# Виват, моя королева!

Эрик Раст

Она была королевой, которую предали. Матерью, которую лишили ребенка. Теперь она станет легендой.

Молодая королева Линария, обладающая запретной магией природы, живет в страхе перед своим мужем-тираном. Когда на свет появляется ее сын, наследник трона, ее жестоко обвиняют в колдовстве и насильно разлучают с младенцем, чтобы упрятать в монастырь.

## Пролог

– Лиам… – прошептала она, едва слышно, называя его имя, которое придумала в тишине своих покоев, втайне ото всех. – Мой мальчик. Мой принц. Мое солнце.

В этот миг все страхи, все унижения, вся боль – все отступило, смытое этой волной чистейшего, животворящего чувства. Остались только они двое, связанные неразрывной пуповиной любви. Она и ее сын. Ее единственная, настоящая, нерушимая семья. Она прижала его к себе, вдыхая его запах, запах новой жизни и безграничной надежды, чувствуя, как ее разорванная на части душа начинает потихоньку, болезненно, но неумолимо срастаться вокруг этого теплого комочка. Он был ее спасением. Ее искуплением. Ее будущим.


И в этот момент дверь в ее покои с грохотом распахнулась с такой силой, что массивная дубовая створка ударилась о каменную стену, едва не сорвавшись с петель. На пороге, залитый светом факелов из коридора, стоял король Теодор. Он был в полном боевом облачении: темная, полированная сталь лат, пурпурная мантия, шлем под мышкой. Словно он только что вернулся с поля боя, а не ждал в соседней комнате вестей о рождении наследника. За его спиной, заполняя проем, теснилась его личная гвардия в сияющих на огне латах, с обнаженными мечами в руках. И рядом с ним, как его зловещая тень, стояла леди Серандина, на ее идеально бледном лице играла едва сдерживаемая, торжествующая улыбка, которую не мог скрыть даже притворный ужас в глазах.

Радость на лице Рии замерла, превратилась в маску изо льда и ужаса. Она инстинктивно, всем телом, прикрыла ребенка, пытаясь стать для него живым щитом.

– Теодор… – выдохнула она, и ее голос был хриплым от недавних криков. – Смотри… наш сын… твой наследник…

Он не взглянул на ребенка. Его глаза, холодные и бездушные, как агаты, были прикованы к ней, к ее бледному, осунувшемуся лицу, к ее распущенным волосам, прилипшим ко лбу.

– Отойдите от нее, – скомандовал он повитухам и служанкам. Его голос был ровным и не оставляющим места для возражений. Те, побледнев как полотно, отшатнулись к стенам, опуская глаза, стараясь стать невидимками.

Теодор сделал несколько тяжелых, гулких шагов вперед, его доспехи громко лязгали в звенящей, мертвой тишине покоев, нарушенной лишь тихим похныкиванием младенца.

– Линария Эльрин, – его голос гремел, лишенный всяких эмоций, кроме ледяного, безразличного презрения. – Ты родила ребенка. Наследника престола Тэзарии.

Рия молча кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Ее сердце бешено колотилось где-то в горле, предчувствуя неминуемую беду.


– И этот ребенок, – продолжил король, отчеканивая каждое слово, будто выбивая их на скрижалях приговора, – будет воспитан как истинный принц крови, лишенный слабости, сентиментальности и… той скверны, что ты пыталась, в него привнести своим проклятым родом.

– Что?.. – прошептала она, и в ушах у нее зазвенело. – О чем ты?.. Что ты говоришь?..

– О твоем колдовстве! – громыхнул он, и его голос, наконец, сорвался на крик, полный давно копившейся ярости. – О твоей неверности! Ты думала, я слеп? Думала, твои темные, подпольные ритуалы останутся незамеченными?

Он сделал резкий, отрывистый жест рукой в латной перчатке. Один из стражников шагнул вперед и с глухим стуком бросил к ногам кровати какой-то предмет.

Это была кукла, тщательно, с умыслом сделанная из желтого воска, с прядью темных волос, удивительно похожих на волосы Теодора, и одетая в лоскутки ткани, напоминавшей королевскую мантию. В ее груди торчала длинная, тонкая серебряная булавка. Рядом упал небольшой холщовый мешочек, из которого высыпались сушеные, ядовито-зеленые травы, которые Рия видела лишь на пожелтевших иллюстрациях в книгах о запретной, темной магии.

– Это было найдено в потайной нише в твоих покоях! – объявил Теодор, и в его голосе звучало театральное, леденящее душу торжество. – Неопровержимые доказательства твоего черного искусства! Ты пыталась наслать порчу на своего короля и мужа! И кто знает, – его взгляд скользнул по ребенку с таким отвращением, будто видел не младенца, а гада, – от кого на самом деле этот ребенок? Возможно, он плод твоей связи с каким-нибудь темным приспешником, с демоном, призванным в одну из твоих ночей!

Это было настолько чудовищно, настолько абсурдно и жестоко, что Рия сначала не поверила своим ушам. Она смотрела на эту жалкую, бездушную куклу, на лицо мужа, искаженное гримасой праведного гнева, и холодное, безразличное лицо Серандины, и понимала – это ловушка. Все было решено, отрепетировано и приведено в исполнение в самый уязвимый момент ее жизни. Леди Серандина стояла чуть позади, и ее лицо выражало притворное, жеманное сострадание, но глаза, холодные и блестящие, сияли неприкрытой, хищной злобой.

– Нет! – закричала Рия, прижимая к себе заплакавшего Лиама так сильно, что он захныкал громче. – Это ложь! Ты знаешь, что это ложь! Он твой сын! Похож на тебя! Он ни в чем не виноват!

Она пыталась подняться, оттолкнуть их, защитить свое дитя, но ее изможденное, разбитое тело не слушалось, предательски слабея.

Теодор кивнул капитану стражи, человеку с лицом, не выражавшим ничего, кроме служебного рвения.

– Заберите ребенка. Он будет немедленно передан кормилице из дома Вальтур. А эту… женщину… – он с нескрываемой ненавистью посмотрел на Рию, будто стирая ее из своей памяти, – доставить в монастырь Всех Святых. Пусть там, в посте и молитвах, она пытается вымолить прощение за свои грехи у богов. Если ее душа, оскверненная колдовством, вообще на это способна.

– НЕТ! – ее крик был полон такого первобытного отчаяния и ужаса, что даже некоторые закаленные в боях стражники невольно попятились, а одна из служанок тихо вскрикнула. – Не смейте ег трогать! Теодор, пожалуйста, умоляю тебя, всеми богами!

Но король уже повернулся к ней спиной, его пурпурная мантия взметнулась, как знамя, поднимаемое для нового, жестокого похода. Его решение было окончательным и бесповоротным.

Двое гвардейцев грубо схватили ее за исхудавшие, слабые руки. Третий, с каменным, непроницаемым лицом, потянулся за ребенком. Рия отбивалась, кричала, царапала латы своими ломкими ногтями, но ее силы, и без того истощенные родами, были на исходе. Она чувствовала, как чьи-то железные, безжалостные пальцы вырывают из ее дрожащих, ослабевших объятий теплый, плачущий, такой родной комочек.

– Мой мальчик! ЛИАМ! – ее последний вопль был похож на вой смертельно раненной волчицы, теряющей своего детеныша. В нем была не просто боль, а крушение всего мироздания.


## Глава 1

Ледяной взгляд короля Теодора был тяжелее любой короны, отлитой из чистого золота. Королева Линария, та, которую, пока были живы ее родители, звали просто Рией, ощущала этот взгляд на себе каждый миг. Он впивался в кожу, сковывал плечи, стягивал горло тугим воротником парчового платья. Каждое утро в тронном зале становилось для Линарии пыткой, ожиданием отсроченного приговора.


Тронный зал был каменным воплощением ее супруга: гигантское помещение со стрельчатыми сводами, терявшимися в полумраке где-то на головокружительной высоте. Темно-багровые знамена с золотым грифоном – гербом правящей династии, свисали со стен, словно запекшаяся кровь. Холодные лучи от витражей, где тот же грифон покорял дракона, падали на пол, не неся с собой тепла. Окружающий же воздух дрожал от едва уловимого, но стойкого аромата страха.

Рия сидела на чуть менее высоком троне справа от своего владыки и супруга, стараясь дышать ровно и глубоко. Серебряный обруч с диадемой нещадно впивался ей в виски, но это был ничтожный дискомфорт по сравнению с гнетущей аурой, что исходила от Теодора.

Король Тэзарии напоминал больше изваяние из темного гранита, чем живого человека. Его пальцы, украшенные перстнями с гербом династии, мерно постукивали по резному подлокотнику трона, и этот стук, отдававшийся эхом в каменной тишине зала, был единственным звуком, нарушающим тягостное молчание в перерывах между аудиенциями.

Рия украдкой скользнула взглядом по профилю мужа: острый, жестокий нос, тонкие, бледные, всегда сжатые в тугую ниточку губы, темные волосы, тронутые искусственной, как она подозревала, проседью на висках, тщательно выверенным знаком мудрости и бремени власти. Он был красив, но красота его была холодна и опасна, как отточенный клинок ассасина.

«Он ведь должен быть сейчас счастлив, – мысленно твердила себе Рия, сжимая влажные от нервного пота ладони на большом животе. Сквозь плотную ткань платья она чувствовала легкое, едва заметное движение. – Наследник. Высокородный наследник от матери из древнего рода. Это все, чего он хотел от меня. Ради этого он женился на дочери опального дома».

Но в его глазах, цвета темной стали, она не видела ни капли тепла, ни к себе, ни к будущему ребенку. Только расчетливую оценку и проверку функциональности инструмента.


