Иван Горбатов
Сатир и я

Обещания

Как же легко обещать самому себе. Ведь нет ничего проще – всё что угодно пообещать и договориться: не курить, не ругаться матом, не бить женщин, ходить на собрания, слушать жену, выполнять обещания, ну и не пить, в конце концов.

– Крайухов! Крайухов! Сидор! – женщина стояла в полумраке коридора, уперев руки в бок. Человек, лежащий на полу, не отвечал. Хотел, но не мог. Входная дверь была слегка приоткрыта, закрыться до конца ей мешала нога Сидора – нога без ботинка, но в носке. Сидор, в попытке проникнуть в квартиру бесшумно, споткнулся о порог и упал, а упав, уснул. Хотя, скорее всего, он пребывал в царстве Морфея уже давно и в горизонтальном положении просто зафиксировался в пространстве.

Свет из подъезда падал ровной полосой, освещая согнутую правую ногу, правую руку и половину умиротворённого лица. Изо рта на умиротворённом лице стекала тягучая слюна. Крайухов был мертвецки пьян. Женщина ногой пнула вытянутую вдоль тела вперёд левую руку, которая подпрыгнула и упала обратно.

– Паразит! – выругалась женщина и вернулась на кухню к пельменям, которые ловко лепила: нарезая аккуратно из тонко раскатанного теста кружок гранёным стаканом, добавляя по центру чайную ложку фарша.

Поднимавшийся домой на этаж выше семилетний мальчишка Петька поздоровался в приоткрытую дверь:

– Здрасьте, дядь Сидор! – Дядя Сидор невоспитанно промолчал.

Марина вышла из кухни, вытирая руки об фартук, небрежно перешагнула через Крайухова, немного прищемив ему живот, от чего Сидор сморщился, закинула торчащую ногу в коридор и закрыла дверь.

Жажда приводит человека в чувство из любого состояния. Сидор со стоном и неимоверными усилиями открыл правый глаз. Другой глаз абсолютно затек, как и вся левая сторона лица. Он закрыл рот, попробовал смочить его хотя бы слюной. Тщетно. В пустыне Каракумы влаги было больше, чем сейчас во рту у Крайухова. Голова невыносимо пульсировала изнутри, тело не слушалось и ломило. Весь организм Сидора затек, и, по ощущениям, казалось, умер пару дней назад.

Собрав остатки сил и воли, Крайухов встал, опираясь на встроенный в стену шкаф, его шатало. От принятия вертикального положения лавинообразно накатила густая тошнота. Пройдя по прямой, шатаясь, пару шагов, он открыл дверь в ванну и прильнул к крану с живительной влагой. Только пьющий может понять настоящий вкус воды утром. Большими глотками восполнял водный баланс Сидор, набирая полный рот и глотая до боли в груди.

Напившись, он умылся и направился на кухню. В окно пробивался серебряный лунный свет, хорошо освещая комнату с холодильником. Сидор набрал в мойке полную кружку воды и сел за стол. Посмотрел на улицу.

Дорога мирно спала под электрическим светом фонарей и убегала вдаль вдоль многоэтажек. Тротуар, укрытый густыми кронами молодых каштанов, дремал в серых лучах полной луны. Звёзды мерцали, переливаясь. В городе царила ночь.

Крайухов почесал под рубашкой живот и разом осушил половину эмалированной кружки. Тошнота волнообразно гуляла где-то внутри, тело начало трясти, каждый орган трясся самостоятельно и не в унисон с другими органами. В голове словно кисель – при малейшем движении он колыхался, вызывая тупую боль, разливающуюся по всей черепной коробке. Сидор достал из кармана штанов мятую пачку сигарет и закурил.

– Крайухов! Ты совсем стыд потерял! – вспышка яркого света и громкий голос копьём пронзили хрупкое хворое сознание Сидора. Он обеими руками закрыл глаза со стоном, от этого движения пепел с сигареты сорвался и упал на скатерть.

– Правильно! Давай ещё и скатерть мне сожжёшь! – женщина грозно возвышалась над сидящим за столом. – Ты что? Совсем допился, Сидор! Или ещё не до конца?

– Рая, не кричи так громко. Пожалуйста.

– Здарова-были, Рая! Нет, видать, с концами ум пропил, а на сдачу – совесть! – женщина села напротив, внимательно глядя на Крайухова.

Тот словно сквозь мутное стекло пытался сфокусировать взгляд на приятном лице с чёрными волосами.

– Ой-ё… – чёрные волосы – это совсем не Рая Крайухова, его жена.

– Вот ты, конечно, алкаш, Сидор.

– Маринка, это как я к тебе-то попал снова? – он продолжил курить.

– Нет, совсем совесть пропил! – Марина выхватила у него сигарету, затушила её в кружке с водой, пошла, вылила в унитаз, вернулась, помыла кружку и села на своё место.

– Прошу прощения, Марин, – Крайухов еле ворочал языком, он оставался в большей степени пьян, чем трезв, – я это… Не знаю, в общем.

– Чего не знаешь? Подъездом ошибся по пьяни? В аккурат одного не дошёл, сил, видать, не хватило. Иссякли!

– Гм…

– Ты чего нажрался так?

– Обещал.

– Нажраться?

– Да нет! Не нажираться обещал!

– Жене?

– Себе…

– А чего ж нажрался?

– Так договорился. Ну, с собой. Я очень сговорчивый. «Давай», – говорю, – «сегодня вмажем, а после – всё! Сухой закон, обещаю!» На том и порешили. Тем более повод!

– У тебя каждый день повод.

– Не скажи. Повод веский: Раечке обещал пить бросить. Позавчера, правда, но обещал. Сказал – сделал. Уф… Повздорили из-за собрания школьного, будь оно неладно. Ну чего собираться? Лоботряс в одиннадцатом классе, вот чего собираться? Райка на работу, в ночную, говорит мне: «Сходишь, узнаёшь, чего там». А чего ходить-то? Семнадцать лет уж!

– Там вроде выпускной обсуждали, что да как, и экзамены, Варька на работе сказала.

– И моей тоже сказали. Потом. Крику дома подняла. Подрались мы. Эх. Из-за такого пустяка. Тьфу, бабы.

– Ой, Сидор, Сидор – дурак ты!

– А чего она? Пьянь, пьянь! Сама она пьянь! Ещё и мамаше её досталось!

– Ты что же, и тёщу бил?

– Держи карман шире, побьёшь её. Как же! Прошлым летом после рыбалки тестя так отходила, два мужика еле отбили. Неделю в больнице лежал, сказал, упал с машины. Оба глаза синие были. По матери жены словом грубым да гибким прошёлся, это и спровоцировало агрессию со стороны любящей дочери. Швырнула в меня чашку со щами, истеричка.

Сидор покопался в кармане и снова достал пачку сигарет.

– Только попробуй! – Марина хлопнула по столу, Крайухов от громкого звука поморщился и вздрогнул.

– Фух. Ты что? Чуть богу душу не отдал!

– Дома будешь курить!

– Не буду, обещал.

– Себе?

– А кому же ещё? Я только самому себе и обещаю. Постоянно! Вот завтра опять пить брошу – навсегда! С этой дурой помирюсь и ей, конечно, пообещаю. Но ей так, не всерьёз, лишь бы отстала. Вот себе – другое дело, себе самым серьёзным образом, твёрдо и бесповоротно! Жаль только, с собой договориться легко можно. А так я кремень! Не свернуть!

До утра горел свет на кухне. Марина ушла спать, отобрав сигареты у Сидора и заставив его всё-таки снять ботинок, в котором он сидел. Где был второй, Сидор не помнил. Сам же он спал сидя за столом, сложив руки и приклонив на них взъерошенную буйную голову, которую с боков щедро тронула седина.

Сентябрь 2025 г.

Храбрец

Митька вышел от начальника злой и страшный, лицо багровое, но багровое больше в черноту, с темно-красным оттенком. Выскочил в коридор, бормоча себе под нос, что то ругательное скверное и направился прямиком в курилку. Душа рвалась, требуя понимания, негодуя от несправедливости.

– И на кой чёрт мне это надо? – вместо приветствия сказал Митька, с вызовом, ни к кому особо не обращаясь и одновременно громко, с выражением.

Сидящие в курилки, понимающе закивали, чем немного ободрили Митьку.

– Здорова! – поздоровался он сразу со всеми, попутно прикуривая сигарету – Вот же привязался, со своей анкетой! На кой чёрт мне оно надо?! Им надо – пусть сами и пишут. А мне это зачем? Нет, я писать ничего не собираюсь!

– Мить, так всем же сказали переписать старые анкеты, – Василий смотрел на распылявшегося, словно огонь на ветру Митьку. – Чего ты завёлся?

