Лев Овалов
Блюз для майора Пронина

© Овалов Л. C., 2025

© ООО «Издательство Родина», 2025

Пролог

Анна Леон. Портрет Льва Овалова

Пожалуй, эту историю стоит начать с одной старинной песенки. Эти немудреные слова нередко звучали той весной, весной 1941 года:

Ночь нам покой несет.
И, когда все уснет на земле,
Спускается с горних высот
Голубой ангел во мгле.
Он неслышно входит в наш дом,
Наклоняется к нашим устам
И спрашивает нас об одном —
О тех, кто дорог нам.
И, не в силах ему противиться,
Это мать, невеста, жена —
Открываем мы тайну сердца,
Называем их имена.
А утром с ужасом слышим,
Что любимых настигла смерть.
И тоска проникает в душу,
И чернеет небесная твердь.
Мы ничего не знаем,
Не видим Божьих сетей,
Не знаем, что это ангел
Уносит лучших людей.
И вечером, одинокие,
Беспечно ложимся спать
И в пропасти сна глубокие
Падаем опять.
Так не спите ночью и помните,
Что среди ночной тишины
Плавает в вашей комнате
Свет голубой луны.

Москва майская, предвоенная, Москва 1941 года. Кузнецкий Мост там, где ему и положено быть, разве что французов на нем поубавилось и магазинные витрины утратили пестроту и яркость… Недавно отстроенная гостиница «Москва» уже породила легенды о том, как утверждался ее проект… Поговаривают, что товарищу Сталину представили для выбора два разных проекта, но мудрый вождь поставил свою подпись ровнехонько посередине между двумя чертежами. Вот и построили асимметричный, но внушительный фасад вместо прежней охотнорядской чересполосицы. Арбат еще прежний, невысокий, зеленый и пыльный летом, заснеженный и совсем уж простоватый зимой, но многое, очень многое уже изменилось в облике великого города и еще будет меняться до полной неузнаваемости во время войны и после нее…

Ах, война, война… Она разбила эпоху надвое и во всем мире стала точкою отсчета обеих эпох: До войны и После войны…

Перед войной в мире было три по-настоящему великих сыщика. Шерлок Холмс, комиссар Мегрэ и майор Пронин. Но Шерлок Холмс был уже стар и занимался исключительно пчелами, поселившись в славном своими ульями графстве Суссекс, которое, как известно, является административной единицей одной крупной империалистической державы. Комиссар Мегрэ, гордость Министерства внутренних дел другой крупной империалистической державы, вдруг оставил Париж и уехал подальше от мировой войны – за океан, в Нью-Йорк, наивно надеясь, что грядущая война не коснется заокеанского империализма, крупнейшего и сильнейшего из всех. Только майор Пронин, простой советский человек, ну, может быть, чуточку, что называется, сверхчеловек… Хотя какие могут быть сверхчеловеки в стране, где все граждане абсолютно равны между собою… Человек, но не самый простой, а заслуженный… Знатный человек молодой советской страны, в которой ценились великие труженики – забойщик Стаханов, машинист Кривонос, ткачихи сестры Виноградовы… Да, так вот майор Пронин, который ни в чем не уступал ни Шерлоку Холмсу, ни комиссару Мегрэ в их лучшие годы, продолжал выполнять свои непосредственные и очень важные для Родины обязанности. Так-то оно так, только и его подкосила пневмония.

По московской улице Петровке едет сравнительно молодой человек, велосипедист. Настоящий спортсмен – в белоснежной тенниске под пиджаком. С неба моросит, мелко, но довольно часто. Одной рукой велосипедист смахивает со лба дождевые капли, другой держится за руль. Да, он молодо выглядит, этот парень, лет на двадцать пять – двадцать семь… А на самом деле ему хорошо за тридцать, а точнее – тридцать четыре года. И звать этого молодого человека Виктор Железнов. Одетый в штатское, он тем не менее офицер, да не из простых. Капитан НКВД – это вам не шуточки. Знай соседи по коммуналке его настоящее место работы – насколько тише и аккуратнее они бы себя вели и с ним, с Виктором, и вообще… Но они этого не знают, потому что простым гражданам не положено знать в лицо тех, кто незримо стоит на страже Родины, а значит – и их покоя, благополучия, мирных дней…

Люди прячутся от дождя и особенно охотно делают это в подъездах Петровского пассажа. В толпе Виктор увидел спину в зеленом пальто; он притормаживает, вглядывается в круговерть спин, зонтиков, шляп, шалей, шинелей и пиджаков, одним словом, пытается взглядом просеять эту толпу и зацепиться за зеленую спину… Но нет, спина в зеленом пальто растворяется в людном магазине без следа. Даже если бросить велосипед на произвол судьбы – все равно теперь не догнать этого незнакомца, не выследить его, не узнать… Велосипедист, уже не обращая внимания на дождь, словно с досады стучит красным от холода кулаком по рулю и едет дальше по пустой Петровке. Но на лице его почему-то нет ни огорчения, ни досады, он, скорее, склонен расхохотаться… В доме № 38 по этой же улице тоже работают офицеры, но не коллеги Железнова, а сотрудники знаменитого МУРа, тоже охраняющего покой и благополучие мирных граждан, Однако у них задачи иные: они защищают граждан от социальных пережитков прошлого, то есть от уголовников, врагов внутренних, в то время как майор Пронин, капитан Железнов и их коллеги борются с врагами внешними, засылаемыми в нашу страну спецслужбами тех самых империалистических держав, о которых мы уже упоминали вначале. Этих, упомянутых, и не только этих… С Германией подписан прочный мир, но для Пронина и его сослуживцев тот самый мир почему-то никак не наступает. Немецкая разведка очень активна и действует нагло. Умерить их пыл, потыкать носами в ими же нагаженное, не дать нанести вред и ущерб – это как раз одна из задач, которые страна ставит перед майором Прониным и капитаном Железновым…

Холл квартиры майора Пронина повместительнее отдельной квартиры. Майор Пронин бездетен и холост, что большая редкость в «органах», ибо одиночество и отсутствие семьи – нехарактерная черта советского человека, строителя нового, коммунистического общества. Майор НКВД в военно-административной табели о рангах – это, конечно же, не пехотный майор и даже не майор авиации, но и ему вроде бы как не по чину занимать в одиночку такие апартаменты. А хотя бы и с семьей – все равно слишком жирно. Да что ему – не каждый генерал их ведомства имеет такую жилплощадь, да еще в центре города, а майор Пронин вот живет, без соседей, с ванной, телефоном, газовой плитой, паровым отоплением, горячей водой, холодной водой и незадачливой экономкой Агашей, которая, как известно из опыта другой эпохи, «должна быть экономной»…

Дверь в гостиную, служащую также и кабинетом, приоткрыта. Откуда-то сбоку раздается телефонный звонок. Женский голос строго отвечает: «Товарищ Пронин нездоров. Позвоните через неделю». Из гостиной доносится англоязычное исполнение песни «Голубой ангел» – той самой, с которой началась наша история. Гостиная смотрится неплохо: тридцать два квадратных метра, два огромных окна, четырехметровые потолки с лепниной, здоровенная люстра лампочек на пятнадцать (впрочем, ввинчено и горит всего пять) – ах, хорошо, привольно жили купцы Бахмельевы… Их апартаменты занимали почти весь третий этаж; это уже после революции советская власть добралась до частных владений и раздала их лучшим представителям рабоче-крестьянского государства. Пришлось, конечно, перепланировать жилые помещения, ибо шестнадцать комнат просто не нужны советской семье. Теперь одну часть бывших апартаментов занимает квартира Пронина, соседская, через стенку, принадлежит комиссару второго ранга товарищу Ф. с семьей из четырех человек, включая престарелую тещу, а по коридору направо – знаменитый кинорежиссер с женой, они бездетны, и секретарь московского горкома партии с женой и двумя сыновьями.

Гостиная, видимо, и раньше была гостиная, но из прежней обстановки остался один лишь беккеровский рояль… ах да, еще люстра с хрустальными висюльками. Кожаные диваны, похожие на смирных черных бегемотов, завезены сюда из других мест, но оба вполне прижились и тут: каждому из них отвели отдельную комнату, о каждом ежедневно заботится экономка, чистит их, моет, да и хозяин не забывает их своим вниманием, хотя и бывает дома реже, чем бы им хотелось… Иногда Пронин, когда что-то особенно его заботит и раздражает, подходит к роялю и начинает тыкать одним пальцем, подбирать мелодии… Редко такое бывает, но уж если случается – неутомимая Агаша сразу утрачивает пролетарский пыл и приобретенную годами долгого знакомства смелость, сидит в своей каморке тише воды и ниже травы, пережидает… Но уж когда она верхним чутьем своим – и всегда безошибочно – определяет, что миновало грозовое время – то гляньте на Агашу, не пожалеете: вот у кого нужно учиться командирскому голосу и рабоче-крестьянской способности резать правду-матку начальству. Узнав по голосу Виктора, она молча отпирает ему дверь, а сама, даже не дождавшись, пока он войдет, рысью мчится на кухню.

А начальство ее полулежит на диване, укутанное в плед, и к роялю не подходит. Слух майора Пронина в данную минуту занимает совсем иная музыка. Он слушает блюз про ангела, кивает в такт этой необычной для его дома мелодии, даже пытается дирижировать расслабленной, выпростанной из-под пледа рукой. На паркетном узорчатом полу у него под рукой сложена почти полуметровая стопка газет, поверх которых – раскрытая книжка и очки в добротной роговой оправе. На книжке стоит рюмочка, наполовину заполненная коньяком. На рюмочке – лимонный ломтик, насаженный поперек тонюсенькой рюмочной стенки.

В холле отряхивается от воды наш велосипедист. Он устанавливает свою машину у стенки, снимает ботинки, по-собачьи трясет мокрой головой. Навстречу ему опять выбегает Агаша, решительная, почти пожилая дамочка в белом переднике с ладным крестьянским лицом, и кудахчет уже знакомым нам голосом:

– С ума сошел, Витька! Куда ты такой с дождя? Надышишь на него новой простудой да сыростью! А грязи-то! По канавам ты, что ли, катался?

– А ты не ори на старшего по званию, товарищ сержант. Лучше дай мне обтереться и поднеси согреться! Холодрыга, чтоб ее, как будто бы не май кончается, а ноябрь. А у вас тепло, кстати…

– Согреться тебе? Вот швабру возьми, да и согреешься в момент. Согреться ему! Ты сколько раз обещал не переться с велосипедом в квартиру. Сам посмотри – сколько грязи нанес.

– Ну извини, Агаша. Я бы оставил внизу – так ведь сопрут. А не сопрут – ниппеля вывернут, как в тот раз. И вообще это даже не грязь, а вода. Что сам, как он?

– А, он что болеет, что не болеет – все равно шило в заднице. Слышь, Вить…

– Подожди, я руки и лицо сполосну… А, чего?

– А правда говорят, что к седьмому ноября младшему составу, кто больше десяти лет стажа имеет, очередное звание присвоят?

– Вполне возможно. А тебе что от этого?

– Так мне тогда старшего дадут и оклад прибавят, жалованье.

