# Карта теней Петербурга. Трилогия

Ибрагим Рахимов

Интеллектуальная детективная фантастика, погружающая в сердце тайного заговора Российской Империи. Петербург под занавесью тайны. Город, где власть измеряется не чинами, а доступом к чужим тайнам. Где можно украсть не только кошелек или жизнь, но и саму душу.

Следователь Артемий Волков – коллежский асессор, обладающий незаурядными способностями и аналитическим умом, – проходит путь разоблачения преступной организации от улиц Северной столицы до высших коридоров власти. От коллежского асессора до титулярного советника.

Его путь – расчет стратега, проникшего в самое сердце врага. Из подворотен на окраинах – в бальные залы высшей аристократии. Из погони за призраком – в схватку за будущее человечества.

Отправьтесь в путешествие по темным улицам имперской столицы, где у каждого есть своя тень. И своя цена.

Книга 1: «Ключ от теней»


Глава 1. Узор из пыли и лжи.

Туман в тот октябрьский день был не просто явлением природы. Он был порождением самой Невы, ее медленного, полного скрытых угроз дыхания. Он стелился по граниту набережных, заглядывал в подворотни-колодцы, окутывал шпили и купола так, что они казались призрачными видениями, готовыми растаять в серой мгле. Воздух был густым и влажным, пах мокрым камнем, прелыми листьями и далеким, но неумолимым душным дыханием Балтики. Петербург не просыпался – он проявлялся, как изображение на фотопластинке, медленно и без гарантии четкости.

Коллежский асессор Артемий Волков, высокий, худощавый мужчина в строгом сюртуке и чуть помятом от бессонных ночей цилиндре, стоял на пороге лавки «Антиквариат Федорова» на Малой Морской. Он не курил, не ерзал, не сплевывал в сторону сгущавшегося тумана. Он просто стоял, вбирая в себя картину происшествия целиком, как губка впитывает воду. Его серые, холодные глаза, казалось, не просто смотрели, а сканировали, выхватывая и сортируя детали.

– Ну и дела, ваше благородие, – просипел подошедший городовой, отдуваясь и крест-накрест перетягиваясь белой портупеей. – Шаромыжник какой-то лавочку обчистил. Хозяин, Федоров, утром обнаружил.

– Не «обчистил», а проник с целью хищения, – поправил его Волков, не отрывая взгляда от выбитой возле замочной скважины щепки. – И не «шаромыжник», а человек, знавший, что ищет. Открывайте.

Дверь скрипнула, впустив их в царство полумрака и пыли. Воздух внутри был густой, настоянный на запахе старой кожи, воска и выцветшей бумаги. Слабый свет из окон, заляпанных грязью, выхватывал из тьмы груды книг в потрепанных переплетах, канделябры с обвисшими, как черные слезы, наплывами свечей, темные картины в тяжелых рамах.

Хозяин, пухлый, лысеющий мужчина с глазами, полными слез и ужаса, засеменил за ними.

–Ваше высокоблагородие! Спасите! У меня фарфоровая пастушка саксонская пропала! И табакерка с эмалевым миниатюром! Вещицы неброские, но для коллекции…

Волков молча кивнул, давая знак, что понял. Его взгляд скользнул по полкам, по витринам, по полу. Он не суетился, не рылся в вещах. Он просто медленно прошелся по залу, и казалось, что каждый его шаг, каждый взгляд – это щелчок затвора невидимой камеры.

– Расскажите, что произошло, – голос Волкова был ровным, без эмоций. Он больше походил на хирурга, готовящего инструмент.

– Да я вчера в восьмом часу закрылся! – захныкал Федоров. – Все было заперто, я проверял! Утром прихожу – дверь на щеколде, но вот, видите, замок испорчен. И вот она, пастушка… её и табакерки нет!

Городовой тяжело вздохнул:

–Да дело-то, ясное, ваше благородие. Мелкий воришка. Где нам его теперь искать…

Волков остановился у витрины с фарфором. Его пальцы в черной перчатке повисли в воздухе, не дотрагиваясь до стекла.

–Не мелкий, – тихо произнес он. – И не искать, а забрать в участке Никифора, по кличке «Угорь». Он ночует в ночлежке за Никольским рынком. Украденное, скорее всего, у него под матрасом.

В лавке повисло ошеломленное молчание. Городовой уставился на Волкова, будто тот только что прочел заклинание. Федоров разинул рот.

– Как… как вы… – начал городовой.

Волков повернулся к ним. Его лицо оставалось невозмутимым.

–Объясню. Во-первых, щепки от двери лежат внутри. Значит, дверь взламывали снаружи, но делали это аккуратно, одним точным ударом. Мелкий воришка выбил бы ее с плеча. Во-вторых, на полу у витрины – осадок пыли, и на нем четкий отпечаток подошвы. Сапог, сорок третий размер, с характерным стертым рисунком на каблуке. Такой рисунок стирается у грузчиков с Никольского рынка, таскающих тюки. Никифор до того, как спиться, был грузчиком.

Он сделал паузу, давая им вникнуть.

–В-третьих, и это главное. Вы говорите, пропала пастушка и табакерка. – Волков указал на витрину. – Посмотрите. Слой пыли везде ровный, монотонный. Но вот здесь, налево от того места, где стояла пастушка, и вот тут, справа от полки, где лежала табакерка… видите? Узоры пыли нарушены. Легкие, дугообразные следы.

– Следы? От чего? – не понял Федоров.

– От манжеты его засаленного пальто, – отчеканил Волков. – Он опирался руками о витрину, чтобы рассмотреть добычу. Он не хапал все подряд. Он выбирал. Он знал эти вещи. А знает он их потому, что три дня назад вы выгоняли его с порога, когда он приставал к вам с расспросами о саксонском фарфоре. Я видел эту сцену, проходя мимо. Моя память зафиксировала его лицо и тот самый стертый каблук.