Очередной проситель, купец из южных провинций, чей засаленный камзол кричал о попытке выглядеть богаче, чем он был на самом деле, закончил свой витиеватый доклад о неурожае винограда и завышенных пошлинах. Теодор медленно, с театральной неспешностью, повернул к нему голову.

– Ваша просьба будет рассмотрена, – голос короля был низким, металлическим, без единой эмоции. – Казначейство даст ответ. Следующий.

Это была просто констатация факта. Проситель, сгибаясь в почтительных поклонах, попятился прочь, лицо его вытянулось от маловразумительности вердикта.

Рия сделала над собой усилие. Это был ее шанс. Ее крошечная попытка хоть как-то растопить лед в отношениях с супругом, доказать ему, что она не просто ходячая утроба, а мыслящее существо.

– Мой король, – ее собственный голос прозвучал тише и мелодичнее, чем она хотела, затерявшись в гулкой акустике зала. Теодор медленно перевел на нее свой взгляд, и у нее внутри все сжалось в ледяной комок. – Купец говорил о неурожае в долине Эльрин… землях моего… то есть, бывших землях моего дома. – Она споткнулась, чувствуя, как заходит в опасные воды. – Возможно, стоит временно снизить пошлину именно на виноградное вино? Это поддержало бы местных торговцев и не опустошило бы их кошельки до дна. Люди были бы благодарны за вашу милость и мудрость.

Она произнесла это мягко, почти заискивающе, с искоркой надежды в глазах. Она проводила долгие часы в библиотеке, изучая вопросы экономики, читая свитки с отчетами из провинций, пыталась быть не просто украшением, а полезной советницей для мужа.

В ответ на ее слова наступила такая тишина, что казалось, был слышен шелест паутины под сводами зала. Король смотрел на нее так, будто она только что предложила заменить королевскую гвардию на отряд бродячих лицедеев.

– Милость, – наконец произнес он, растягивая слово, будто пробуя его на вкус и при этом находя его весьма отвратительным, – это не признак силы, моя дорогая. Это признак слабости. Снижение пошлины – это не «поддержка». Это поощрение некомпетентности. Если их виноград погиб, пусть находят иные способы заплатить налоги в казну. Или уступят свои земли тем, кто сможет управлять ими лучше. Эльринские земли и так слишком долго наглели от собственного прошлого величия, их давно надо спустить с небес на землю.

В его тоне сквозила такая непоколебимая уверенность в своей правоте, такое ледяное презрение к ее «мягкотелости» и прямое упоминание о немилости к ее роду, что Рия почувствовала, как по ее щекам разливается горячая краска стыда. Она опустила глаза, сжимая резные деревянные змеиные головы на подлокотнике своего трона. Змеи, символ мудрости, теперь казались ей насмешкой.

– Простите, мой король. Я… я не подумала.

– Да, – холодно, без тени снисхождения, согласился Теодор. – Не подумала! Впредь воздержитесь от этого нефункционального для вас действия. Думать – это не ваше. Ваша задача – выносить наследника. А не учить меня управлению королевством.


Эти слова ударили больнее, чем если бы он ударил ее по лицу. Она была для него всего лишь инкубатором, сосудом. Ее род, опальный дом Эльрин, был нужен Теодору лишь для того, чтобы легитимно прибрать к рукам их плодородные земли и на время утихомирить старые аристократические семьи. А теперь, когда в ее утробе рос наследник короны, эта цель была почти достигнута. А миссия Рии подходила к концу.

Внезапно ее живот сжала короткая, но сильная судорога, от которой перехватило дыхание. Рия ахнула и инстинктивно прижала к нему руку. Боль была физической, но ее источником была душевная рана, нанесенная словами мужа. Отчаяние, унижение, страх за свое будущее и будущее сына, все это клубилось внутри нее черным вихрем, ища выхода.

И мир ответил. Громкий, сухой треск, похожий на удар хлыста, разнесся под сводами зала, заставив вздрогнуть даже неподвижных стражников. Рия взглянула в сторону звука. От массивного арочного окна прямо за ее троном по толстому стеклу побежала длинная, причудливая трещина. Она рассекла надвое гордого грифона – родовой герб Теодора.


Стража, стоящая у входа в тронный зал, напряглась, простирая взоры в поисках невидимой угрозы. Придворные зашептались, тревожный гул пополз по залу, как предвестник бури.

Теодор медленно, очень медленно перевел свой ледяной взгляд со стекла на свою жену. Его глаза сузились до щелочек. В них не было ни страха, ни удивления. Только внезапное, острое, бездонное отвращение, смешанное с… удовлетворением? Он знал. Он всегда подозревал. Ее род был запятнан старой, дикой магией, магией земли и природы, которую он так стремился искоренить в своем «чистом» королевстве. И эта скверна, эта уродливая наследственность, проявилась в ней, здесь, при всех.

– Ничего страшного! – его голос, громовый и властный, громыхнул под сводами, мгновенно рубя на корню все шепоты. Зал замер. – От перепада температур старое стекло не выдержало. Продолжайте.

Но его взгляд, пригвожденный к Рии, говорил совсем о другом. В нем было ясное, недвусмысленное послание: «Я видел. Я знаю. Ты уродство. Ты ошибка, которую я исправлю, как только ты выполнишь свою функцию».

Боль в животе отступила, сменившись леденящим ужасом, что сковал ее тело и проник в самое нутро. Рия едва не расплакалась прямо здесь, на троне, перед всем двором. Она судорожно сглотнула горький комок в горле, изо всех сил стараясь придать своему лицу выражение покорного недоумения, но чувствовала, что ей это плохо удается.


Аудиенция продолжалась, будто ничего не произошло. Но для Рии мир перевернулся. Воздух в зале стал тяжелым и ядовитым, каждый вздох давался с трудом. Каждый взгляд, брошенный в ее сторону, казался полным подозрения, насмешки или злорадства.

Когда последний проситель был отпущен, Теодор поднялся с трона без единого слова в ее адрес. Он сделал несколько шагов по пурпурной ковровой дорожке, затем остановился и, не оборачиваясь, бросил через плечо: – Вы выглядите утомленной, супруга. Вам следует больше отдыхать. В своих покоях. Ради здоровья наследника.

Это прозвучало как забота для ушей придворных. Но для Рии это был приговор. Приказ удалиться. Уйти с глаз долой.

Ее горничные, ловя ее дрожащие, как осенние листья, руки, почтительно, но твердо помогли ей подняться и повели из зала. Проходя по бесконечным, увешанным портретами предков Теодора коридорам, Рия не видела ни богатых гобеленов, ни сверкающих доспехов стражников. Она видела лишь ту самую трещину. Трещину на стекле, трещину в своем браке, трещину в ее хрупком мире, который она так старательно выстраивала все эти месяцы.


Войдя в свои покои – просторные, роскошные, но холодные, как склеп, Рия отмахнулась от служанок.

– Оставьте меня, – тихо сказала она, и голос ее дрогнул.

Дверь за слугами с глухим стуком закрылась.

Она же, тяжело дыша, подошла к высокому окну, выходившему во внутренний сад. Ухватившись за холодный каменный подоконник, попыталась унять дрожь в коленях. Ее руки все еще предательски тряслись. Она потянулась к высокой хрустальной вазе с увядающими лилиями, желая ухватиться за что-то реальное и живое, за доказательство, что мир все еще подчиняется обычным законам.

В момент, когда ее холодные от страха пальцы коснулись шелковистых, но уже обвисших лепестков, произошло чудо. По стеблю побежала едва заметная дрожь. Увядшие, потемневшие края лепестков распрямились, наполнились жизнью, обрели ослепительно-белый, почти сияющий цвет. За несколько секунд цветы расцвели заново, их чашечки раскрылись шире, чем когда-либо, наполнив комнату густым, пьяняще сладким ароматом.

Рия отшатнулась, будто обжегшись. Она с ужасом смотрела на свои пальцы, затем на идеальные, будто только что срезанные лилии. Этот дар был не проклятием из страшных сказок, а частью ее самой, самой ее сутью. И именно это делало его таким ужасающим. Почти сразу страх сменился острым, всепоглощающим стыдом, а затем – горьким, как полынь, осознанием.

Теодор был прав. В ней таилось нечто дикое, неподконтрольное, запретное. Нечто, что могло погубить ее и ее еще не рожденного сына. Эта сила была не оружием, которое можно спрятать в ножны, а частью ее дыхания. И скрывать это становилось все труднее.

Сжимая руки на животе, где спал ее ребенок – единственное, что оставалось у нее настоящего, Рия прошептала в гнетущую, ароматную тишину комнаты: – Прости меня. О, прости меня, мой мальчик. Я должна скрывать это. Я должна быть сильной. Ради тебя.


## Глава 2

В Тэзарии при дворе короля Теодора ни одно появление нового лица не было случайным. Каждое являлось продуманным ходом на большой шахматной доске власти, где фигурами были представители знатных родов, а ставкой благосклонность короны. Появление леди Серандины из могущественного дома Вальтур, чьи горные твердыни контролировали все торговые пути с востока, было именно таким ходом. И каждый при дворе, у кого хватало проницательности, понимал, кто именно двигал эту фигуру и с какой целью.