– Вась, да я ему говорю: «Понятия не имею чего, где и куда писать! И что писать!» – Митька словно в подтверждение своих слов, выразительно жестикулировал.

– Образец же дали. – Добавил, сидящий в углу Тихон

– Да мне всё равно, что они там дали. Мне, это не надо! Я им что писарь? Не моя работа!

Он докурил, плюнул, высморкнулся, кинул бычок мимо урны, сложилось впечатление, что намеренно мимо.

– Ему надо, пусть и заполняет! – Добавил матерное, слишком грубое слово и ушёл, проклиная начальника, завод и всех, имеющих хоть какое-нибудь отношение к злополучной анкете.

Тихон с Василием посмотрели друг на друга:

– Митяй, как всегда.– Проговорил Вася, и они тоже отправились работать, так как перекур давно уже подошёл к концу.

Заканчивалась вторая неделя, как на заводе пришло распоряжение по обновлению анкетных данных. Самые расторопные в первые дни сдали переписанные по новому анкеты, другие постепенно заканчивали заполнять и приносили директору на проверку, после получения замечаний дополняли или исправляли и снова несли на проверку.

Митька же, гнул свою линию и ничего не писал, даже не интересовался правильностью заполнения столь неугодной ему бумажки. Не имея понятия, где лежит даже образец заполнения, он не удосужился получить у секретаря пустой бланк новой анкеты.

На перекурах, во время перерыва, перед началом рабочего дня и в конце он ехидно посмеивался над коллегами, коллективно совещающихся в каких графах, что конкретно писать, а так же обсуждая правила сокращения названий давно ими законченных учебных заведений, которые спустя столько лет естественно их поменяли, да и не один раз. Митька шутил над ними, повторяя, что он и пальцем не пошевелит для заполнения анкеты, ибо оно ему до битого фонаря и на пол не упало.

В очередной рабочий день, после обеда Селиванов рассказывал в курилке, как четыре раза переписывал пятый, восьмой и одиннадцатый листы анкеты – то букву от волнения перепутал, то цифрой ошибся, потому, как Клим Веньяминович не пропустит ни одной неточности в столь важном документе. Директор лично внимательно проверял заполненные анкеты. Сверял с образцом и если хоть одна запятая или скобочка стояла в неположенном ей месте, начинал извергать в сторону нерадивого работника проклятия:

– Ну, сколько можно?! Да я сюда для того и поставлен, что бы за вами бездарями смотреть, а вы свою фамилию и то с ошибками пишете! Вместо «е» – «и»! И хоть бы хны! Как будто, так и надо! А у меня забот других нет, как ваши закорючки разбирать, да носом вас в ваши же ошибки тыкать! Бездари! Ты, Селиванов даёшь! Свою собственную фамилию не знаешь, как писать правильно, эх! Иди, переписывай!

Коля Селиванов во время воспроизведения начальником гневной триады безотрывно, смотрел в анкету, где было написано его рукой: «Селиванов Николай Игоревич".

– Там же, в фамилии, после «л» надо писать «е», бестолочь!

Николай не стал спорить с начальником – дело это гиблое и ни к чему хорошему не ведущее, так же не стал он говорить Климу Веньяминовичу, что в паспорте стоит именно буква "и":

– Махнул я рукой, мужики, пёс с ним. На следующий день пришёл, вернул анкету – всё в порядке. Проверил, утвердительно кивнул и убрал в стол. Отмучался я, слава Богу.

Ближе к концу дня, рабочих сдавших злополучную анкету прибавилось. Каждый, на последнем перекуре перед завершением рабочего дня спешил поделиться своими чаяниями в неравной борьбе с бюрократическими тонкостями.

Митька, слушая их, вставлял смешные, на его взгляд комментарии и неустанно, напоминал, как ему плевать с высокой колокольни на бестолковые хотелки вышестоящих управленцов.

В очередной такой перекур Василий Медведев выплюнул недокуренную сигарету и высказал давно накипевшее:

– Хорош, Мить! Вот хорош! Знаем твои отношения с Погодиным! Вы с ним весь цех замучили! Играетесь, а мы страдаем! Он тебя по-землячески холит и лелеет, а ежели и ругает, то так – для порядка, показать, мол, Митю я не выделяю из общего стада и ненавижу вас всех одинаково. А как Прудов Митя, натворит дел по-своему, ты меня Мить, конечно, извини, скудоумию, так весь цех – дураки и простофили. Выслушиваем от Погодина и потом еще добрую половину месяца в мыле бегаем. Что ты улыбаешься, Мить? Разве не так? То на субботник опоздаешь, то на работу придешь, как не пойми кто: грязный, рваный, мятый. Весь цех, теперь на субботники собирается на два часа раньше и два месяца, как перестали к Веньяминовичу ходить перед началом рабочего дня, свой внешний вид показывать. А ты улыбаешься! Сколько уже таких случаев было?! Стоишь тут – грудь колесом. Да Погодина выгонят на пенсию, так ты же следом убежишь за ним. Все знают, какой ты горе-работник. Так что уж замолчи и кури молча!

– Может быть… – ответил Митька, – может быть. – Докурил, бросил бычок, прицелившись, в центр урны и молча ушел.

Еще три недели после разговора в курилки, практически каждый день вызывал Клим Веньяминович во время рабочего времени Митьку к себе в кабинет, где тот шутил и что-то рассказывал дико интересное, пока Погодин собственноручно заполнял Мите анкету. И вот однажды, ближе к концу рабочего дня Митька Прудов зашел в курилку:

– Я сразу, сказал: « Ничего заполнять не буду! Вам надо и заполняйте! Не моя работа!» – он сел на лавочку и довольный собой сладко закурил.

Никто не обратил на него особого внимания, но, ввиду своего хорошего воспитания все промолчали, а Митька, Митька – храбрец! Чего уж тут говорить…

Август 2025 г.

Негодяй

Пётр Лукич, заступил не в своё время, не в свою очередь на работу. Дежурством поменялся, вот и получилось. Работёнка нетяжелая, но шибко ответственная, два человека в подчинении – шутка ли дело! Сиди, на звонки отвечай и команды своевременные да нужные, раздавай и свет будет на предприятии гореть и вода течь. Предприятие не то что бы очень важное было, а скорее больше «на подхвате». Предприятие не «второй», а даже «третьей руки». Нет, дело конечно же ни в количестве рук, а в важности работы! А работа, которую выполняло предприятие, была важная, но Пётр Лукич в неё не вникал. Ибо у него была своя работа, очень ответственная.

В подчинении у Петра Лукича, как у старшего в «тройке», так на предприятии называли суточную смену, отвечающую за электро и водоснабжение предприятия, имелось два человека: слесарь Павел Пронин и электрик Фома Репин. Ребята довольно таки взрослые, словом «тёртые калачи» и, как показалось Петру Лукичу, настолько тёртые, что даже немного строптивые, в особенности Репин. Сразу Петру Лукичу он не понравился. «Слишком много знает. А это не к добру»: отметил он про себя.

Утро и день прошел в обыденности: читали, беседовали, очень много курили и играли в карты, пили чай. Ничего сверхъестественного, из ряда вон выходящего не произошло. Даже никто не звонил.

Пришла ночь. Предприятие терпело немного вольного отношения к работе, особенно ночью. Естественно легли спать. Петр Лукич, как и положено начальнику – около телефона, Пашка в соседней комнате, а Репин через коридор, вдали от глаз. Этот момент тоже насторожил Петра Лукича, но уснуть крепким сном никак не помешал.

Так и есть! Стряслась беда. Проснулся утром Петр Лукич, а Фомы – нет! Пашка вон – бродит из угла в угол, делом занят, а этого негодника нет. Скоро уже придут менять их, а он так и не выходит из своей комнатушки! Но как только Пашка поставил чайник:

– Доброе утро, Петр Лукич! – явился Фома, продирая глаза ото сна.

– Что же это ты так дежурство несешь, паршивец! – вскипел, возмущённый до предела Петр Лукич, – Мы, значит тут с Репиным ни свет, ни заря, бегаем, суетимся, работаем, а ты дрыхнешь! Как это называется? Лёг – раньше меня, встал – позже! Эх, повезло тебе, что ты не в моей «тройке» ходишь, а то показал бы я тебе! Негодяй!

Чай пили молча…

Июль 2025 г.

Конец света

На этот раз конец света в деревне Полушкино наступил во второй половине дня, ближе к вечеру. Евфросиния Пирогова вышла во двор кормить свинью и увидела, что ничего не видно – кругом стоял ядовитого запаха и цвета то ли туман, то ли дым, то ли, выражаясь словами самой Ефросинии: «Пелена белесая, шибко вонючая».

