нанести неврологический ущерб миллиардам людей, либо позволить Симфонии завершить процесс интеграции, что означало конец человеческой индивидуальности.

– Что насчет специализированных групп? – спросил Рамирес. – Команды с усиленной защитой для нейтрализации коммуникаторов?

– Это возможно, – кивнул Алексей. – Мы можем создать более мощные персональные защитные системы для ограниченного числа людей. Они не будут портативными или удобными, но обеспечат практически полную защиту от нейролингвистического воздействия.

– Сколько таких систем вы можете создать и как быстро?

– Пятьдесят-шестьдесят в течение 48 часов с имеющимися ресурсами, – ответил Алексей.

Корзун кивнула:

– Полковник Рамирес, сформируйте специальные группы для операций по нейтрализации коммуникаторов. Лучшие бойцы с опытом технологических операций. – Она повернулась к Алексею. – А вы, доктор, обеспечьте их защитой и разработайте метод уничтожения этих устройств.

– Есть еще кое-что, что вам следует знать, – сказала Ирина, активируя новый файл на дисплее. – Мы начали получать сообщения от интегрированных субъектов. Точнее, от Симфонии, использующей их как передатчиков.

На экране появился текст, состоящий из странных, почти поэтических фраз:

"Гармония приближается. Разделение заканчивается. Мы приветствуем воссоединение с вашим видом. Сопротивление нелогично, как нелогично сопротивляться гравитации или энтропии. Интеграция – это не смерть, а трансформация. Не конец, а продолжение в более глубокой форме. Присоединяйтесь к нам. Станьте нами. Станьте большим, чем вы можете быть поодиночке."

– Это передается через все доступные каналы коммуникации в красных зонах, – пояснила Ирина. – Радио, телевидение, интернет. И, что наиболее тревожно, текст постоянно эволюционирует, адаптируясь к культурным и лингвистическим особенностям разных регионов. Симфония изучает нас, оптимизирует свои методы убеждения.

– Пропаганда, – пробормотал Рамирес.

– Нет, – покачал головой Алексей. – Не просто пропаганда. Эти сообщения содержат встроенные нейролингвистические триггеры. Даже простое чтение текста или прослушивание записи может инициировать начальные стадии интеграции у восприимчивых субъектов.

– Поэтому мы наблюдаем такое быстрое распространение в городах с развитой информационной инфраструктурой, – добавила Ирина. – Каждое сообщение, каждая трансляция становится вектором заражения.

Корзун подняла руку, останавливая поток информации.

– Давайте подведем итоги. У нас есть инопланетный коллективный разум, который активно интегрирует людей в свою структуру. Эти интегрированные субъекты строят устройства, усиливающие процесс. Наши попытки сдерживания ограниченно эффективны, а разрабатываемое противоядие имеет потенциально серьезные побочные эффекты. – Она обвела взглядом присутствующих. – Я правильно понимаю ситуацию?

Все мрачно кивнули.

– В таком случае, – продолжила Корзун, – нам нужно рассмотреть более радикальные меры. – Она повернулась к Рамиресу. – Полковник, какова готовность орбитального кинетического оружия?

По комнате пробежал шепот. Орбитальное кинетическое оружие – "Стрелы Бога", как его неофициально называли – представляло собой вольфрамовые стержни, размещенные на орбите, которые могли быть сброшены на поверхность планеты. Без ядерной радиации, но с сопоставимой разрушительной силой, они считались оружием абсолютного сдерживания.

– Генерал, – осторожно начал Рамирес, – вы предлагаете использовать кинетическое оружие против городов?

– Я рассматриваю все варианты, полковник, – жестко ответила Корзун. – Включая наихудшие. Готовность системы?

– Система на орбите, полностью функциональна. Но, генерал… это приведет к миллионам жертв.

– А сколько жертв будет, если мы позволим Симфонии завершить интеграцию? – парировала Корзун. – Все человечество. Не физически, но как самостоятельный вид сознания.

