# Якорь, крепость, наугольник

Светлана Малая

В приморском городе, почти на краю света, живут ремесленники и купцы, рыбаки и виноградари. Городской жизнью управляют Совет и владетель замка. Правители враждуют между собой, чужеземные враги осаждают крепость, горожане её защищают.

Когда крепость пала, а древний храм лежит в руинах, – жизнь продолжается. И есть люди, способные без лишних слов и картинных поз противостоять хаосу. И местная легенда – призрачный паладин – не покидает город.

## I

Башенные часы над зданием Совета пробили полдень.

Часы соорудил приглашённый ради блага и просвещения горожан инженер Яков Мом.

Не менее десятка латунных колёс часового механизма вертятся, сцепляясь зубцами, чтобы на двух хитроумных циферблатах являлся непрерывный ход времени. Понятливый человек, очутившись на площади, поднимает голову (может быть, недолго шевелит губами), разбирая, кроме текущего часа, календарный день и день недели, солнечный восход и заход и лунную фазу.

Под звон курантов на галерею над верхним циферблатом выходит процессия механических фигур: флейтист, два трубача и барабанщик – музыкантская команда, какой она была в гарнизоне лет тридцать тому назад (она и теперь такая же, только флейтист против прежнего помельче, а барабанщик корпусом внушительнее). Музыкантов подгоняет Смерть – косарь-скелет в саване. И эта фигура не последняя: её пинает паяц, весь в бубенцах.

Часы Якова Мома идут исправно, за чем следит Игнатий Мом, обитающий там же, в башне. Он привык глядеть оттуда вниз, и когда идёт в цирюльню, таверну или лавку, не глядит по сторонам, упирает взгляд в носы собственных туфель.

Башенные часы он сверяет с часами солнечными, размеченными согласно местоположению и календарю. Солнечные часы Игнатию оставил Яков, как и астролябию для ночного определения времени. Астролябию и прилагаемые к ней звёздные таблицы Игнатий не использует: он в университетах не учился. Впрочем, когда в довершение всех бедствий (засуха, пожар в Базилике, моровое поветрие), механизм часового боя и подвижных фигур испортился, Игнатий Мом успешно всё починил к успокоению душевно смятенных горожан.


* * *


Полуденное время показали и настольные механические часы, подаренные Бенедикту Виатору старшиной купеческой гильдии Тимоном Номисмой – ценный, редкостный подарок.

Июльское солнце светит сквозь шестиугольные стёклышки наборных оконниц. Сидя за обширным – резным, «на звериных лапах» – столом, Бенедикт Виатор просматривает деловые письма, отчёты, документы судебных разбирательств, прошения и жалобы. Встал размяться, взглянул в то окно, что открыто настежь.

Во дворе, между лестницей в галерею и круглым каменным колодцем, двое очень юных фехтовальщиков атакуют одного, столь же юного. Бьются не деревянными мечами, как дети простолюдинов на пыльной улице, – рапирами. Во избежание ран – с замшевыми «бутонами» на острие.

Бенедикт Виатор – сын не мог видеть его – кивнул без улыбки и вернулся к делам.

– Проси пощады! – требуют от Юлия приятели-противники.

– Не дождётесь!

– Город сожжён. Цитадель пала. Защитники перебиты. Кто не убит, сдался. Ты последний. Ну?

– Я последний, – подтвердил Юлий и ринулся в бой.

– Он свихнулся, берегись! – крикнул обезоруженный Валерий: рапира выбита из руки, клинок сломан, обломки разлетелись.

Юлий нанёс Валерию победный укол, сделал скачок и обманное движение, поразил Валентина бутоном в грудь, бросил: «Оба покойники», – присвистнул и, не оборачиваясь, ушёл со двора в галерею.

Приятели не без насмешки посмотрели ему вслед.

В тени узкой галереи Юлий, стремительный и мрачный, едва не столкнулся с высоким, массивным человеком. Они коротко и просто поздоровались.

Юлий сказал:

– Если ты свободен сегодня, не составишь ли мне компанию? Хочу прогуляться морем. До Цикад, например.

– Пожалуй.

На кухне попросили у кухарок себе в дорогу кое-какой снеди и питья и, не медля, кратчайшим путём, направились к пристани. Из ворот замка – к южным воротам верхней крепости. По Школьной улице – через площадь Базилики (мимоходом приветствовали мастера Северина, тот мерительной тростью что-то указывал десятнику землекопов). Оттуда переулками – к Гончарной улице, Канатной и улице Батифолиев. Повернули направо, вдоль зарослей бурьяна у нижней крепостной стены, мимо портовых гостиниц и товарных складов. Вот и пристань.

На мелкой волне покачивается лодка, вроде местных рыбачьих, но совсем новая.

– Давай-ка, иди к рулю, – говорит Юлию его спутник. – Я пока на вёсла сяду, по старой памяти.

Недели две тому назад Бенедикт владетельный Виатор, испытывая, какова эта лодка, послушна ли рулю, устойчива ли под парусом, не даёт ли течи, сказал то же, что сейчас Лев Агафангел, комендант крепости.

Парус поставили, когда толчея пёстрых фелюк и громоздкие кузова кораблей остались позади, в гавани. Приблизилась сторожевая башня – хорошо различим яркий мох на её жёлтых камнях – и отдалилась постепенно.

Вдоль берега, над обрывами, тянется сосновая роща. Небо заволакивают тонкие белёсые облака. Заоблачный диск солнца плавится в вышине. Морская вода блестит зыбко и дробно. По правому борту, на расстоянии пятидесяти или шестидесяти маховых сажен, играют дельфины. Сколько их, трудно уследить.

Ариадна рассказывала, что моряки и купцы из её родного города считают добрым знаком встретить дельфинов в начале дальнего плавания.

Плавание не дальнее. Цикады – небольшое селение на восточной стороне залива, у самого выхода в открытое море. Как записал древний автор, «Цикады на краю света». Он считал, что дальше, за Цикадами, обитают не люди, а престранные создания, чудесно-страшные, причудливо-волшебные.

Лев Агафангел, по обыкновению, немногословен. Сегодня и Юлий молчалив – на обратном пути неожиданно сказал:

– Отец отправит меня с Тимоном Номисмой, поплывём в чужие страны, а может, и к новым землям, уже скоро. Отец говорит, целый век дома коротать подобает женщинам, земледельцам и хозяевам гостиниц.

– Ему виднее, что кому подобает.

В гавани Лев Агафангел снова взялся за вёсла.