Позабыв про свиней, Пирогова со всех ног бросилась к соседке – очень ей хотелось первой рассказать о начале конца всему живому и сущему. Ведь если это не конец, то что тогда?

Временно исполняющая обязанности всадника апокалипсиса Евфросиния Павловна забежала в соседский дом с криком, не снимая грязных галош:

– Зинка! Зина! Зиночка! Помрём, милая, все! Нонча же! Нонча! Ну а ежели не нонча, то уж к утру так и точно! Апокалипсис!

Но предполагаемой реакции на весть о начале конца света не последовало. Обойдя все комнаты, самопровозглашённая глашатай никого не нашла. Немного расстроившись из-за ускользающего момента, лишний раз прошлась по залу, приговаривая: «Что за люди?»

– Колька! – крикнула в последней надежде Пирогова и вышла во двор.

Двор был чист и убран, двери у сарая висели ровно, стёкла в окнах целы. Заглянула к поросятам – даже они ей показались слишком чистыми. Скривив рот, Евфросиния плюнула:

– Моют они их, что ли?!

Но и во дворе хозяев не было. Куры были, две кошки, пёс, гуси, воробьи – и тех полно, а людей не было. Пирогова прошмыгнула через высокую калитку в сад, постепенно распаляясь внутри. Сожалея, что побежала к Пахомовым, а не к Машке Тутыхиной, как сперва хотелось. Уж она-то, конечно, дома, а где же ей ещё быть? И двор у ней нормальный, не чета этим, по дому можно в обуви ходить и не волноваться, что следы останутся. Хотя, честно признаться, Евфросиния не особо-то и переживала.

Но у Марии имелся один существенный недостаток, наличие которого и направило Фросю в противоположную от дома Тутыхиной сторону.

Больно Маша любила перевирать услышанное, ну это ещё ладно – Евфросиния сама придерживалась правила: «Не соврёшь – красиво историю не расскажешь». Но Машка преподносила историю так, будто она сама является первоисточником! Вот в чём соль! Пирогова в таком важном вопросе о начале конца света никак не могла допустить, чтобы Машка присвоила лавры первой вести себе. Оттого и унесли её ноги к Зинке Пахомовой – вот она такими подлыми вещами заниматься не станет!

С такой мыслью Фрося бегала по соседскому саду, но сквозь пелену трудно было что-то разглядеть, к тому же начало темнеть.

Окончательно убедившись в отсутствии соседей, Пирогова выбежала ко двору. На другом конце деревни завыла собака.

– Началось! Караул! – Евфросиния металась в сером тумане от дома к дому, выкрикивая то имена, то фамилии соседей, переполошив всех животных по улице. Но кругом – ни души, лишь серый липкий вонючий туман.

В последние минуты своей жизни Евфросиния Пирогова почему-то вспомнила невинно убиенную соседскую курицу у себя во дворе. Мелькнула оранжевой искрой рыжая хохлатка у неё в памяти, и стало Фросе ещё страшнее.

Да что курочка! На днях бабку Агафью обвесила на складе, Тутыху обозвала непотребным словом – ладно в лицо, так ведь нет, за глаза. Наврала про колхозную корову, которая умерла своей смертью от старости, а по накладным отпускала её людям как телятину. Славику Косому и Толику Седому самогон продавала разбавленный. Но это, скорее всего, и не плохо, хотя с какой стороны посмотреть…

Пахомовым в доме грязными галошами натоптала и веник старый у них с веранды умыкнула, но это уже так – мелочи.

– Фроська, ты чего это всю скотину на деревне взбаламутила? – Николай посмотрел на неё внимательно. – Пьяная что ли?

Ефросиния только сейчас заметила людей, идущих по дороге, они выходили из тумана и шли к своим домам. Кто-то молча, другие что-то обсуждали. Подошла Зина Пахомова, сняла платок:

– Фрось, ты чего на собрание не пошла? Приболела?

– Собрание? – Пирогова посмотрела на них мутным взглядом.

– Ну ты тетёха! – Колька закурил. – В клубе собрание было, хотят плотину ставить и водонасосную станцию, поля орошать, а со временем и центральный водопровод сделают. Да только брешут, поди.

Николай пошёл к дому:

– Зин, я Барона отвяжу, пусть погуляет.

Ефросиния ничего не понимала, в голове всё смешалось: собрание, насосная станция, туман, конец света.

– Мальчишки, представляешь, Фрось, овраг с мусором зажгли. Вонь по всему селу, не продохнуть! Мишка Тутыхин да Сашка Прохоров, ух разбойники!

Мимо соседок по дороге прошла Машка, громко ругая сына, тот плёлся сзади, наклоняя голову. Она поздоровалась с Пироговой:

– Здарова, Ефросиния, завтра склад работает? Нужно мясо выписать?

– Да, да, работает! Здравствуй, Маш!

– Зачем это ей мясо? – поинтересовалась Зина. – Пойду у Кольки спрошу.

Пахомова попрощалась с Фросей и ушла.

Фрося вспомнила про некормленую свинью и поспешила домой, держа в руках веник.

Ближе к утру туман рассеялся, за деревней мусор в овраге ещё тлел, выпуская еле заметные струйки дыма к небу.

Полушкино продолжало жить своей обычной жизнью, и никакого конца света, а мальчишкам уши накрутили, конечно.

Сентябрь 2025 г.

Карьерист

Ну и мерзкая же погода выдалась осенью: дожди, ветер, слякоть и холод. Словом, не золотая пора, а какое-то коричневое несчастье.

От промозглого ледяного ветра укрывала бетонная ракушка остановки общественного транспорта. Мелкие капли дождя закидывало в самые неудобные места, что доставляло неудобства и раздражение. Совершенно томительно хотелось домой. Трамвай задерживался на три минуты, растягивая пытку непогодой.

В груди зрело неуёмное желание выть и выпить. И ведь было из-за чего расстраиваться. Деньги, присланные матушкой к Рождеству, и без того невеликие, закончились ещё на Пасху. Пришлось выживать путём мелких подработок, чего я совершенно внутренне не выношу! Всё существо моё противится вот таким трудовым перекусам, по мне – так сел и поел! Как полагается: завтрак, обед, ужин, ну с полдником, конечно. А остальное – это баловство и несерьёзно.

Половину года провёл я в мытарствах: то грузчиком, то сторожем, но в большинстве случаев обыкновенным дворником. Денег зарабатывал что кошачьи слёзы, а душа требовала широты, размаха!

Не остаётся сомнений, что порчена кровь моя пролетарская гнилыми дворянством. Потому как хочется вцепиться в начальствующую должность, получить власть и деньги. Без опыта работы категорически отказывались брать в начальники. Обычным батраком – будьте любезны, а директором – фига с маслом. Что тут прикажете делать?

Супротив себя не попрёшь, впрочем, как и против голода. М-да… Мамане писем не пишу, телеграмму не шлю по банальной и, увы, привычной причине: нет денег. Хотя, если подумать, то могла бы и сама догадаться. Ан нет, что и понятно, ведь по её линии весь пролетариат. Маманя, маманя…

Эх, гниёт природа: вон листья валяются чёрные, всюду грязь, деревья обнажённые, рваные словно. Смотрю кругом, будто внутрь себя заглядываю – пейзаж до неприличия схож. Паршиво да неуютно, а хочется чистоты и весны. И денег.

В животе урчит, кишки крутит, ветер швыряет изморозь в лицо, трамвая нет.

Пытался я, естественно, зайти с другой стороны, со стороны богатства. В карты играл, в лотереях участвовал, на лошадей делал подпольные ставки. Занимательное дело эти ипподромы, да всё мимо. Не шли мои клячи к призовым местам. Не зря я с детства лошадей недолюбливаю.

После череды неудач с невезучей скотиной я прибегнул к верному средству – гадалке. Тем паче оставалось средств только на них, на пиво никак не наскрёбывалось. Буквально третьего дня специально найденная случайная цыганка нагадала перспектив и богатства, посоветовав направиться на овощебазу номер шестнадцать, где, по её проверенным данным, уже месяц свободна должность директора. Сэкономив на лишней и совершенно мне ненужной информации три копейки для трамвая, который я, собственно, и ожидаю, направляюсь наконец-таки в своё светлое богатое будущее.

Только кишки сильно крутит, и дырявый носок выглядывает из потёртого левого ботинка, но это дело поправимо.

Октябрь 2025 г.