Он вынул из кармана часы на серебряной цепочке, щелкнул крышкой.

–Если вы пошлете людей сейчас, то застанете его еще спящим. Он не успеет сбыть краденое.

Городовой, так и не закрыв рта, кивнул и бросился к выходу. Федоров бормотал слова благодарности, но Волков его уже не слышал. Он вышел на улицу, снова в объятия сырого тумана.

Он не чувствовал триумфа. Лишь холодное, привычное удовлетворение от того, что мозаика сложилась, все детали встали на свои места. Его мир был миром фактов, отпечатков, логических цепочек. Миром, который можно было заархивировать в бездонных хранилищах его памяти и в нужный момент извлечь, как чистую, ясную формулу.

Он вздохнул, и его дыхание растворилось в общей серой массе. Он не знал, что всего через несколько часов эта стройная, логичная реальность даст трещину, из которой на него взглянет нечто древнее, темное и абсолютно иррациональное. Первая ниточка к «Карте Теней» уже была протянута. Она ждала его в кабинете мертвого архивариуса.


Глава 2. Чертеж для самоубийства

Туман не отступал; он, казалось, намертво впитался в стены домов, в одежду прохожих, в самые легкие. Из участка на Мойке Волкова вызвали прямым приказом, прервав его составление безупречного, выверенного до последней запятой протокола по делу о краже фарфоровой пастушки. Вызов поступил от частного пристава, что уже означало дело неординарное.

Извозчик, подняв воротник и ругаясь сиплым шепотом на погоду, довез его до одного из немых, строгих зданий в районе Адмиралтейства. Дом был казенный, серый, с высокими окнами, в которых тускло отражалось свинцовое небо. У подъезда уже толпились дворники и городовые, сбившиеся в кучу, словно овцы, почуявшие волка.

– Артемий Петрович, здесь, – молодой помощник пристава, бледный и явно взволнованный, почти выхватил Волкова из пролетки. – В квартире на втором этаже. Титулярный советник Воронин. Архивариус. Нашли его час назад.

– Причина вызова? – отряхивая полу сюртука, резко спросил Волков, шагая к парадной.

– Самоубийство, кажется… – помощник замялся. – Но обстановка… странная.

Лестница была широкой, с мраморными, уже истертыми ступенями. Воздух пах старым деревом, дешевым табаком и чем-то еще… сладковатым и тяжелым. Запах, который Артемий знал слишком хорошо. Запах крови.

Дверь в квартиру была распахнута. В небольшой прихожей царил образцовый порядок: пальто висело на вешалке, калоши стояли ровной парой. Беспорядок начинался за следующей дверью.

Кабинет.

Комната, залитая даже в этот пасмурный день удивительным количеством книг. Они громадами вздымались до потолка, лежали стопками на полу, на подоконнике. И в центре этого храма знаний, за массивным дубовым столом, заваленным бумагами и свитками, сидел он.

Титулярный советник Семен Воронин. Седовласый, сухопарый мужчина лет шестидесяти, откинулся в своем вольтеровском кресле. Голова его была запрокинута, рот приоткрыт. Левая рука бессильно свешивалась вниз, и из запястья, перерезанного до белизны кости, сочилась на персидский ковер темная, уже почти загустевшая лужица. Прямо на столе, рядом с чернильницей и перьями, лежала бритва-«опасная» с перламутровой ручкой. Классическая картина самоубийства.

Но Артемий Волков замер на пороге. Его мозг, этот идеальный инструмент, уже начал свою работу, сканируя, фиксируя, сравнивая.

«Щелчок». Полка слева. Беспорядок. Следы пыли, смазанные при падении нескольких книг.

«Щелчок». Окно. Заперто изнутри. На подоконнике – ровный слой пыли.

«Щелчок». Поза тела. Слишком расслаблена для судороги, которая должна была быть при таком ранении.

«Щелчок». Бритва. Лежит слишком аккуратно, параллельно краю стола. Как будто ее положили, а не уронили.

– Доложите, что известно, – тихо сказал Волков, не отводя взгляда от мертвеца.

Пристав, грузный мужчина с багровым лицом, тяжело подошел.

– Слуга пришел утром, нашел вот так. Дверь была заперта изнутри. Ключ в замке. Денег и ценностей не тронуто. Версия – самоубийство на почве меланхолии. Ученые они все, эти архивариусы, не от мира сего. В голову чересчур много умственных книжек набирают, вот и свихнуться можно.

Волков молча подошел к столу. Его взгляд упал на ковер. Кровь. Но не просто лужа. От нее тянулся короткий, но четкий мазок, будто кто-то сделал шаг назад и каблуком размазал край.

«Щелчок». Отпечаток. Нечеткий, но виден рисунок. Не тот, что был в лавке. Другой.

– Слуга, который нашел тело, здесь? – спросил Волков.

– В кухне, дрожит, как осиновый лист.

– Освободите кабинет. Всех. И пришлите ко мне слугу.

Когда в комнате остались только он и мертвец, Волков наклонился ниже. Тот самый сладковатый запах был здесь сильнее. Но не только кровь. Еще что-то. Едва уловимое. Горький миндаль.

«Цианистый калий? – промелькнула мысль. – Но зачем яд, если перерезаны вены?»

Он обошел стол, рассматривая свисающую руку. Разрез был один. Глубокий, точный, проведенный с решимостью, не оставляющей сомнений. Но на белой манжете рубашки, чуть выше разреза, Волков заметил крошечное пятнышко. Не красное, а бурое. Как от капли состава для чистки металла.