Юлий для своих тринадцати лет достаточно вырос и окреп, однако сомневался, что когда-либо сравняется в росте и силе с этим человеком. Притом всякий раз при виде его лица, пересечённого шрамом, испытывал смешанное чувство. Даже мечтал быть отмеченным подобным образом, хотя не настолько беспощадно. И ужасался, воображая боль, которую причиняет рана, оставляющая такую отметину.


* * *


В этот июльский день на строительстве Базилики землекопы потревожили мёртвые кости: отделили от гнилых гробовых досок, истлевшей материи и сложили в мешки из-под негашёной извести, чтобы потом перенести на новое место погребения. Мешки поместили под навесом, в дальнем конце строительного двора, рядом с обломками старинных надгробий и мраморных колонн.

Мастер Северин предполагал заменить колонны четырёхугольными столбами из гладко притёсанных камней, скреплённых отвердевающим свинцом.

В давние времена колонны для Базилики именитые городские купцы морем доставляли в гавань. От пристани к площади колонны тянули на верёвках простые и знатные горожане, впрягшись грудью и плечами: такой труд почитали за честь для себя. Этим-то горожанам – предкам нынешних – принадлежат надгробия и кости.

Мастер Северин с любопытством осмотрел плиты и саркофаги. На них камнерезы, теперь сами давно умершие, изобразили скорбные похоронные процессии и лихие танцы мертвецов с очевидно живыми мужчинами и женщинами.

Покинув строительный двор, во втором от площади переулке мастер Северин поравнялся с низенькой пожилой женщиной, не скорой на ноги. Она только что одолела подъём по одной из лестниц, вырубленных в жёлтом ракушечнике городского холма.

Рассеянность не в характере мастера Северина.

– Доброго вечера, госпожа Домника.

Женщина поставила на землю свою ношу – большую корзину с привязанной крышкой – выпрямила спину, глянула внимательно.

– Давно не встречались. Я-то тебя видела, на строительстве командуешь, важный стал. Это правильно. В Каменке живёшь?

– В Каменке. Вы как живёте, госпожа Домника?

– Живём потихоньку.

– Что мастер Маврикий?

– Всё чертит что-то, бродит где-то, а ведь никакого дела у него нет. Знаешь, непросто с ним. Угождаю, и то ему не так, и это не этак. Пойду, что говорить?

– Я провожу.

Мастер Северин поднял (в самом деле, тяжёлую) корзину госпожи Домники. Было такое время, носил за ней покупки с базара. У ворот дома, что в тупике в конце Галерейной улицы, попрощался и заторопился к городским воротам, пока не заперты.

На пристани нанял лодку – переправиться на другой берег, домой. Когда, уже на той стороне залива, поднимался в гору, совсем стемнело, накрапывал дождь. Запахло намокшей пылью. Улочки и проулки в Каменке не вымощены.

Вдалеке, в пещерах Кара-Кермена мелькают огни. Что там творится? Никто здесь этого не знает. Слухи противоречивы. Два прежних слуги ушли от мастера Северина именно (или отчасти) из страха перед огнями Кара-Кермена.

– Лука, – позвал он теперешнего слугу, едва зашёл к себе во двор, – принеси мне сколько-нибудь смокв. И жаровню, будь добр.

Можжевеловый дым отпугнёт комаров, чтобы не докучали, и змею, если она поблизости. Мастер Северин, по обыкновению, сумерничает на балконе, полулёжа в старом халате на вытертом ковре и подушках. Смакует заморские плоды с нежной мякотью и мизерными семечками, недёшево купленные слугой на базаре – по семи аспров[1] за фунт. Невольно думает вот о чём: строительный камень следует поливать чистой водой, чтобы в нём не оставалось почвы для семян, способствующих зарождению маленьких диких смоковниц, ибо, вырастая по стене, они распускают корни, каковые расшатывают каменные громады. В наших краях смоковницы не растут, но это не означает, что допустимо пренебрегать опасностью летучих семян.


* * *


– …Позвольте мне, ваша светлость, пояснить, что пропорции образуются из соотношения чисел, присущих гармониям. Соразмерности, установленные для базилик, соблюдены, и все расчёты я нахожу верными. На что и следует полагаться – не на суеверия, подобные тому, что ежели заделать в сооружение дерево лавр, птицу орла и рыбу морскую корову, то оно останется невредимым.

– Благодарю тебя, мастер Маврикий. Но вот ещё: некоторые предрекают неудачу строительству, начатому якобы в неблагоприятный день. Что ты скажешь?

– Скажу: времена и натуральные соответствия имеют власть над всем сущим. Опыт нашего дела подсказывает, к примеру, камень, добытый в каменоломне, выдерживать ради испытания прочности не менее двух лет на открытом месте. Строевой лес, чтобы не поражался гнилью, рубить при убывающей луне и когда восходит созвездие Пса. Рыть землю жарким летом и сухой осенью, заполнять основания в начале зимы или ранней весной. Возведение стен и сводов не терпит ни сильной жары, ни внезапного холода. И едва ли мастер Северин упустил или впредь упустит что-либо из перечисленного мною, а также не перечисленного, дабы не утомлять вашего внимания. Гадать по жилкам в мышиных печёнках я его не учил.

Бенедикт Виатор согласно кивнул. Намереваясь встать, отодвинул кресло. На столе – деревянная модель Базилики. Модель изготовил и принёс мастер Северин для рассмотрения Попечительским советом (господа смогут понять замысел, не разбираясь в чертежах). Владетельный Виатор, возглавляющий Попечительский совет, захотел наедине выслушать мнение старого мастера.

Мастер Маврикий порывисто подался вперёд, Виатор даже отпрянул.

– Ваша светлость, зодчему свойственно и должно стремиться создать сооружение, столь мало подверженное превратностям времён и случаев, чтобы оно обещало быть долговечным и будто нерушимым. Тут в особенности похвальны часовни, примыкающие к стенам с севера и юга и поддерживающие оседающую массу горы, а также отдушины для подземных испарений, а также… – Узловатым пальцем мастер Маврикий указывает это на модели. С его губ слетают брызги слюны. Речь он завершил вот чем: – Но как несовершенен талант без науки, так и наука без таланта несовершенна.

– Мне не ясно, к чему ты клонишь, – жёстко сказал Виатор и взял настольный колокольчик. – Я не вижу, кому, кроме мастера Северина, мы могли бы доверить возведение Базилики, а что её следует возвести заново, нет сомнений. Наш разговор окончен.

Старик раскланялся и удалился. Неплотно притворенная дверь приоткрылась от лёгкого сквозняка. Виатор услышал гулкие шаги и голоса своего сына и своего друга – Юлия и Льва Агафангела.

– Якорем и крепостью клянусь, на скаку попаду в яблочко. Сейчас велю Мицара седлать.

– Не знаю, слыхал ли твой отец, чем ты клянёшься, а только не думаю, чтобы это пришлось ему по душе.