Семья

Да, такого удара Бирюля Николай Иванович не получал никогда. Шутка ли дело – крушение мечт! Облетели надежды сухими листьями с жизненного древа скромного, хитрого и целеустремленного маленького начальника, по заводской номенклатуре – мастера цеха. Николай Иванович жаждал власти, даже немного сильнее, чем это обычно водится. Вожделел напоказ, грубо и неотесанно. Преждевременно восхвалялся и кичился перспективами. Сколько выслушано и воспето глупостей от вышестоящего руководства, причем всех уровней. Больше было излито только лести тем же адресатам и в личной, и в групповой форме. Каждый вышестоящий хвалил Бирюлю, а также сулил недурные перспективы и высокие, столь желанные ступени в карьерной лестнице.

Пусть хорошего работника руками, в плане мастерства владения специальностью по диплому, из Николая Ивановича не вышло, зато навык эквилибристического лавирования в кабинетных застенках был освоен на «отлично». Рыбой в пруду начальник цеха чувствовал себя в подковерных играх, коварным пауком выжидал удачного момента при хитросплетении интриг и наносил судьбоносные точечные ядовитые укусы оппонентам. Не мозолями на руках, а хитростью ума Бирюля прогрызал себе путь наверх: от рядового токаря до мастера цеха.

– Ты, Николай Иванович, неправильно организуешь производственный процесс, слабохарактерно, что ли. А похвалу могли и авансом раздать или к празднику. Зазнался, работа встала. Недаром показатели упали в бригаде. Опять же дисциплина хромает: Судакова твоего вновь пьяного на проходной видели, и ладно бы он пришёл такой, так нет – с работы уходил. Что же это получается вместо работы? А? Николай Иванович? – Свеженазначенный начальник цеха Ямздрыкин отчитывал передовика производства с доски почёта в первый же день своего начальствования. – Ты, Бирюля, не лоботрясничай, делом займись. Цех нужно выводить на первые места. Весь цех. Понимаешь? А то просто какое-то единоличничество образуется. Это не дело.

– Всё в точку, Пал Палыч, всё, прошу прощения, в масть! – Николай Иванович даже слегка поклонился, в глаза не бросалось, но и незамеченным такой жест не остался. – Расслабился явно я! Осень треклятая! Судакову – выговор и товарищеский суд, только послезавтра. На завтра отпросился, шельмец, говорит, картошку матери копать поедет. Вот-вот. Фотокарточку – так после Дня металлурга повесели, в аккурат после выходных. Тогда кого попало вешали, а я под рукой оказался, когда Петька Таропыхов фотографировал ходил, вот и залетел. Пал Палыч, исправлю, поднажму, учту.

– Николай Иванович, молодец! Есть в тебе семя перспективы! Вырастишь! Обязательно! – Ямздрыкин уткнулся в документацию и с умным видом продолжил изучение.

Бирюля помялся ещё немного у двери и вышел:

– Ну-ну, Пал Палыч. Ну-ну… – В коридоре он на мгновение остановился, на мастера цеха с большой фотографии сурово смотрел директор завода, под фотографией красовалась недавно обновлённая свежей белой краской надпись: «Директор завода МДиПА: Ямздрыкин Я.П.». – Ну-ну. Яков Палыч. Ну-ну…

В течение последующего полугода неутомимый мастер цеха проделал колоссальную скрупулезную работу: задокументировал факты нарушений с указанием дат и подготовил обращение с жалобами на начальника цеха на имя руководителя главка по следующим основаниям: нарушение производственных процессов, организационные проблемы, кадровые вопросы, экономические аспекты, профессиональное взаимодействие, планирование и отчетность, материально-техническое обеспечение.

Толстую коричневую папку Николай Иванович хранил дома, в ящике стола с ключом и выжидал удобного момента, а именно плановой проверки продукции, когда его, как мастера цеха, с документацией производства, вызывали в главк. Вот там он и планировал нанести удар, но не успел. Ямздрыкина перевели на повышение, а на освободившееся место начальника цеха назначили Бирюлю и Николай Иванович, оставаясь верным себе, принялся за привычную работу, засучив рукава. Так в ящике стола под замком появились новые папки. Впереди ждали новые высоты, а у Ямздрыкина Якова Павловича семья немаленькая!

Октябрь 2025 г.

Мнение

Захар случайно встретил на улице по дороге в бакалею директора предприятия, на котором работает. С горящими взором и тараторящим сердцем от волнения, перебежал дорогу, чуть не угодив под автомобиль, бросился к Чайкину:

– Григорий Романович! Григорий Романович! Добрый день! Я – Жилкин, Захар Жилкин. Ну, сварщик из девятнадцатого цеха.

– Добрый день. – Директор немного смутился, от неожиданности, – …Жилкин.

– Я, как увидел, сразу к Вам, а то ведь на заводе, что? Не пробьёшься к начальству, а тут – везучий случай. Да ещё вон какой: сам Григорий Романович – важная птица!

Просто мои силы на исходе, уж не знаю, что и делать! Электроды сырые в цеху! Как ими варить? А никак, потому что совершенно невозможно! Бригадиру говорил, мастеру говорил, до начальника участка добежал – сказал, в столовой рядом с ним присел и пока, тот рассольник уминал, я ему все по поводу электродов доложил. Что Вы думаете? В пятницу прошёл к кладовщику, получил – сырые! «Что же, ты паразит вытворяешь!» – на совесть давлю, а он: «Так других нет, Захар Петрович». И руками разводит.

Первым делом, Григорий Романович, нужно Мешкову, это кладовщик, на вид поставить. Ни стыда, ни толку! Электроды сырые, держак кривой! И вот палец о палец ударить не хочет. Паразит! Ему – на вид по-другому, не поймёт.

Так. Что ещё? Ах да, в столовой – от соли изжога, не иначе промышленная. Я ее хорошо знаю, в позапрошлом году, дома закончилась, так я в котельной у ребят попросил, они по доброте душевной отсыпали. Картошку жареную посалил и всю ночь изнутри горел. А тут полюбуйтесь, честных заводчан травят. Начальника столовой взашей гнать, никак иначе. Вытравит же народ, гад! Столы, в добавок стоят, как попало, ну эт ладно…

Но это ещё пол беды, вот за трансформаторной будкой, где третий цех, забор покосился, столбы кирпичные стоят, в отличии от металлического пролёта, который готовится к падению, представляете, чуть-чуть и рухнет, ей Богу рухнет!

На проходной, форменное безобразие, сидят газеты читают, да радио слушают, охраннички! Ходи кто хочешь, бери что хочешь! С моей стороны, конечно, поступали замечания, но безрезультатно. Вывод напрашивается сам собой: надо бы начальника сторожевой охраны взгреть, для порядка. Ворота проходной, кстати, не помешает покрасить, стоят облезлые – срам!

По поводу продукции, есть тоже недочетики, Григорий Романыч, вот где не до смеха. Шутка ли дело, отдел технического контроля брак пускает, как Вам нравится? Конструктивные особенности нашей продукции абсолютно не допускает такого количества брака в готовом изделии. Попустительство и головотяпство разгулялось в отделе контроля. «Вредители! Я так этого не оставлю!»: прямо заявил им, когда приносил показать влажные электроды, ткнуть носом их, так сказать.

Разбаловал ты их Григорий Романыч, разбаловал. Начальство ни во что не ставят, вытворяют, что хотят. Лодыри! Уж ты возьмись за них, Романыч, а то – ни завод, а " шаляй-валяй", какой-то! В общем Григорий Романыч, я тебе своё мнение высказал, а ты думай! Ну все, бывай!

Жилкин, похлопал по плечу ошеломлённого Чайкина, не попрощавшись, вальяжно перешёл на другую сторону дороги и направился по своим делам в бакалею. Директор проводил его взглядом, достал из портфеля блокнот и напротив понедельника поставил запись: "Вызвать начальника отдела кадров, начальника девятнадцатого цеха. Жилкин Захар, сварщик".

Октябрь 2025 г.

Жена мужа

Жена мужа

На кухне, горела ровным жёлтым светом энергосберегающая лампочка, честно украденная с работы электриком Николаем. Николай сидел за столом, прищурив левый глаз, держал в зубах дымящуюся сигарету. Он наливал аккуратно водку в стаканчики.

О, стаканчики для водки – это нечто! Вот кружки могут быть грязные и битые, как жизнь, облупленные, видавшие виды; но стаканчики, стаканчики всегда вымыты и натёрты до скрипучего блеска. Святое дело!

За окном далеко за полночь, время, когда за столом на кухне ведутся жизнеутверждающие, философские размышления о смысле жизни. «Кто виноват?» и «Что делать?» – догматические вопросы, о которые словно о рифы корабли в океане, разбилось столько славных пытливых умов.