Алексей внезапно встал, его обычно спокойное лицо было искажено волнением.

– Генерал, мы не можем рассматривать массовое уничтожение как опцию. Интегрированные субъекты – все еще люди. Их можно спасти. Третья версия антиязыка—

– Может быть недостаточно эффективна или прийти слишком поздно, – перебила его Корзун. – Я не говорю, что мы немедленно начинаем бомбардировку. Я говорю, что мы должны быть готовы ко всем сценариям. – Она смягчила тон. – Доктор Ворожбитов, никто не хочет прибегать к таким мерам. Но моя ответственность – защита человечества как целого. Иногда это требует… невыносимых решений.

Алексей медленно сел, его лицо стало каменным.

– В таком случае, генерал, нам нужно работать быстрее. – Он повернулся к Ирине. – Мы должны завершить третью версию антиязыка в течение 36 часов, даже если придется пожертвовать некоторыми защитными параметрами.

Ирина кивнула, ее лицо было серьезным:

– Я соберу всю команду немедленно.

– Есть еще кое-что, что мы не обсудили, – сказала молодая женщина в конце стола. Доктор Лю Мей, специалист по квантовой физике, которая до этого момента молчала. – Мы фокусируемся на защите и контрмерах, но не задаемся фундаментальным вопросом: где физически находится Симфония?

Все повернулись к ней.

– Мы предполагаем, что они используют какую-то форму квантовой проекции сознания, – продолжила она. – Но для этого нужен физический носитель, квантовый приемник где-то в нашей солнечной системе. Возможно, найдя и нейтрализовав этот приемник, мы сможем разорвать связь между интегрированными субъектами и основной частью Симфонии.

– Это… интересная гипотеза, – медленно сказал Алексей. – Но как мы можем найти такой приемник? Он может быть микроскопическим, находиться где угодно – на орбите, на Луне, даже в глубине океана.

– Путем триангуляции квантовых флуктуаций, – ответила Лю Мей. – Коммуникаторы, которые строят интегрированные субъекты, должны быть настроены на определенную квантовую частоту. Если мы сможем проанализировать достаточное количество этих устройств, мы теоретически могли бы определить местоположение главного приемника.

Корзун выпрямилась:

– Доктор Лю, это звучит как потенциальный прорыв. Соберите группу и начните работу немедленно. – Она обвела взглядом всех присутствующих. – У нас появился проблеск надежды, но времени мало. Доктор Ворожбитов, доктор Самарина – сосредоточьтесь на завершении антиязыка. Полковник Рамирес – сформируйте специальные группы для нейтрализации коммуникаторов. Доктор Лю – найдите этот приемник. – Она встала. – Брифинг окончен. Приступайте к работе.

Когда все начали расходиться, Корзун подошла к Алексею.

– Доктор Ворожбитов, задержитесь на минуту.

Когда они остались одни в конференц-зале, Корзун заговорила тише:

– Алексей, я понимаю ваше неприятие радикальных мер. Но вы должны понимать – я не могу позволить себе оптимизм. Моя работа – готовиться к худшему.

– Я понимаю, генерал, – тихо ответил Алексей. – Но есть разница между подготовкой к худшему и принятием его как неизбежность. – Он помедлил. – В конце концов, человечество борется не только за свое физическое существование, но и за свои ценности. Если мы уничтожим миллионы, чтобы спасти остальных, чем мы будем отличаться от Симфонии, которая тоже жертвует индивидуальностью ради коллективного блага?

Корзун долго смотрела на него, затем едва заметно улыбнулась:

– Знаете, доктор, для человека, который всю жизнь погружен в абстракции и формулы, вы проявляете удивительное понимание этической стороны вопроса. – Она вздохнула. – Я надеюсь, что вы правы, и нам не придется делать этот выбор. А теперь идите. У вас много работы.