Новая придворная дама прибыла в безмятежное солнечное утро, когда первые лучи лишь золотили остроконечные шпили замка. Ее карету, не просто транспорт, а заявление о статусе, темно-лаковую, с инкрустацией из серебра и гербами Вальтуров (скрещенные кинжалы над неприступной горной вершиной) сопровождал безупречный отряд личной стражи в плащах цвета грозового неба, отороченных серебряной нитью. Это было демонстрацией силы и богатства, на которую Теодор в иное время посмотрел бы с подозрением, как на вызов своей власти. Но на сей раз он лично вышел на верхнюю ступеньку парадной лестницы, чтобы приветствовать новую придворную даму, сложив руки на груди в позе, одновременно величавой и снисходительной.

Рия наблюдала за этим демаршем с балкона своих покоев. Придворный врач, чьи предписания звучали как приказы, исходящие прямиком от короля, запретил ей прогулки на свежем воздухе. Теперь этот балкон стал ее единственным окном в мир, который постепенно, но неумолимо сужался до размеров роскошной, но душной клетки. Рия видела, как леди Серандина, будто небрежным движением руки откидывающей занавес истории, вышла из кареты. Она была высока и стройна, с осиной талией, подчеркнутой корсетом. Волны медно-рыжих волос, уложенных в сложную башню из локонов и кос, казалось, пламенели на солнце. Из-под этой огненной короны на мир смотрело лицо с безупречными, высеченными из мрамора чертами: высокими скулами, прямым носом и губами, изогнутыми в уверенной улыбке. Ее платье из темно-синего бархата, было расшито причудливой серебряной паутиной, стоившей, как знала Рия, больше, чем годовой доход целой деревни. Серандина двигалась по ковровой дорожке с непринужденной грацией гепарда, уверенной в своей неотразимости и скорости, с которой она может поразить добычу.

А самое главное было в том, как она смотрела на короля. Не с подобострастием заискивающего царедворца, не со страхом подданного, а с оценивающим, почти равным интересом партнера по будущей сделке. И Теодор, всегда отстраненный и недоступный, в ответ склонив голову в почти светском жесте, поцеловал ей руку, а не наоборот, как того требовал протокол.

В груди Рии заныла знакомая, тупая боль. Это была не ревность, к этому пожирающему чувству она почти разучилась быть способной за месяцы холодного отчуждения. Это было предчувствие гибели. Как будто надвигался ураган, а она, прикованная цепями долга и беременности к мачте своего корабля, могла лишь наблюдать за приближающейся темной, клубящейся тучей, не в силах свернуть с курса.

***

Вечером в честь новой статс-дамы был устроен пир. Большой пиршественный зал пылал огнями: тысячи свечей в хрустальных канделябрах отражались в полированных латных доспехах стражников и в драгоценных камнях на шеях придворных. Воздух был тяжел от ароматов жареного мяса, пряного вина и дорогих духов, которые не могли полностью заглушить запах человеческого пота и амбиций.

Рия, облаченная в платье цвета увядшей розы, которое теперь ей было слишком тесным в талии и совершенно неподходящим к ее нынешней фигуре, сидела рядом с Теодором. Он был облачен в свои королевские регалии: пурпурную мантию, отороченную горностаем, и тяжелую золотую корону. Его осанка была, если это вообще возможно, еще прямее и надменнее, чем обычно.

Леди Серандина сидела по правую руку от него, на самом почетном месте, которое обычно пустовало. Ее новое платье, цвета ночного неба, усыпанного серебряными звездами, заставляло наряд Рии выглядеть еще более блеклым. Ее звонкий, режущий слух голос был слышен даже сквозь гул музыки и бесед.

– Мой король, – говорила Серандина, томно обмахиваясь веером из павлиньих перьев, каждый «глаз» которого, казалось, следил за Рией, – путешествие по вашим землям лишь укрепило меня во мнении что Тэзария под вашим скипетром – это образец силы и порядка. В землях моего отца до сих пор с благоговением вспоминают, как вы навели порядок после Великой Смуты. Такая твердая рука нужна была королевству. Слабость – вот истинный грех правителя.

Теодор внимательно слушал, подперев рукой подбородок. Его тонкие, бледные губы тронула едва заметная, но оттого не менее пугающая улыбка – редчайшее явление, сравнимое с цветением кактуса в ледниках севера.

– Порядок – это единственная основа истинного могущества, леди Серандина, – откликнулся он, и его голос, обычно резкий, смягчился, становясь почти задушевным. – Слабый правитель сеет хаос одним своим существованием. Он подобен кораблю без руля в бурю.

– О, я полностью с вами согласна! – воскликнула Серандина, и ее взгляд, острый, как отточенный клинок, скользнул по Рии. – Слабость – это роскошь, которую не может позволить себе ни одна корона. Особенно когда речь идет о чистоте крови. Наследник должен быть чистым сосудом для власти.

Рия замерла с кубком гранатового сока в руке. Рубиновая жидкость вздрогнула, отражая трепет ее пальцев. Она чувствовала, как эти слова, словно капли кислоты, разъедают ее изнутри. Они били точно в цель – в ее род, в ее кровь.

Теодор нахмурился, но не от гнева, а от притворного любопытства. Его взгляд стал тяжелее, концентрированнее.

– Вы что-то конкретное имеете в виду, леди Вальтур?

– О, я просто болтушка, Ваше Величество! – с искусным смущением опустила она глаза. – Просто я иногда вижу, как некоторые… запятнанные старыми грехами рода пытаются возвыситься через выгодные союзы. Подобно сорнякам, что тянутся к солнцу, думая, что могут сравниться с розами. Это так… недостойно и куда опаснее мятежа. Яд в сладком вине действует вернее меча.

Король задумчиво вращал массивный перстень с грифоном на своем указательном пальце. Он не смотрел на жену, но каждое слово ложилось прямо в ту рану, что зияла в самой основе их брака. Род Эльрин, к которому Рия принадлежала, был как раз таким – опальным, «запятнанным» старыми союзами с горными кланами и упорными, как дым, подозрениями в колдовстве, унаследованном от предков.

– Проницательное наблюдение, – наконец произнес Теодор, и его голос вновь обрел стальную твердость. – Яд предательства и чуждых влияний действительно опасен. Он разъедает устои изнутри. Его нужно выжигать каленым железом, невзирая на лица.

Серандина сладко улыбнулась, словно он сделал ей величайший комплимент, и ее глаза блеснули торжеством. Ее взгляд снова метнулся в сторону Рии, на этот раз с притворным, слащавым сочувствием, от которого стало еще горше.

– Бедная наша королева. Вы выглядите такой уставшей и бледной. Беременность тяжкое бремя для хрупкого, изящного телосложения. Я всегда восхищалась теми, кто обладает… выносливостью простолюдинки, чтобы переносить это с легкостью и без видимых страданий.

Это был удар ниже пояса, прикрытый шелковой перчаткой мнимой заботы. Изящный намек на то, что Рия не обладает истинной аристократической, «чистой» кровью, что в ее жилах течет жидкость разбавленная недостойными вливаниями.

Рия попыталась найти что-то в ответ, что-то остроумное или гордое, что могло бы поставить наглую фаворитку на место, но слова застревали в горле колючим комком обиды, страха и бессилия. Она чувствовала, как взоры всего зала прилипли к ней, ожидая ее реакции. Она лишь прошептала, и ее голос прозвучал жалко и глухо: – Я вполне хорошо себя чувствую, благодарю за вашу… заботу, леди Серандина.

– Ну конечно, конечно, моя дорогая, – с легким, звенящим смешком ответила та и с легкостью бабочки, перепархивающей на новый, более сладкий цветок, снова повернулась к королю, переключая его внимание на рассказ о соколиной охоте в горах Вальтур.

Рия словно парализованная, вжалась в собственное кресло. Она чувствовала себя голой, выставленной на всеобщее посмешище, ее унижение витало в воздухе, смешиваясь с запахом яств. Она видела, как придворные, ловя каждое ядовитое слово фаворитки, перешептывались за своими столами, бросая на нее оценивающие, сочувственные или откровенно презрительные взгляды. Ее присутствие здесь больше не имело значения. Ее место, ее титул – все это растворялось, как утренний туман, под ослепительным и ядовитым солнцем леди Серандины.

И снова, как и в тронном зале, знакомая волна отчаяния и горечи, горячая и едкая, накатила на нее. Рия судорожно сжала пальцы на тонкой ножке своего хрустального кубка. И вдруг раздался тихий, неслышный в общем гуле, но такой оглушительный, для нее хруст. Опустив глаза вниз, она увидела, как от ножки кубка, прямо из-под ее указательного пальца, побежала тончайшая, толщиной всего в волос, но очень реальная трещинка. Она рассекла идеальную прозрачность хрусталя, словно шрам. Сердце Рии упало и замерло где-то в ледяной пустоте. Ее ладони мгновенно стали влажными от холодного, липкого пота, вызванного страхом.

Рия тихонько отодвинула от себя бокал и украдкой, с ужасом, посмотрела на Теодора. Но он не видел трещины, он был всецело поглощен беседой со своей новой фавориткой. А то что эта женщина метила на роль фаворитки уже никто не сомневался.

Леди Серандина между тем что-то оживленно рассказывала, жестикулируя изящной рукой с длинными, тонкими пальцами. И в этот момент, будто сама судьба решила поставить на ее чашу весов еще одну гирьку. Украшенный сапфирами тяжелый золотой браслет, висевший на ее запястье, как-то очень удачно расстегнулся и с громким, звенящим звуком упал на каменный пол.

– Ах, какая я неловкая! – воскликнула Серандина с притворным, театральным огорчением, поднося руку ко лбу. – Я просто растерялась в обществе Вашего Величества!

И тогда произошло немыслимое. Первым, опередив слуг и стражу, к браслету ринулся король Теодор. Он наклонился, так что его пурпурная мантия коснулась пола, поднял браслет и с галантностью, которую Рия никогда за все годы брака от него не видела, вернул его леди Серандине. Их пальцы ненадолго соприкоснулись, и между ними пробежала молния.