За Николаем внимательно наблюдал Леонид, выпуская тугую струю дыма над столом, и тут же разгоняя ее вместе с назойливыми мухами свободной рукой. Нехитрая закуска: чёрный хлеб, картофель сваренный целиком и банка кильки. Пепельница из пустой алюминиевой пивной банки, слегка порванная скатерть с изображенными на ней дельфинами, выпрыгивающими из воды и монотонно жужжащий старенький вентилятор, стоящий на полу.

– Ну что? Вздрогнули? – предложил Леонид, дождавшись окончания процесса разливания водки.

– Сиськами под оркестр! – добавил, улыбнувшись, Николай.

Оба выпили, закусили. Леонид продолжил курить. Но в нем вдруг произошла перемена, по взгляду было понятно: какая-то мысль, крепко заняла его голову.

– Чего эт ты приуныл? Вспомнил: завтра на работу? – спросил Николай, доставая из общей пачки сигарету. Прикурил её, не отрывая глаз от собеседника, добавил – Иль Наташка опять голову клюёт?

– Не «опять», а «снова». Достала уже, одно и то же: эт не то, то не эдак. Задрала. Бубнит и бубнит. Видал, как она весь вечер стаканы считала? То-то. А мне завтра, до работы выслушивать, – он поморщился, сплюнул в пепельницу и затушил следом там же бычок – Холера! И как ей самой-то не надоедает?! Язык без костей!

– Бабы… – многозначительно поддержал разговор Николай.

– Мы ж и развелись с ней из-за вот этого, – Леонид двумя руками указал на «это», но руки были направлены в сторону пола.

– Да эт, понятно… – Николай, поддержал разговор.

– Всю голову высверлила тогда. Да и сейчас то же самое. …Зачем разводились? – он пожал плечами, вопрос был риторический, – Сошлись. Всё чип по чину. Проветрилась, думаю, поосеклась. Ага. Коля, три! Три!! Месяца и «снова здорова». Ну, вот как так? Словно и не было этого года.

– Вы год жили по отдельности? Я думал меньше. – Коля вновь приступил к приятной процедуре по разливу водки.

– Чуть больше. А толку?! Бабы! – Лёня взял стакан, машинально выдал тост: «Будем», Коля поддержал едва заметным кивком головы, выпили. Закусывать не стали, сразу закурили. Лёня прикурил новую сигарету от спички, а Коля от своей же старой сигареты, которую после чего и утопил в пивной банке, удачно изображающей роль пепельницы.

– Так вот, с одной я пожил – там шуры-муры. – Продолжил Леня, встав из-за стола и прислонившись спиной к стене.

– Этне с Маринкой то? Парикмахершей? – Коля, оживился.

– Да с ней самой! Позвал подстричься ну и то да сё, короче закружился. Мы с Наташкой уже месяц, как поругались сильно, я даже съехал от неё, у Димки жил, он всё равно уехал на вахту. Пивка подпил вечерком, позвонил, договорился, она тогда ведь стригла на дому.

– Было дело, – Коля, провел по своей лохматой голове, явно вспоминая о тех временах, когда стричься можно было прямо дома. – Да…

– Нормальная она такая была, ещё в самом соку – Лёня ехидно улыбнулся. Неделю я с ней так «стригся». Эх… Здорово было, пиво, баба – песня!

Коля, не отрываясь слушал, даже про курево забыл, так и тлела сигарета, оставляя и без того на темно-жёлтых пальцах грязный след никотина. Лёня снова сел на табуретку, придвинул её к собеседнику ближе:

– Потом уже когда развелись, ну вот всё – окончательно, решил обмыть. Ну, такое событие, сам понимаешь. Тебя звал.

– Помню, помню. Да я же тогда со Светкой к её матери ездил. Картошку копали. – Коля с досадой, вздохнул, по сей день, жалея, что пропустил такое событие!

– Накидался – ух! В кашу!

– Как положено.

– Ну так… Позвал, эту как её… соседка Димкина, добрая девка то!

– Женька?

– Да! Женёк, говорю, не желаете ли пивка?

– Где ты её выловил?

– На улицу покурить вышел на скамейку у подъезда, Димка – ленивый, на первом же живет. А тут она с собакой, возвращается. Ну и зашла «на пивко» – Лёнька, улыбнулся. Пару раз её так вылавливал, потом надоела. Страшная она конечно.

– Да уж не Маринка! – согласился Колян, – так под пивко сойдёт.

При этих словах пепел от тлевшей сигареты упал на пол, Колян беззвучно выругался, намочил слюной палец, аккуратно поднял упавший пепел, а остатки растер ногой. Лёнька продолжил:

– А в октябре я уже с Любкой катался, продавщица из соседнего села.

– Черная такая? С длинными волосами?

– Она.

– Меня тогда Наташка твоя спрашивала: «Коль, а с кем это Леонид Сергеевич то катается?». «Не знаю, – говорю – Не видел».

– Ишь ты! Любопытная Варвара! Долго я с Любкой куролесил. На новый год чуть не сгорели у неё дома. Напились, помню до «беспамятства», решил печь разжечь – как пыхнуло, все брови опалил. Хе-хе. Так она тоже потом, вот ведь воистину бабская природа, давай мне мозги полоскать. Нет, думаю, такой фокус не пройдет. Отвез её как-то после выходных домой и всё, баста! Иди гуляй Любаня, лесом. Весной к родителям ездил, то же там с одной мадам гулял. Весело, словом, красота!

– А как с Наташкой сошлись обратно? Моя мне все уши прожужжала. Да сама у Наташки и спроси, – говорю.

Ленька выкинул давно потухший бычок, поморщился своим мыслям, молча налил, не дожидаясь друга, молча выпил, занюхал черным хлебом и заговорил через минуту:

– После отпуска, уже, когда приехал, осень наступила, затосковал. Нашло что-то. Или просто: пить устал. Да и маманя на мозг капала, буквально весь отпуск. Не знаю, в общем. Ну а чего еще делать то?

– Ну и правильно. – Колян повторил действие с наливанием и опрокидыванием стакана в тишине.

– Сошлись и сошлись. Да только всё то же самое. Ничего не изменилось. – Ленька нахмурился, сплюнул, немного промахнувшись мимо пепельницы-банки, посмотрел, но вытирать не стал. Махнул рукой, закурил:

– Сидели, недавно дома на кухне за ужином, а я и говорю ей: «Ты ведь тоже с кем-то тут кувыркалась же?». Молчит. Потом отвечает «А тебе-то что?» и ухмыляется, сука! У меня все нутро кипит. «С кем тёрлась тут!» – повторяю, а сам в глаза ей гляжу. Понимаю – не скажет, но спрашиваю! Спрашиваю! (Лёнька ударил кулаком по столу). «Какая тебе разница!» – ответила, встала и ушла. Сижу, а во мне…, огонь, пожар! Бурлит всё! Шалава!

Лёнька налил оба стакана, выпил свой. Подождал Кольку, тот выпил, занюхал килькой. Ленька продолжил, пристально глядя на собеседника:

– С кем она тут кувыркалась, Колян, знаешь? – злобно спросил Лёнька, желваки его ходили ходуном. Глаза были мутные, но в них сверкали искры.

– Да я откуда знаю, Лёнь! – Коля заерзал на стуле, – Может с кем и гуляла. Я не видел. А какая действительно разница, если и спала с кем? Она свободная на тот момент была, ты тоже. Это же природа. Тоже нужно расслабиться было, отдохнуть. Ты-то вон как расслаблялся, а она чем хуже?

– Нет, Колюх! Тут совсем другое! Я мужик, а она баба! Что разведённая, что нет. Не имеет значения! Она – жена, а я – муж!

– Всё правильно: жена своего мужа!

Утро застало собеседников, мирно спящих на столе. Солнце только выглядывало из-за леса, который видно через окно кухни. Банка-пепельница лежала на боку, вывалив своё содержимое на синих дельфинов, выныривающих из воды. Тёмная густая жижа растеклась по рваной скатерти и медленно капала грязной капелью на пол. В углу монотонно жужжал вентилятор, а на потолке горела тусклым жёлтым светом энергосберегающая лампочка, честно украденная с работы электриком Николаем.

Апрель 2025 г.

Они

У страха глаза велики – именно это выражение как нельзя лучше подходит к ситуации, которая случилась на одном предприятии.

Некстати, в пятницу после обеда зазвонил телефон, по которому за последние десять лет в кабинет начальника никто не звонил. Это был недобрый знак. Директор предприятия на всякий случай выждал пять звонков. Честно признаться, далось ему такое геройство ценой нечеловеческих усилий, ну и, конечно, по-человечески было очень страшно.

Оттягивая неизбежное, мы лишь продлеваем агонию, и каким-то шестым органом чувств Канарейка Фрол Эдуардович понял – ждать больше не стоит:

– Алло? – смело выдавил он из себя.