* * *


По воскресеньям у Льва и Ариадны собирается небольшое общество для игры в шахматы, застольной беседы и хорошего угощения. Обычно приходят: мастер Северин и доктор Нарсес, старшина купеческой гильдии Тимон Номисма с двумя сыновьями и племянником Валерием. Иногда по длинным коридорам и галереям фамильного замка приходит Бенедикт Виатор. Изредка владетель приходит вдвоём с женой, госпожой Евгенией; но они в гостях не задерживаются. И Юлий здесь бывает, конечно. Сам Лев Агафангел в шахматы не играет и не постигает, какой интерес в умозрительных баталиях.

Гости неторопливо беседуют.

– Готов ли корабль к отплытию?

– Не назову день, но скоро будет готов, – говорит Тимон Номисма.

Он мог бы вести торговые дела, не отлучаясь из города, и всё-таки сам предпочитает плыть с товарами по морям и океанам в дальние страны. Притом помнит: превосходно оснащённый, снабжённый новейшими картами и навигационными приборами корабль, каждый раз покидая гавань, отдаётся на волю могущества столь непомерного, что, в сравнении, ореховой скорлупке, несущейся по сточной канаве после грозового ливня, вероятней остаться на плаву.

Несколько льстиво Тимон Номисма обращается к Юлию:

– Вы рады нашему путешествию?

Юлий скрывает тревогу:

– Рад и жду с нетерпением. Отец говорит, Виаторам надо повидать мир для широты взглядов.

– Он восхищает меня твёрдостью воли.

После этих слов Ариадны присутствующие помолчали.

– А вы, мастер Северин, отчего не путешествуете? – спрашивает она. – Путешествия вполне приличествуют вам. Вы могли бы прославить своё имя. Что может удерживать просвещённого человека, не обременённого семьёй, долгие годы на месте? И где – не в одной из столиц мира, а на краю его. Кроме того, вы успели почувствовать вкус к путешествиям, не так ли?

Вкус и запах ненавистного чеснока – врачи рекомендуют употреблять чеснок на тощий желудок, чтобы избежать болезней, сопутствующих перемене мест. Вкус дрянного, нельзя сказать – дешёвого, вина в придорожной гостинице и жестяной привкус воды из нагретой полуденным солнцем фляги. Случается – вкус крови (и расшатанный зуб), если местные каменщики берутся объяснить заезжему архитектору, что он им не указ.

– Должно быть, я стал тяжёл на подъём. И привык общаться с людьми, мне знакомыми и приятными.

Мастер Северин слегка улыбнулся. Конечно, не сказал, что привык пережидать жару и непогоду под надёжным кровом, еженедельно мыться в бане, бельё отдавать в стирку соседке, слугу посылать за обедами в одну и ту же таверну и за провизией – в одну и ту же лавку.

Доктор Нарсес, пересаживаясь от обеденного стола к шахматному, проговорил:

– Всякая жизнь – путешествие. Плавание в бурном море, странствие по неторным дорогам, поле битвы.

Доктору доводилось видеть много скорби. Ни в открытом море, ни в сражениях он не бывал.

Тимон Номисма и согласился, и добавил:

– Поле битвы, базарная площадь.

И что тут скажешь?

Купец-философ тоже подсел к шахматному столу.

Комендант сказал, что сегодня сам пойдёт с ночным дозором и удалился в спальню – часок передремать. С юных лет спал и ел не по распорядку, а когда придётся. Любил плотно поесть и долго поспать, если получалось. Слишком не тучнел по причине подвижности.

Когда вышел к гостям, можно было бы зажечь на люстре свечи. А можно ещё не зажигать их: окна смотрят на летний закат. В шахматы теперь играют мастер Северин и Ариадна. За игрой внимательно следит мальчик, младший сын Тимона Номисмы. В стороне, у открытого окна занята шитьём или вышиванием невольница Магдалина.

– Нечего глаза портить, – сказал ей Лев Агафангел на её (и его) родном языке. А жене и гостям сказал: – Мне пора идти.

Мастер Северин поспешно встал, говоря Ариадне:

– Простите великодушно. Если бы ваш ферзь двинулся таким образом, вы могли бы сделать мат моему шаху. Смотрите как. – И мимоходом лукаво предупредил Магдалину: – У тебя – ты не начнёшь визжать? – паук на рукаве.

Паучок сорвался с оконной створки и болтался, золочёный последним солнечным лучом, на золотой нитке. Магдалина равнодушно стряхнула мелкое существо, так пугающее иных людей. Она и мышей не боялась.

Уже звонили куранты над зданием Совета, и стража запирала все городские ворота, когда мастер Северин только вышел из ворот замка Виаторов. Башенные часы не отсчитывают минуты – в сущности, за ненадобностью. Зато часовая стрелка движется по циферблату, по кругу суток от I до XXIV.

На пристань к лодочному перевозу мастер Северин в этот вечер не торопился. Он шёл в нижний город – навестить вдову своего приятеля, прежнего хозяина каменоломен.

В кривых запутанных переулках возле древней крепостной стены ходит стражник, постукивая в барабан, уведомляя жителей об исправности службы и спокойствии грядущей ночи.

Обход верхней крепости совершает Лев Агафангел с несколькими солдатами гарнизона – по двести шагов дозорного пути от башни до башни. Посмотреть вниз: огни корабельных фонарей светятся в гавани. Посмотреть ввысь: небо медленно наполняется звёздным свечением. Лев Агафангел не имеет привычки любоваться этой картиной, но легко находит Небесного Коня и хорошо различает маленького Всадника по имени Алькор[2].

Когда-то, в незапамятные и неправдоподобные времена, у пастушеского костра старик истолковал подпаску коловращение небес. Ножом, которым делил брынзу, указал самый Кол, удерживающий на незримой привязи несметные стада и отмеченный на небосводе не очень яркой звездой.

В родном доме Льва Агафангела посреди земляного пола был вкопан дубовый столб, подпирающий крышу. Дети учились ходить – от материнских колен до столба и к коленям отцовским, а подрастали – бегали вокруг столба в догонялки. Зимой к столбу привязывали ягнят.


* * *


Летом певчих цикад слышно почти всюду, по обе стороны залива. Для песни цикаде не обязательно нужна безветренная погода – хотя бы местечко в затишье.

«Создатель, – рассуждал Лука, – не наделил цикаду достойным телом, лишь голосом и вдохновением».

Луке нравилось бывать дома в отсутствие хозяина, в праздности.