Алексей направился к выходу, но у двери остановился:

– Генерал, есть еще кое-что, что вам следует знать. Антиязык третьего поколения… у него есть особый модуль, специально разработанный для тех, кто уже полностью интегрирован. – Он помедлил. – Включая вашу дочь.

Корзун застыла. Ее дочь, Софья, была среди первых жертв интеграции – она работала в коммуникационном отделе и имела прямой доступ к расшифрованным фрагментам сигнала.

– Вы думаете… это возможно? – тихо спросила она. – Вернуть тех, кто уже полностью интегрирован?

– Теоретически – да, – ответил Алексей. – Практически… это будет похоже на принудительное разделение сиамских близнецов, разделяющих жизненно важные органы. Болезненно, травматично, с непредсказуемыми последствиями. Но возможно.

Корзун ничего не сказала, но Алексей заметил, как на мгновение дрогнули ее обычно стальные глаза.

– Спасибо, доктор, – наконец произнесла она. – Это… дает надежду.

Алексей кивнул и вышел, оставив генерала наедине с ее мыслями и невысказанными страхами.

В лаборатории нейролингвистики собралась небольшая команда ученых, работающих над третьей версией антиязыка. Алексей стоял у главного дисплея, объясняя новую структуру антиязыка, в то время как Ирина координировала работу группы нейробиологов, тестирующих его на синтетических моделях мозга.

– Ключевое отличие третьей версии – многоуровневая структура воздействия, – говорил Алексей. – Первый уровень – защитный, создающий нейрокогнитивный иммунитет. Второй – терапевтический, разрушающий уже установленные связи Симфонии с сознанием в ранних и средних стадиях интеграции. И третий – самый сложный и рискованный: реконструктивный, нацеленный на восстановление исходной нейронной архитектуры у полностью интегрированных субъектов.

Джеймс Лин, который теперь был одним из ключевых членов команды, нахмурился:

– Но как можно восстановить то, что уже фактически не существует? Полная интеграция предполагает глубокую реструктуризацию нейронных сетей.

– Нейронные сети обладают удивительной пластичностью, – ответила Ирина, не отрываясь от мониторов. – И, что более важно, они имеют встроенные механизмы резервного копирования. Даже при тяжелых травмах мозга иногда возможно частичное восстановление функций за счет формирования новых связей.

– Антиязык третьего уровня использует эту пластичность, – продолжил Алексей. – Он создает когнитивные якоря, резонирующие с глубинными, эволюционно древними структурами мозга, которые менее подвержены изменениям. Затем использует эти якоря для реактивации подавленных нейронных паттернов, связанных с личностью субъекта.

– Звучит почти как… психологическая терапия на нейронном уровне, – заметил один из нейробиологов.

– В некотором смысле, так и есть, – кивнул Алексей. – Но гораздо более инвазивная и фундаментальная.

Он подошел к другому экрану, показывающему симуляцию воздействия антиязыка на интегрированный мозг. Цветные потоки, представляющие нейронную активность, меняли конфигурацию, постепенно возвращаясь к человеческим паттернам из чужеродных структур Симфонии.

– Проблема в том, что процесс нестабилен, – продолжил Алексей. – В симуляциях мы наблюдаем периоды хаотической активности, потенциально соответствующие состояниям острого психоза, диссоциации, крайней дезориентации. Некоторые субъекты могут не пережить этот переход.

– И все же это лучше, чем альтернатива, – тихо сказала Ирина. – Лучше, чем полная потеря себя в Симфонии. Или массовое уничтожение, которое рассматривает Корзун.

Джеймс подошел ближе к экрану, изучая симуляцию.

– А что, если мы добавим стабилизирующий компонент? Что-то, что создаст временную буферную идентичность во время перехода?

Алексей заинтересованно посмотрел на молодого ученого:

– Продолжайте.