В кабинет робко вошел тщедушный старичок в потертом фраке.

–Павел, ваше благородие… Я слуга покойного.

– Павел, – Волков встал, глядя на него прямо. – Вы убирались здесь вчера?

– Так точно, сударь. Вечером, часов в семь. Семен Игнатьевич еще работал.

– И все было в порядке? Он что-то говорил? Волновался?

– Нет-нет… Сидел, как всегда, с бумагами. Только… просил меня принести ему старый портфель, с медной застежкой. С чердака. Говорил, нужен ему один чертеж.

– И вы принесли?

– Принес. Он его на стол положил, туда, – слуга махнул рукой в сторону стола.

Волков окинул стол взглядом. Никакого портфеля с медной застежкой там не было.

– Опишите этот портфель.

– Да обычный, кожаный, потертый. На застежке… вроде бы какой-то значок был выгравирован. Не разглядывал.

– Какой значок? – голос Волкова стал острее.

Старик зажмурился, пытаясь вспомнить.

–Да вроде… такой кружок с загогулинами. Как лабиринт, что ли.

«Щелчок». Информация отложена.

Осмотрев комнату, Волков подошел к книжной полке, с которой упали книги. Он присел на корточки. Среди томов по истории и архитектуре лежал небольшой, в холщовом переплете, альбом. Он явно выпал оттуда. Волков надел перчатку и поднял его.

Это была не книга. Это была папка с гравюрами. Виды Петербурга. Он медленно перелистал страницы. И остановился.

На одном из листов был изображен не парадный фасад, а задний двор какого-то старого особняка, с зарешеченными окнами и гротескной каменной горгульей под карнизом. Но дело было не в изображении. На обороте листа, внизу, был начертан чернилами тот самый знак, который описал слуга. Круг, внутри которого был изображен сложный лабиринт, а в его центре – нечто, напоминающее стрелку компаса или стилизованный ключ.

И в этот момент его память, его верный, безотказный инструмент, выдал ему вторую картинку. Яркую, как вспышка магния. Бал в Мариинском дворце, месяц назад. Он стоял в стороне, наблюдая. И вот, проходя мимо, один из важных сановников, князь с громкой фамилией, достал свой портсигар. И на его крышке был выгравирован тот же самый символ. Лабиринт и ключ.

Случайность? Возможно.

Но одна случайность – это случайность. Две – уже совпадение. А три…

Он снова посмотрел на мертвого архивариуса. На аккуратную бритву. На странный след на ковре. На исчезнувший портфель.

И впервые за долгие годы его идеально выстроенный мир, где все детали складывались в ясную картину, дал сбой. Перед ним лежал чертеж самоубийства, собранный из правильных деталей. Но собранный кем-то, кто хотел, чтобы оно выглядело именно так.

«Несложившаяся картина», – пронеслось в голове у Волкова.

– Ваше благородие! – в дверь просунулся взволнованный городовой. – Пристав просит вас, все ли? Родственников надо извещать, докладывать…

Волков медленно закрыл папку с гравюрами.

–Да, – сказал он тихо. – Здесь все ясно. Оформляйте как самоубийство.

Он сказал это ровным, начальственным тоном. Но внутри все кричало обратное. Он солгал в протоколе впервые в жизни.

Потому что настоящая игра только начиналась. И первым ходом было позволить им думать, что они его обманули.


Глава 3. Тихие вопросы в кабинетах и трактирах

Вечер застал Артемия Волкова в его собственной скромной квартире на Литейном. Он не зажег лампу, предпочитая сумерки, которые мягко сливали воедино очертания книжных шкафов, письменного стола и глобуса в углу. В полумраке его память работала острее, не отвлекаясь на лишние детали.

Перед ним на столе лежала та самая гравюра. Вид заднего двора с горгульей. И на обороте – символ. Лабиринт и ключ.

Его внутренний взор снова и снова прокручивал кадры из кабинета Воронина. Бритва. Пятно на манжете. След на ковре. Запах миндаля. Каждый элемент был как отдельная нота, но вместе они отказывались складываться в гармоничную мелодию. Они кричали о фальши.

«Самоубийство» было удобной пылью, которую пустили в глаза начальству. И он, Артемий Волков, помог им это сделать, подписав этот фиктивный протокол. Мысль об этом жгла его изнутри, как раскаленный уголек. Он чувствовал себя соучастником.

Но что было альтернативой? Заявить, что это убийство, не имея неоспоримых доказательств? Указать на символ, который он видел на портсигаре у князя Орлова? Его бы подняли на смех, а то и списали со службы за «фантазерство». Нет, с такими врагами – если это враги – нужен был иной подход. Тихий. Прицельный.

Он встал и зажег лампу. Свет выхватил его решительное, обострившееся лицо. Пора действовать.

Первым делом – гравюра. Кто мог знать о таких вещах? Не светские искусствоведы, взирающие на парадные фасады, а люди, копавшиеся в подоплеке города, как кроты. Утром он отправился в Публичную библиотеку.

Его визит к пожилому, похожему на сухой молескин архивариусу, специалисту по городскому фольклору, был обставлен как научный интерес.

–Коллега, попалась мне на глаза старая гравюра, – деловито сказал Волков, показывая лист. – Не подскажете, что за здание? И, если не затруднит, что может означать этот вензель?

Архивариус, щурясь через толстое стеклышко, долго разглядывал изображение.

–Фасада-то нет… Сложно сказать. Но горгулья эта… очень характерная. Кажется, это двор особняка Голицыных на Английской набережной. Его перестраивали, и часть декора демонтировали. А этот знак… – Он провел морщинистым пальцем по символу. – Не вензель. Ни на одну из известных монограмм не похож. Скорее, клеймо. Или символ какой-нибудь масонской ложи, их тогда было пруд пруди. Но такой я не припоминаю. Очень своеобразный.