Рия больше не могла этого выносить. Каждая секунда на этом пиру была для нее пыткой. Тихо, стараясь не привлекать внимания, она поднялась с кресла.

– Мой король, – окликнула она Теодора, – я… я чувствую недомогание. Позвольте мне удалиться.

Теодор обернулся к ней. Его взгляд был отстраненным, холодным, с легкой тенью раздражения тем, что его отвлекли от важного дела.

– Конечно, – отрезал он, не глядя ей в глаза. – Идите. Отдыхайте. Вам действительно стоит поберечь силы.

В его тоне не было ни капли участия или заботы, ничего, кроме формальности.

Рия вышла из пиршественного зала, чувствуя на своей спине сотни взглядов. Передернув плечами, она поспешила скрыться в своих покоях. Ее шаги эхом отдавались в пустых, холодных, погруженных в полумрак коридорах. Она понимала, что только что стала свидетелем не просто появления новой придворной дамы. Она видела, как при полном одобрении короля закладывается первый, тщательно отесанный камень в фундамент ее собственного падения. И хуже всего было то, что ее муж, ее король и повелитель, не просто позволял этому произойти. Он с нетерпением, с холодным, расчетливым огнем в глазах, помогал заложить его.


## Глава 3

Прошло несколько недель с момента появления леди Серандины. Для Рии ее покои превратились в единственную гавань, но даже здесь, в этих стенах, обитых шелком и уставленных дорогой утварью, ее настигал страх. Он прятался в глубоких тенях за балдахином кровати, шелестел страницами пожелтевших книг, сквозил в каждом дуновении. Это был тройной страх: леденящий душу страх перед мужем, всепоглощающий, животный страх за сына, и самый изнурительный – страх перед самой собой, перед той тихой, неподконтрольной силой, что дремала в ее крови, как зверь в клетке.

Теодор почти не удостаивал ее своим вниманием. Его время и благосклонность теперь безраздельно принадлежали леди Серандине. Та, словно ядовитый плющ, оплела короля своими кажущимися разумными советами, тонкими комплиментами и ядовитыми намеками, которые всегда доходили до Рии через вереницу бесстрастных слуг и придворных, желающих донести до королевы правду. Ходили упорные слухи, что король даже позволяет новой фаворитке присутствовать на закрытых советах по военным делам – неслыханная привилегия для женщины, граничащая с кощунством.


Однажды после полудня, когда солнце стояло в зените и пыль золотистыми столбами висела в застывшем воздухе, Рия пыталась найти покой сидя в кресле возле открытого окна.

«Все будет хорошо, – пыталась она убедить себя, закрывая глаза и чувствуя, как ребенок толкается внутри, напоминая о своей реальности. – Родится наследник. Он посмотрит на сына, увидит в нем продолжение своей династии, и его сердце смягчится. Он должен… Должен же в нем проснуться отец?»

Но эта хрупкая, как мыльный пузырь, надежда раз за разом разбивалась о воспоминание ледяного взгляда Теодора, увидевшего треснувшее стекло в тронном зале.

Внезапно тишину сада нарушили резкие, чересчур громкие шаги. В дверях появилась одна из ее новых горничных – девушка с лицом куклы, навязанная ей недавним распоряжением короля. Ее глаза были пусты, а губы сжаты в тонкую ниточку.

– Ваше Величество, король требует вашего немедленного присутствия в малом тронном зале. – отчеканила служанка.

А сердце Рии провалилось куда-то в бездну. Теодор «требовал», а не «просил». И малый тронный зал… Он использовался для частных, зачастую крайне неприятных аудиенций, для вынесения приговоров опальным вельможам. Посещение этого зала никогда не сулило ничего доброго.

– Сейчас? – слабо спросила она, инстинктивно прикрывая живот рукой. – Я не совсем хорошо себя чувствую…

– Король ждет, – парировала горничная без тени сочувствия или даже простой человечности. – Он не потерпит промедления.

С тяжелым чувством в груди Рия сменила простое платье на более подобающее случаю парчовое, которое душило ее своим весом, и, сопровождаемая стражниками, чье молчание было красноречивее любых слов, направилась к мужу.


Малый тронный зал был мрачным помещением. Высокие окна с темными витражами пропускали мало света, окрашивая все вокруг в багровые и синие тона. Теодор восседал на своем кресле-троне из черного дерева, вырезанного в виде грифонов. Леди Серандина сидела справа от него в низком, но изысканном кресле, словно равная. Она вышивала, ее тонкие пальцы ловко орудовали длинной иглой, и лишь изредка поглядывала на Рию с легкой, застывшей на губах презрительной усмешкой, будто наблюдала за интересным спектаклем.

– Вы звали меня, мой король? – тихо произнесла Рия, опускаясь в низком реверансе, который дался ей с огромным трудом из-за большого и тяжелого живота.

Теодор не сразу удостоил ее ответом, делая вид, что заканчивает просматривать какой-то пергамент. Наконец, он поднял на нее глаза. В них не было ни тепла, ни даже привычной холодной, официальной вежливости. Только плохо скрываемое, острое раздражение, как будто он отрывался от важного дела ради пустяка.

– Да. Речь идет о землях, что принадлежали вашему отцу. О долине Эльрин.

Рия насторожилась, будто уловила запах дыма. Эти земли были ее приданым, последним клочком наследия ее опального рода, который формально все еще находился под ее управлением. Последняя нить, связывавшая ее с прошлым.

– Что с ними не так, мой король? – ее голос прозвучал хрипло.

– С них поступает недостаточно податей, – вставила своим сладким, словно патока, голосом Серандина, не отрываясь от вышивки. – управляющий, оставленный вашим покойным отцом, явно не справляется. Или, что более вероятно, не хочет справляться, полагаясь на милость своей госпожи.

– Леди Серандина права, – холодно, отчеканивая каждое слово, подтвердил Теодор. – Я принял решение. Управляющий будет смещен и предан суду за нерадение. Его место займет человек, предложенный домом Вальтур. Он наведет там должный порядок и обеспечит стабильное поступление средств в королевскую казну.

Рия почувствовала, как земля буквально уходит из-под ее ног. Это был не просто вопрос денег. Это был акт символического уничтожения. Он забирал у нее последнее, что связывало ее с родовой идентичностью, с памятью о предках. Он отдавал родовые земли ее семьи, землю, которую она любила всем сердцем, в руки клана своей фаворитки! Это была казнь без кровопролития.

– Мой король, прошу вас, – голос Рии дрогнул, слезы подступили к глазам, но она изо всех сил пыталась сдержаться, пыталась говорить разумно. – Этот человек, старик Орвен, служил нашему дому верой и правдой сорок лет! Он знает каждую пядь той земли, каждую семью крестьян. Просто этот год был засушливым, неурожайным… Я могу поручиться за него! Его честь безупречна!

Теодор посмотрел на нее, и его лицо, обычно бесстрастное, исказилось гримасой искренней и глубокой брезгливости, будто он смотрел на какую-то гадость.

– Ты поручишься? – он намеренно использовал фамильярное «ты», срывая с нее покров королевского достоинства, унижая до уровня служанки. – И чем? Своей детской наивностью? Своей слепой верой в людей, которые лишь пользуются твоей слабостью и предают доверие? Я сыт по горло твоими слезливыми просьбами и полной некомпетентностью в делах управления, Линария!

Его голос гремел под сводами зала, заставляя вибрировать воздух. Рия отшатнулась, словно от физического удара, наткнувшись бедром на край тяжелого дубового стола. Она видела, как уголки губ Серандины поползли вверх в едва сдерживаемой, торжествующей улыбке, которую та прикрыла своей вышивкой.

И тут в Рие что-то надломилось. Та плотина терпения, покорности и страха, что она возводила все эти месяцы, рухнула под напором горькой обиды, несправедливости и отчаяния. Все это, копившееся и давившее на нее изнутри, прорвалось наружу горячей, неконтролируемой волной. Она уже не могла и не хотела это сдерживать.

– Это не моя некомпетентность! – выкрикнула она, и ее собственный голос, к ее ужасу и изумлению, зазвучал громко и четко. – Это ваша месть! Вы хотите стереть с лица земли все, что осталось от моего рода! Выкорчевать память о нем! И отдать все… все ей! – она резким, неистовым жестом ткнула пальцем в сторону Серандины.


В зале стало оглушительно тихо. Даже Серандина замерла с иголкой, занесенной для следующего стежка, ее глаза расширились от изумления и неподдельного, жадного злорадства. Никто и никогда не осмеливался говорить с королем Тэзарии таким тоном.

Лицо Теодора стало багровым, жилы на шее и висках набухли. Он медленно, с хищной плавностью, поднялся с кресла, и его фигура в пурпурной мантии вдруг показалась Рие гигантской, заполнившей собой все пространство, заслонившей свет.

– Как ты СМЕЕШЬ?! – его рык был подобен удар грома среди ясного неба. – Ты, чей род запятнан колдовством и предательством! Ты, которую я вознес из грязи и опалы, даровав титул и корону, которая твоим предкам и не снилась! Ты должна быть благодарной, молчаливой и послушной, а не высказывать мне свое ничтожное, пустое мнение!

Он шагнул к ней, и его рука нервно сжалась в кулак. Рия в ужасе отпрянула, чувствуя, как холодная струя страха за себя и ребенка, затмевает все остальное – и гнев, и обиду. Она сжалась в комок, не в силах оторвать взгляд от искаженного яростью лица мужа.

И в этот миг, на пике ее безграничного ужаса, произошло нечто странное.