Он сидит на нижней ступеньке лестницы и чертит босой пяткой бороздки в прохладных россыпях мелкой ракушки. Повторяя про себя своё рассуждение, немножко гордится, что некая отвлечённая мысль пришла в его бедную голову. Слушает: где-то рядом – кажется, рядом – запевает цикада. Шелестит старая ветвистая шелковица. Из-за её палых чёрных ягод Лука сегодня заново посыпал двор ракушкой, припасённой впрок. И за водой съездил к родникам в урочище Тоган-Кая, для чего запрягал мула в тележку. Иначе в Каменке хорошей воды не достанешь, колодезная – горьковато-солёная.

Отдых привёл Луку в лирическое расположение духа, и он пропел два стиха из песни, которую слышал у своих прежних господ – не у мастера Северина, тот не поёт, на музыкальных инструментах не играет, и гости к нему не ходят.

«Жестоко бедствует корабль. Не встречусь я с любовью дальней…» – Лука пропел эти два стиха дважды, попытался вспомнить, какие им предшествовали и следовали за ними. Не сумел и снова пропел те, что запомнил, – причём на другую мелодию. Цикада затаилась.

Ничтожную на вид цикаду, ради её звонкого стрекотания, мастер Северин, отловив во дворе за чуланом, одно время держал на своём рабочем столе в миниатюрной плетёной клетке.


* * *


День будет прохладным, ветреным и солнечным.

Городские ворота открыты. Жители предместий везут на базар плоды садоводства и огородничества и рыбацкий улов. Пекари и рыбники отпирают лавки. Игнатий Мом вышел из цирюльни и идёт через площадь к зданию Совета. Мастер Северин торопится на строительство. Магдалина и другая, немолодая служанка идут Гончарной улицей в маленькую старинную церковь к ранней службе.

Нищий Нирса, как и в любой день, сидит на голой земле, одетый в живописную рвань. В чашку для подаяний Магдалина опустила серебряную монету:

– Купи себе что-нибудь из одежды, не то на тебя зябко смотреть.

– Спасибо, добрая госпожа. Да ведь я для того здесь и сижу, чтобы на меня было зябко смотреть.

Спутница Магдалины подала малый денарий, нищий её госпожой не назвал.

В то же время из северных ворот крепости выехали три всадника – два юноши в сопровождении охранника или слуги. По мощёной дороге пустили коней рысью, по осыпающейся тропе к Гремучей речке – шагом. Спешились у подножия жёлтой скалы.

Юноши наперегонки побежали к отмели, намытой течением в излучине речки. Вволю побесились на мелководье. Потом, исколов руки, набрали с куста по горсти ежевики. Ели спелые сизые ягоды, сидя на жёсткой пожелтелой траве. Невольно смотрели на каменный мост, пустую дорогу в Ак-Кермен и чёрные многоярусные полости Кара-Кермена.

– Я думаю, когда люди Кара-Кермена ушли вглубь горы, они и оттуда слышали, как вырубают их сады и складывают костры перед выходами, – сказал Валентин. – Я читал у Модеста Книжника: землетрясение – нашему городу возмездие за Кара-Кермен.

– Виаторов тогда здесь ещё не было и в помине, – сказал Валерий.

– Мы, Марсалии, уже лет сто, как были.

– Так это вы привели войско осаждать Кара-Кермен?

– Нет! Это Никтополионы и князь Ак-Кермена.

Во всех городских бедствиях семья Марсалиев веками обвиняла семью Никтополионов. А семья Никтополионов – семью Марсалиев. Теперь никого из Никтополионов в городе не осталось, но Валерию они доводились предками по материнской линии. Вот он и спросил ехидно:

– Ты это в Хронике вычитал, что Никтополионы пошли на Кара-Кермен с князем Ак-Кермена?

– Ну да.

Валерий ткнул Валентина кулаком в бок. Валентин ответил тем же. Они поборолись, а перестав, лежали, жмурясь на солнце, когда показывалось из-за сияющего края пухлого облака: тени облаков быстро перемещаются по дальней горной гряде и ближним холмам, поросшим можжевельником, тёрном, ежевикой, кизилом.

– Юлий говорил, его отец когда-то давно, ещё вместе с братом, побывал в пещерах. Нет там ни оружия, ни скелетов. Нетопыри гроздьями висят, скотьи косточки валяются.

– Успели бы мы съездить засветло?

– Зачем засветло? Надо заночевать там и посмотреть, что будет.

– Хорошо бы поехать без этого, – Валентин кивнул на челядинца, который, присматривая за конями, сидел на откосе, вырезывал ножом спирали по коре обломанного прутика.

– Хорошо бы, с нами Юлий поехал.

– Его без охраны из крепости не выпустят.

– Оденется в рабское, притворимся, будто он при мне. Или при тебе. Отличная авантюра на прощание.


* * *


То и дело госпожа Евгения заглядывала к сыну. Напутствовала: «Смотри, не перегревайся на солнце, не ходи в холод без шапки, не ешь и не пей что попало, будь чистоплотен телом и душой, не связывайся с дурной компанией, слушайся Номисму, пиши письма…» С любовью и тревогой наблюдала, как сын примеряет новенькую, обтянутую малиновым бархатом бригантину[3] и пробует, удобно ли в ложбинке ладони лежит костяная рукоять кинжала, на днях подаренного Львом Агафангелом.

Слугу, назначенного сопровождать Юлия в дальнем плавании, госпожа Евгения донимала вопросами: достаточно ли взяли белья, тёплых вещей и крепкой обуви? Умывальные принадлежности и письменные не забыли? Насчёт морской болезни и прочих дорожных неприятностей с доктором посоветовались?

– Ну что ты, что ты? – урезонивал её Бенедикт. – Не на войну он собирается, а мир посмотреть.

Позвал сына к себе, в самые верхние покои. Заметил взгляд, почти жалобный, почти испуганный. Пообещал:

– Обойдёмся без долгих нотаций, – и спросил: – Ты прочёл нашу хронику?

– Прочёл. Только не во всём разобрался и не совсем запомнил, кто кому кем доводится, кто с кем враждовал и как мирился.

– Перечитаешь, когда вернёшься.

– О твоих приключениях нет ни слова.

– Нет и не надо. Вообще-то, нам нужен хронист, новый Книжник.

Стояли у открытого окна, разделённого витой колонкой. С высоты смотрели на город и гавань. В этот час дня при такой небесной ясности камни и черепица, деревья и трава, фигурки людей, лодки и корабли – будто тончайшей иглой гравированы.

– Правду говорит Номисма, что каждый человек в мире странник, будь то мореплаватель или землепроходец, или домосед, – сказал Бенедикт. – Тебе, как и мне, потом, когда придёт время, придётся подолгу сидеть дома, или вовсе отсюда не отлучаться. Вот я и хочу, чтобы ты успел повидать другие берега и города, обычаи и разных людей. Надеюсь, ты не заскучаешь, а всё-таки, когда придёт время, охотно вернёшься домой. И твои здешние обязанности не окажутся тебе в тягость. Ты ведь меня не подведёшь?