«Особняк Голицыных. Князь Орлов», – мысленно соединил Волков. Уже что-то.

Следующей точкой стал трактир «Ершик» у Кокушкина моста – место, где сходились мелкие чиновники, канцеляристы и прочий люд, вертящийся вокруг больших кабинетов. Волков, переодевшись в поношенный сюртук, занял столик в углу. Он знал, что здесь можно услышать то, о чем молчат в присутственных местах.

Он не прождал и часа, как заметил своего человека – делопроизводителя из того же ведомства, где служил Воронин. Человека болтливого и нечистого на руку, которому Волков однажды закрыл глаза на мелкую растрату. Теперь пришло время вернуть долг.

Короткий разговор за рюмкой плохой водки дал немногое, но кое-что.

–Воронин? – чиновник хмыкнул. – Чудак был. Последние месяцы в архивах рылся, как одержимый. Какую-то одну тему искал. Про старые планы города, про подземные ходы, слышь. Начальство даже косо на него смотреть стало. А потом вдруг затих. Исчез, будто. А потом, значит, вот это…

– Какое начальство? – уточнил Волков, делая вид, что поправляет салфетку.

– Да тот же князь Орлов, курирует наше ведомство. Он сам историк-любитель. Сначала Воронина поощрял, а потом… будто охладел. Говорили, Воронин что-то не то нарыл. Спроси лучше у Гаврилы, у того слуги. Он, я знаю, после смерти барина ночует у сестры в Сенной площади. Боится чего-то, пьянствует беспробудно.

Этого было достаточно.

Слугу Гаврилу Волков нашел в вонючем подвале ночлежки. Тот был пьян и напуган до полусмерти. Увидев официальное лицо, он затрясся так, что едва мог говорить.

–Я ничего не знаю, ваше благородие! Клянусь! Отстаньте!

Но несколько медных монет и твердый, спокойный тон Волкова развязали ему язык.

–Он… он перед смертью не спал ночами, – захлебываясь, прошептал Гаврила. – Говорил: «Они везде, Гаврила, они смотрят из-за стен». А в тот вечер… он мне говорит: «Если что, ты беги. И никому не говори про портфель». А я и не говорил никому, кроме вас…

– Кто «они»? – жестко спросил Волков.

– Не знаю, не звал он имен! Говорил только… «Карта». Слышал я, как он бормотал: «Карта теней не прощает ошибок».

Карта теней.

Слова повисли в спертом воздухе подвала, обретая зловещую тяжесть.

Волков вышел на улицу. Сумерки сгущались, и туман снова поднимался с Невы. Он стоял, впитывая в себя холодный, влажный воздух, и его ум работал с бешеной скоростью.

Воронин. Архивариус. Искал старые планы. «Карта теней». Князь Орлов. Символ лабиринта. Портфель. Убийство, инсценированное под самоубийство.

Он посмотрел на огни фонарей, которые расплывались в молочной пелене тумана. Город, который он знал как свои пять пальцев, вдруг стал чужим. За его прямыми проспектами и фасадами из желтого кирпича скрывалась иная реальность – реальность лабиринта, в центре которого был какой-то ключ.

И он, Артемий Волков, только что нашел первую, самую тонкую ниточку. Он потянул за нее. И где-то в темноте, он это чувствовал, шевельнулось нечто огромное и безразличное.

Теперь он знал имя своего невидимого противника. Карта Теней.

И он дал себе слово: он найдет их. И заставит ответить. По закону или вопреки ему.


Глава 4. Первое предупреждение.

Возвращаясь с Сенной площади, Волков не подозревал, что его уже выследили. Туман, его недавний союзник, скрывавший его перемещения, теперь стал врагом, идеальной ширмой для тех, кто умел двигаться бесшумно.

Он шел по Гороховой, погруженный в размышления, выводя в уме ментальную схему. Воронин -> Архив -> Планы города -> «Карта Теней» -> Князь Орлов -> Символ -> Особняк Голицыных. Звенья сходились в цепь, но цепь эта висела в пустоте, не находя точки опоры. Нужны были факты. Вещественные доказательства.

Его апартаменты на Литейном находились в старом, солидном доме с массивными дубовыми дверями. Ключ щелкнул в замке, и Волков переступил порог. И тут же замер.

Его мозг, уже настроенный на малейшие несоответствия, сработал как сторожевой пес.

Щелчок. Воздух. Пахнет не только книгами и воском, но и чужим табаком. Крепким, дорогим.

Щелчок. Ковер у порога. Слегка сдвинут, будто его приподнимали.

Щелчок. Письменный стол. Перо лежит под другим углом, чем он оставил.

Кто-то был здесь.

Сердце забилось чаще, но разум оставался ледяным. Он не бросился проверять ящики. Он медленно снял пальто и шляпу, развесил их, давая понять незримому наблюдателю, если тот еще здесь, что он ничего не заметил. Потом прошел в гостиную, делая вид, что устал.

Но его глаза продолжали сканировать.

Ничего не пропало. Ни деньги, лежавшие в верхнем ящике, ни фамильное серебро. Это был не грабеж.

Это был визит с посланием.

Он подошел к книжному шкафу. Его взгляд упал на том «Истории государства Российского» Карамзина в темно-синем переплете. Он запомнил, что оставил его чуть выдвинутым относительно соседей. Теперь он стоял вровень. Аккуратно, почти неуловимо.

Волков вынул книгу. Под ней лежал небольшой листок бумаги, сложенный вчетверо. Чужой, грубый лист.