Раздался глухой, но отчетливый звук. Позади Рии, всего в паре футов от нее, стоял изысканный, невесомый кувшин из венецианского стекла – дипломатический дар от иноземного посла, шедевр мастерства, переливавшийся всеми цветами радуги. И вдруг, без единого прикосновения, он… смялся. Стекло скорчилось, сморщилось, будто его бросили в невидимый, нестерпимо горячий огонь. Раздался тот самый жуткий, похрустывающий звук. И через мгновение все, что осталось от кувшина, рассыпалось в мелкую, сверкающую на тусклом свете пыль, оставив на полированной столешнице лишь мокрое пятно от воды.

Все замерли, уставившись на это непостижимое представление.

Рия смотрела на место, где только что стоял кувшин, не в силах отвести взгляд. Внутри у нее все оборвалось и провалилось в ледяную пустоту. Она не думала о колдовстве. Не желала этого. Но магия вырвалась из нее, как вырывается крик от внезапной боли, как хлещут слезы от невыносимого горя. Это была плоть от плоти ее отчаяния. Рия медленно, преодолевая оцепенение, подняла глаза на мужа.

Ярость на лице Теодора сменилась чем-то гораздо более страшным и окончательным. Глубоким, первобытным, почти физиологическим отвращением. Он смотрел на нее не как на непокорную жену, а как на нечто чужеродное, опасное, нечистое. Как на ядовитую змею, которую обнаружил у себя на подушке.

– Колдовство, – прошипел он, и в его сиплом шепоте слышался леденящий душу ужас, смешанный с торжеством человека, нашедшего последнее, недостающее доказательство. – Прямо у меня под носом. В моем собственном доме.

– Нет… – попыталась выдохнуть Рия, но ее голос был беззвучным, задушенным спазмой в горле. – Я не хотела… это не я…

Леди Серандина с преувеличенным ужасом прижала длинные пальцы к горлу, ее глаза стали круглыми, как блюдца.

– Ваше Величество! Она… она ведьма! Во плоти! Подтвердилось все, что говорили о ее проклятом роде! Она прямо сейчас в приступе ярости наслала на вас порчу!

Теодор не сводил с Рии своего взгляда, полного чистой, незамутненной ненависти.

– Выйди вон, – произнес он тихо, но так, что каждый слог вонзился в нее, как отточенная спица. – И не смей показываться мне на глаза. Никогда. Ступай в свои покои и жди моего решения. Не выходи, не пытайся ни с кем говорить. Ты поняла меня?

Рия больше не сопротивлялась. Не было сил. Не было надежды. Она была совершенно разбита, опустошена до дна. Она повернулась, не в силах больше выносить его взгляд, и, не помня себя, побрела к двери.

За спиной она услышала взволнованный, ядовитый шепот Серандины: «Мой король, нужно действовать без промедления… наследник… боги, он может быть тоже заражен этой скверной… его душа под угрозой…»

Дубовая дверь с глухим стуком захлопнулась за Рией, отсекая эти страшные слова. Но было уже поздно. Она сама, своим неподконтрольным ужасом, предоставила им все доказательства своего прегрешения, все, какие им были нужны. Магия, которую она так тщательно подавляла, наконец вырвалась на свободу. И своим побегом она принесла ей не облегчение, а полную и безоговорочную погибель.

## Глава 4

Боль пришла с рассветом, не как гость, а как захватчик. Острая и неумолимая, она вонзилась в низ ее живота, заставив Рию проснуться от собственного животного стона, который вырвался из ее горла помимо воли. И почти сразу в полумраке покоев вокруг нее засуетились тени повитух и горничных, их лица в свете дрожащих свечей были масками профессионального спокойствия, но в бегающих взглядах и сжатых губах читалась неподдельная тревога. Воздух был тяжел от запаха ладана, который жгли из-за предчувствия беды. Роды начались раньше срока, на целых две луны, и это знание было тяжелее балдахина, висящего над кроватью.


Последующие часы слились в одно сплошное, размытое полотно из боли. Оно было разной текстуры: тупой и давящей, как жернов; острой и рвущей, как раскаленный крюк; волнообразной и удушающей, как погружение в кипящую смолу. Рия металась на промокшей от пота постели, ее пальцы впивались в руки служанок, оставляя на них красные следы. Мир сузился до четырех стен, до конвульсивных схваток, каждая из которых казалась последней, разрывающей ее надвое. Сквозь туман пробивалась лишь одна мысль, одно имя, которое она хрипло повторяла, как заклинание, как якорь спасения: «Сын… мой мальчик… живи… только живи…»

В минуты наивысшей слабости, когда первобытный страх за ребенка становился невыносимым, перекрывая саму физическую боль, она кричала имя мужа. «Теодор!» – вопила она в подушку, в темноту, умоляя, чтобы он был рядом, чтобы его холодное присутствие хоть как-то защитило их дитя, чтобы он увидел, какую цену она платит за его наследника. Но дверь оставалась недвижима. Теодор не приходил.

Вместо него, в самый разгар мук, в покоях появилась леди Серандина. Она не приближалась к ложу, не предлагала помощи. Она стояла в дверях, прислонившись к косяку, и наблюдала за происходящим с холодным интересом, словно смотрела на трудные роды кобылы в королевских конюшнях с любопытством, лишенным всякого сострадания. Ее присутствие было хуже, чем отсутствие короля. Оно было ядовитым, зловещим вестником, нарушающим и без того хрупкую священность момента.

– Бедная, бедная королева, – проговорила она. – Такие нечеловеческие мучения. Почти, как если бы сама природа, сама земля противилась рождению этого… ребенка.

Рия слишком измучилась, чтобы ответить, чтобы найти слова, которые могли бы отгородить ее от этого яда. Она лишь сжала зубы до хруста и погрузилась в новую, огненную волну боли, пытаясь вытолкнуть из себя и эту женщину, и свой страх, и все свое отчаяние.

И вот, когда силы уже почти окончательно оставили ее, когда зрение начало расплываться, а голоса повитух стали доноситься как будто из-под толстого слоя воды, случилось чудо. Последний, нечеловеческий, рвущий связки рык, пронзительный, режущий крик, и…

Тишина. На одно, единственное, вечное мгновение наступила абсолютная, оглушительная, пугающая тишина. Время будто бы остановилось. А затем раздался крик младенца. Чистый, полный дикой, первозданной жизни. И время вновь начало свое движение.

Повитуха, испачканными в крови руками, подняла крошечное тельце.

– Сын, Ваше Величество! У вас сын! Здоровый мальчик!

Слезы, горячие и соленые, хлынули из глаз Рии, смешиваясь с потом на ее лице. Ей осторожно положили на обнаженную грудь этот маленький, теплый, отчаянно шевелящийся комочек жизни. Он был таким крошечным, таким идеальным. Его кожа была мягкой и бархатистой. Крошечные пальчики с невероятной, инстинктивной силой сжались вокруг ее указательного пальца, и эта хватка показалась ей самой могущественной в мире – хватка новой жизни, цепляющейся за свое начало.

– Лиам… – прошептала она, едва слышно, называя его имя, которое придумала в тишине своих покоев, втайне ото всех. – Мой мальчик. Мой принц. Мое солнце.

В этот миг все страхи, все унижения, вся боль, все отступило, смытое этой волной чистейшего, животворящего чувства. Остались только они двое, связанные неразрывной пуповиной любви. Она и ее сын. Ее единственная, настоящая, нерушимая семья. Она прижала его к себе, вдыхая его запах, запах новой жизни и безграничной надежды, чувствуя, как ее разорванная на части душа начинает потихоньку, болезненно, но неумолимо срастаться вокруг этого теплого комочка. Он был ее спасением. Ее искуплением. Ее будущим.


И в этот момент дверь в ее покои с грохотом распахнулась с такой силой, что массивная дубовая створка ударилась о каменную стену, едва не сорвавшись с петель. На пороге, залитый светом факелов из коридора, стоял король Теодор. Он был в полном боевом облачении: темная, полированная сталь лат, пурпурная мантия, шлем под мышкой. Словно он только что вернулся с поля боя, а не ждал в соседней комнате вестей о рождении наследника. За его спиной, заполняя проем, теснилась его личная гвардия в сияющих на огне латах, с обнаженными мечами в руках. И рядом с ним, как его зловещая тень, стояла леди Серандина, на ее идеально бледном лице играла едва сдерживаемая, торжествующая улыбка, которую не мог скрыть даже притворный ужас в глазах.

Радость на лице Рии замерла, превратилась в маску изо льда и ужаса. Она инстинктивно, всем телом, прикрыла ребенка, пытаясь стать для него живым щитом.

– Теодор… – выдохнула она, и ее голос был хриплым от недавних криков. – Смотри… наш сын… твой наследник…

Он не взглянул на ребенка. Его глаза, холодные и бездушные, были прикованы к ней, к ее бледному, осунувшемуся лицу, к ее распущенным волосам, прилипшим ко лбу.

– Отойдите от нее, – скомандовал он повитухам и служанкам. Его голос был ровным и не оставляющим места для возражений. Те, побледнев как полотно, отшатнулись к стенам, опуская глаза, стараясь стать невидимками.

Теодор сделал несколько тяжелых, гулких шагов вперед, его доспехи громко лязгали в звенящей, мертвой тишине покоев, нарушенной лишь тихим похныкиванием младенца.

– Линария Эльрин, – его голос гремел, лишенный всяких эмоций, кроме ледяного, безразличного презрения. – Ты родила ребенка. Наследника престола Тэзарии.

Рия молча кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Ее сердце бешено колотилось где-то в горле, предчувствуя неминуемую беду.