– Ха, так и обмоем тогда треугольники твои! Ждать недолго. Смотри, Агаша, так ведь ты скоро нас с Иваном Николаевичем обгонишь по служебной лестнице…

Музыка в гостиной обрывается. Голос Пронина: «Агаша, еще раз эту же пластинку!» Агаша, повеселев, подмигивает велосипедисту, но голос ее по-прежнему ворчлив и резок:

– Седьмой раз за утро слушает эту кошкодавку! Надоело мне это мяуканье хуже горькой редьки! А еще говорят – за нее негритянка поет. Неужто правда? Небось назло капиталистам и поет… А то кино нам показывали – срамота, прости господи! И Любовь Орлова туда же вслед за ней пляшет с голой задницей. И окна закрывать он не разрешает: без сквозняка жить не может, видите ли. Душно ему. Вот и дожил, что с дивана не встать… Да иду, иду, у меня же не десять рук, за всеми вами подтирать…

Агаша энергично шагает в гостиную, по пути делает крюк, вынимает из комода полотенце и с притворной сердитостью швыряет велосипедисту. Бросок снайперски точен, велосипедист, он же капитан Виктор Железнов, правая рука майора Пронина, подхватывает махровое полотенце, насухо вытирается им, приводит себя в порядок перед зеркалом, делает тяжелый и мужественный взгляд и, слегка волнуясь, словно перед докладом, тоже направляется в гостиную. Вместо «здравствуйте» и рукопожатия он видит спину майора, покачивающегося в такт песне. Железнову не привыкать, Иван Николаевич и не такие фортели выкидывал: все великие люди немножко чудики, так сказать, каждый со своим «приветом». Виктор садится в кресло и, пользуясь тем, что тот к нему спиной, смотрит на Пронина чуточку снисходительно, даже с улыбкой.

– Капитан Железнов, а капитан Железнов!

– Здесь я, Иван Николаевич!

– Кому Иван Николаевич, а кому товарищ майор. Ты в курсе, что Агаша все вещи в квартире содержит в идеальной чистоте, особенно металлическую утварь, которую она заставляет сверкать и днем, и в ночи, подобно молодым бриллиантам?

– В курсе. Так точно, в курсе, Иван Николаевич. А что?

– «А что, а что»… Агаша, объясни товарищу про «а что».

– Иван Николаевич твои кривлянья вон в ту бронзовую дощечку видит, вот что. И как ты рожи корчишь, и как ты пальцами крутишь…

– Молодец, Агаша. Что значит – чекист со стажем. Учись, товарищ Железнов. Кем ты был до этого часа, до разжалования? Капитаном?..

– Виноват, товарищ майор.

– Вольно, товарищ Железнов. Впредь смотри…

Агаша, сняв тапочки, взгромоздилась на стул с подстеленной клеенкой и что-то ищет на верхней полке буфета. Снова звонит телефон. Агаша в панике прыгает со стула, не успевает надеть тапочки и босиком мчится в коридор, оставляя на паркете мокрые следы. Не дай бог не подойти к звенящему телефону, не дай бог. Доброта и панибратство Пронина жестко заканчиваются на пороге внерабочих отношений. Агаша при нем двенадцатый год, служебные порядки и «свой маневр» знает назубок. Во всем, что касается ее обязанностей, Агаша – фанатик и подгонять ее не надобно, наоборот – скорее осаживать. Пронин доволен ею безмерно, а уж Агаша Пронина просто боготворит. Вот уж действительно: он ей и дитя, и Бог, и воинский начальник.

– За газетами заехал?

– Да вообще-то нет. У меня своих девать некуда.

– Все равно заберешь, пригодятся.

Усмешка Пронина предшествует реплике Агаши: «Он болен. Болен. Спит. Не знаю, оставьте сообщение, чтобы я передала, когда проснется». Песня прерывается.

– А все-таки что-то есть в этой современной музыке… – говорит Пронин.

– Джаз – музыка толстых, Иван Николаевич.

– Кто тебе сказал такую чушь?

– Гм… это, по-моему, Максим Горький сказал.

– А точнее?

– Да, Горький! – уже увереннее подтверждает Железнов.

– Ты просто перепутал, Виктор. «Музыка Толстых» – он сказал. В смысле Алексея Николаевича…

– Да? Ну, может быть… Что, действительно так сказал?

– Шутка. Просто великий пролетарский писатель Максим Горький не разбирался в североамериканской классовой борьбе. Джаз – это стихийный протест угнетенных негритянских слоев городского пролетариата и сельской бедноты против белых угнетателей. Да-да, уж, наверное, я не хуже Горького понимаю в проблемах современной буржуазии. Не согласен со мной?

Железнов ежится: и Горький всем классикам классик, и с Николаичем здесь не больно-то поспоришь. Скользкая потому что тема… Как ему не надоест городить всякую двусмысленную ерунду…

– Вы ее полюбили, Иван Николаевич.

– Кого???

– Эту, Марлен Дитрих…

– Полюбил. Да как и не полюбить, с ее голосом и фигуркой? Поставь-ка еще разок, – просит Пронин и уже сам фальшиво напевает «Голубого ангела» голосом, от которого разбежались бы даже черти в аду, не говоря уже об угнетенных массах негритянских джазменов.

Железнов с тяжелым вздохом снова раскручивает патефон и, умерив громкость, заводит все ту же песню.

– Сейчас сюда придет Лев Сергеевич Овалов, инженер наших с тобой душ. Встретить как полагается. Форма одежды, ширина улыбки – произвольные. – Пронин приподнимается на диване и со вкусом зевает.

Больной-то он больной, отмечает про себя капитан Железнов, а прическа – словно только что из парикмахерской – волосок к волоску, пробор как по линеечке, затылок пострижен, а сам идеально выбрит. Разве что глаза красные и мешки под глазами. И бледный очень. С недавних пор Виктор полюбил бриться по утрам в парикмахерской, а вот Иван Николаевич никому свою шею не доверяет, бреется сам и только сам.

Одет майор Пронин в новенькую белую пижаму с голубым воротом, которой довольно тесно на широченных, чуть оплывших плечах. Шерлок Холмс в таких случаях предпочитал халат, скрывающий нижнее белье, к каковому безусловно относились не только трусы и кальсоны, но и майка, и постельная пижама; однако же советская действительность рождала свои моды и обычаи, и все легко подчинялись этим веяниям, даже наш герой, легендарный майор Пронин. Согласно новым обычаям пижама как раз и выполняла функции домашнего халата. Именно в ней, пользуясь правом простуженного, он и приготовился встречать дорогого гостя.

– Слушаюсь. Я только вам, Иван Николаевич, молока вскипячу. Вы опять в нос говорите. Агаша, судя по ароматам, чем-то таким вкусным занята, что ей не отвлечься, так что я сам.

Пронин благосклонно кивает.

– И это – газеты, рюмки – убери. Порядок должен быть. Не то писатель еще подумает о нас черт те что. – Пронин двумя руками берет рюмку, нюхает ее, ни разу не пригубив, заедает лимоном, протягивает Железнову, показывая, чтобы тот поставил ее подальше, на стол. – Напишет, что мы морально разложились под влиянием коварного врага, с которым много лет соприкасались по долгу службы. Да, а что? Говорят, в соответствующих условиях и нержавейка ржавеет.

– Да что вы, Иван Николаевич, никто и ничего… такого плохого о вас не подумает, тем более писатель Овалов.

– Почему ты так в этом уверен?

– Ну как же. Вы делом, всей своей жизнью доказали…

– Пока еще не всей жизнью, я надеюсь.

– Ну да, конечно же, не всей… То есть я хотел сказать, что еще не всей… Гм. У вас безупречный послужной список, награды…

– У врага народа Блюхера тоже были награды. И послужной список, упиравшийся чуть не в знакомство с Емельяном Пугачевым.

– Иван Николаевич, товарищ майор…

– Да вот, Иван Николаевич. Ты газетки-то не запихивай, ты их шпагатиком перевяжи и поближе к багажничку своего велосипеда отнеси, чтобы не забыть по запарке… Вот так, молодец.

Понимаешь, Виктор, не бывает ничего незыблемого, тем более безупречного и несомненного, ни в хорошем, ни в плохом. Вот ты знаешь, например, почему последнего нашего царя, Николашку, Кровавым прозвали?

– За то, что он угнетал рабочий класс, трудовое крестьянство, расстреливал демонстрации, вешал революционеров…

– Да, и на каторге их гноил, все правильно. Не сам, естественно, с помощью сатрапов. А было ли в нем что-нибудь хорошее? Вот неужели совсем-совсем ничего? Ну-ка, что ты, советский офицер, чекист, член ВКП(б), можешь сказать хорошее о Николае Кровавом?

– Ничего абсолютно. Только плохое.

– Да? А то, что он жену и детей любил, – разве это плохое?

– Ну и что? А сами-то они кто были? Особенно его жена-шпионка?

– Ты так считаешь? Хорошо. За бдительность – пять с плюсом. А если я прикажу? Считай, что это служебный приказ: найти и доложить немедленно, что хорошего для прогрессивного человечества сделал господин Романов, по прозвищу Николай Второй, он же государь всея Руси, он же Ники, он же Кровавый?

Виктор тяжело задумался. Даже здесь, где его могут слышать только Иван Николаевич да Агаша, не хотелось рассуждать на подобные темы… Проклятые темы… А Иван Николаевич, как нарочно, то и дело заводит с ним аналогичные… провокационные разговорчики. Проверяет, что ли? Так это напрасно: он, Виктор, еще мальчишкой, еще с девятнадцатого года, бок о бок с Иваном Николаевичем, который ему второй отец, всей жизнью доказал… Ой, еще не всей, далеко не всей…

– Ну… своей неумной деятельностью по управлению, а точнее разграблению России, продажи ее богатств и недр французским и немецким капиталистам, он невольно способствовал развитию благоприятной ситуации для победы Февральской, а впоследствии настоящей, Октябрьской революции…

– Да. Молодец, умеешь думать, как припрет. Но главный его вклад в культуру европейской цивилизации, Виктор, это то, что именно Николай Второй придумал закусывать коньяк лимончиком. До него это считалось дурным тоном, низкопробным флотским шиком.

Капитан Железнов с облегчением рассмеялся, усмехнулся и Пронин.

– А что, он тоже коньяк любил? Преподаватель наш по истории партии говорил, что он был потомственный алкоголик и пил только водку, как и его отец, Александр…

– Александр Третий, – подхватил Пронин. – Что значит «тоже любил»?

– Ну, вы же любите коньяк? В смысле хороший, пятизвездочный?

– Я люблю коньяк? Вот уж нет. Мне в коньяке нравится только вкус и запах. Ну еще цвет, если его налить в хороший бокал и рассматривать напротив лампы. И то, что после него сердцу весело, а голова не болит. А так, в целом, он мне не нравится вовсе.

– Хорошо, но если вам в коньяке нравится вкус, цвет, запах и как он по шарам стучит, то что тогда вы имеете в виду, когда говорите, что в целом он вам не нра…

И тут наши собеседники услышали вопли Агаши:

– Иван Николаич, гость пришел! Лев Сергеевич Овалов, как вы и предупредили. Батюшки светы! Стол-то! Окно пора закрывать. Как вы себе хотите, а я закрою, да еще врачу на вас нажалуюсь!