Он развернул его. Ни подписи, ни текста. Только нарисованное тушью изображение. Глаз. Не человеческий, а скорее, хищной птицы – с острым зрачком и стилизованными перьями вокруг. Он смотрел прямо на Волкова, полный холодной, бездушной внимательности.

И в этот момент его слух, обостренный адреналином, уловил легчайший скрип на лестничной площадке. Не шаги, а скорее смещение веса. Кто-то прислушивался к нему по ту сторону двери.

Волков погасил лампу. Комната погрузилась во тьму, прорезаемую лишь отсветами уличных фонарей в окне. Он бесшумно подкрался к двери, прильнул к глазку. Ничего. Туман и пустота.

Он резко распахнул дверь.

Лестница была пуста. Но в воздухе витал тот же запах дорогого табака. И на полу, прямо перед порогом, лежала маленькая, аккуратно окуренная сигара. Почти ритуальный жест. «Мы были здесь. Мы можем войти, когда захотим».

Волков захлопнул дверь и запер ее на все замки. Он прислонился к косяку, впервые за долгое время чувствуя ледяную дрожь не по поводу дела, а за свою жизнь. Его крепость была нарушена. Его уединение – осквернено.

Он подошел к окну и раздвинул тяжелую портьеру. Туман клубился над улицей, превращая фонари в расплывчатые световые пятна. И вдруг – движение! В одном из этих пятен, на другой стороне улицы, замерла высокая темная фигура в длинном пальто и котелке. Лица не было видно, только силуэт. Но Волкову показалось, что тот смотрит прямо на него.

Они не просто предупреждали. Они демонстрировали свою власть. Показывали, что он – на мушке.

Он отступил вглубь комнаты, схватил со стола рисунок с глазом. Его пальцы сжали бумагу. Страх, стыд за него, начал медленно переплавляться в нечто иное. В холодную, яростную решимость.

Они вторглись в его мир. В его единственное безопасное место. Они думали, что запугают его, заставят отступить.

Они ошибались.

Он подошел к камину, где тлели остатки утренних углей. Бросил в них рисунок. Бумага вспыхнула, хищный глаз почернел и скрутился в пепел.

– Хорошо, – прошептал он в темноту, глядя на отсветы пламени в стеклах окон. – Вы сделали свой ход. Теперь моя очередь.

Он больше не был просто следователем, ведущим дело. Теперь это была личная война. Война за его память, за его кров, за его право на истину.

И он дал себе слово: следующая встреча будет на его условиях. И он будет задавать вопросы. А они – отвечать.


Глава 5. Преследование в лабиринте без стен.

Рассвет застал Артемия Волкова за письменным столом. Перед ним лежала сигара – вещественное доказательство вторжения. Он не притрагивался к ней, лишь изучал, как хирург изучает инородное тело перед операцией. Его память уже зафиксировала каждую деталь: темно-коричневый оттенок оболочки, аккуратный срез, тонкий аромат дорогого, выдержанного табака. Тот самый запах, что витал в кабинете Воронина.

Они не просто предупредили. Они совершили ошибку. Оставили след.

Он поднялся и начал методично собираться. Из шкафа он достал не форменный сюртук, а темный, поношенный редингот и простую фетровую шляпу, скрывающую лицо. Из ящика стола – компактный, но тяжелый пехотный револьвер системы Смит-Вессон. Он редко носил оружие, полагаясь на интеллект, но сейчас правила игры изменились. Город, который он знал как схему, превратился в лабиринт, где за каждым углом могла подстерегать тень с хищным глазом.

Его первым шагом стал визит в Управление благочиния, но не в свой кабинет, а в архив регистрации табачных лавок и сигарных магазинов. Его статус позволил ему быстро получить нужные сведения. Сорт сигары был редким, поставляемым в считанные места в столице. Один из них – элитный табачный бутик на Невском, принадлежащий, как выяснилось, через цепочку подставных лиц, тому самому князю Орлову.

Щелчок. Еще одна нить вела к тому же узлу.

Но этого было мало. Нужен был тот, кто действовал на земле. Тот, чей след остался на ковре Воронина. И здесь его память, этот неумолимый архив, выдала очередную карточку. Запах табака в кабинете был не единственным. Там же, смешанный с запахом миндаля и крови, витал едва уловимый аромат дегтя и пота. Запах человека из портовых трущоб, с Гуляевских улиц. Запах, который он уловил лишь на мгновение, но который теперь встал в один ряд с другими уликами.

Он отправился в район за Николаевским мостом, в царство складов, ночлежек и трактиров, где жизнь кипела грязная, шумная и бесцеремонная. Здесь его темный редингот не вызывал вопросов. Он искал не официальными запросами, а деньгами и умением слушать. Несколько монет старому водовозу, паре слов с торговкой сеном – и вот он уже знал, что последние дни здесь видели нового человека. Молчаливого, с военной выправкой, но с пустыми глазами. Звали его Никифор, по кличке «Угорь». И он вдруг разбогател.

Волков нашел его в зловонном кабаке «У пропащего якоря». Никифор, коренастый мужчина с обветренным лицом и бычьей шеей, сидел в углу и пил водку большими, жадными глотками. Но даже в опьянении его глаза метались, а правая рука то и дело тянулась почесать запястье, будто вспоминая старую рану или новую задачу.

Волков не стал подходить. Он стал тенью. Он наблюдал, как Никифор закончил пить, мотнул головой и, пошатываясь, направился к выходу. Он шел быстро, уверенно, его походка выдавала бывалого солдата, знающего, куда он идет даже в тумане.

Погоня началась.