– И этот ребенок, – продолжил король, отчеканивая каждое слово, будто выбивая их на скрижалях приговора, – будет воспитан как истинный принц крови, лишенный слабости, сентиментальности и… той скверны, что ты пыталась в него привнести своим проклятым родом.

– Что?.. – прошептала она, и в ушах у нее зазвенело. – О чем ты?.. Что ты говоришь?..

– О твоем колдовстве! – громыхнул он, и его голос, наконец, сорвался на крик, полный давно копившейся ярости. – О твоей неверности! Ты думала, я слеп? Думала, твои темные, подпольные ритуалы останутся незамеченными?

Он сделал резкий, отрывистый жест рукой в латной перчатке. Один из стражников шагнул вперед и с глухим стуком бросил к ногам кровати какой-то предмет.

Это была кукла, тщательно, с умыслом сделанная из желтого воска, с прядью темных волос, удивительно похожих на волосы Теодора, и одетая в лоскутки ткани, напоминавшей королевскую мантию. В ее груди торчала длинная, тонкая серебряная булавка. Рядом упал небольшой холщовый мешочек, из которого высыпались сушеные, ядовито-зеленые травы, которые Рия видела лишь на пожелтевших иллюстрациях в книгах о запретной, темной магии.

– Это было найдено в потайной нише в твоих покоях! – объявил Теодор, и в его голосе звучало театральное, леденящее душу торжество. – Неопровержимые доказательства твоего черного искусства! Ты пыталась наслать порчу на своего короля и мужа! И кто знает, – его взгляд скользнул по ребенку с таким отвращением, будто видел не младенца, а гада, – от кого на самом деле этот ребенок? Возможно, он плод твоей связи с каким-нибудь темным приспешником, с демоном, призванным в одну из твоих ночей!

Это было настолько чудовищно, настолько абсурдно и жестоко, что Рия сначала не поверила своим ушам. Она смотрела на эту жалкую, бездушную куклу, на лицо мужа, искаженное гримасой праведного гнева, и холодное, безразличное лицо Серандины, и понимала – это ловушка. Все было решено, отрепетировано и приведено в исполнение в самый уязвимый момент ее жизни. Леди Серандина стояла чуть позади, и ее лицо выражало притворное, жеманное сострадание, но глаза, холодные и блестящие, сияли неприкрытой, хищной злобой.

– Нет! – закричала Рия, прижимая к себе заплакавшего Лиама так сильно, что он захныкал громче. – Это ложь! Ты знаешь, что это ложь! Он твой сын! Похож на тебя! Он ни в чем не виноват!

Она пыталась подняться, оттолкнуть их, защитить свое дитя, но ее изможденное, разбитое тело не слушалось, предательски слабея.

Теодор кивнул капитану стражи, человеку с лицом, не выражавшим ничего, кроме служебного рвения.

– Заберите ребенка. Он будет немедленно передан кормилице из дома Вальтур. А эту… женщину… – он с нескрываемой ненавистью посмотрел на Рию, будто стирая ее из своей памяти, – доставить в монастырь Всех Богов. Пусть там, в посте и молитвах, она пытается вымолить прощение за свои грехи у богов. Если ее душа, оскверненная колдовством, вообще на это способна.

– НЕТ! – ее крик был полон такого первобытного отчаяния и ужаса, что даже некоторые закаленные в боях стражники невольно попятились. – Не смейте его трогать! Теодор, пожалуйста, умоляю тебя, всеми богами!

Но король уже повернулся к ней спиной, его пурпурная мантия взметнулась, как знамя, поднимаемое для нового, жестокого похода. Его решение было окончательным и бесповоротным.

Двое гвардейцев грубо схватили ее за исхудавшие, слабые руки. Третий, с каменным, непроницаемым лицом, потянулся за ребенком. Рия отбивалась, кричала, царапала латы своими ломкими ногтями, но ее силы, и без того истощенные родами, были на исходе. Она чувствовала, как чьи-то железные, безжалостные пальцы вырывают из ее дрожащих, ослабевших объятий теплый, плачущий, такой родной комочек.

– Мой мальчик! ЛИАМ! – ее последний вопль был похож на вой смертельно раненной волчицы, теряющей своего детеныша. В нем была не просто боль, а крушение всего мироздания.

Она видела, как гвардеец, стараясь не смотреть на нее, уносил ее сына, его крошечная ручка беспомощно сжалась в кулачок в воздухе. Видела, как леди Серандина, не в силах сдержать торжества, прикрыла рот рукой, но ее глаза смеялись над ее горем. Видела абсолютно бесстрастную, уходящую в темноту коридора спину Теодора, который даже не обернулся.

Ее сопротивление было сломлено. Окончательно и бесповоротно. Слезы текли по ее лицу беззвучными, бесконечными ручьями, но она уже не кричала. Только беззвучно, одними губами, шептала его имя, пока ее насильно, грубо стаскивали с постели, одевали в грубую, колючую дорожную накидку поверх окровавленной сорочки, не дав даже в последний раз прикоснуться губами к головке своего новорожденного сына.

Рию выволокли из покоев, по ледяным, бездушным каменным коридорам, мимо придворных, которые отворачивались, прятали взгляды или смотрели с холодным, жадным любопытством. Ее, почти безжизненную, втолкнули в темную, закрытую карету. Дверца захлопнулась за ней с глухим стуком, замок щелкнул. Повозка с грохотом тронулась, увозя ее прочь от замка, от трона, от всего, что она знала и любила. Увозя ее в изгнание, в каменное забвение.

А позади, в королевской колыбели, в шелках и бархате, подаренных домом Вальтур, оставался плакать ее сын. Ее Лиам. Ее единственная причина жить, которую у нее только что вырвали с мясом и кровью.

И в глубине ее души, под грузом безысходного, всепоглощающего горя, под пеплом отчаяния, шевельнулось и начало прорастать что-то новое. Не страх. Не покорность. Не слезы. А холодный, острый, как отточенное лезвие, осколок чистейшей, беспощадной ненависти. Он был маленьким, но живым. И он обещал вырасти.

## Глава 5

Путь на север растянулся в бесконечную череду ухабистых дорог, хмурых небес и коротких, промозглых привалов. С каждым днем воздух становился все зубастее, осенний ветер забирался под одежду и выстуживал кости. По ночам они останавливались в глухих местах, защищенных от глаз и непогоды лишь скудным прикрытием леса. Солдаты, не церемонясь, разводили костер, грелись у огня и спали на земле, завернувшись в плащи. Рию же, как вещь, запирали в карете. Она лежала, сжавшись в комок на холодном сиденье, кутаясь в свой некогда роскошный, а теперь пропахший дымом и сыростью плащ, и слушала, как снаружи потрескивают ветки в огне и доносятся отрывистые фразы солдат. Деревянные стенки плохо хранили тепло, и холодный воздух проникал внутрь, заставляя ее постоянно дрожать.

Карета, некогда казавшаяся Рие воплощением роскоши, теперь была тюремной камерой на колесах. Сквозь щели в стенках проникала пыль, смешиваясь с запахом, который она отчаянно пыталась не замечать – запахом пота, дорожной грязи и едва уловимого, но невыносимого для нее самой металического запаха крови, пропитавшей ее ночнушку. Тело ныло не только от тряски, но и от внутренней боли, напоминающей о недавних родах. Она сидела, скорчившись, стараясь дышать ртом, плотнее затягивая плащ, пытаясь спрятаться от самой себя.

Рия уже перестала спрашивать, куда и зачем ее везут. Ответа она все равно не получала. Рыцарь Лоренц, возглавлявший небольшой отряд, был молчалив и суров. Его люди выполняли свою работу с отстранённой эффективностью, не грубя, но и не проявляя ни капли сочувствия. Их взгляды скользили по ее закутанной в плащ фигуре без интереса, но она ловила себя на мысли, что плотнее затягивает ткань, скрывая бурые, засохшие пятна на тонкой ткани ночнушки под ней.

Но на третий день стало ясно, что суровая природа Севера не шутит. Небо затянулось сплошной свинцовой пеленой, и колючий ветер с примесью мокрого снега принялся хлестать по карете, пытаясь вырвать дверцу. Дышать стало трудно, а перспектива ночевать в деревянном ящике на колесах, который к утру промерзнет насквозь, становилась смертельно опасной.

Вскоре на обочине, как спасение, показался придорожный трактир. «Последний приют» – гласила покосившаяся вывеска, раскачиваемая на ветру. Само здание, сложенное из почерневших от времени и непогод брёвен, казалось, вросло в землю, обещая хоть какую-то защиту от разбушевавшейся стихии. Сквозь ставни кое-где пробивался тусклый, но такой желанный свет.

Лоренц, не говоря лишних слов, резким жестом показал на трактир. Решение было принято. Холод, а не милосердие, заставил его искать крышу над головой для пленницы. Карета со скрипом замерла у самого крыльца. Рия, выдохнула, и её тело затряслось не только от холода, но и от облегчения: сегодня ночь будет под крышей.

– Эй, трактирщик! – голос Лоренца прозвучал громко и властно.

Дверь трактира отворилась, испустив наружу облако тёплого, густого воздуха, пахнущего тушёной капустой, хлебом и влажной шерстью. На пороге появился трактирщик – сутулый, жилистый мужчина с обветренным лицом. Его взгляд быстрым, оценивающим движением скользнул по рыцарям, карете и лишь на мгновение задержался на Рие.

Лоренц о чём-то коротко поговорил с ним, звон монет прозвучал приглушённо. Трактирщик кивнул и скрылся внутри. Вскоре появилась его жена – дородная женщина с одутловатым, но незлым лицом и руками, красными от работы. На её запястьях болтались простые деревянные браслеты.