Сквозь раскрытые окна было видно, что дождь, набравший было ливневую силу, стихает; дожди в Москве на исходе мая редко бывают продолжительными, но зато уж если разыграются – поливают от души, при хорошем ветре никакой зонт не спасет… Вот и в пронинском кабинете письменный стол, стоящий у окна, залит водой: ветром в окно нанесло дождя на изрядную лужу. Стол, как всегда, почти пуст, если не считать настольной лампы и двух изящных бронзовых бюстиков: Пушкина и Сталина, которые повернуты друг к другу, словно играют в гляделки. Рядом с кожаным диваном, братом-близнецом того, который мы уже видели в гостиной, скромно высится книжный шкаф, битком набитый какими-то здоровенными, старинного образца книгами. Над диваном висит туркменский ковер, украшенный чуть изогнутой японской саблей в ножнах, старинными пистолетами с раструбами и коротким кривым кинжалом. На стене возле двери на широкой розовой ленте висит и еле заметно покачивается от сквозняка гитара. Пронин утверждает, что не умеет играть, но очень ею дорожит, потому что гитара эта – подарок великого музыканта-гитариста Иванова-Крамского. И не просто подарок, а благодарность за одно давнее и щекотливое дельце. Зато Виктор Железнов играет хорошо, но дома обычно некогда или не до этого, а у Пронина тоже не всегда поиграешь. А гитара мировая! Виктор без зависти не может ни смотреть на нее, ни в руки брать.

Все это – книги, оружие, инструменты – домашний мир майора Пронина, напоминающий о прежних делах. Иванову-Крамскому он помог чисто случайно, «не по профилю», а японскую саблю-катану, подарок монгольских товарищей, привез с Дальнего Востока несколько лет тому назад, когда в теплой компании проводил внеочередной отпуск на озере Хасан. Теперь вот еще патефон появился… Пронин любит одиночество, но сейчас ему нравится вся эта безобидная суматоха вокруг его болезни. Однако звонок в дверь прерывает и суету, и элегические думы Пронина. Агаша с подчеркнутой любезностью впускает гостя в холл. Худощавый молодой человек в добротном шевиотовом костюме, с фибровым чемоданчиком, слушает вводную информацию от Агаши. Агаша никогда не даст промашки со своей словоохотливостью, где надо молчать – клещами слова не вытащишь. По долгу службы она должна бы сообщать в один из отделов управления обо всем, что входит в сферу ее внимания, например, о домашней жизни майора Пронина, о его привычках, хороших и вредных, о его знакомствах… Она вроде как и сообщает, не отказывается, но куратор ее, майор Гуридзе Ираклий Семенович, давно уже махнул на нее рукой. «Что, партизанка, опять ничего нового? Ну, перепиши прошлый рапорт и гуляй, смотри число не перепутай». Не простым майором был товарищ Пронин. Не простым, а авторитетным. Такому майору и комдивы честь отдавали да животы втягивали.

Лев Сергеевич не хуже любого офицера понимает, что можно, а чего нельзя, и Агаша ему доверяет. Иногда, в полночь-заполночь, когда уже и сам Иван Николаевич угомонится, достанет Агаша книжку с полки, развернет и про саму себя прочитает… Слезы, глупые, ни с того ни с сего сразу же и польются. И нет ничего такого, а все равно: стоит Агаше взять книгу в руки – а слезы тут как тут… И с чего бы… Нет, Агаша доверяет Льву Сергеевичу, считает своим и тихо гордится личным знакомством со знаменитостью, с настоящим писателем.

– Болен он. Но вас ждет. С патефоном в обнимку. Как? Во-во, эта самая блю и есть, с самого утра одну ее, бесстыжую, и слушаем. Вот вам тапочки, переодевайтесь. А хотите – так идите, в своей обувке, все равно я мыть собиралась… Это еще что такое? – Последняя фраза относится к шуму, доносящемуся с кухни. Из кухни выбегает растрепанный Железнов с дымящейся железной кружкой в руках.

– Ну вот, у меня молоко ушло! – говорит он, словно бы укоряя кого-то из присутствующих, кто подстроил ему эту гадость.

Гость принюхивается к запаху горелого молока, осторожно улыбается.

– Убежало, – поправляет он.

Агаша кричит на Железнова:

– Жениться тебе надобно, товарищ капитан Железнов, давно уже пора своей семьей обзавестись, а не в чужих спириминтировать. Из тебя кухонный мужик, что из собачьего хвоста сито. Как тебя соседи терпят? Вот подадут на выселение – узнаешь, почем фунт потрохов. Вонь-то какая. Хоть бы раз молоко укараулил, так нет – обязательно убежит. А плиту Агаша отскребай. Теперь опять окна открывай, сквозняк приглашай.

– А мы его, Агаша, на тебе поженим, – кричит Пронин из комнаты. – Это будет чудесный дуэт. Картина Пукирева «Неравный брак». Проходи, Лев Сергеевич, не ввязывайся в драку, милые бранятся – только тешатся! Ну где ты там?

Еще в дверях Лев Сергеевич обращается к Пронину:

– У нас только и разговоров, что о вашем очередном успехе и о вашей болезни. Что с вами такое могло приключиться, при вашем-то здоровье? Как вы умудрились в мае простуду подцепить? На Северный полюс летали, может быть?

– У кого это у вас, позвольте полюбопытствовать?

– Э-э-э, – писатель явно смущен. – В управлении, где я писал просьбу о встрече с вами. Не первый год знакомы, вот я и позволил себе фигуру речи…

– Обычная простуда. С каждым может случиться. Дорожные, так сказать, неприятности. – Пронин снисходительным кивком принял дополнительные объяснения по поводу писательского «у нас», встал с дивана и пожал Льву Сергеевичу руку. – Насчет серьезного заболевания – это все фантазии Агаши и управленческих бюрократов; они сообща и здорового человека залечат вплоть до постельного режима и далее по экстраполируемому курсу. А вы, писатели, вообще народ бойкий и безжалостный. Уже небось похоронили майора Пронина, в интересах развития сюжета? На сопках Маньчжурии?

– Вы еще на моих похоронах простудитесь, Иван Николаевич, и опять ненадолго. Никаких летальных сюжетов, вы очень нужны стране, читателям и некоторым писателям! Я принес текст. Уже и корректура была.

– Это хорошо. Надо будет распределить на сегодня-завтра, когда ты нам читаешь, а когда слушаешь… Ты чего, Витя?

– У меня молоко убежало, – опять поделился свой бедой Железнов. Не то чтобы он всерьез надеялся на сочувствие Пронина и писателя, но надо же было как-то вступить в беседу, поддержать разговор. По сложившейся традиции во время таких бесед субординация почти не соблюдалась, то есть все (за исключением Агаши) могли говорить и даже перебивать друг друга. Железнову, человеку, любящему этикет и дисциплину, почему-то нравилось иногда окунаться в среду, где нет ни того ни другого.

– А как же это оно у тебя убежало, родное сердце?

– Как в том фильме, про Ленина.

– Фильма я не смотрел, – грустно заметил Пронин, с оханием и кряхтением устраиваясь на диване. – Но с этой минуты и до самой пенсии готов называть тебя «товарищ Василий». Я и Рахью лично знавал, шапочно, не так чтобы близко.

– А кто это?

– Был такой… Прообраз… И Ленина видел, правда только в январе двадцать четвертого, когда мы с ним прощались… Да и то издалека. И в Мавзолее видел, конечно, но это иное… С Надеждой Константиновной рядом стояли. Она остановилась, чего обычно делать не положено, и мы вместе с нею. Я рядом стоял, слышу – шепчет чего-то… Только и разобрал, что «а ты прежний остался…» Да. Но, Лев Сергеевич, это тебе на ус, а не для книги. И не для отчета; впрочем, не настаиваю… Да ты устраивайся в кресле: для тех, у кого ягодицы уколами не изранены, оно здесь самое удобное. Расскажи нам о своих путешествиях, как ты был на сафари, что сейчас снимают в Голливуде?.. Что? Беломорканал? – это тоже прекрасно. «Время, вперед!», перековка. Утроенная производительность труда вопреки буранам и проискам белогвардейской банды метеорологов… Виктор, поухаживай за гостем. Я уж, извини, буду отлеживаться, потому как не отсидеться… из-за интриг медицинских сестер… А еще того и гляди Агаша мне строгача влепит с занесением в личное дело. Да… Поговаривают, что ее забирают освобожденным секретарем, а меня к ней в помощники.

Как обычно, безответственный треп майора Пронина делает свое дело: сначала Виктор, а за ним и Лев Сергеевич расслабились, заговорили, в тон хозяину, о всякой ерунде, смех, анекдоты… Но писатель хорошо знает свое дело и после второй чашечки крепкого чая начинает ерзать, сползать к краю кресла, чтобы удобнее было видеть героя своих книг, и приступает к маневрам:

– Но почему вы дома? Вам бы в больничку. Там светило на светиле: три дня – и всю заразу изведут, да еще и впрок здоровьишка подбавят! Какие дела вас держат именно здесь?

– Ага, попробуй уложи его в больницу! Себя морит, подчиненных заражает. Сибарит он, Лев Сергеевич.

– Почему именно сибарит?

– Потому. Сотрудников-то с докладами удобнее здесь принимать, на дому, в теплой пижаме и под хороший коньячок… – с фальшивою укоризной доносит на начальника Виктор.

– Сегодня, – Пронин решительно взмахнул рукой, – никаких докладов и никаких сотрудников, кроме тебя, Железнов. Но и ты о работе забудь. Сегодня у нас выходной, будем говорить о высоком, о прекрасном, например, о журнале «Вокруг света» и о его замечательном редакторе! – Из-под подушки Пронин достает потрепанную журнальную книжку, поглядывая на писателя. – Что мы имеем в поле зрения? Мы здесь видим публикацию «Рассказов майора Пронина» с рисунками. Это очень своевременная книга для нашей компании. Читал я, читал, картинки смотрел. Надо же, сколько акварели ты развел вокруг моего пятиминутного рассказа… Нас водила молодость в какой-то там поход… В Гражданскую и после нее нам, конечно, пришлось весьма и весьма трудно. Вот старики как вспоминают юность? Молодые, говорят, были, глупые… Нет, глупыми мы не были. А молодыми, неопытными, неотесанными, невежественными – да. Были и еще как были. Сколько дров сгоряча наломали, сколько ошибок сделали, иные уже и не поправишь… Но! Выучились, опыта набрали, работать стали лучше, а потом и вообще неплохо… Не везде и не всегда, но научились. Ты все показал верно, примерно так, как оно было. Молодец. Ну, может быть, розовой романтики подбавил, которой в реальной жизни нам всем явно не хватало, как и хлеба… Но дело это, с точки зрения воспитания и истории, нужное, a романтика – тоже не без пользы показана. И молодец, что не только фамилии поменял, но кое-какие даты и координаты. У нас, знаешь ли, с этим гуманно, но строго. Чуть что – и на дыбу.

– Да, я знаю, что строго, Иван Николаевич, учитываю. – Бесконечные напоминания о бдительности давно уже в печенках у писателя, осатанели они ему и в быту, и на работе, но и Пронин, и он – скрупулезно выдерживают этикет, без которого немыслимо пребывание в той среде, которая разрешила им творческое взаимодействие.