Они нырнули в лабиринт узких переулков, где туман сгущался до молочной белизны. Волков держался на почтительной дистанции, но его память работала на пределе. Щелчок. Поворот направо, навес с выцветшей вывеской. Щелчок. Проход между двумя домами, заваленный ящиками. Щелчок. Кривой фонарный столб с разбитым стеклом. Он не просто запоминал путь – он строил в уме трехмерную карту, предвосхищая возможные направления движения.

Никифор, почуяв неладное или следуя отработанному маршруту, резко свернул и рванул в проход, ведущий к черным, как угольные ямы, дворам-колодцам. Волков ускорился. Его сердце колотилось, но разум оставался кристально чистым. Он видел, как фигура «Угря» мелькала в разрывах тумана, перепрыгивала через груды дров, скользила по мокрым камням мостовой.

И тогда Волков использовал свое главное оружие. Он не пошел вслед. Он резко свернул налево в, казалось бы, глухой переулок. Его память подсказала ему, что этот переулок, делая петлю, выходит к тому же двору, с другой стороны. Он бежал, не разбирая дороги, его легкие горели от холодного влажного воздуха. Он выскочил на крошечный двор, заваленный бочками, как раз в тот момент, когда в него, с другой стороны, вбежал запыхавшийся Никифор.

Солдат остановился как вкопанный, увидев перед собой фигуру в темном рединготе, преградившую ему путь. Его рука рванулась за пазуху, где угадывалась ручка ножа.

– Никифор, по кличке «Угорь», – голос Волкова прозвучал резко и властно, эхом отражаясь от стен колодца. – Дело об убийстве титулярного советника Воронина. Сопротивление бесполезно.

Глаза Никифора расширились от ужаса и злобы. Он не стал разговаривать. С рыком он бросился на Волкова, тяжелый нож блеснул в тусклом свете.

Но Волков был готов. Его память, хранившая не только визуальные образы, но и мышечные реакции, подсказала ему движение. Он не стал фехтовать. Он резко отскочил в сторону, позволив Никифору по инерции врезаться в груду пустых бочек. Дерево с грохотом полетело на мостовую.

Пока солдат пытался выбраться, Волков был уже рядом. Он не стал применять оружие. Короткий, точный удар ребром ладони по вооруженной руке, и нож с лязгом отлетел в сторону. Еще одно движение – и Никифор, захрипев, был прижат лицом к холодной, мокрой стене.

– Кто нанял тебя убить Воронина? – прошипел Волков, с силой заламывая ему руку за спину.

– Не знаю я! – солдат хрипел, пытаясь вырваться. – Через посредника… Дали задание, деньги… Больше ничего!

– Какой посредник? Описывай!

– Мужчина… Хорошо одет. От него пахло дорогим табаком… Сигарами… Сказал, архивариус – предатель, что он продал своих… Говорил про «Карту» … Клянусь, больше ничего!

Волков почувствовал ледяной холод внутри. Он был прав. Никифор – всего лишь пешка. Исполнитель. И его навели на него, чтобы закрыть дело, как он и предполагал.

Он с силой прижал Никифора к стене.

– Ты идешь со мной. И будешь рассказывать все официально.

В этот момент с крыши одного из домов послышался легкий, почти невесомый звук. Как будто камень скатился по жести.

Волков инстинктивно отпрянул, пригнувшись.

Но было поздно.

Раздался короткий, сухой хлопок, похожий на лопнувшую шину. Никифор вздрогнул, его глаза округлились от изумления, изо рта вырвался короткий, пузырящийся звук. На его груди, чуть ниже ключицы, проступило маленькое алое пятно, быстро расползавшееся по грубой ткани.

Пуля была выпущена из воздушного ружья. Бесшумного, смертоносного оружия убийц.

Никифор безвольно осел на землю, увлекая за собой Волкова. Тот в ужасе смотрел, как жизнь уходит из глаз солдата. Он был так близок к разгадке. И снова его опередили.

Он резко поднял голову, вглядываясь в крыши, в разрывы тумана. Ничего. Только далекий, удаляющийся скрежет – возможно, чьи-то шаги по железной кровле.

Он остался один в грязном дворе-колодце с умирающим человеком, который был его единственной зацепкой. И с горьким осознанием: его противник был вездесущ, безжалостен и на два шага впереди.

Погоня закончилась. Но охота только начиналась. И теперь Волков понимал – он был не только охотником. Он и сам был дичью.


Глава 6. Улица с односторонним движением.

Смерть Никифора повисла в сыром воздухе двора-колодца тяжелым, невысказанным упреком. Волков стоял над телом, его пальцы непроизвольно сжались в кулаки. В ушах звенела тишина, оставшаяся после бесшумного выстрела. Он проиграл этот раунд. Вчистую. Его единственная живая ниточка к «Карте Теней» была перерезана на его глазах.

Он не стал дожидаться, когда шум привлечет дворников или городовых. Он не мог позволить себе быть найденным здесь, рядом с трупом. Его карьера и без того висела на волоске, а одно неверное движение могло стать последним. Оставив тело в тени, он бесшумно скользнул в проход, его память, уже зафиксировавшая каждую деталь убийства, работала вхолостую, как механизм без нагрузки. Щелчок. Положение тела. Щелчок. Рана. Щелчок. Отсутствие гильзы. Бесшумное оружие.

Он шел по опустевшим утренним улицам, не видя их. Внутри бушевал шторм из ярости, стыда и холодной, расчетливой мысли. Они не просто убили свидетеля. Они продемонстрировали свое всеведение. Они знали, что он выследил Никифора. Они следили за ним с самого начала. Значит, его квартира, его перемещения – все под колпаком.

Возвращаться домой было безумием. Идти в участок – самоубийством. Он был загнан в угол, как зверь.