– Угу, – ответил Юлий.

«Уже скоро, очень скоро, – подумал Бенедикт, – я пожелаю ему попутного ветра и счастливого пути. Мы помолимся за него. И будь, что будет».


* * *


Врагу, если подступит к городу со стороны моря, вряд ли удастся быстро и без потерь захватить или разрушить мощную сторожевую башню – в ней содержится механизм для натягивания цепи, чтобы не допускать в гавань неприятельские суда. Враг легче решит свою задачу, подкупив кого-либо алчного или убедив кого-либо легковерного. Тем более, когда враг не чужеземец.

Использовал ли он золото, или коварство, или дружеские связи, но ещё до рассвета стоял на мостовой улицы Батифолиев – младший родной брат владетельного Виатора Герман. Он командовал пятью сотнями наёмников, прибывших с ним на «Фортуне» – грозной тридцатипушечной каракке – и двух военных галерах. Городские ворота открылись ему так же, как гавань.

По корабельным сходням наёмники выкатили что-то вроде плетёных сараев и, заслоняясь ими (хотя в нижнем городе почти не встретили сопротивления), поднялись к Гончарной улице и Школьной, и выше – к самым воротам цитадели.

Здесь в бою Герман потерял убитыми и ранеными сотню, наверное. Вполовину меньшие потери среди защитников крепости оказались гибельны для её гарнизона. В том году гарнизон насчитывал не более восьмидесяти солдат. Днём, когда из-за Кара-Кермена надвинулась гроза, Герман подступал к фамильному замку. В гуще сражения плечом к плечу с Германом два гиганта орудовали двуручными мечами.

Раненного арбалетной стрелой Бенедикта солдаты принесли в тот замковый покой, где он дольше всего мог бы оставаться, оберегаемый ими. Но его состояние не давало никакой надежды. Около постели собрались сын, жена, священник и врач, и домашние слуги. Своё место в бою под проливным дождём только что покинул Лев Агафангел.

Ему Бенедикт прерывисто сказал неузнаваемым – старческим – голосом:

– Подойди и слушай. Я хочу, чтобы ты увёл Юлия и госпожу Евгению, и Ариадну известным тебе подземным ходом. Времени у вас всего ничего. Возможно, да, возможно, Герман не станет вас преследовать. Он всё-таки брат мне. Ты послал за Ариадной?

– Да.

– И возьмите в казне, сколько унесёте. Поторопись. Я хочу верить, что вы ушли благополучно. Кир Фома примет вас, если доберётесь.

Не зная, как различить тут свой позор и свой долг, комендант сказал:

– Уже в цитадели Герман.

– Он будет владетелем… Смотри, сына я поручаю тебе.

Лев Агафангел подчинился. У дверей он поставил стражу – охранять последний час этого Виатора. Госпожу Евгению – у неё подкашивались ноги и темнело в глазах – увели под руки. Юлия увели силой. С умирающим оставались священник и врач, и охотничий пёс.


* * *


Утром следующего дня в осадном дворе цитадели случилась ссора и драка. Притом Герман заколол одного из своих ближних приспешников. Дело этим не кончилось. К вечеру он начал опасаться, что не совладает с мятежом и разбоем. В течение ночи – почти единовременно, как потом сопоставили свидетели, – появлялся в отдалённых кварталах и участвовал в расправах горожан над мародёрами и насильниками. Затем принял господ из городского Совета, цеховых старшин. Затем распорядился сколотить на площади помост и перекладину – повесить каких-либо злополучных мародёров или насильников. В полдень вышел к толпе народа.

Сказал:

– Завтра я предам достойному погребению тело Бенедикта. Я заказал триста заупокойных служб о спасении его души. Наследник и супруга моего брата покинули замок. Вместе с юнцом и женщиной потайным ходом бежал комендант крепости. Чего вы ждали от чужака и вчерашнего раба? Сколько он просидел на галерной скамье, прикованный за ногу? – Герман без натуги повысил голос. – С этого дня владетельным Виатором буду я. Я сохраню ваши права и привилегии. Я сокращу ваши подати в нашу казну. Я укреплю городские стены и умножу численность гарнизона. Я позабочусь о семьях, которые потерпели урон. Они получат сразу по десяти золотых дукатов.

Внешне Герман очень похож на старшего брата, за исключением того, что во всех своих движениях ловок, как дикий кот, и имеет разные глаза: правый заметно светлее левого.


* * *


Дом на окраине Каменки мастер Северин приобрёл лет восемь или девять тому назад. Старинный дом в глубине узкого двора, двухэтажный, под черепичной крышей, каменный только внизу, а наверху саманный, с высокой лестницей и деревянным балконом на столбах. Почтенный возраст дома доказывают камни с затейливой резьбой, вставленные в ограду над воротами и калиткой.

По безлюдной пыльной улочке сюда подъехал всадник напыщенной военной внешности: в богатом лёгком доспехе и со шлемом, прицепленным к седлу. Постучал железком копья в калитку и, когда Лука отворил её, спросил, это ли дом мастера Северина, дома ли хозяин.

– Да, ваша милость, – пролепетал слуга и попятился.

Всадник велел открыть ворота, а спешиваться во дворе и не подумал. На балкон вышел мастер Северин, сухо поинтересовался:

– Что вам угодно?

– Его светлость господин владетельный Виатор желает видеть вас.

– Я нездоров.

– Вы на ногах, и лучше вам поехать сейчас же. Его светлость господин владетельный Виатор прислал за вами повозку.

Крытая двуколка остановилась за воротами. Лошадью правит человек, вооружённый и снаряжённый как солдат.

– Лука! – недовольным, но и не твёрдым тоном позвал мастер Северин уже из комнаты. – Подай мне кафтан и берет, и туфли.

Обыкновенно он предпочитал переправляться через залив на лодке, и редко, разве что зимой, проделывал путь из Каменки в город в объезд залива, верхом на муле. Весь последний месяц вовсе просидел дома, настороженно и недоверчиво прислушиваясь к городским новостям. Новости Лука приносил из таверны или из лавки.

На каменистой дороге повозка, конечно, оказалась тряской. Кустарники на холмах пестреют осенними листьями, холмы обдувает холодный ветер, в ложбинах припекает солнце. Мастер Северин почувствовал озноб и сердцебиение. Ни глубоким дыханием, ни ритмическими словами, которые привычно повторял про себя, не мог унять беспокойство. «Якорь, крепость, наугольник, циркуль, башня, цепь, корабль…» При переезде через Гремучую речку всё же выглянул наружу и отметил: мост надёжен – сила потока, колёса и подковы никакого вреда не причинили, хотя водовороты, разумеется, вымыли за опорами глубокие ямы.