– И вот это как раз не бред, рожденный перестраховочным зудом чиновников. Я на полном серьезе тебе говорю: ими, на той стороне, изучается все, в том числе и твои книги обо мне. Любая конкретная зацепка может дать им ценнейшую информацию, за которую мы потом будем рассчитываться золотыми рублями и человеческими судьбами. Ты извини за пафос и гундосый голос, но… Ты знаешь, что еще с прошлого века от царской разведки достались нам в наследство дела, рассекречиванию не подлежащие?

– Серьезно?

– Серьезно. Живут секреты, которые царям служили, а теперь всему советскому народу пользу приносят.

– Спасибо, Иван Николаевич. Это тоже на ус, как я понимаю, а не в книгу?

– Так точно. Я хоть и не писатель, а полагаю, что ты должен знать больше, чем собираешься изложить. Пусть даже никуда это и не попадет, но читатель почует – он умный, нынешний читатель, – что ты не о ерунде пишешь, а о реальных делах и что при этом понимаешь, о чем пишешь. А то так меня это утомило… – Пронин уставил глаза в люстру и загнусавил противным тенорком: «Вы ловите шпионов, защищаете советских людей от беды. Рассказывая о ваших подвигах, мы учим людей бдительности. Полагаю, мы делаем одно дело». Одно дело мы с ним делаем, понимаешь… От него водкой и кальсонами разит, в слове «хрен» две ошибки сажает, полутора слов связать не может – а он писатель, пролетарский друг чекистов… Нет, Лев Сергеевич, это не о тебе… Не принимай на свой счет, ради бога, просто попадаются еще такие орлы, которым потомственное пролетарское происхождение заменяет талант, ум и порядочность. Или есть такой следователь, тезка твой и коллега, книги пишет. Вот он – скромняга и конспиратор, каких поискать: о своих излюбленных методах добывания истины – ни гу-гу… А нет бы поделиться с пионерией и комсомолом – почему это преступники так доверяют ему и всегда признаются во всем…

Писатель осторожно покачал кружкой с чаем в знак того, что он понимает и согласен, однако рта при этом не раскрыл, и кое-какая напряженность от сказанного Прониным все же возникла. Помолчали… Писатель первый нарушил неловкую тишину:

– Мне так же, как и вам, не по душе литературные литавры и громкие слова, но даже я, зная о вашей работе, мягко говоря, далеко не все, понимаю, что в вашей жизни чаще, чем в жизни других людей, соседей и современников, есть место подвигу.

– «В жизни, видишь ли, всегда есть место подвигу!» – Максим Горький, «Старуха Изергиль», – немедленно процитировал Железнов. – Нас на курсах повышения чуть ли не наизусть заставляли учить.

– Ну про подвиги, это ты с избытком хватил. Мы просто честно выполняем свою работу. Поручили – разыскали. Пожалуй, накопился у меня некоторый конструктивный опыт. Выработалась своя, одному мне присущая манера действовать и рассуждать. Это правда. Но героического я в этом ровно ничего не вижу. Нудятины, грязи и нервов – этого да, хватает. Ты, надеюсь, не думаешь, что все у нас на Лубянке – Пронины?

– Ох, не думаю, Иван Николаевич. Особенно когда по канцеляриям и кабинетам хожу. А вы – вообще один такой на весь Советский Союз.

– Вот-вот, и я о том же. Отдельные недостатки имеют место быть, и их заметно больше, чем меня. Хочешь сырников? – Пронин посмотрел в сторону буфета. – Фарфоровую возьми, Агаша, пусть в честь писателя все будет особенно красиво.

Кривил душой Иван Николаевич. Как раз его жизнь и была тем самым сплошным подвигом, свершить который – не каждому под силу; именно от подобного накала – ежечасной готовности к подвигу, ежедневного и ежечасного ожидания его сгорали в инфарктах люди, годящиеся майору Пронину в сыновья, как свечи угасали… Но об этом не то что со Львом Сергеевичем Оваловым, с Витей говорить нельзя – заволнуется и тоже сгорит чистым и жарким пламенем…

– Сырников? – Лев Сергеевич знал, что Пронин недолюбливает творожное и кисломолочное.

Он знаком поблагодарил Пронина и Агашу и одновременно отказался попробовать. – У вас изменились вкусы? С каких это пор? Я, можно сказать, ваш преданный летописец, официальный биограф – и ничего об этом не знаю. А вы просто не представляете, насколько важны эти, казалось бы, несущественные мелочи для воссоздания цельного и полнокровного образа советского чекиста.

– А вот с некоторых! – Пронин с аппетитом прожевал. – С тех пор, как меня угораздило схватить пневмонию катархалис, я без этих сырников просто жить не могу. И без скипидара.

– Скипидара? А зачем он вам, растираетесь?

– Нет, ввожу внутримышечно в ягодицу.

– Как??? И… что, помогает?

– Понимаешь, Лев Сергеевич… Оно, конечно, и не сахар, задница как подушка становится, но удивительно прочищает мозги, так что побочным действием скипидара можно пренебречь. Кстати, не желаешь ли на себе попробовать? Семипроцентный?

– Нет, спасибо, Иван Николаевич. Как ни слаб я в медицине и Конан Дойле, но шутку вашу распознал еще на подлете. Вы уж извините.

– Да ладно… Почему сырники? Врачи рекомендуют. Для меня Агаша специально чуть послаще их готовит – мне ведь сладкое только подавай. – Он внимательно посмотрел на гостя. – Про свою командировку – от и до.

Лев Сергеевич театрально приподнял удивленные брови, но на самом деле был готов к повороту в беседе, опыт общения позволял догадываться:

– Да. Вы как всегда правы. Только что с вокзала. В Армению ездил.

– Еще бы, по гостям с чемоданами не часто ходят. Вдобавок к моей наблюдательности, нам это просто было известно, про твою командировку в Армению, – кивнул Пронин. – Хорошая республика, виноградная, солнце, горный воздух, озеро Севан. Приходилось бывать. – Пронин незаметно для себя помрачнел лицом, в памяти мелькнули эпизоды его армянского расследования, когда головы республиканских руководителей полетели одна за другой, как осенние яблоки с яблони, крепко виноватые, совсем безвинные – без разбору, и ничего с этим нельзя было поделать. Писатель Овалов, если и заметил нахмуренный лоб своего героя, ничем этого не проявил, разве что вздохнул чуточку сильнее обычного.

– По результатам командировки есть что-нибудь особенно заслуживающее нашего внимания?

Лев Сергеевич кивнул.

– Тогда доставай и наливай. Виктор, выплесни ту гадость и рюмку тщательно сполосни. И еще две достань, себе и Льву Сергеевичу.

Лев Сергеевич покопался в чемодане и наконец извлек оттуда бутылку, завернутую в папиросную бумагу:

– Настоящий армянский.

– Не верю! Назначим независимую экспертизу. Ну-ка сними бумажку, вот эту, обертку… Не понять по этикетке – подделка или он самый? Придется откупорить и, может быть, даже понюхать… А медалей-то сколько!

Дверь распахнулась, и в комнату опять ворвалась Агаша:

– Доктора надо бы спросить, прежде чем больного спаивать! – и продолжила с напором и угрозой: – Вот сейчас позвоню самому профессору Беленькову и узнаю, можно ли вам пить с такой температурой! У вас постельный режим. Профессор сказал: строжайший постельный режим. А вы…

Но Виктор уже достал из буфета рюмки, протер салфеткой и деликатно постучал ими друг о друга, чтобы насладиться чистейшим хрустальным звоном:

– А мы. Доктор сказал: не только можно, но и нужно.

– Уж ты молчи, подхалим! Доктор ему сказал и разрешил… Хоть партия, хоть НКВД, хоть пивная на селе: сошлись три мужика – сразу за бутылку! Заботишься об Иван Николаиче – так по уму заботься, а не поддакивай почем зря.

Пронин приподнялся в кресле и не без угрозы в голосе пригласил бушующую Агашу к столу:

– Коньяком тебя угостить, что ли, такую бдительную да резвую? Присядешь, может, тяпнешь на дорожку, прежде чем к Беленькову побежишь?

Агаша осеклась – сработало ее знаменитое предгрозовое чутье – и удалилась, демонстративно дребезжа прихваченной грязной посудой. Железнов разлил коньяк, достал конфеты и половинку лимона.

– Лимон, в мае, мама родная! Полжизни за лимон! Из Елисеевского?

– Кушай, Лев Сергеевич, у меня еще пара штук в закромах лежит. Сослуживец подарил, ему из дому прислали. Говорит – только мингрельские лимоны заслуживают называться лимонами. Похоже на правду. Впрочем… Собственный опыт – лучший учитель. Виктор, открой буфет, нарежь еще один, чтобы не экономить на витаминах. Нарежь, нарежь, там другие скоро вырастут. А что, у вас в Армении лимонов не было?

– Представьте себе… Нам просто было не до того. Мы же по горам, а не по банкетам: лаваш, и тот не всегда был… Зато баранины на год вперед наелся… А какой форелью нас угощали!..

– Итак, дорогие товарищи, наблюдаем интернационализм в действии: армянский коньяк заедаем грузинским лимоном и московскими конфетами. Ну, будем!

– А коньячок ничего, пить можно. Это мне вместо настоя ромашки. И на цвет смуглый. – Майор отставил недопитую рюмку. – А теперь и мы тебя угостим. На этот раз вокальным и инструментальным искусством зарубежных эстрадных артистов. Пластинки, брат, у нас новые – заслушаешься. Есть новые, есть редкие. Есть «ихние» и наши, на все вкусы, только успевай заводи. Погляди, как товарищ капитан на патефонной музыке бицепс накачал. Это я у родного управления выкупил по невероятной цене.

– По-моему, вы патефоны недолюбливали и вслух об этом не раз сообщали, в том числе и мне? А, Иван Николаевич? Или привыкли за время болезни? Как к сырникам?

Пронин согласно кивнул, только непонятно было, к какой именно части писательской тирады относится согласный кивок.

– Вот-вот. Виктор, заведи.

– Какую? – наивно спросил Виктор, глядя на Пронина абсолютно честными глазами.

Пронин делает загадочную паузу и усмехается в несуществующие усы:

– Ту самую. The Blue Angel.

Снова заиграла музыка. После заключительного аккорда приятный мужской голос произнес несколько слов по-английски. Лев Сергеевич пожал плечами:

– Эту я уже слышал. Еще когда ботинки снимал. Ну, что… Не Дунаевский, конечно, и даже не Прокофьев, но… В своем жанре, пожалуй, неплохо.

– Неплохо, говоришь? – оживился Пронин. – Так ты бы об этой песне и написал в своем журнале «Вокруг света»… А то «три танкиста выпили по триста» хороши, конечно, но не тысячу раз подряд. А эти курлы-бурлы в конце? Что он там говорит?

При этих словах Виктор только ухмыльнулся. Надо же – тысячу раз подряд. А сам?

– Не знаю, Иван Николаевич, не разобрал, если честно. Чужая культура, чужая мода. Говорят, что Марлен Дитрих теперь в Америке, на фабрике грез… Может быть – добрые пожелания после песни. И слушателям приятно, и атмосфера, так сказать, соблюдена. А?