Единственным безопасным местом оказалась его память. Он нашел уединенную скамью в Летнем саду, пустынном и неприветливом в предрассветный час, и закрыл глаза, погружаясь в внутренний архив.

Он заставил себя заново пережить последние дни. Лавка Федорова. Кабинет Воронина. Рисунок глаза. Погоня за Никифором. Каждый шаг, каждое слово, каждый запах. Он искал щель. Ошибку в их безупречной игре.

И вдруг его сознание споткнулось о мелочь. Ничего значительного. Почти абсурдную.

Запах.

В кабинете Воронина, смешанный с миндалем и кровью, был тот самый запах дорогого табака. И тот же запах витал в его квартире после визита непрошеных гостей. И его же упомянул Никифор, описывая нанимателя.

Но был и другой запах. В кабинете Воронина, едва уловимый, под слоем пыли и старых книг. Сладковатый, цветочный. Запах духов.

Он отбросил эту мыслю, как нерелевантную. Слуга? Но слуга Гаврила пах дешевым мылом и водкой. Кто еще мог быть в кабинете ученого-архивариуса? Жена? У Воронина, по словам слуги, семьи не было.

И тогда его память, этот верный слуга, выдал ему еще один образ. Не из кабинета, а с бала в Мариинском дворце. Тот самый вечер, когда он видел символ на портсигаре князя Орлова. Рядом с князем, чуть позади, в тени колонны, стояла женщина. Высокая, в темном платье, с невозмутимым, почти скульптурным лицом. И от нее тогда тоже пахло чем-то тонким, сладковатым и холодным. Как лепестки увядающих лилий.

Щелчок. Запах в кабинете Воронина. Щелчок. Запах на балу. Совпадение? Слишком натянуто.

Он не знал, кто она. Но его логика, выстроенная на исключениях, подсказывала: если все улики ведут к могущественным мужчинам вроде Орлова, то появление в этой схеме женщины – элемент непредсказуемый. И поэтому – потенциально уязвимый.

Он встал со скамьи. Первые лучи солнца пробивались сквозь туман, окрашивая его в грязно-розовые тона. У него не было ни плана, ни союзников, ни даже безопасного угла. Но у него была новая гипотеза. Улица, которая, возможно, вела не в тупик.

Он достал из внутреннего кармана записную книжку и на чистой странице быстрыми, точными штрихами начал рисовать по памяти. Не схему, не символ. А лицо. Лицо женщины с бала. Высокие скулы, прямой нос, темные волосы, убранные в строгую прическу. Он не был художником, но его эйдетическая память позволяла ему копировать увиденное с фотографической точностью.

Он закончил рисунок и убрал книжку. Теперь у него была новая цель. Найти ее. Узнать, кто она. И понять, какую роль она играет в «Карте Теней».

Он вышел из Летнего сада и растворился в утренней толпе, подняв воротник редингота. Они думали, что загнали его в угол. Они думали, что, отрезав одну нить, они уничтожили весь клубок.

Но они не учли одного. Память Артемия Волкова была не клубком, а сетью. И порвав одну нить, они лишь заставили его нащупать другую. Более тонкую. И, возможно, более опасную для них.

Охота продолжалась. Но теперь охотник и дичь поменялись ролями так тихо, что этого не заметил никто, кроме самого охотника.


Глава 7. Лик из памяти.

Петербургский полдень встретил Волкова суетой Невского проспекта. Солнце, бледное и безразличное, наконец-то растопило туман, но не смогло прогнать ощущение тотальной слежки. Каждый прохожий в котелке, каждый извозчик, замедливший шаг, казался потенциальным агентом «Карты». Он чувствовал себя как под стеклянным колпаком, на который со всех сторон смотрят невидимые глаза.

Его первым пристанищем стал зал для чтения Публичной библиотеки. Здесь, среди безмолвных читателей, он чувствовал относительную безопасность. Он достал записную книжку с портретом незнакомки и положил ее рядом с подшивкой светской хроники газеты «Правительственный вестник» за последние месяцы. Его метод был прост до гениальности: он листал страницы, его взгляд скользил по отчетам о балах, приемах и благотворительных вечерах, а память мгновенно сравнивала каждое упоминаемое женское имя и фамилию с изображением в его уме.

Прошел час. Два. Глаза уставали от мелкого шрифта, но разум оставался острым. И вот, на странице, посвященной тому самому балу в Мариинском дворце, он нашел короткую заметку в столбце «Присутствовали»: «…князь Г.О. Орлов с сестрою, княжной Елизаветой Орловой…»

Елизавета Орлова.

Его память тут же выдала ему образ женщины, стоявшей в тени колонны. Да, это было возможно. Та же гордая осанка, тот же разрез темных глаз. Он не мог быть на сто процентов уверен – газетная гравюра была слишком схематичной, – но совпадение было слишком веским, чтобы его игнорировать. Сестра князя. Та, что находилась в самом эпицентре этого паутинного клубка.

Но как подступиться к княжне? Явиться в особняк с допросом? Это был бы верный шаг к самоубийству. Нужен был окольный путь. Нужен был кто-то, кто знал свет изнутри, но был вне его. Кто-то, кому он мог бы рискнуть показать рисунок.

Он вспомнил о Владимире Ипполитовиче, пожилом учителе рисования, когда-то преподававшем в Смольном институте. Старик, бедный и честный, знавший наизусть всю родословную Петербурга, но давно отринутый высшим светом за свой неуживчивый характер. Он жил где-то на Песках.

Волков нашел его в крошечной квартирке, пропахшей скипидаром и акварельными красками. Комната была завалена холстами, на которых застыли призраки былых парадов и портреты давно почивших сановников.