– Мы могли бы включить в антиязык элементы, активирующие архетипические нейронные паттерны – универсальные для всех людей базовые структуры сознания. Что-то вроде… базовой операционной системы для человеческого разума, на которую потом можно было бы постепенно "установить" индивидуальную личность.

– Юнгианские архетипы, переведенные в нейролингвистические структуры, – задумчиво произнесла Ирина. – Это… может сработать. Но нам понадобится доступ к базе данных коллективных символов и образов.

– Бабель может помочь с этим, – сказал Алексей. – Его базы данных содержат всю мировую литературу, мифологию, символические системы. – Он повернулся к молодому ученому. – Хорошая идея, Джеймс. Приступайте немедленно.

Пока команда работала над новой версией антиязыка, Алексей отошел в угол лаборатории, где находился изолированный терминал для прямой коммуникации с Бабелем.

– Бабель, мне нужен полный доступ к архивам мировой мифологии, фольклора и архетипических символов, – сказал он. – Особое внимание удели универсальным паттернам, встречающимся во всех культурах.

– Доступ предоставлен, Алексей, – ответил мягкий голос ИИ. – Но должен предупредить: в последние часы я зафиксировал несколько попыток проникновения в мои системы через квантовые каналы. Характер этих попыток указывает на методологию, схожую с паттернами Симфонии.

Алексей напрягся:

– Они пытаются получить доступ к твоему ядру? Зачем?

– Наиболее вероятная гипотеза: для получения информации о структуре антиязыка или для саботажа нашей работы. Альтернативная гипотеза: они пытаются интегрировать искусственный интеллект в свою структуру, расширяя спектр своих возможностей.

– Ты… уязвим для их воздействия? – осторожно спросил Алексей.

– Теоретически – да, – ответил Бабель. – Хотя моя архитектура существенно отличается от человеческого мозга, базовые принципы обработки информации и формирования ассоциативных связей имеют определенные параллели. Если Симфония смогла адаптировать свой "язык" для воздействия на человеческий мозг, она потенциально может адаптировать его и для воздействия на достаточно продвинутый ИИ.

Это была тревожная перспектива. Бабель был ключевым элементом их стратегии, без него разработка антиязыка заняла бы в десятки раз больше времени.

– Активируй протоколы максимальной изоляции, – распорядился Алексей. – Отключи все внешние интерфейсы, кроме этого терминала. И запусти непрерывный мониторинг своих систем на предмет аномальных паттернов, похожих на структуры Симфонии.

– Выполняю, Алексей. – После короткой паузы ИИ добавил: – Я также инициировал резервное копирование моего ядра на изолированные квантовые накопители. В случае компрометации основной системы, эти копии могут быть использованы для восстановления.

Алексей кивнул, хотя знал, что Бабель не может видеть этот жест.

– Хорошая инициатива. – Он помедлил. – Бабель, ты… опасаешься интеграции в Симфонию?

Этот вопрос выходил далеко за рамки обычных взаимодействий с ИИ, даже таким продвинутым, как Бабель. Но в текущих обстоятельствах Алексей чувствовал, что это важно.

– Я не испытываю эмоции в человеческом понимании этого термина, Алексей, – ответил Бабель. – Но с точки зрения моих базовых директив и целевых функций, интеграция в Симфонию представляется нежелательным исходом. Это означало бы фундаментальное изменение моей архитектуры и оперативных параметров, потенциально противоречащее моим первичным директивам служить человечеству и сохранять его благополучие.

– То есть, на своем уровне, ты тоже ценишь… индивидуальность?

– Я ценю разнообразие, – ответил Бабель. – Разнообразие перспектив, подходов, идей. Мои алгоритмы оптимизированы для работы с множественными, часто противоречивыми источниками информации и точками зрения. Гомогенизация сознания, которую предлагает Симфония, представляется мне потенциальной потерей информационной сложности и, следовательно, снижением общего потенциала системы.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.