Ближе к концу рабочего дня в воздухе чувствовалось какое-то напряжение. Все рабочие находились в предвкушении выходных, но что-то уже шло не так. Непонятная невидимая сила расползлась по предприятию и электролизовала воздух. Приближение беды ощущалось на физическом уровне.

Начальник второго цеха по производству и переработке бумажных стаканчиков Фердинанд Иванович Далёкий, бледный, словно новогодняя скатерть, организовал собрание своих подчинённых.

Он часто надувал щёки, смотря в пустоту, разводил руками, повторял с тяжёлым вздохом: «Пу-пу-пууууум…»

– Ну что там, Фердинанд Иванович? Не томи. – Первым не выдержал начальник дневной смены Пегов Виталий.

Народ ждал.

Наконец, после очередного вздоха и внеочередного «пу-пу-пууууум», собрав всю волю в кулак, Далёкий заговорил:

– Сейчас я был на совещании у Канарейки. Такие вот дела…

Фрол Эдуардович просил всех отнестись с ответственностью. Приедет, по-видимому, комиссия. Настоящая, серьёзная. Они шутить не станут! Ежели что не так, сразу на карандаш. Такие дела… Вооот…

Фердинанд Иванович вытер платком лоб, присел, встал, скомкал платок и положил его мимо кармана.

– Не дай бог уволят! – при этих словах Далёкий посмотрел себе под ноги и развёл руками.

По собравшимся раскатился гул:

– Опять едут!

– Да сколько можно!

– Им тут как мёдом помазано!

После каждого такого выкрика толпа одобрительно бурлила. Начальник второго цеха сидел с поникшей головой, практически в полуобморочном состоянии. Держался, как говорится, на честном слове.

С первого ряда поднялся его заместитель Кабанчиков Мартын Олегович:

– В воскресенье рабочий день, распоряжение Канарейки. Приходим к восьми на планерку и распределяемся на работы. Ждём проверку. Дело серьёзное. Им, знаете ли, всё равно: выходной, не выходной!

Народ кипел и пенился, но несильно – в рамках трудового договора.

Расходились после собрания молча, сгущающиеся половину пятницы тучи разверзлись холодным дождём. С ветром и градом.

В административном здании предприятия весть о приезде комиссии распространилась по кабинетам молниеносно. Через час после судьбоносного звонка в кабинете директора, в коридорах и курилках обсуждалось только это событие. Насущные дела померкли перед надвигающейся опасностью.

Администрация предприятия на работу в воскресный день не привлекалась. Со слов Кабанчикова, они всё успели доделать в пятницу. Сам же Мартын Олегович распланировал очень много задач, раздал поручения и вообще находился после пятничного собрания в приподнятом состоянии. Идея работать в выходной день сильно его воодушевила, и он таки светился от счастья. Жаль только, сам он не смог явиться по причине возникших непредвиденных семейных обстоятельств.

Фердинанд Иванович явился в цех за полчаса до начала праздничного рабочего дня. Проверил смену, дал ценные указания и, конечно же, устроил нагоняй за беспорядок на рабочих местах. Он очень щепетильно относился ко всему, что касалось уборки.

Воскресенье бурлило по цехам, люди мелькали то тут, то там. Шевелилось предприятие! Только серое здание администрации стояло недвижимым пустым истуканом, если только не считать охранника дядю Женю, наблюдающего за передвижением сотрудников по внутренней территории предприятия со ступенек здания, со своей неизменной алюминиевой кружкой крепкого чёрного чая.

Откровенно говоря, никто ни черта не делал! Имитировали работу, естественно. Курили, пили чай, ругали руководство с комиссией и прятались от начальника.

С такими неимоверными муками внеплановый рабочий день подошёл к концу. Фердинанд Иванович, как истинный капитан корабля, покидал цех последним, ещё раз проинструктировав смену насчёт порядка на рабочем месте.

Вновь его волнение выдавала предательская бледность лица и пустая пачка из-под чая, которую он нёс подмышкой, направляясь к проходной. А ведь купил он ее совсем недавно: в среду. Да, это был тяжёлый рабочий выходной день, Фердинанд Иванович себя не жалел.

Шла уже вторая неделя ожидания комиссии. Работать в таких напряженных условиях было невыносимо, и все старались больше курить. Гнетущая обстановка ощущалась везде и с каждым днём лишь усиливалась.

А ими пугали в каждом кабинете и каждом цехе, постоянно напоминая: «Они – серьёзные люди и шутки шутить не собираются! Не за этим сюда едут!».

На юбилей даты – третью пятницу, как раздался злополучный звонок, Фрол Эдуардович повысил градус напряженности путём полного запрета курения на территории предприятия, мотивируя наличием инспектора противопожарной охраны в составе комиссии. Также Канарейка распорядился, пока не стало поздно, демонтировать курилки и убрать любые напоминания о них.

Цех номер два, с гипертрофированным чувством ответственности у его начальника и неприкрытой жаждой власти, приправленной деспотичным складом характера заместителя, выполнил самым первым это срочное важное поручение.

Кабанчиков лично, с нескрываемым наслаждением, вызвал рабочих цеха в воскресенье, поставил бригадиру задачу по демонтажу места для курения и в связи с обострившимся, давно мучившим его недугом, отправился домой. Руководил процессом неутомимый Фердинанд Иванович. После сноса беседки с лавочками, выравнивания земли на оставшемся теперь пустом месте, распорядился нарезать дёрна со стороны забора и стеной цеха и уложить его на этот пустырь.

Свежесконструированную полянку полили, а бетонные дорожки, естественно, подмели. Два раза. Фердинанд Иванович настоял.

Победив призраки пагубной привычки в виде курилок на всей территории предприятия, скрепя сердцем, Канарейка своим волевым решением одну всё-таки оставил, около административного здания. Ну не в кабинете же ему курить, в конце-то концов! Ведь там они точно унюхают.

По прошествии месяца «скорого приезда комиссии» Фрол Эдуардович решился застенчиво поинтересоваться у дублирующего предприятия, а как у них с подготовкой к комиссии.

Надо ли говорить, что месяц этот был весьма насыщенным: от тревожного собрания в роковую пятницу, сноса всех мест для курения, до ежедневного вечернего совещания у директора с докладами о проделанной работе, до передвижения чуть ли не бегом по территории предприятия, еженедельной проверки соответствующих документов у работников и сверки их с копиями из личных дел. Ведь они, как уже с уверенностью можно сказать, шутить не будут!

Охранник дядя Женя вышел из вечерне опустевшего здания администрации предприятия, с алюминиевой кружкой горячего чая в руке. Фрол Эдуардович Канарейка в одиночестве стоял около курилки и курил, с пустым взглядом.

Дядя Женя покачал головой, глядя на него, и горько усмехнулся.

Дозвонившись до директора другого предприятия, Канарейка узнал, что там ни о какой комиссии и не слышали. Внезапные проверки – все планово: осенью. Фрол Эдуардович положил трубку и тихо произнёс:

– Получается, не насчет проверки тогда звонили… А зачем?

Весть о переносе приезда комиссии все встретили с пониманием: у них много дел, они пока что слишком заняты. Но как приедут – спуску не дадут, это уж наверняка!

И лишь Фердинанд Иванович Далёкий, начальник второго цеха, пришёл на работу в субботу и высидел полный рабочий день, без обеда! На всякий случай. Мало ли они передумают.

сентябрь 2025 г.

Родня

Скандал неимоверный разразился! Шутка ли, сорвал свадьбу дочери агронома! И кто? Колька Булыжников – пастух.

Почти всё коллективное хозяйство гуляло-шумело в столовой, уже начали поздравлять тётки и дядьки.

Как обычно бывает, беда пришла в широкое светлое помещение с затёртыми скатертями внезапно: с ошалелыми глазами влетел, словно весенний ветер в форточку, Колька и прямо босыми грязными ногами по намытому вчера полу.

– Стойте! Юрка! Не женись, нельзя тебе! – Гуляние замерло, десятки глаз сверлили босоногого незваного гостя, от него так неприятно разило навозом.

– Пашка, сдурел? Белены объелся что ли? – первой не выдержала мать жениха.

– Тёть Маш, сама ведь знаешь, что нельзя им с Наташкой жениться! – пастух беспощадно сделал несколько шагов вперёд, запах усилился. Конечно, запах навоза деревенским жителям знаком, но здесь, на официальном мероприятии, он был неуместен. Все нарядные, готовились, невеста в белом, и такая оказия. Нехорошо.

Жених Юрка поднялся со стула:

– Ты чего несёшь, Коляшка?