– За что я тебя люблю, Лев Сергеевич, что ты никогда не перебираешь норму – ни когда пьешь, ни когда дурачком прикидываешься.

Этот патефон с только что прослушанной тобою пластинкой – вещдок, вещественное доказательство. Ему бы полагалось быть в суде, услаждать слух присяжных заседателей… Но, по счастью, мы вне оков прогнившей буржуазной системы судопроизводства, поэтому он у меня. Патефон мог быть любым, а пластинки… А ну-ка, Виктор, повтори эту пластинку еще раз. С переводом…

Марлен Дитрих

Виктор завел патефон и охотно принялся вполголоса подтягивать по-русски:

Ночь нам покой несет,
И, когда все уснет на земле,
Спускается с горних высот
Голубой ангел во мгле.
Он неслышно входит в наш дом,
Наклоняется к нашим устам
И спрашивает нас об одном —
О тех, кто дорог нам…

Пока Виктор Железнов и Марлен Дитрих исполняют песню, мы видим Пронина – бледного, слегка похудевшего, но пока еще не очень-то изможденного болезнью. Он сжимает и разжимает здоровенные кулаки, словно бы делает гимнастику для пальцев, улыбается чему-то, переводит взгляд с Железнова на Овалова и обратно. И опять спрашивает обоих, когда песня закачивается:

– Ну как?

– Занятно. Мрачновато, но с душой.

– Мрачновато? Хм… Странно ты говоришь. А перевод?

– Неплохой, наверное. И голос у Виктора хороший. А кто автор?

– На пластинке не написано. Могу сказать одно: на этот раз капитан Железнов явно оказался на высоте. Перевод – его работа.

– Да, на удивление удачно вписался. Вот где таланты зарыты…

– А чему тут удивляться, все просто. Я давно говорил: настоящий чекист в быту и на работе должен быть…

– И швец, и жнец, и на дуде игрец… – подхватывает Железнов.

Пронин улыбается:

– Виктор теперь и английский язык лучше меня знает. Впрочем, это не трудно. Кстати, почему ты поешь «с горних», а не «с горных»?

– Ну как же, Пушкин писал: «И горних ангелов полет».

– Пушкин правильно употребил это слово, а ты…

– А я, значит, неправильно? – Железнов немедленно надулся и глянул на Овалова в надежде получить от того поддержку и решение в споре, но писатель только усмехнулся.

– А я не знаю. Завтра доложишь мне значение слова «горний» и сам дашь оценку выражению «горние высоты».

Железнов покорно кивнул, чтобы прекратить наконец никчемушный спор, и взял быка за рога:

– Рассказывать будем?

От нетерпения Виктор заерзал, даже забарабанил пальцами по крышке патефона, так ему вдруг приспичило похвастаться перед Львом Сергеевичем свежераскрытым делом, ради которого, собственно говоря, писатель и приехал к майору.

– А как же отчет о командировке в Армению? – возразил ему Пронин, неумолимый в своей потребности вышучивать и выдразнивать все и вся. – А как же чтение вслух о приключениях майора Пронина на Дальнем Востоке? А пластинки? Глянь, Лев Сергеевич: под эту безыдейную, низкопробную песенку сам Стаханов со товарищи выплясывал на глазах у товарища Сталина, а тот аплодировал и ему, и оркестру товарища Утесова и даже попросил исполнить на бис.

Писатель поднял над головой пластинку с яркой надписью «Леонид Утесов» на самодельной упаковке.

– Вы серьезно? Вот эту вот «С одесского кичмана»? Но она же запрещена к исполнению?

– Тем не менее. На кремлевском приеме в честь какого-то праздника. Сам был, сам видел. В трех шагах от моего столика поддатые стахановцы скакали, как вся Первая конная: «…и с раною глубокой на боке-е-е!..» А вот тоже раритет: восходящая оперная звезда, знаменитый Иван Семенович Козловский, но не в Большом театре, а с ресторанным оркестром исполняет песню «Беседка». Извольте видеть, могу поставить…

Однако Лев Сергеевич Овалов уже достал блокнот и карандаш: соблазнительно бы это все послушать, спору нет… Но он тоже не мальчик и всякое видел в жизни: полгода пороги обивал и нужных людей обхаживал, чтобы добраться до своего героя. Сейчас Пронин перед ним, коньячок с лимоном а-ля фуршет, Виктор с Агашей… А дзинькнет телефон в любую секунду, сорвутся все как на пожар, больные и здоровые, – и жди еще месяцами и годами, пока оказия выпадет и новую встречу разрешат… Нет уж, пластиночки потерпят, а дело ждать не может. Как там у них, со слов Ивана Николаевича, в органах шутят по-кладбищенски: «Сперва обмоем тело, потом закроем дело».

– Иван Николаевич, с вашего разрешения, я бы предпочел сегодня вас послушать, а завтра вам почитать. А?

Пронин поплотнее укутался в клетчатый плед:

– Что-то опять знобит и в боку заныло, видимо – к инъекциям, примета верная… Все не так просто, нам ведь тоже хочется про себя послушать, тщеславие потешить…

– Ладно, если вы настаиваете…

– Мы не настаиваем, да, Виктор? Или настаиваем? А то давай настоим, ты еще успеешь изложить, а Льва Сергеевича первого уважим в рассказчики, а?.. Не хочет слушать. Будь по-твоему, товарищ писатель. Твоя программа принимается: сегодня мы говорим, завтра ты. Вот Виктор нам сейчас доложит вступление, а ты начинай наматывать на ус. Потом уже, дома, размотаешь по катушкам, чего там можно в книгу, а чего нельзя. Но предварительно это мы вместе посмотрим.

– Само собой, как обычно, Иван Николаевич.

– Старинные «герои» твоих книг, противники наши, делаются все изворотливее. – Пронин вновь потянулся к рюмке, отхлебнул невидимый миру глоток и сморщился от притворного отвращения.

Писатель подумал про себя: сколько же нужно времени и таких вот глотков майору Пронину, чтобы осилить одну-единственную рюмку, примерно тридцатиграммовую?.. Уже шесть раз он из нее отхлебывает, а она все еще наполовину полная. И с самого начала Виктор ее не по края наливал… Артист…

– …Ты не морщься и не показывай лицом, как тебе надоело, что я в сотый раз долдоню тебе о коварстве врага и ушках на макушках. Вот с вами, писателями, вероятно, не так уж часто проводят политинформации, а нашему брату четырежды в неделю норовят рассказать о международном положении с помощью газетных передовиц… И мы терпим, ибо таковы политические требования момента. Иногда мне кажется, что эти попугайские политинформации в рабочее время – не что иное, как успешно проведенные операции некоторых империалистических разведок против советского строя. А почему бы и нет? Вы же знаете, что тайная война ведется с возрастающим напряжением? Все изощреннее становятся шпионские методы работы. Враг не дремлет… Шучу, конечно. А все-таки наши дураки иной раз – самые верные помощники нашему врагу.

Читал последний доклад? Какой уклон опаснее – правый или левый? Опаснее тот, с которым в данный момент меньше борются! Мысль, в общем-то, верная, сказано не в бровь, а в глаз. А что получается, когда она докатывается до низов?.. Ты мне не мигай, Виктор, не мигай, высказывания товарища Сталина я ревизовать не собираюсь, равно как и товарищ Овалов пользуется карандашом с разбором, а не подряд. Правильно я говорю, товарищ Овалов? – Писатель с готовностью кивнул. – Да что там о низах говорить, когда на самом верху мой антиподный тезка столько дел натворил, в прямом и переносном смысле, – по сию пору расхлебываем. Тоже якобы согласно указаниям товарища Сталина действовал. И до него тот еще фрукт орудовал. Враг народа.

Писатель ухватился двумя пальцами за дужку очков, подергал вверх-вниз и вопрос все-таки задал:

– Какой, вы сказали, тезка? Антиподный? Как это?

– Ежов. А фрукт – Ягода. Меня Иван Николаевич зовут, а Ежова – Николай Иванович… Очень был властный и волевой товарищ. Мне почти по пояс ростом, а грозен был – я тебе доложу… Как, бывало, запищит – любой в штаны наложит. Крови не боялся, особенно чужой. Уж он этих уклонистов только что из-под плинтуса не вытаскивал… Пару раз лично меня инструктировал, как с помощью пролетарского самосознания, это чтобы ошибок не возникало, следует вести розыск и дознание… Оказалось – сам допускал грубые просчеты в работе и в политическом понимании действительности. За что и был снят.

– А… где он теперь?

– Переведен на другую работу. Надо думать, он сейчас личным примером улучшает плодородие сельскохозяйственных угодий.

– Личным примером?

– Да. Удобрением трудится. Ясно, или еще разжевать? Ягода, его предшественник, оказался перерожденцем, отравителем, агентом энного количества разведок и вообще скверным парнем. Высшая степень социальной защиты стала ему хорошим уроком на будущее. – Пронин усмехнулся.

Писатель опустил голову. Ему было ясно. И в то же время абсолютно непонятна была дерзость, с которой Иван Николаевич рассуждал о материях, за которые… Ему, как писателю, посвященному в некоторые «производственные» секреты, ведь тоже приходилось отвечать на вопросы кураторов – на предмет его с Иваном Николаевичем бесед. Куда деваться, таковы были реалии, и Пронин о них знал… Пару раз он намекал об этом Ивану Николаевичу, тот только ухмылялся в ответ и похлопывал по спине: «Если требуют – скажи им, я же понимаю». Но стоило ему лишь заикнуться, только начать воспроизводить «горячие» высказывания товарища Пронина о людях и событиях, как кураторы – и тот, и второй, который после первого стал, – дружно обрывали разговор и переводили его на другое, ни вздохом, ни намеком в записанных рапортах этого не отражая… Пронину позволялось. Почему – этого Лев Сергеевич не знал, и любопытствовать не решался…

– Виктор, будь друг, передай порошки… И поставь «блю», будь брат. Чтобы лекарства лучше усваивались. Прервемся, Лев Сергеевич, пусть попоет, а я пока вспотею…

…Это был трудный год. Николая Ивановича Ежова уже приговорили и окончательно наказали, не воскресить. Вместе с ним, по обычаю, ушли в небытие и его доверенные лица, помощники и подельники, но здесь уже была осознанная необходимость, производственная профилактика, а не бессмысленная мясорубка… Ежов кончился, и наступила новая эпоха, требующая новых людей и новых решений. Берия, как человек, по-своему очень здравомыслящий и толковый, понимал, что дальнейшее избиение управленческих кадров в стране приведет к хаосу и краху. Он сделал ставку на специалистов. А кадры, золотые управленческие кадры, которые по мудрому определению вождя «решают всё», – в них всегда дефицит. Здесь нельзя расточительствовать без края. Сегодня этого взяли, завтра его начальника, послезавтра наркома, а дальше куда? На Политбюро замахиваться, себя подозревать? Так и это уже было. Нет, должен быть некий уровень стабильности, защищенный хотя бы от интриг и инсинуаций снизу… Страна живет в окружении врагов, больших и малых, слабых и сильных – но равно готовых стереть с лица земли молодую советскую республику и ее большевистское руководство. От врагов можно защититься только силой своих идей и вооруженных сил. Только силой, во всех ее государственных проявлениях. Ну а от Самого можно защититься только усердием и верностью. Но не тупым усердием, а конкретной результативной работой. А для нее нужны компетентные кадры.