– Девушку наверх, – вновь бросил Лоренц, не глядя на Рию. – Пусть приведёт себя в порядок.

Женщина, которую трактирщик назвал Мартой, жестом велела Рие следовать за ней. Та, еле переставляя онемевшие, ватные ноги, покорно поплелась за ней, с наслаждением чувствуя на лице тепло, исходящее из распахнутой двери.

Внутри трактир встретил её шумом приглушённых разговоров, треском поленьев в огромном камине и тем самым густым, почти осязаемым запахом еды, людей и старого дерева. Они поднялись по скрипучей лестнице и вошли в крошечную комнатушку под самой крышей. Обстановка здесь была более чем скромной: узкая железная кровать с тощим тюфяком, грубый деревянный табурет, жестяной умывальник с потрескавшимся кувшином и медный таз, тускло поблёскивавший в свете единственной сальной свечи.

Марта, пыхтя, внесла ведро с парящей водой и вылила её в таз, стоявший на полу.

– Мойтесь, – коротко сказала она. – Одежду вашу… всю, придется сжечь. Вам оставят это.

Она положила на табурет свёрток из небелёного грубого холста. Развернув его, Рия увидела длинное, серое, без единого украшения платье из колючей плотной шерсти и такой же тёмный, почти чёрный платок. Монашеское одеяние. Саван для её прежней жизни.

Когда дверь закрылась, Рия с дрожащими руками расстегнула застежку плаща. Тяжёлая ткань с шуршанием упала на пол. Потом пришёл черёд ночнушки. Она стянула её с себя, словно сбрасывая кожу. Она смотрела на смятый комок ткани на полу, свидетельство ее боли и потери, и ее вдруг затрясло.

Опустившись на колени перед тазом, она окунула в воду грубую мочалку и кусок щелочного мыла, пахнущего дымом и золой. Первое прикосновение горячей воды к коже вызвало судорожный вздох.

Она терла кожу, пока она не покраснела, пытаясь стереть не только грязь и запах крови, но и память о последних днях. Горячая вода смывала часть усталости, часть отчаяния. Слезы текли по ее щекам и смешивались с водой в тазу, но она даже не пыталась их сдержать. Здесь, в этой каморке, ей было позволено быть слабой.

Вытершись до красноты грубым полотенцем, она надела новую одежду. Шерсть колола воспалённую кожу, платье висело мешком, скрывая всё, что делало её женщиной. Она накинула платок, спрятав под ним свои волосы. В мутном осколке зеркала над умывальником на неё смотрело бледное, искажённое отражение.

Спустившись вниз, Рия получила свою скудную порцию похлебки и кусок хлеба. Она ела молча, сидя в углу зала, не поднимая глаз, чувствуя странную легкость и пустоту под грубой тканью. Рыцари шумели за своим столом, их разговоры доносились до нее как отдаленный гул. Никто не обращал на нее внимания. Она была серым пятном, призраком в монашеском одеянии.

Позже, лежа на жесткой постели в своей каморке и прислушиваясь к ночным звукам трактира, она понимала, что эта ночь стала водоразделом. Завтра путь продолжится. Но ехать в карете будет уже не та женщина, что пережила роды и потерю, а безликая послушница в сером платье.

## Глава 6

Карета, больше похожая на передвижную гробницу или клетку на колесах, остановилась с глухим скрипом. Деревянные оси взмолились о пощаде в последний раз, и воцарилась тишина. Дверь распахнулась с лязгом, и в лицо Рии ударил резкий, холодный ветер с предгорий. Он не нес в себе свежести; он пах сыростью погреба, древесной золой и прелыми листьями, словно сама земля здесь была больна. Солнечного света здесь не было и в помине. Здесь царствовал вечный полумрак, а небо было затянуто плотной, неподвижной пеленой тумана, в котором тонули вершины елей.

– Выходи, – бросил один из стражников, сопровождавших повозку.

Рия не сопротивлялась. Внутри нее не было ни страха, ни гнева – лишь выжженная, зияющая пустота, поглотившая все чувства. Она механически выползла наружу. Одеревеневшие от долгого бездействия ноги подкосились, и она едва удержалась, судорожно вцепившись в скрипучую дверцу кареты. Каждое ее движение отзывалось ноющей болью во всем теле.

Перед Рией, вписанная в склон мрачной горы, высилась отнюдь не благодатная обитель, как можно было представить по ее названию Монастырь Всех Богов, а суровая каменная крепость. Стены монастыря, сложенные из темного, почти черного, отполированного дождями и ветром камня, были начисто лишены каких-либо украшений, словно сама мысль о красоте считалась здесь тяжким грехом. Узкие, как бойницы окна смотрели на мир с немым укором.

Ведущая в монастырь почерневшая от времени дубовая дверь, окованная массивными железными полосами с приделанным в центре громадным кольцом-молотом, была закрыта. Она напоминала врата в загробный мир, не сулящие ничего, кроме вечного забвения.

Стражи постучали, и гулкий звук, сорвавшийся с молотка, тут же бесследно, растворился в поглощающем все, тумане.

Из-за двери послышались неторопливые, мерные шаги, звякнул тяжелый засов, и створки будто нехотя, со скрипом отворились. В дверях показалась женщина в строгих, черно-серых одеждах. Ее лицо было бледным и иссечённым сетью мелких, глубоких морщин. Глаза, цвета промозглого зимнего неба, холодно и оценивающе оглядели Рию.

– Сестра Лициния? – произнесла она ровным, безжизненным голосом, не несущим в себе ни тепла, ни неприязни. – Мы ждали тебя.

Рия промолчала, ощущая, как новое имя ложится на нее, как саван. От королевы Линарии, от «Рии», от самой ее сущности, казалось, не осталось ничего. Только это чужое, навязанное имя, клеймо, заменяющее личность.

– Я Мать-Настоятельница Агнесса. С этого момента этот монастырь – твой дом и твоя искупительная темница. Здесь, в трудах и молитвах, ты будешь очищать свою душу от скверны, в которой тебя обвиняют. Забудь о прошлой жизни. Она для тебя умерла. Как и ты для нее.

Жестом, не терпящим возражений, настоятельница велела Рин следовать за собой. Потом отвернулась, и ее темная, прямая фигура стала медленно растворяться в сгущающемся полумраке коридора.

Рия осторожно шагнула во тьму. Стражи остались снаружи. Дверь с тяжелым грохотом захлопнулась, и Рия не просто услышала этот звук, она почувствовала его физически, всем своим существом, как захлопнувшуюся крышку собственного гроба. Последняя, тонкая, как паутина, связь с внешним миром была бесповоротно разорвана.

***

Условий для жизни в монастыре практически не было. Холодная келья с голым каменным полом, узкая кровать с колючим соломенным тюфяком и тонким, грубым одеялом, деревянная табуретка и маленький столик с огарком свечи. Скудная пища черствый, как камень, хлеб, безвкусная овсяная похлебка, иногда варенные коренья, пахнущие землей.

А жизнь Рии теперь сводилась к нескольким бесконечно повторяющимся, доводящим до отупения действиям. Подъем до рассвета под пронзительный звон колокола, взывающий к утренней молитве. Бесконечные часовые службы в ледяной, продуваемой сквозняками часовне, где колени немели и коченели от соприкосновения с холодным камнем, а собственный голос сливался с монотонным, неумолимым гулом других голосов в безликой, лишенной смысла молитве.

И труд. Изнурительный, унизительно примитивный, физический труд. Мытье каменных полов огромными, тяжелыми щетками, от которых болели спина и руки; стирка грубого полотна в ледяной, обжигающей до судорог воде ручья; прополка огорода под пронизывающим насквозь влажным ветром. Руки Рии, некогда знавшие лишь шелк, бархат и нежные прикосновения, покрылись грубыми мозолями, трещинами и ссадинами.

Но физические лишения были ничто по сравнению с душевной пустотой, что разверзлась внутри нее. Ее горе было огромным, черным, бездонным озером, вода в котором была густой, как смола. Она тонула в нем, не в силах выплыть, не в силах даже крикнуть.

***

По ночам Рия не плакала, просто слез у нее уже не осталось. Она просто лежала и смотрела в непроглядную тьму, слушая, как за стенами монастыря воет ветер, пытаясь вызвать в памяти лицо своего сына. С каждым днем его образ становился все призрачнее, черты расплывались, стирались, как рисунок на песке. Она забывала его. И это повергало ее в новый, более страшный виток безмолвного отчаяния.

Мать-Настоятельница наблюдала за ней постоянно, ее присутствие ощущалось физически, как жара или холод. Ее пронзительный, всевидящий взгляд сопровождал Рию на молитве, на работе, во время трапезы. Первое время в глазах Настоятельницы читалось лишь суровое осуждение и ожидание покаяния за мнимые грехи.

– Твое сердце ожесточилось, дитя мое, – сказала она как-то раз, когда Рия механически, с пустым взглядом перебирала деревянные четки, не в силах сконцентрироваться на словах молитвы. Ее губы шевелились, но ум был далеко, в королевских покоях, у резной колыбели. – Гордыня, как червь, точит тебя изнутри и не позволяет смириться. Но помни: стены этого монастыря стоят здесь триста лет. Они пережили бури, мятежи и падения королей. Они переживут и твое упрямство.

Рия не отвечала. Что она могла сказать? Что ее единственный грех в том, что она родила наследника тому, кто возненавидел сам воздух, которым она дышала? Что ее гордыня растоптана в пыль и меркнет перед всепоглощающей, животной тоской по ребенку, чей запах она уже не могла вспомнить?