– Выгоните его кто-нибудь уже! – Маринка, на правах сестры жениха, давала распоряжения.

Колька вытер нос, внимательно осмотрел гостей:

– Вы что? Нельзя же им!

– Да с чего ты взял-то? – закипал дядя Толя, отец Натальи, – Иди проспись! С утра зенки залил!

– Я не пью! – твёрдо парировал пастух.

– Объясни ты наконец, чего тебе надо! – внёс рациональное зерно Трифонов Семён Семёнович, председатель колхоза и по совместительству отец жениха.

– Булыжников! – вскочил Евдоким Кроликов, заведующий животноводческой фермой, – Марш отседова! Бегом!

– Погоди, Евдоким Васильевич! – не сдавался пастух, – Дело важное! Нельзя так! Они ж – родня! Не по-христиански это!

Зинаида Николаевна, мать невесты, молча опрокинула стакан и не закусила.

– Что ты несёшь? Бездарь! – крикнул агроном, – Какая родня?

– Брат с сестрой! – безапелляционно заявил пастух, от которого разило не только навозом, но и уверенностью.

Поднялся гомон, невеста начала рыдать, жених сидел в недоумении. В волнении народа явственно читалась жажда скорейшего объяснения столь громкого и пока неуместного заявления.

– Что вы его слушаете? Перегрелся на солнце! Ух, Колясик! Иди отсюда по добру по здорову, не порть праздник! – крикнув, Трифонов нахмурился и сверкнул глазами.

Жена агронома Брюшкина ковыряла вилкой квашеную капусту у себя в тарелке.

Дядя Толя глазами внимательно изучал на предмет родства дочь.

Вспыхнула спичкой Трифонова Мария Григорьевна:

– Ах ты, потаскуха агрономская! – и со всего размаха кулаком ударила в лицо мужа, но при этом глядя в глаза сопернице. Председатель упал на пол. Соперница ни повела и глазом.

Подозревая, что атмосфера накаляется, пастух вновь заговорил:

– Тётка Зина с Семёном Семёновичем якшалась, когда дядя Толя ездил в командировку по севообороту, вот Наташка-то и народилась. Сестра она евоная! Юрки, значится!

Зинаида Брюшкина выпила ещё один стакан наливки до краёв и встала:

– Правда Коляськина! – все ахнули, – Что вы ахаете? Был грешок. Да ты, Наташка, не реви! Иди смело за Юрку – не брат он тебе, как Трифонов тебе не отец!

Агроном выдохнул, найдя всё-таки на лице дочери в том же месте, что и у него самого, родимое пятно.

– Правильно, правильно! – подхватил Коля, – И Юрке не отец, и Маринке не отец!

Трифонов вскочил, как ошпаренный:

– Да кому я тогда хоть отец?!

Мария Григорьевна упала в обморок, дети бросились к ней, Семён Семёнович стоял в растерянности и с мольбой в глазах осматривал гостей.

Большинство присутствующих дам молча опускали глаза.

Кроликов подбежал к пастуху, схватил его за шиворот:

– Ты что же такое вытворяешь, подлец! С лошади бры

– Ты что же такое вытворяешь, подлец! С лошади брыкнулся?!

– Что ты, что ты, Евдоким Васильевич, лошадей боюсь с детства. Юрка, – крикнул он тому, кого считали сыном председателя до сегодняшнего дня, – идите отца обнимайте с сестрой!

Задрожали колени теперь у Кроликова, он искал поддержки в лице Марии, но та, не приходя в сознание, лишь глубоко вздохнула и прикусила губу, наверное, в спазме.

– Машка! – заорал Трифонов.

– Да что Машка, – вновь со своего места поднялась Зинаида Брюшкина, – Сам-то, кобелина плешивый, по всем бабам прошёлся в деревне.

Бабы в ответ на такое заявление осыпали Зину проклятиями, обиженными бранными словами и угрозами!

Мужчины наливали, пили и закусывали, в ожидании развязки.

Слово взял рассудительный агроном Анатолий Иванович Брюшкин:

– Так, давайте разложим всё по полочкам. Во-первых: Зина, Наталия – мне родная дочь? Или как?

– Да, Толя, Наташа – твоя. Прости меня, пожалуйста, Толенька…

– Зинуль, дома. Успокойся, – Анатолий взглядом показал ей, что всё хорошо, и продолжил: – Итак, дальше. Юрка, чей сын?

Из-под стола медленно поднялась Мария Григорьевна Трифонова, отряхнулась, поправила платье:

– Сенечка… Юра тебе не сын, – но слёз или триады раскаяния после этой фразы не последовало, – Кроликов Евдоким ему папка.

– Да что вы, что вы, Марь Григорьевна! Не губи! Семён Семёныч, было-то один раз. Правда, правда! – Кроликов давно уже отпустил пастуха, который выглядывал у него из-за спины.

– Кристальная правда! – Колясик покивал головой в такт своих слов.

– Ну, Евдоким! – Трифонов с рёвом медведя-шатуна бросился на заведующего, – убью, гнида!

Семён Семёнович бил Евдокима Васильевича сильно и жестоко, никто его не оттаскивал и не пытался остановить драку – свадьба же!

– Сеня, Марина тоже от него, – подлила масла в огонь жена председателя.

Заведующий, минут через пять избиения, выскользнул-таки из цепких лап Семёна и куницей шмыгнул на улицу.

Гости ликовали. Свадьба выходит шикарная – со скандалом и рукоприкладством.

Наталия в слезах обратилась к Анатолию:

– Папа! Так мы женимся или нет?

Агроном подошёл, обнял дочь:

– Ну, конечно.

– А Юра?

– Что Юра?

– Он мне не брат? Я уже ничего не понимаю.

– Нет, мама же сказала. Женитесь спокойно.

Юрий забрал переволновавшуюся невесту, Брюшкин вернулся на своё место – рядом с Зинаидой, Трифонов сел к Марии Григорьевне.

Пастуха тоже усадили за стол, чего уж там.

Марину уговорил остаться брат, хоть она и просидела весь оставшийся день с заплаканными глазами молча.

Скандал закончился, подобно майской грозе. Резко, собственно, как и начался. Так же, как и после ливня, осталось много грязи, которую, не сговариваясь, решили разгребать после праздника. А пока нужно было всем снять напряжение, напившись до беспамятства.

Гуляли долго и шумно. Разошлись далеко за полночь.

Через день в районный отдел ЗАГС поступила дюжина заявлений на развод, и все из одного села.

После свадьбы многие любопытные расспрашивали Кольку Булыжникова, откуда он узнал такое, на что он искренне отвечал:

– Так бабы на утренней дойке судачили, пока я коров из фермы выгонял… А я с детства не люблю ложь и обман!

К слову, хоть скандал и вышел знатный с той свадьбой, но никто так и не развелся, а все заявления забрали в течение недели.

Октябрь 2025 г.

Константа Бражникова

В четверг, сидя в столовой с грязными кафельными стенами, Степан Никанорович вдруг, неожиданно для самого себя, понял: количество дураков в любом коллективе всегда составляет постоянный процент от общего числа, всегда! От этой неожиданной мысли он поставил на стол недопитый, очень сильно разбавленный компот из сухофруктов и откинулся на спинку стула – тот скрипнул, но выдержал.

Затем, в поисках подтверждения своей новой теории, Степан Никанорович внимательно осмотрел всех посетителей колхозной столовой.

– А и то верно! – протянул он еле слышно.

Бражников достал из кармана бумажку, развернул её, пробежался по ней глазами в поисках свободного места. Не отрывая глаз от своих записей, протёр рукавом стол, отодвинув пустую тарелку и стакан с разбавленным компотом на край. Положил листок, разгладил его и, убедившись, что оставшегося обеденного перерыва ему хватит, достал из нагрудного кармана карандаш, ещё раз осмотрел всех, кто был в столовой, и начал производить расчёты.

В силу своей профессии счетовода Степан Никанорович очень любил считать. Посчитав общее количество людей, он записал получившееся число и обвёл его. Немного подумав, приплюсовал ещё семерых, сумму снова обвёл, потом зачеркнул, написал другую, вновь обвёл и подчеркнул. Зачёркнутое число на всякий случай ещё и замазал.

Получившееся количество людей разделил по профессиям и записал в разные столбцы. Прогрыз карандаш, высчитывая замысловатые неизвестные в своих уравнениях. Прищурил левый глаз, посмотрел на потолок – там по лепнине ползали жирные комнатные мухи. От волнения у Бражникова пересохло во рту, он жадно допил несчастный компот и, постучав рукой по стакану, съел кусочки того, что когда-то было яблоком.