Сам же товарищ Сталин, хоть и с запозданием, понял это еще лучше Берии и остальных, потому и пошел на радикальные кадровые перемены в структуре НКВД. Новое поколение руководителей – поколение, выросшее при Сталине, воспитанное на его примере и получившее образование в сталинских университетах, – еще не могло тащить на себе страну… Ощущалась нехватка опытных кадров. Промышленность, армия, органы – всюду работники на глазах теряли способность решать поставленные партией и товарищем Сталиным задачи… Пришлось разобраться и выпустить несправедливо осужденных. Не всех, конечно, потому что попадались и действительно виноватые. Не вернуть было и тех, кого уже не воротишь даже приказом товарища Сталина…

Послабление не касалось ближайшего ежовского окружения, и Пронин чуть было не угодил под очистительную метлу. Берия, по восемнадцать часов в сутки разгребающий завалы дел и проблем, оставшихся от вечно пьяного предшественника, садиста и очковтирателя, поначалу не разобрался в его «статус кво» и, пролистав одну из сверхсекретных папок, посчитал Пронина в числе ежовских любимчиков. Все слои административной защиты были взломаны одним ударом волосатого кулака по наркомовской столешнице: «Взять и доказать!» Иван Николаевич уже сидел, правда, пока не в камере, а под домашним арестом (это все, что сумели для него сделать покровители и друзья), и на него были выправлены соответствующие документы на допросы и расстрел, подкрепленные соответствующими показаниями… Но товарищ Сталин внезапно заинтересовался неким делом, по которому ранее были осуждены и расстреляны виднейшие руководители РККА, маршалы и генералы, дал команду разобраться кое в чем, под личную ответственность Берии, и выделил ему на это срок один месяц…

– …поэтому вы и должны писать о нас и о наших идейных противниках. Должны развивать в людях осторожность и предусмотрительность. Я старый холостяк, в этом смысле – безнадежный и бесперспективный, и, кажется, у меня нет детей. Но мне хочется, чтобы о хитросплетениях и трудностях нашей борьбы знали потомки, пусть не мои лично… Хочется, черт бы вас побрал, и чтобы это было из первых рук…

Пронин произносит прочувствованный, заранее припасенный монолог, идеологически выдержанную прелюдию к рассказу, писатель, скрывая нетерпение, вежливо, обрывками, записывает образцы пронинской риторики, а капитан Железнов, тоже временно соскучившись, молча глядит в окно, выходящее прямехонько на Кузнецкий Мост, празднично умытый последним майским ливнем.

Блюз для майора Пронина

1

Петровка и Кузнецкий. Московский май, самое начало, почти месяц тому назад… Дворники метут асфальт, усердно выпалывают из кустов и газонов последствия праздничной демонстрации, разноцветным бумажно-тряпичным мусором рассыпавшиеся по всему центру столицы…

Иван Николаевич сжалился и позволил капитану Железнову первому повести рассказ о деле, которое начиналось тогда, в начале мая, почти сразу же после демонстрации… «Всё. Мы молчим, Виктор рассказывает. Давай, брат Железнов, в случае чего – подправим тебя по ходу повествования и дополним, если понадобится…»

– Вы знаете товарища Евлахова? Да-да, того самого. Герой Гражданской, рабочий, потом красный директор и, наконец, сегодня – нарком инженерно-оборонной промышленности…

Скоро вот уже месяц, как Иван Николаевич болеет. Вот и в тот день Иван Николаевич уже болел на всю катушку, с кашлем, с температурой. Вот так же валялся на диване. И вот в этот самый день сюда явился Евлахов. Без церемоний, в гостиную прямо в калошах, не раздеваясь, как старый друг на чашку чая.

Майор Иван Пронин

– Развоткался… Он действительно мне старый друг. С двадцать первого года дружим… Только я так и остался простым смертным, а он вон как высоко взлетел. Но пока еще не забывает…

– Да-да, но я-то этого не знал. Вы же мне никогда ничего сверх положенного не рассказываете.

– Вот-вот (тьфу, за тобой и я твои «вот» на язык подцепил), сам же сказал: сверх положенного… Сверх… Но, по правде сказать, грешен: тебе – и сверх положенного частенько раскрываю как боевому товарищу и испытанному сотруднику. Но все равно – это не есть хорошо, не по-чекистски… А про Евлахова тебе рассказать – просто к слову не пришлось, своей дружбы с ним я никогда не скрывал.

– Да уж вы расскажете, Иван Николаевич! Легче в лыжах плавать, чем вас выспрашивать. Что сам увижу, тем и сыт… Что, Лев Сергеевич?

– Нет-нет, ничего… Вы говорите – заходит Евлахов?..

– Заходит Евлахов…

Евлахов – массивный детина в темном двубортном костюме и на удивление коротком галстуке, который под напором тугого живота постоянно вылезает поверх пиджака. Ему бы носить – как первые наркомы – военного образца китель без знаков различия или гимнастерку под кожаный ремень, сапоги, заправленные в бриджи… Нет же – все пытается выглядеть интеллигентиком, гражданским инженером. Некоторые поговаривают, что он одевается так отнюдь не по своей воле, а по высочайшему совету, но кого и как об этом спросишь?

С порога пронинской гостиной он замахал красными кулаками: «Рот фронт, камарады!» – и без вежливых предисловий заговорил, а точнее, закричал о деле:

– Не ждал, Иван Николаевич? Есть мелкий повод потревожить тебя по пустяковому делу. У нас пропал важнейший человек с важнейшими секретами. Отыщешь к утру?

Пронин одной рукой энергично ответил на мощное рукопожатие, другой сделал усталый и плавный дирижерский жест в сторону Агаши и улыбнулся:

– Рот фронт, товарисч. Если срочно, то непременно отыщу. Адресный стол за деньги найдет человека через три часа. Я с ротой контрразведчиков абсолютно бесплатно управлюсь за двадцать минут, с доставкой на дом и в оригинальной упаковке.

– Шутник, товарищ Пронин… Ты знаешь хоть, о чем я речь веду?

– Невдомек мне. Быть может, ты спустил в преферанс зарплату своего ведомства и теперь ищешь козла отпущения, чтобы отвечал вместо тебя? Я угадал?

– Нет, не угадал. Шутки шутками… Это дело тонкое. Мне, между прочим, поручено лично за тобой заехать и лично ввести тебя в курс дела. Может, ты согласишься и заедешь к нам в управление? Я тебя с одним человечком сведу. Человечек многообещающий, в смысле возможных забот для нас с тобою и неприятностей. Сам он – изобретатель из Белоруссии.

Пронин, кряхтя и охая, поднялся с дивана, растер поясницу, опять застонал, но вдруг наставил в сторону наркома Евлахова палец и заговорил весьма ясно и с металлом в голосе:

– Обнаглел ты, друг ситный, на руководящей работе. Нет, мне нравится этот ваш язык! Наркоматский канцелярит. «Человечек многообещающий». Или еще лучше: «Мой человечек к вам прискочет». Так и видишь это насекомоядное, которое скок-скок-скок с бумажкой в зубах… Вот и ты сюда прискакал по распоряжению Лаврентий Палыча… Как зайчик под елочку.

– Тише ты, дурной! Думай, что несешь! Я, между прочим, по служебной линии не ему подчиняюсь, а он так же вспотел, когда услышал… Он тоже выполнял поручение, понял? Нет, ты понял, куда дело заворачивается?

– Да понял я, меня еще тридцать… четыре минуты назад по телефону предупредили, а восемнадцать минут назад с фельдъегерем цедулку прислали, так что я в курсе. И вообще, ты же у нас приравнен к генерал-лейтенанту, по-моему, а то и выше? Так что, поскольку ты старший по званию, я не смею спорить, не собираюсь выяснять, кто кого сюда направлял, и быстрым скоком следую за тобой к твоему человечку… Погоди, иди сюда… Видишь на столе лампу? Ну-ка, потри здесь…

– Ты чего? С ума сошел, зачем тебе? – Евлахов толстым пальцем с опаской притронулся к металлическому куполу незажженной лампы, готовый в любой момент отдернуть, в случае подвоха.

– А нужно, вот зачем… Ну потри, говорю… Да, здесь… Вот так… – Пронин вытянулся и басовито прокричал: – Слушаюсь и повинуюсь, товарищ Аладдин!

– Тьфу на тебя! Нашел, когда дурака валять!..

Пронин всегда употреблял это «слушаюсь», чтобы очертить предел дружеским дурачествам и подначкам и перевести общение в служебное русло, свободное от панибратства и кумовства. В этом «слушаюсь и повинуюсь» тоже было что-то театральное, шутовское, но Евлахов умел видеть суть вещей сквозь блики на поверхности… Однако неожиданно, вынырнув из своих дум и мечтаний, в их разговор встрял Железнов:

– Товарищ Евлахов, у нас так не принято. «Вставай, поехали…» Здесь государственная служба, не менее важная, чем у вас в наркомате… – Евлахов и Пронин с удивлением посмотрели на Виктора. – За здоровье Ивана Николаевича, между прочим, отвечаю я! Мне поручено лично товарищем Авдеенко…

– Ат-ставить! Товарищ капитан… Бери мой бювар, ты тоже едешь с нами… Агаша! Агаша, пижаму прибрать, газет не трогать…

– Но…

– Отставить «но»! За мной – и ни слова, гугенот, иначе ужин встретишь «на гауптической вахте», арестантом.

– Ну дает… Мальчик просто не в себе или не расслышал, что мы с тобой говорили?..

– Влюблен. Как май на дворе – кроме соловьиного пения и шумов в сердечной сумке ничегошеньки не слышит…

И это было почти правдой: капитан Железнов буквально на минуточку отвлекся на радиосообщение со стадиона «Динамо» и пропустил корень разговора, поэтому он и не понял спервоначалу, какие такие силы вырывают майора Пронина из нагретых шлепанцев, игнорируя его неотъемлемое право – спокойно и по-человечески побюллетенить в домашних условиях…

Доехали быстро.

– Слушай, Евлахов, как там в Питере на вчерашний день: деревья распустились или еще не очень?

– Да что ты! Там еще до зелени… А с чего ты взял, что я в Ленинграде был?

– Великие Духи мне подсказали. – Евлахов пропустил мимо ушей это объяснение, посопел, поскреб пятерней по жирной щеке…

– Нет, погоди. Никто, нигде и никак сказать тебе этого не мог. Ни в газетах, ни на мне этого не написано. Опять твои штучки-фокусы? Как узнал, говори?

– А то что?

– А то умру от любопытства. И вообще…

– И вообще за тобой слежка, да? Все запросто, обошлось без Кио и Гудини, только вот стоит ли приподымать завесу над очередной, никому не нужной тайной?

– Стоит, стоит, мне же любопытно. В свою очередь, как разгребемся с этим делом, проставлюсь так, как тебе и не снилось: армянским коньяком до упаду. Ну, как же ты узнал?

– Откуда у тебя вон та вчерашняя газета? Ленинградская «Вечерка»? Вон там на дальнем стуле?