Когда-то мост был деревянным, узким и опасным даже для пешеходов. По весне или после ливней речка сносила его в море. Наконец, выстроили каменный, по проекту мастера Маврикия. Не первого, но второго или третьего бурного разлива устои и опоры не выдержали. Отсюда хорошо видно, что от них осталось – ниже по течению.

Строительство нового моста городской Совет поручил молодому архитектору, как раз тогда вернувшемуся из длительного путешествия. Первым делом мастер Северин излазил береговые кручи и за несколько мелких монет нанял мальчишек – бросать в речку щепки и прутья. Понаблюдал, где плавучие предметы скапливаются[4], сделал заметки в записной книжке, после чего приступил к расчётам и чертежам. Собственного дома он ещё не имел, жил в портовой гостинице, а позже – в гостином дворе (и тамошние свары и суета немало ему досаждали).

Десятый год над Гремучей речкой прочно стоит мост, построенный молодым архитектором. И десятый год мастер Маврикий избегает встреч и разговоров со своим бывшим учеником – мастером Северином.

В цитадель и замок из нижнего города быстрее дойти пешком переулками-проулками-лестницами. Повозка поднимается в гору проезжими улицами, странно тихими. Лавки на Торговой, вероятно, открыты. Но дети не бегут по Школьной, женщины не судачат у фонтана. Нищего Нирсы нет на месте!

Владетель принял архитектора не сразу, заставив подождать с полчаса. Тот, когда увидел – против света – будто бы знакомую фигуру, мгновенно радостно подумал: «Его светлость Бенедикт Виатор!» На столе увидел модель Базилики. И драгоценные механические часы – в их устройстве всегда, но только не сегодня, мечтал разобраться.

– Как ваше здоровье? – спросил Герман, поднимая от кипы бумаг свои неприятно разные глаза.

– Благодарю вас, хорошо, – опомнился и ответил мастер Северин. Сам себя досадливо поправил: – То есть, сносно, – и добавил, на всякий случай: – Доктор Нарсес, если он здесь, подтвердит, я страдаю возбуждением жёлчи.

– Но мы можем обсудить дела, по-моему, не терпящие отлагательства?

Мастер Северин промолчал. Герман кивнул. Он ещё сомневался, говорить ли этому собеседнику уважительное «вы» или покровительственное «ты», как принято у владетельных господ. Выбрал прохладно-вежливое обращение.

– Я считаю, нам непременно следует достроить Базилику. Я сам возглавлю Попечительский совет и прошу поскорее подготовить сметы. Если они окажутся разумны, даю слово, у вас ни в чём не будет недостатка. Как полагаете, когда можно открыть Базилику для народа?

– По большим праздникам уже в том году, наверное, потому что я рассчитывал возвести стены и своды к осени будущего года, – осторожно сказал мастер Северин. – Сейчас не знаю в точности, сколько месяцев, – не сказал «или лет», – займёт возведение куполов, для чего нужны ещё дуб, кирпич и листовое железо. Про облицовочные работы я и не говорю. Но, как я слышал, мои каменщики ушли из города, и плотники тоже ушли.

– Я приглашу не одну, а несколько артелей и каменщиков, и плотников, – пообещал Герман, – и вот зачем, хотя к этим работам и горожан привлечь собираюсь: я хочу укрепить городские стены на всём их протяжении, притом имея в виду новые способы осады и приступа.

От Германовой лёгкой усмешки мастера Северина передёрнуло.

– Что до строительства Базилики, – продолжал владетель, – мы назначим туда производителя работ по вашему усмотрению, чтобы вы не утруждали себя присутствием. Вам я предлагаю незамедлительно заняться фортификационными планами. Сегодня мои люди вместе с вами осмотрят стены и башни. И я прикажу проводить вас домой: времена смутные.

Тут можно бы ожидать, что Герман опять усмехнётся, но нет, он серьёзен.

– Благодарю вас, – сказал мастер Северин, не величая нового владетеля «светлостью», – я отлично доберусь сам.

– А кстати, почему вы живёте в Каменке, а не в городе?

Мастер Северин простодушно начал объяснять, что сначала в городе ему было дорого, потом, после морового поветрия, городские дома доставались почти даром, но он к своему привык…

Герман снял с указательного пальца, покрутил и снова надел странный перстень-печатку с награвированной головой верблюда. Тронул ушко настольного колокольчика.

Вечером, когда мастер Северин вернулся домой, слуга возился под лестницей с крупным весёлым щенком.

– Отнеси, откуда взял.

– Я, ваша милость, рассудил, пёс нам пригодится. Времена-то смутные!

– Говорю, отнеси обратно. И приготовь мне грелку. В самом деле, бок разболелся.


* * *


Кустарники стали прозрачны, не дают зверю укрыться. Герман Виатор и князь Тимир собрались на охоту.

Ещё Максим, отец Бенедикта и Германа, ездил охотиться с этим, то дружественным Виаторам, то враждебным князем. Бенедикт тоже ездил. Держал гончих псов на псарне и ловчих птиц в соколятне.

Князь Тимир везёт на охоту беркута-холзана. Свою знаменитую птицу он зовёт (по-своему) Царевной. О домочадцах, лошадях, соколах и ястребах он заботится куда меньше, чем о ней, несравненной, хотя научен, что человеку запрещено столь сильно привязываться к другому смертному, к неразумному – в особенности. Сыновей у князя Тимира нет.

Он везёт тяжёлую птицу на кожаном, подбитом войлоком рукаве; рукой опирается на приделанную к передней луке седла железную рогатку с деревянной перекладиной. На голове у Царевны клобучок из бараньей брюшины, украшенный султанчиком разноцветных перьев. Никто из охотников не имеет в одежде ничего алого и багряного, чтобы не привлечь взгляд азартной птицы, когда хозяин снимет клобучок с её глаз.

В свите Германа едет Валерий. Он выполнял поручение Тимона Номисмы – передать владетелю прошение о привилегиях для местных купцов. Герман принял документ и пригласил юношу поучаствовать в охоте. Тот не отказался, внял дядиному совету не своевольничать. Увидев беззаконного владетеля верхом на вороном Мицаре, возмутился мысленно: «Юлий ушёл пеший, как нищий странник!»

Проезжими улицами охотники направляются к восточным воротам города.