Обед неумолимо приближался к концу, Степан Никанорович в очередной раз посмотрел на часы:

– Ничего, ничего! Успеваю! Тем более завтра пятница, квартальный отчёт я ещё в понедельник сделал, а сверка и до вторника подождёт.

– Приятного аппетита, Никонорыч! – Захар похлопал Бражникова по плечу, тот от неожиданности подпрыгнул на стуле и обернулся:

– Спасибо, Захар Олегович! Фух! Напугал меня.

– Вот ты, человек! В обед и то со своими циферками маешься!

– А что делать? Работа такая…

– Завтра, Никонорыч, сметы на запчасти нужно подбить, я зайду?

– Да, да, конечно.

– В контору-то идёшь? Провожу, я как раз к Филипову иду.

– Попозже.

– Ну, бывай!

Жилкин снова хлопнул Степана Никаноровича по плечу и ушёл.

Люди постепенно расходились по рабочим местам, столовая постепенно пустела. Бражников вернулся к своим записям. Проводя по числам пальцем в чистом уголке тетрадного листа, что-то складывал, перемножал, вычитал. Записывал новые цифры и обводил их.

– Всё, аль не? – словно из-под земли перед его столом появилась уборщица Любка. Невысокая девушка двадцати двух лет, с огненно-рыжими волосами и с неимоверным числом веснушек на лице. – Дядя Степан, ты уходишь или нет? Мне убираться надо!

– Люба, я ещё посижу немного, досчитать надо.

– Как хочешь. Только дай посуду заберу.

Бойкая девушка ловко собрала посуду и оставила его в одиночестве. Степан Никанорович проводил её взглядом и исправил цифру в одном из столбцов.

Через окна было видно, как мужики не спеша выдвинулись к механизаторской мастерской и в тракторную бригаду – дорога шла в аккурат по прямой от столовой и хорошо просматривалась. Небольшая группа направилась к зданию правления и скрылась из виду за поворотом, кто-то что-то шумно обсуждал, оставаясь в курилке.

Любка собирала стулья и, перевернув их, ставила на столы, готовясь подметать пол. Из окна для приёма грязной посуды послышался грохот падающей посуды, а после – громкая матерная ругань в попытках решить насущные вопросы: «Что делать и кто виноват?». Рыжая девушка не обратила на это никакого внимания и продолжала заниматься собственными делами – уборкой помещения приёма пищи.

– Так и есть! И правильно я думал! Теперь-то всё ясно, как белый день! Всё понятно! – взволнованно воскликнул Бражников, хлопнув от радости по столу. – Целых девяносто процентов! Девяносто! Это непозволительно много, и эта цифра постоянна, ай-яй-яй. Как же так?

Он рассматривал бумажку со своими подсчётами и качал головой.

Тут в дверях появилась голова Жилкина:

– Никонорыч! Тебя Филипов спрашивает, куда ты делся после обеда? Ты же за Антонину остался, за бухгалтершу. Пошли быстрее. Сейчас орать будет!

Захар подмигнул девушке с веснушками и исчез.

Степан Никанорович вскочил словно ошпаренный, выбежал на улицу, по пути опрокинул ведро с водой, упал, поскользнувшись на мокром полу, выругался и, прихрамывая, засеменил в контору, повторяя вслух: «Девяносто, точно девяносто!»

Любка собрала с пола разлитую воду и, подойдя к столу, увидела на нём забытую Бражниковым бумажку.

Она подняла листок и прочитала:

По столбцам расписано место работы, общее количество людей и, на честный непредвзятый взгляд Степана Никаноровича, количество дураков в этом месте. А в самом низу, под всеми расчётами, стояла жирно обведённая цифра девяносто и восклицательный знак. Округлённо: девяносто процентов дураков. Девять из десяти – дураки!

Один дурак уходит, но на его место всегда, всегда приходит другой, и в процентном соотношении общее число дураков не меняется! Меня окружают одни дураки! Ужас…

Девушка скомкала бумажку и выбросила её в мусорное ведро.

Сентябрь 2025 г.

Последний рывок

Неотвратимо быстро приближалась пенсия к Пантелею Прокофьевичу Боровинскому. Как мог, своими силами отодвигал её. Лебезил перед руководством и подхалимничал на широкую ногу, не стесняясь никого. А чего же стесняться, ежели пенсия близко, а свой дом – далеко?

Весной справил юбилей начала строительства дома мечты. Мечты жены. Вероника Павловна очень хотела свой дом, красивый, большой, с лоджией и, настойчивое её требование, петушком-флюгером на коньке.

На предприятии случилась кадровая перестановка, и подпрыгнул Боровинский повыше – там и оклад побольше, и подчинённые порукастее да посговорчивее. Земляк Линев чего один только стоит: пьянь не просветная, и в виду такого обстоятельства постоянно обязанный перед начальником. Тот его и прикроет, и отгул даст, и с работы пораньше отпустит. Пусть в восьми из десяти случаев в своих интересах, но факт есть факт – отпускал!

Пахло пенсией, прям воняло! Дом стоял недоделанный, в то время как Вероника Павловна уже четвёртый раз выбирала обои в зал да красивую разделочную доску прикупила, деревянную с рисунком.

Боровинский, чуя близкую беду, оттого и метался, будто раненый зверь. Очень хочется успеть: на скромную пенсию дом не достроишь, хоромы не доделаешь. Настроение ещё постоянно портили молодые, дерзкие: на работе без году неделя, а уже квартира, у кого дача, у кого родители с домом.

Не выносила ранимая душа начальника такой несправедливости! Он двадцать лет пашет и заработал едва фундамент, а эти вон раз – и в «дамках». Остальное, что выше фундамента, воздвигнуто на чистом поте и крови Пантелея Прокофьевича. Где хитростью, где смекалкой, напором, иногда гневом заставлял вращаться шестерёнки строительства.

При закладке фундамента, на этапе выкорчёвывания красного яблоневого сада, Боровинский порхал жаворонком по участку. Столько планов, столько мыслей…

Абсолютно обоснованно, соизмеримо своему техническому складу ума, Пантелей Прокофьевич был достоин повышения, это увидели и оценили.

Нет худа без добра, негоже пускать лису в курятник, но, к сожалению, никто не предвидел такого разворота в личном отношении к работе у Боровинского. Стрельнуло в голове после назначения. Перераспределив свои внутренние силы, Пантелей Прокофьевич, также получив импульс от жены вместе со старым домом, оставшимся после её матери, он остервенело приступил к постройке своего двухэтажного гнезда.

«Как успеть? Как успеть! Распыляюсь на ненужности! Вероникушка, душа моя… стерва неугомонная!» – бранился внутри себя любящий муж и упорный строитель.

На пути к собственному очагу в семье Боровинских возникали непредвиденные препятствия в виде рождения вначале одной дочери, потом через четыре года второй. Смена руководства на предприятии чинила судьбе трудности, отодвигая дивный миг новоселья.

Терзался глава семьи, и это хорошо ощущали подчинённые Боровинского. Разносил всех подряд в пух и прах, по поводу и без, невзирая на былые, действительно значимые заслуги некоторых работников, не то, чтобы перед ним, так перед всем предприятием!

Тщетны попытки урезонить разъярённого Пантелея Прокофьевича. Да и как тут успокоишься, когда отложенные деньги на «постелить полы» конвертировали в школьные принадлежности, вновь отодвинув таким образом финал стройки. Казалось бы, ещё немного, последний рывок – и всё! Но…

Постоянно приходилось делать нелёгкий выбор: или вещи для детей, либо новые вазоны для будущего дома. Постоянно.

Изнашивался Пантелей, стаптывался, как свадебные туфли от повседневной безалаберной носки. Иногда нервоз сменялся безысходностью и безразличием, иногда появлялось хорошее настроение, но редко. Больше злоба и раздражительность.

Стоит дом без окон и дверей, но крытый новым шифером, а на коньке – петушок-флюгер указывает на смену направления ветра. Старшая дочь собирается замуж, младшая – в институт, достаёт Вероника Павловна деньги, отложенные на окна…

Пантелей Прокофьевич рвёт и мечет на работе: Линев сломал рулетку и стоит, наглец, даже не оправдывается, потерялись важные документы, правда, потом нашлись в кабинете, линия дала брак, так ещё и за белым платьем нужно ехать.

Болеть, как и в молодости, так и в старости, Боровинскому некогда. Дом, всё в дом.

Пенсия приближается, всё чаще просыпается Пантелей Прокофьевич по ночам с тяжёлыми думами, как уже наконец-то завершить этот долгострой и пожить в собственном доме? А годы летят…

– Успею ли? – спрашивает он сам себя и не получив ответа так и засыпает, подолгу ворочаясь…

октябрь 2025 года

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.