– Ха, точно! Я привез, еще и не читал! Ловко ты заметил!

– А в «Правде» статья о стахановском успехе тружеников энского завода, правительственной делегации и митинге с вручением высоких правительственных наград. Орден Ленина – кому вручать по рангу в вашем наркомате? Даже и тебе не зазорно. Энский-то он энский, да любой самый захудалый шпионишко знает, что он твоему наркомату принадлежит. А ты давно грозился именно на этот завод, не помню уж зачем…

– Вот и хорошо, что не помнишь. Понял я, теперь понял… Слушай, как просто, оказывается… Надо будет самому так попробовать угадывать…

– Да, пробуй, конечно, проще не бывает. Ну, так где твой тушканчик с бумагами во рту?

– За ним уже послали, сейчас подойдет. Чаю хочешь?

– Чаю? Давай. Наркомовский должен быть крепким, если я хоть что-то понимаю в бюрократии… Так, ну сейчас он придет, и дальше?

– А что дальше? Я свое выполнил, теперь ты водишь. Как скажешь, то и будет.

– То есть, если я правильно понял, мы можем вернуться ко мне на Кузнецкий?

Евлахов пожал плечами:

– Никаких указаний против – не имею. Нам ли с тобой чинами считаться? Приказывай, теперь ты этот… Аладдин. Могу и сам к тебе вернуться с этим моим Зайцевым, если это для дела нужно.

– Сейчас глянем и определимся. Может быть, и поедем. С тобой и с этим…

– С человечком, – подсказал Железнов.

Евлахов в ответ на реплику Железнова что-то пробормотал сквозь зубы, а Пронин молча кивнул, но ухмыльнулись оба.

– Ну, так и в чем дело? Забираем и сразу ко мне, весь официоз там, на месте. Спасибо, да, настоящий чай… Давно она у тебя?

– Анна Григорьевна? Не так чтобы давно… О! Явился! Собираемся, поехали!

Через полчаса квартира майора Пронина вновь до потолка наполнилась криками наркома Евлахова; казалось, вполголоса разговаривать он просто не умеет:

– Да не смущайся ты, не свататься приехал! Товарищ Пронин и сам видит, что ты не враг народа! Знакомьтесь еще раз. Инженер Зайцев. Константин… Не знаю, как по батюшке.

Молодой человек стоял посреди гостиной, руки по швам:

– Сергей Пахомович, да это и не важно…

– Как не важно? – опять заорал Евлахов. – Да тебя скоро весь мир по имени-отчеству называть будет и в пояс кланяться! Через пять лет мы тебя народным академиком Советского Союза выберем. – Евлахов наклонился к Пронину, словно бы желая высказаться тет-а-тет, но тише от этого не стало. – Он к нам прямо со студенческой скамьи пришел. Костя Зайцев. А?.. Да-да, точно, Сергей! Работает в провинции… – Евлахов покопался в памяти… – В глухой.

– В Молодечно, Степан Андреевич.

– Вот именно, в белорусском Молодечно. Но Москва о нем не забыла. Не позволил себя забыть Сергей Пафнутьевич Зайцев. Кулибин и Левша в одной вот этой лопоухой голове поселились. Да ты меня слушаешь, товарищ Пронин, или что? Ты чего такой квелый вдруг стал?

Пронин построжал лицом:

– Видишь ли, товарищ Евлахов, хоть это и государственная тайна, но тебе – выдам ее, в присутствии вот этих вот надежных товарищей, в надежде, что ты ее свято сохранишь: я не здоров…

Евлахов выдернул ручищи из карманов, подтянул штаны и попытался свести их кренделем на груди:

– Ерунда. Знобит? – Пронин удрученно кивнул. – Чаю с малиновым вареньем и коньяком. Две чашки. Три. Коньяку – по пятьдесят граммов в каждую. Вечером тяпнешь, ночью я тебе приснюсь, а утром все как рукой снимет. Если коньяк хороший – можно больше и даже без чая. Дело у нас важное, некогда болеть. Государственное дело. – Евлахов мстительно покосился на Железнова. – При нем можно? – Пронин моргнул. – Тогда ладно. – Евлахов с металлическим карябающим скрежетом поволок кресло по начищенному Агашей паркету, поближе к дивану Пронина, и, не обращая внимания на встревоженные взгляды хозяина, продолжил:

– Про Железнова – это я на всякий случай. Береженого Бог бережет.

– Бога нет, товарищ нарком! А я могу уйти, если мешаю.

– Да что ты? Оставайся, чайку попьем…

– Так точно. Спасибо, не хочу! Иван Николаевич, я вам молоко поставлю!

Железнов с каменным лицом развернулся выходить из комнаты, но Пронин остановил его, подцепив указательным пальцем за портупею:

– Отставить молоко и прочую самодеятельность. Прошу тебя, товарищ Евлахов, излагай. Виктор – моя правая рука и мое левое полушарие, без него я не сыскарь, а просто больной предпенсионного возраста. И постарайся больше не бросать тень на плетень и на моих сотрудников. Дело, как ты говоришь, государственное и, как таковое, не терпит театральных страстей и безответственных подначек.

Евлахов заговорил – словно бы подменили его, спокойно, ясно и негромко:

– Некоторое время назад мы в управлении получили письмо от товарища Зайцева. Оказывается, он там у себя в Молодечно изобрел бесшумный авиационный мотор. Вы понимаете, мотор с полным отсутствием шума при его действии! Костя, что ты молчишь?

Зайцев смущенно кивнул, весь пунцовый от ушей до кадыка.

– Поздравляю вас, товарищи. Переоценить значимость подобного изобретения попросту невозможно. Кстати, а его разве не Сережа зовут? – Майор Пронин привстал, поздравляя, и даже Виктор не понял – в шутку он поздравил или всерьез… – Но при чем здесь мы?

– Да, точно, Сергей. А вы здесь при том. Мы срочно вызвали Зайцева в Москву. Другому бы не поверили – мало ли у нас кустарей-эдисонов, а этот… Этот слов на ветер не бросает. И, кроме того, было указание о всемерном содействии… Ну, ты понимаешь…

– Это мы видим, – иронически заметил Железнов.

Пронин молча кивнул. Он-то как раз знал, почему Евлахов поторопился вызвать в Москву никому не известного инженера из белорусской глубинки: совершенно невероятным образом, по прихоти Его Величества Случая, весть о безымянном инженере, сделавшем чудесное, воистину революционное многообещающее изобретение, дошла до товарища Сталина. Будучи вождем крупнейшего в мире рабоче-крестьянского государства, всемирно признанным теоретиком и практиком социалистического строительства, товарищ Сталин имел обыкновение вникать во все нюансы технического развития вверенной ему страны. Он прочитал записку, рассмотрел чертежи, выслушал противоречивые доклады сторонников и противников изобретения и постиг, что правда на стороне безвестного молодого инженера… «Побольше бы нам таких Зайцевых», – сказал вождь в конце совещания, сделав красноречивое движение трубкой.

Евлахов продолжал:

– В работе Зайцеву помогал инженер Сливинский, Костин погодок. Работали они в обстановке полной секретности. В моем наркомате об этом изобретении знали трое – я, Зайцев и Сливинский. Ну, потом еще Коган, его начальник, и Белецкий, мой зам. Кроме того, были информированы партийные и компетентные органы на республиканском уровне. Но за них я не отвечаю. Машинистку свою я откомандировал на заключительном этапе оформить бумаги как положено. Но что именно за изобретение – она была не в курсе. Только те, кого я назвал. И ваши, наверное, кому положено.

Пронин вдруг оживился:

– Погоди, Евлахов, не спеши со словами. Что мы видим, Виктор? Ты сказал: «Это мы видим». Так что именно?

Железнов мгновенно вспотел, мучительно пытаясь вспомнить мысль, подпихнувшую его на дурацкую реплику… Чем-то он хотел уязвить Евлахова, но чем? Иван Николаевич сейчас его сожрет вместе с костями…

– Ну… видим, что слов на ветер не бросает. Иначе бы его в Москву не вызвали…

– Ах, вот ты что имел в виду… Это очень важное замечание, запиши. Запиши – проверю ведь.

Пристыженный Виктор достал планшет и тотчас сделал какие-то пометки, стараясь успеть записать и за Евлаховым, по существу дела:

– Они сложили чертежи в пакет, пакет опечатали, и – в чемодан, чемодан также опечатан – и на вокзал. Им был выделен охранник, почему-то один, хотя и обещали четверых. Приехали в Москву сегодня утром. Сливинский со своим чемоданом и, как выяснилось позже, с чемоданом Зайцева в сопровождении охранника поехал в гостиницу, а Зайцев, никуда не сворачивая, нигде не поселяясь, прямиком к нам, в управление… Но без чемодана. – Пронин и Железнов переглянулись. – Ну да, да, проявили беспечность, не встретили. И ты, Костя, тоже хорош… Чемодан – в гостиницу, сам – к нам… – Евлахов махнул рукой. – Я его, конечно, продрал с песочком, велел немедленно привезти чертежи в управление, дал ему шофера и жду…

В то злополучное утро Зайцев приехал в гостиницу, но ни Сливинского, ни чемодана в номере не оказалось. Охранник расположился в вестибюле, как положено, и ничего подозрительного не видел. Портье сообщил, что кто-то, видимо по ошибке, просил ключ от номера, но номер забронирован за инженером Зайцевым, и ключ ему не дали. Описание примет спрашивающего составлено. Его также попросили подождать в вестибюле, но больше его никто не видел ни в вестибюле, ни в коридорах. Был предупрежден оперуполномоченный сотрудник, курирующий гостиницу, но и он ничего не нашел. В вестибюле все это время никого из посторонних, кроме охранника, не было – ни Сливинского с чемоданом, ни подозрительных незнакомцев. Вот так Сливинский и пропал. А ведь в руках у него не букет алых роз, секретнейшие чертежи…

Настолько секретные, что об их пропаже стало известно на самом-самом верху уже через час. И там ждут результатов. Потому что в любую минуту может потребоваться доклад по данной проблеме непосредственно для товарища Сталина.

Пронин с невольным восхищением глянул на Евлахова. Хорошо держится мужик! Нет, конечно, это халатность, что так бездарно подошли они к проблеме безопасности… За это еще предстоит поплатиться, и очень многим, коль скоро сам товарищ Сталин заинтересовался судьбой изобретения… И Евлахов виноват. Косвенно, но виноват. Что значит – парнишка не из его епархии? Завод не его, а тематика – как раз евлаховская. Поручили Евлахову – все, теперь и Сергей Зайцев и его чертежи – на ответственности Степана Андреевича Евлахова… Но как держится, словно бы ему не лубянские подвалы, а премия обещана…

– И сколько нам сроку отмеряно? На поиск чертежей?

– Ничего не отмеряно. Чем раньше, тем лучше. Крайний срок – вчера.

– Емко. Доклад наверх – ежесуточный?

– Чаще, Иван Николаевич. Одними звонками замучают. Но на самый верх пока не дергали, тьфу-тьфу. А Лаврентий Павлович – постоянно руку на пульсе держит.

– Тебе полезно. Ты… при работе пока? – Евлахов на лету поймал намек.