А мастер Маврикий этим утром решил, будто невзначай, взглянуть, как над Базиликой возводится подсобная кровля, чтобы уберечь кладку от дождя и снега и установить лебёдки для подъёма строительного камня. Уступая дорогу конному поезду, мастер Маврикий вынужденно посторонился, прижался спиной к дощатой калитке в глубокой нише.

Тут же, на своём месте, на углу Гончарной улицы и безымянного переулка, опять сидит Нирса (кутается в такую рвань, что на него зябко смотреть). Он произнёс монотонно:

– Господам улыбнётся удача.

Едва ли кто-либо из всадников его услышал, но в пыль, мимо чашки, упали два-три денария. Нищий проворно накрыл монетки ладонями, пока не раскатились. Мастер Маврикий притопнул на него, плюнул вслед охотникам, чего те, к счастью, не заметили.

За городом, за сосновой рощей, среди пёстрых осенних кустарников охотники спустили со своры гончих. Князь Тимир спустил с мизинца левой руки ремень, чтобы высвободить ловчей птице ноги от пут, сдвинул нарядный клобучок с её головы, гикнул и ладонью застучал в притороченный к седлу маленький барабан. Птица, привычная к собакам, взмыла ввысь, полетела за ними и, как только они выгнали лису на открытое место, снизилась кругами, сложила крылья и бросилась на спину гонимой жертве.

Князь Тимир лихо примчался, спешился рядом, ударил лису кистенём по носу, забрал свирепеющую Царевну, усмиряя её словами и угощением – кусочком лисьего парного мяса.

По мере того как охота становилась удачной, непримиримое настроение Валерия выветривалось. Он воодушевлялся.


* * *


Герман не тратил много времени на развлечения. Вникал во все городские дела и заботы, желая городу благоденствия, а себе заслуженных почестей. В будущем, не слишком отдалённом, хотел увидеть на площади перед зданием Совета конную статую паладина – первого владетельного Виатора – Юлия Одинокого. Статуя должна быть поставлена при нём, Германе, и желательно, чтобы именно с ним имела сходство.

Хронику Модеста Книжника, как она и была, в одном переплёте с прадедовским молитвенником, он распорядился переплести заново и положил на видное место – на столе, что «на звериных лапах».

Над главной башней замка – то же, что и прежде, знамя. И тот же герб над въездными воротами – якорь и крепость на белом поле щита с девизом: «Я здесь!».

Родовой герб Виаторов известен с тех пор, как Юлий Одинокий по воле случая (чужая война и морская буря) прибился к нашим берегам, избавил город от кровопролитного междоусобия, защитил от вражеской угрозы, укрепил старые стены и на вершине холма выстроил замок.

Между прочим, корабль легендарного паладина в Хронике именуется «Фортуной». Вероятно, это была старинная галера с бронзовым тараном и одной железной пушкой на носу. Сколько «Фортун» ещё ходит по морям, и сколько их лежит на дне?

Герман нашёл Хронику не среди вещей брата, а в комнатах коменданта. Остальные книги и тетради – стихи и ноты, травники, рыцарские романы – полистав, бросил. Что они принадлежали Ариадне, его теперь не трогало. Сам удивился, насколько не трогало.

В те давние три года, когда Бенедикт пропадал без вести, Герман скрытно ждал: объявится старший брат или наследником сделается он, Герман. От того или иного исхода зависело – брать в жёны Ариадну или сватать другую невесту, подобающую владетельному господину.

Отец Ариадны – учёный и вольнодумец – подвергся изгнанию из своей страны. Изгнанника принял Максим Виатор, подарил имение в Цикадах. Закон предписывал дочери изгнанника, если до четырнадцати лет не выйдет замуж или не поступит в монастырь, последовать за отцом, что она и выбрала. Отправляясь в дальнюю дорогу, не успела узнать: отец «на краю света» умер. Юной девице не пристало жить затворницей в захолустье. По милости Виатора она нашла приют среди его домочадцев.

Сыновья владетеля наперебой оказывали ей знаки внимания. Бенедикт катал на лодке, Герман обучал верховой езде. Оба переплывали залив от одной сторожевой башни до другой и обратно, бахвалясь перед девицей и брат перед братом. Показательно фехтовали друг с другом. Играли с умной (конечно, красивой) девицей в шахматы. Слушали, как она музицирует. Она вела себя чинно, иногда неожиданно проявляла резкость характера, ещё реже и неожиданней – весёлость.

Старшего сына Максим Виатор послал во главе небольшого войска в поход для содействия Киру Фоме – родственнику и союзнику. Поход не удался, войско разгромлено, Бенедикт попал в плен. Получив известие, владетельный Виатор захлопотал о выкупе, но получил новое: корабль с пленниками перехвачен пиратами и уведён куда-то в гнездо злодейства.

Максим Виатор с изумлением, страхом, а всё-таки и с надеждой, наблюдал, как быстро и сметливо младший сын постигает искусство править (невеликим) фамильным владением. Пожилой удручённый владетель болел. Медик – доктор Нарсес – умел избавлять его от страданий, но вылечить не мог.

Бенедикт возвратился домой ещё при жизни отца. И не один – привёл где-то как-то собранный и вооружённый отряд беглых галерников, бродячих фехтовальщиков, оставшихся не у дел наёмных солдат. Всем им обещал службу в гарнизоне крепости и обещание, как только стал владетелем, исполнил. Не без труда убедил городской Совет комендантом крепости назначить Льва Агафангела, с которым поднимал бунт на галере и бежал из рабства. Бенедикт имел в виду и то, что обязан этому сильному, честному человеку жизнью и свободой, и то, что этот сильный и честный человек, несомненно, мастер меча, тем же ему обязан.

Герман покинул город на купеческом корабле. Нет, не с Тимоном Номисмой.

Номисма любит поговаривать: «В нашем городе тысяча лестниц, а купцов три тысячи». Преувеличение, но – как посмотреть? Все что-нибудь покупают и продают – рыбаки и виноградари, оружейники и колбасники, лодочники и водовозы, даже псари и писари. А лестницы – кто их считал?

Предаваясь головокружительным авантюрам, Герман не прекращал сношений с некоторыми земляками. Вскоре до него дошла новость, что брат женился на девице из именитой и состоятельной семьи (но не из Марсалиев или Никтополионов). И новость вторая: Бенедикт устроил брак Льва Агафангела и Ариадны. Это Германа дразнило и язвило – недолго. А город и замок всё снился и снился ему, почти каждую ночь.

Циничные советники наставляют: кто приобретёт власть завоеванием, чтобы её удержать, должен искоренить род прежнего правителя. Задумывая завоевание, Герман гнал прочь мысли о том, как быть с братом и племянником: будь, что будет. Брата не убивал, похоронил в семейном склепе. Племянник, если ушёл благополучно, наверное, на пути к дальнему дальнему родственнику – Киру Фоме.