## Глава 7

Однажды, во время уборки картофеля, силы окончательно оставили Рию. Мир поплыл перед глазами, краски сперва вспыхнули, затем погасли, сменившись чернотой, и она без чувств рухнула на влажную, холодную землю, между грядками картофеля.

Очнулась она в лазарете в маленькой аскетичной комнате, пахнущей травами и плесенью. Она лежала на жесткой койке, накрытая тонким одеялом. Над ней склонилась Мать-Настоятельница, держа в руках кружку с водой.

– Пей, – приказала она Рие, но в ее голосе, обычно отточенном и холодном, не было прежней ледяной твердости. Сквозь привычную резкость пробивалась усталость, а может быть, что-то еще.

Рия с трудом приподнялась и сделала несколько жадных глотков.

– Ты не ела три дня, – констатировала Настоятельница, глядя на нее поверх кружки. – Ты отдавала свою хлебную пайку той сумасшедшей Марфе, что роется в компостной куче. Зачем?

Рия отвела взгляд, уставясь на трещину в каменной стене. Та, другая послушница, была стара, слаба умом и вечно голодна. Ее потерянный, блуждающий взгляд, полный немого вопроса, напоминал Рии о ком-то бесконечно несчастном и беззащитном, и она не могла заставить себя съесть свой скудный паек, видя этот взгляд.

– Она… ей было нужнее, – прошептала она, и ее собственный голос показался ей сиплым и чужим.

Мать-Агнесса внимательно посмотрела на нее. Впервые за все время ее взгляд был не осуждающим, а изучающим.

– Удивительно, – тихо, почти про себя, произнесла она. – В тебе, если верить письму из столицы, сидит демон гордыни и колдовства. Но ты, не колеблясь, делишься последним куском хлеба с убогой, чья душа давно ушла. Ты не плачешь и не ропщешь на судьбу вслух, хотя глаза твои полны такой бездонной тоски, что смотреть в них больно. Кто ты на самом деле, дитя мое?

Рия снова закрыла глаза, не в силах выдержать этот новый, проникающий в самую душу взгляд. Она ждала новых упреков, нового призыва к смирению, к признанию в несуществующих грехах.

Но Мать-Настоятельница просто тяжело, глубоко вздохнула, и скрип кровати подсказал Рии, что та поднялась.

– Отдыхай. Завтра вернешься к своим обязанностям.

И ушла, оставив ее одну в тишине лазарета, но уже не в полной пустоте. Где-то в самой глубине ее израненного сердца зародилось новое, странное и еще совсем неуловимое чувство. Это была крошечная, тончайшая трещинка в той ледяной, монолитной стене, что до сего дня наглухо отделяла ее от всего человеческого, живого мира. Кто-то увидел не просто «грешницу» или «колдунью». Кто-то увидел ее боль.


Вернувшись в свою келью под вечер, Рия подошла к маленькому, глубоко утопленному в стене зарешеченному окну. Туман сгущался, превращаясь в мелкую, колючую, почти невидимую изморось. Где-то там, за этими горами, за непроходимыми лесами в золотом замке жил ее мальчик.

Она прижала лоб к холодным прутьям решетки. Боль утраты, острая и живая, была сильнее, чем любой голод, холоднее, чем каменный пол под босыми ногами. И в этой новой, жестокой реальности не было и не могло быть места для королевы Линарии.


С того момента, как Линария попала в монастырь, прошли недели и даже месяцы, слившиеся в одну бесконечную, серую полосу, где один день был неотличим от другого, как звенья в каторжной цепи. Физическая боль от изнурительного труда притупилась, превратившись в привычный, фоновый гул существования, подобный далекому шуму прибоя.

Душевная же боль никуда не делась; она не утихла, а затаилась, стала глубокой и постоянной, как собственный стук сердца. Рия двигалась по монастырским коридорам и дворам, как призрак.

Однажды Рию, в наказание за якобы небрежно выметенный угол в трапезной, послали в самую дальнюю, заброшенную часть монастырского сада, собирать поздние, оставшиеся после первых заморозков ягоды с колючих, полузасохших кустов, росших у самого подножья голой скалы.

Это место было сырым и продуваемым всеми ветрами. Сюда редко заглядывали другие монахини, предпочитая обрабатывать более ухоженные грядки. Земля здесь была каменистой, бесплодной, усыпанной щебнем и обломками сланца.

Рия механически, почти не глядя, срывала мелкие, сморщенные и кислые ягоды, ее пальцы постоянно цеплялись за колючки, оставляющие на коже мелкие, кровоточащие царапины. Но она почти не чувствовала этой боли, потому что она заглушалась болью другой, внутренней. Ее мысли, как всегда, были там, далеко, за горами и лесами. Она представляла, как Лиам, ее мальчик, говорит свои первые слова; гадала, какой у него смех – звонкий, как колокольчик, или тихий, застенчивый; думала, на кого он больше похож – на нее или на отца… И вдруг ей подумалось: а помнит ли он ее вообще? Хоть капельку, на уровне запаха, прикосновения? Считает ли его новая «мать», леди Серандина, с ее холодными руками и ядовитой улыбкой, его своим сыном? Называет ли она его Лиамом или ему дали другое имя?

Волна отчаяния, горше и острее всех предыдущих, накатила на нее и, сбив с ног, лишила воздуха. Рия опустилась на корточки, спрятав лицо в грубую ткань власяницы на коленях, и тихо, беззвучно застонала, как раненое животное. Слез не было, они давно иссякли. Была только всепоглощающая, черная пустота, в которой не было ничего, кроме осознания собственного ничтожества. Она была никем. Ни королевой, ни матерью, ни женщиной с именем и судьбой. Просто пустым местом, обреченным на вечное, бессмысленное забвение в каменной тюрьме.

«Почему? – спрашивала она себя уже в сотый раз, и безмолвный, отчаянный крик, не находя выхода, разрывал ее изнутри. – За что? Я ничего не сделала! Я только любила его…»


Ее пальцы, грязные от земли, судорожно, в порыве бессильной ярости, впились в холодную, влажную, почти мертвую землю. Она чувствовала под ногтями грубый песок, острые краешки камешков, цепкие, мертвые корешки прошлогодних сорняков. И в этот миг она почувствовала тепло. Слабый, едва заметный, но безошибочно чужеродный импульс, исходящий не от нее, а из самой глубины земли, из-под толстого слоя камня и спрессовавшейся листвы. Импульс был таким слабым, что она сначала приняла его за дрожь собственного тела, за содрогание от рыданий, которые не могли вырваться наружу. Но нет. Это было что-то иное. Что-то древнее, могучее и бесконечно спокойное.

Рия не осознавала, что делает. Руководимая слепым, инстинктивным порывом, она прижала раскрытые ладони к земле, как бы ища опоры, ища спасения, цепляясь за единственное, что осталось, – за саму плоть мира. И мысленно, беззвучно, вложила в эту холодную землю всю свою боль, всю свою тоску, все свое одиночество, всю ярость и несправедливость, как выливают отраву в глубокий, бездонный колодец.

И земля ответила. Сначала это было едва заметное движение, щекотка под ее пальцами, будто кто-то крошечный слегка пошевелился. Потом, прямо между ее ладоней, из-под серого, неприметного камешка, проклюнулся росток. Не зеленый и сочный, а бледный, почти белесый, хрупкий, как паутинка. Он дрожал на холодном, пронизывающем ветру, и казалось, что он вот-вот сломается. И затем, на глазах у изумленной, затаившей дыхание Рии, он начал расти. Медленно, но неумолимо, с глухой, титанической силой пробуждающейся жизни. Стебелек тянулся вверх, наливаясь соком, на нем один за другим распустились два маленьких, кожистых листочка, темно-зеленых, почти черных в тусклом, сером свете этого места.

Росток был живым. Настоящим, осязаемым. И он родился здесь и сейчас, на этой бесплодной почве, от ее прикосновения. От ее боли, превращенной в нечто иное.

Рия замерла, боясь пошевелиться, боясь дыханием спугнуть это хрупкое, невозможное чудо. Она смотрела на росток, и впервые за долгие месяцы каменного отупения и скорби что-то дрогнуло в окаменевшей пустоте ее души. Это было не колдовство, не темная, разрушительная скверна, как твердил Теодор. Это было… созидание.

Осторожно, почти с благоговением, она кончиком пальца дотронулась до одного из листочков. И ей показалось, нет, она почувствовала легкое, едва уловимое теплое покалывание в подушечке пальца. Это была не признательность. Связь. Молчаливое понимание.

***

В тот вечер, вернувшись в свою ледяную келью, она стала иной. Внутри нее что-то перевернулось, сдвинулось с мёртвой точки, как огромный валун, столетиями лежавший на дороге. Она все так же молчала во время вечерней молитвы и скудной трапезы, но ее взгляд, обычно устремленный в пустоту или в пол, был уже не безучастным. Он стал внимательным, изучающим, пытливым. Она смотрела на каменные стены не как на преграду, а как на объект; на сестер не как на тюремщиц, а как на людей; на свой кусок хлеба как на дар земли, а не как на подачку.


На следующий день она снова нашла повод, чтобы оказаться у той скалы. Росток был жив, цепок и даже казался чуть крепче, чем накануне. Рия села рядом с ним на холодные камни, закрыла глаза и снова положила руки на землю, стараясь воспроизвести вчерашнее состояние. На этот раз она не вкладывала в землю свою боль и отчаяние. Она попыталась вложить… просьбу. Тихий, безмолвный зов, приглашение, надежду на контакт.