– Да. Дублер фильтрует, но оргвыводов реальных нет. – Это означало, что Степан Андреевич Евлахов все еще действующий нарком, хотя и попал под усиленное наблюдение и правительственный контроль. Некоторое время назад он был любимчиком Сталина, без которого не обходился ни один торжественный прием с награждениями, и этот недавний фавор все еще действовал, частично защищал наркома Евлахова… Однако все понимали, как зыбка эта защита: сегодня она еще в силе, а завтра…

– Что-либо говорить пока рано, Степан Андреевич, но нет никаких оснований предполагать, что чертежи уже у врага. Это мое мнение, коль скоро я занялся этим делом. Будут теребить звонками – ссылайся на меня.

Евлахов посмотрел на Пронина с благодарностью:

– Вот за это спасибо, Иван Николаевич. И пускай наши меры окажутся перестраховкой.

– Окажутся перестраховкой, – слабым эхом откликнулся Пронин. – Дай бог. Значит так, товарищ Евлахов. Я тут пока поболею пару-тройку часиков, подумаю, а с вами направляю моего боевого заместителя, товарища Железнова. Капитан Железнов!

– Я, Ив… товарищ майор!

– Ваш план действий? Во-первых, во-вторых?.. Имеете?

– Да, так точно. Но предварительно я хотел бы обсудить с вами…

– Обсудить успеем, а пока действуйте. Степан Андреевич, не журись и делай свое дело. А мы с капитаном – своим займемся. Вперед, камарады! Разбежались по делам!

По дороге от парадной пронинского дома до автомобиля Евлахов, наконец, предложил и Железнову с Зайцевым познакомиться, представил каждого по имени-отчеству. Зайцев судорожным движением поймал руку Железнова в две свои и поспешно закивал.

«Как плохо сидит на нем костюм. И это пальто, переброшенное через руку… А ведь вещи все добротные, не из дешевых. Он просто покупает готовую одежду, этот провинциал Зайцев. По ателье не шастает. Не приучился еще. И женщины при нем нет. Запомним» – Железнову хотелось думать четко, учитывая и подмечая детали, на которые никто, включая самого Ивана Николаевича, внимания не обратит, а именно они и дадут ключ к раскрытию этого архиважного дела. Проще, конечно, было бы предположить, что инженера Зайцева наспех одели от щедрот наркомата с тем, чтобы он выглядел прилично, если вдруг инженера вызовут на «самое высоко», но в таком сугубом прозаизме не было романтики и красоты, поэтому Железнов оставил его для повседневной работы, а для глубинной, тайной работы «сыскного» мозга отложил первое наблюдение.

– Между прочим, – Зайцев неожиданно прервал молчание, – у Сливинского в Москве ни родных, ни знакомых.

Уже в машине Железнов ответил вопросом на вопрос:

– А вы уверены в этом Сливинском?

– Знаю его со школы, с девяти лет. Ручаюсь, как за самого себя. Если вы имеете в виду неосторожность… Вообще-то Сливинский – человек серьезный. Не могу поверить… – Зайцев запнулся.

– Напрасно ручаетесь.

– Что, простите?

– Напрасно, говорю, вы ручаетесь за другого человека, пусть даже и знакомого вам со школьной скамьи, как за самого себя. Газет не читаете?

– Да, вы правы, конечно, извините. Бдительность лишней не бывает… – В мягком голосе Зайцева вдруг обозначилось упрямство. – Но Сливинскому я доверяю и подлостей от него не жду.

Виктор посмотрел на инженера с симпатией: верный друг – это уже немалая информация о человеке.

В вестибюле гостиницы «Москва» переполох. Милиция, врачи, горничные, официанты – аморфная толпа, галдящая без толку и смысла. Откуда-то громко звучит совершенно неуместная утесовская песня: «Что-то я тебя, корова, толком не пойму…»

– Мертвый он, мертвый!

– Освободите лифт…

– Товарищи, не толпитесь.

Сквозь толпу к лифту, как нож входит в масло, проходит Железнов. На миг буквально выскочила из кармана гимнастерки вишневая книжечка – и толпа поспешно развалилась пополам, образовав для него живой коридор. Все смолкло.

– Пропустите, пожалуйста. Так…

Возле лифта стоит портье. Он уже давно и со смаком раза три пересказал зевакам, что и как он увидел… Появление Железнова прервало его болтовню:

– Откройте двери лифта, пожалуйста.

– Есть! Там это…

– Откройте.

Портье повиновался, и Железнов опешил, безмерно удивленный: он бы сразу же узнал Сливинского, фото которого успел рассмотреть по дороге, в машине… Но это не его тело. И все равно, план есть план…

– Так, товарищи… Прошу всех разойтись по рабочим местам. Стоп! Вот вы, товарищ старшина, составьте список всех присутствующих. Потом будут собеседования… Кто? Пусть подойдет, но это не компетенция МУРа. Я это говорю и за это отвечаю. Капитан Железнов. Так точно.

Труп в гостиничной униформе.

– Это точно лифтер Гущин? – спрашивает Железнов.

Милиционер кивает.

– Освободите же вестибюль от посторонних. И прикройте тело. Я сам позвоню в управление и вызову нашу следственную бригаду.

Милиционер передал Железнову бумагу со списком, под нею еще какие-то и тихо доложил:

– Здесь еще информация из отдела кадров. Всех присутствующих мы записали. Список дежурных по этажам вот этот, на бланке. Ниже – результаты первого осмотра. Затылок раздроблен чем-то твердым. Но наш эксперт просил передать, что это не случайный предмет, типа кирпича или полена. Похоже, что кастетом. Мгновенная смерть. Кровоизлияние в мозг. Его обнаружил дежурный монтер Доренко. Доренко семьдесят пятого года рождения, хлипкий он, да и был весь вечер на виду. Но он тоже задержан.

– Отпустите его к чертовой матери и желательно не затягивая. Можно с извинениями. Не плодите панику ненужными задержаниями и оформите все, как положено. Вас не учили, как надо это делать? И уберите вашу развеселую музыку, человека же убили! – Последнюю фразу Железнов усилил, почти прокричал, чтобы слышали гостиничные работники.

К Пронину Железнов явился с тяжелым сердцем. Пропал Сливинский, теперь убили этого старичка-лифтера. Логика событий оставалась для Виктора неясной и загадочной, и на отчете у Пронина он был бледен.

– А муровцы не настаивали? Не бились за свои права?

– Никак нет. Сразу же свернулись и уехали.

– Без справки, без никакой?..

– Нет, ну написал я, что положено им и следователю… Для прокуратуры…

– Прэлестно… не дал, значит, пожать лавры коллегам-смежникам… Я тебе сколько раз говорил…

– Виноват, Иван Николаевич. Как-то само из меня выскочило. Я же для пользы дела, для оперативности. Думал, чтобы скорее все раскрутить, по горячим следам…

– По горячим, не по горячим, но они должны были оформить на себя. А потом уже… Потом, Витя, мы могли бы маневрировать: им оставить или себе отнять… Потом, понимаешь ты это? А пока употребить наши скромные силы на более важные и неотложные дела.

– Понимаю. – Капитан Железнов действительно понимал всю глубину допущенного им бюрократического промаха… Писанины и контактов с прокуратурой теперь не оберешься, а время тикает и его предельно мало…

– Хорошо, что хоть понимаешь… Ладно, пора дальше думать, слезами и чистосердечным раскаянием горю не поможешь, не в кино… Между прочим, от муровцев, из результатов их экспертизы, всегда можно получить прелюбопытную информацию. Они так портачат, что по их промахам порой можно определить реальную картину. А наши родные эксперты, слава Аллаху, еще не привыкли надуваться на ровном месте и всякую чушь в секрете держать от своих же не будут.

– Виноват… Иван Николаевич, разрешите, я обещал позвонить в гостиницу. Может быть, Сливинский нашелся.

– Сливинский не нашелся. Можешь не звонить, я только что это сделал. Ночь проведешь в гостинице, поближе к эпицентру. Шуруй туда. Приметы Сливинского сообщи милиции, в МУР и по моргам. На всякий случай и по больницам. Утром – ко мне, с отчетом. Я, увы, боюсь и даже уверен, что тебе будет чем похвастать. Мы не имеем права задействовать на местах много народу и тем самым нагонять панику на наших коллег и кураторов, помимо нас имеющих доступ в Кремль, Политбюро и так далее.

– А у нас самих есть какие-нибудь дополнительные права?

– Любые, сколько унесешь, а до того у меня выпросишь. Берия лично распорядился.

Ночь Виктор проводил в гостиничном вестибюле, сосредоточенно наблюдая работу уборщиц. Портье, опершись локтями на стойку, рассказывал какому-то старичку в униформе свои соображения о гибели лифтера. Как ни пытался Железнов абстрагироваться, отключить свои уши от этих речей, но раза по три, не меньше, насчитал он слов «теракт» и «японцы». К портье подошла одна из уборщиц, что-то пошептала ему в ухо, и тот направился к Виктору, беря под козырек:

– Так что, товарищ Железнов, нашелся чемодан.

– Как? – Железнов встрепенулся. – Где? Где чемодан?

Две уборщицы в застиранных халатах, низкорослые тщедушные тетки неопределенного возраста, торжественно несли раскрытый пустой чемодан.

Железнов подозвал их поближе:

– Кто открывал?

– Никто, так и было, товарищ…

– Железнов.

– Так и лежал открытый, товарищ Железнов. Я сразу Нинку и позвала, тут же, у нее хоть спросите!

– Точно! Она мне крикнула, и я сразу же к ней. А потом сразу же сюда! Пустой был и открытый! Век воли не видать, гражданин Железнов! – Уборщица Нинка даже перекрестилась для убедительности; Железнов машинально отметил про себя наличие татуировки «Север» на ее запястье.

– За что сидела?

– По бытовой.

– А конкретнее?

– Сто шестьдесять вторая «е», согласно прошлогоднева указа. По предварительному сговору с подельницей украла две лампочки електрические. По девять месяцев на лоб наградили. Откинулась звонком.

– А почему не досрочно?

– Не успела, гражданин начальник. Пока меня представили на досрочное, пока все как надо оформили – ан и срок весь вышел…

Железнов не стал спорить и уличать дальше.

– Проверьте урны!

– Мы весь уже мусор свезли… – пролепетала первая уборщица.

Портье многозначительно улыбнулся:

– Но кое-что интересное мои девчата все-таки нашли.

Портье, само собой, был штатным осведомителем, имел служебный псевдоним, куратора, обычный набор тайных обязанностей и даже сержантское звание по системе Народного комиссариата внутренних дел. На этом основании он считал себя и Железнова коллегами и в разговоре всячески пытался это подчеркнуть. Будь на месте капитана Железнова майор Пронин – он бы принял панибратские речи «коллеги» и глазом бы не моргнул, ни одним лицевым мускулом не дрогнул бы товарищ Пронин… Потом бы, конечно, принял организационно-воспитательные меры в отношении болтуна, но – после завершения дела, а не во время него. Капитан Железнов, будучи по природе своей идеалистом, испытывал жгучее желание попытаться исправить человеческую породу тотчас же… Но пока терпел.

– Говорите, пожалуйста, не интригуя и по существу, то есть четко и кратко.

Портье, законченный болван, не испугался намека и продолжал в прежнем тоне:

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.