Герман понимает: как бы он ни старался заслужить признание у людей простых и знатных, его власть в любой день может и пошатнуться, и рухнуть. Он понимает: большинству горожан безразлично, какой Виатор владеет замком. Лишь бы не ссорился с городским Советом, не мешал трудиться и торговать, внимал жалобам и прошениям, не душил поборами, притом обеспечивал городу надёжную защиту.

Что о владетельных Виаторах говорят в народе? История паладина с годами превратилась в красивую легенду. Говорят, паладин был и храбр, и справедлив, и, когда нужно, великодушен. Опять же за давностью лет, превозносят щедрость и милосердие Вивиана Любимца. Восхищаются Отчаянным Виатором, сожалеют о его ранней гибели. И Бонифация Непутёвого за лёгкий нрав поминают добрым словом.

Хроника умалчивает о Непутёвом, доведена лишь до Германова прадеда. Тот ничем не прославился, тихо и мирно прожил. Его младший брат и был книжником, хронистом. Герману смехотворно вообразить себя на месте этого младшего брата.

Да, надо поставить конную статую на площади перед зданием Совета.

Герман кругом обошёл шахматный стол в том светлом просторном зале, где по воскресеньям у Льва и Ариадны собиралось общество для игры и беседы. Расставил фигурки: шах, визирь, слоны, всадники, башни, пехотинцы. Белые против чёрных, чёрные против белых – в боевом порядке. Помнил правила, но не надеялся, что сумеет играть и выигрывать. В последние годы чаще играл в кости. И в этом ему невероятно везло.


* * *


Уже декабрь. Утро. Лука, разбив ледок, вытянул из колодца полное ведро, расплескал. Вода смыла иней с замшелого каменного бортика. Инеем обросли и ветки шелковицы.

– Скоро ли? – спросил с балкона мастер Северин.

– Сейчас будет готово.

Лука скрылся под лестницей, загремел обиходной утварью.

Мастер Северин скрестил на груди руки, чтобы не допустить под халат стужу, однако не спешил возвращаться в комнаты. Неясное солнце поднимается над городским холмом. В морозной дымке город на той стороне залива кажется то ли искусственным, то ли природным лабиринтом. Или сном, или фантазией.

Окна в комнатах у мастера Северина застеклены зеленоватыми пузырчатыми стёклышками, и то – лишь наверху, нижними створками служат деревянные ставни. Поэтому в холода их приходится днём держать закрытыми.

При свете сальных свечей слуга бреет хозяина, затем передвигает к столу ореховое, с высокой прямой спинкой кресло, подаёт на оловянной тарелке хлеб, сыр, колбасу, маслины. Затевает разговор:

– Вот вы, ваша милость, бываете в крепости, ведёте беседы с господами…

Мастер Северин хмыкнул.

– Так правду ли говорят, что, – Лука из осторожности не упомянул быстро присвоенное Герману простолюдинами грубое прозвище (Пройдоха), а назвал вторым, тому втайне лестным, – что Беззаконный Виатор застал его светлость в живых, выпроводил всех, кто с ним был, и насмехался до последней минутки?

– Подумай сам, откуда мне знать такое?

Лука не то чтобы близко к сердцу принял перемену власти в замке, но интересовался, что за птица новый владетель и чего от него ожидать.

– И я слышал, – сказал он погодя, – что Беззаконный Виатор сразу отрядил солдат в погоню. Так они догнали господина коменданта у Тамариски и учинили расправу. А сына его светлости до смерти замучили, говорят, уже в крепости.

– Ты бы делал своё дело, мне недосуг слухи перетолковывать. Но я слышал, что Лев Агафангел привёл всех, кого покойный владетель ему доверил, и кто сам ему доверился, в Ак-Кермен. Князь Тархан дал им лошадей и всё необходимое, и они поехали дальше. Морем им было бы ближе, наверное.

После завтрака мастер Северин расставил на столе шандалы со свечами и принялся чертить планы и профили. Он надумал окружить некоторые башни бастеями[5] для лучшей обороны крепостного рва, стены укрепить контрфорсами, причём от одного контрфорса к другому перекинуть арки, ниши заполнить саманным кирпичом. Ров – выкопать поглубже, а выброшенную вследствие этой работы землю одеть камнем: ещё одна преграда неприятелю. Недостающий камень – взять, разобрав бесполезные участки древней стены. Кроме того, нужны насыпи для подъёма пушек. И надо условиться о рабочей и тягловой силе для извоза земли и камня тёсаного и бутового.

Зябко. Попросил слугу подтопить печку. Лука заметил в пламени саламандру. Как был перед печкой на корточках, подобрался к мастеру Северину, потянул его за полу халата, сделал несколько указательных жестов.

– Я никого не вижу, – тихо сказал мастер Северин.

– Да вот она, вьётся. Маленькая, ещё детка. Бывают крупнее, я в прошлый раз показывал.

– Ничего не поделаешь, честное слово, я их не вижу.

Посыльный привёз из города письмо, скреплённое красной восковой печатью (на оттиске не герб, а верблюжья голова). «От Германа Виатора мастеру Северину привет. Вы ведь не откажетесь сегодня отобедать со мной и побеседовать. Посылаю за Вами повозку, удобную для недальней поездки в такую погоду».

Сегодня любая поездка мастеру Северину нежелательна, но ответить отказом на «приглашение» было бы безрассудно.

# Примечания

1

Аспр – серебряная монета. Один золотой дукат примерно равен сорока аспрам или нескольким сотням денариев.

2

Алькор – неяркая звезда в созвездии Большой Медведицы вблизи более яркого Мицара (второй звезды от конца «ручки большого ковша»). Алькор – испытание зоркости. По некоторым представлениям, Мицар и Алькор – Конь и Всадник.

3

Бригантина – безрукавка из кожи или прочного полотна с нашитыми мелкими металлическими пластинками, обтянутая бархатом или шёлком. Если пластинки нашиты на внешней стороне безрукавки, доспех называется «корациной». И бригантина, и корацина – не столько для войны, сколько для повседневной носки в небезопасное время. Доспехи, разумеется, носили более-менее знатные, состоятельные и воинственные горожане.

4

Плавучие предметы будут скапливаться там, где течение сильнее. В таких местах не следует ставить опоры моста.

5

Мастер Северин живёт и работает в то время, когда старые крепости с высокими башнями и зубчатыми стенами уже не могут успешно защищаться от вражеской артиллерии, поэтому фортификаторы ищут новые способы обороны. Бастея – ещё не бастион – окружающая старую башню новая, полукруглая; орудия в ней располагаются на верхней открытой площадке и внизу, в каземате.