– Артемий Петрович? – удивился старик, впуская его. – Какими судьбами? Следователю до моих клякс дело?

– Помогите, Владимир Ипполитович, – без предисловий сказал Волков, доставая записную книжку. – Вам приходилось писать ее?

Он раскрыл страницу с рисунком. Старик натянул на нос пенсне, подошел к окну.

– Гм… Лицо знакомое. Очень. Да это же Орлова. Княжна Елизавета Григорьевна. Редко появляется на людях, держится в тени братца. Говорят, умница редкая, но с характером. Холодная, неприступная. Почему вы интересуетесь ею, Артемий Петрович? Не нашумевшее ли дело Воронина?

Волков вздрогнул. Даже здесь, на задворках города, слухи уже ползли.

–Что вы знаете о Воронине?

– Да что все знают. Ученый муж, свел счеты с жизнью. Хотя… – старик снял пенсне и многозначительно посмотрел на Волкова, – …ходили слухи, что он работал над каким-то особым заказом для князя Орлова. Что-то связанное с историей города. Говорили, он нашел какой-то ключ.

Ключ. Снова это слово. Ключ в лабиринте на символе. Ключ, который искал Воронин.

– Где можно увидеть княжну? Не на балу, а… в более частной обстановке.

Старик задумался.

–Она, насколько я знаю, покровительствует приюту для сирот при церкви Святой Екатерины на Фонтанке. Бывает там по вторникам, инкогнито, разумеется. Сегодня как раз вторник.

Церковь Святой Екатерины. Всего в нескольких кварталах.

Волков поблагодарил старика и вышел, оставив тому на столе несколько кредитных билетов «на краски». У него было чувство, что он только что получил карту с отметкой «здесь зарыт клад».

Он подошел к церкви, величественному, но потемневшему от времени зданию, и занял позицию в сквере напротив. Он ждал, слившись с тенью дуба, его взгляд был прикован к входу. Прошел час. Его ноги затекли, а в груди клокотало нетерпение.

И вот она появилась.

Не в карете, а пешком, в скромном, темно-синем платье и простой шляпке, скрывавшей лицо. Но осанка, походка – это было невозможно скрыть. Та самая женщина с его рисунка. Елизавета Орлова.

Она вышла из церкви не одна. С ней был мальчик-сирота лет десяти, и она что-то говорила ему, наклонившись. И в этот момент ветер сорвал с ее запястья тонкий шелковый платок.

Волков, не раздумывая, вышел из укрытия. Он подобрал платок и, сделав несколько шагов, преградил ей путь.

– Княжна, вы обронили, – произнес он тихо, протягивая платок.

Она выпрямилась. Ее глаза, темные и бездонные, встретились с его взглядом. В них не было ни удивления, ни страха. Лишь холодное, изучающее любопытство, как у ученого, рассматривающего редкий экспонат.

– Благодарю вас, – ее голос был тихим, мелодичным, но лишенным тепла. Она взяла платок, и их пальцы едва коснулись. – Я вас не знаю.

– Артемий Волков. Коллежский асессор.

Она медленно надела перчатку.

–Следователь. Я слышала. Вы ведете дело бедного Воронина.

Она знала. Конечно, знала.

– Да. И я уверен, это не самоубийство.

– Мир полон загадок, господин Волков, – она слегка наклонила голову. – И некоторые из них лучше оставить неразгаданными. Ради собственного же блага.

Это было не предупреждение. Это было констатация факта.

– Что искал Воронин в архивах? Что это за «ключ»?

На ее губах дрогнула едва заметная улыбка.

–Ключ? Возможно, он искал то, что нельзя найти в архивах. То, что хранится только здесь. – Она легким движением пальца коснулась своего виска. Прямо как он сам. – Или теряется здесь навсегда. Прощайте, господин Волков. Будьте осторожны. Вам могут подсказать неверный путь.

Она повернулась и пошла прочь, уводя за руку мальчика, не оглянувшись ни разу.

Волков стоял как парализованный. Ее слова висели в воздухе, словно отравленные иглы.

«То, что хранится только здесь… Или теряется здесь навсегда».

Она говорила о памяти. О его даре. Она знала о нем. Возможно, знала с самого начала.

И последняя фраза… «Вам могут подсказать неверный путь». Было ли это просто прощанием? Или страшным пророчеством? Она дала ему понять, что его величайшее оружие – его разум – может быть обращено против него.

Он смотрел вслед удаляющейся фигуре, и его охватило новое, доселе неведомое чувство. Не страх. Не ярость. А леденящий душу трепет перед загадкой, которая была воплощена в этом холодном, красивом лице.

Елизавета Орлова не была просто пешкой. Она была хранителем тайны. И чтобы добраться до сердца «Карты Теней», ему придется пройти через нее.


Глава 8. Кабинет князя.

Ночь опустилась на Петербург, черная и беззвездная. Воздух снова наполнился влажной прохладой, предвещающей новый туман. Артемий Волков стоял в тени огромного платана напротив особняка Голицыных на Английской набережной. Громада здания с его колоннами и высокими окнами казалась спящим каменным исполином.

Слова Елизаветы Орловой жгли его изнутри. «Вам могут подсказать неверный путь». Что, если все его расследование – лишь тщательно проложенный маршрут в тупик? Что, если его память, его главный козырь, была скомпрометирована с самого начала? Единственным способом проверить это было действовать вопреки их плану. Совершить неожиданный, отчаянный поступок. Проникнуть в логово зверя.

План созрел у него молниеносно. Используя служебные связи, он выяснил, что князь Орлов вечером отбыл в Царское Село по личному приглашению высочайшей особы. Особняк должен был быть почти пуст. Охрана, конечно, оставалась, но ее было немного, и она была предсказуема.

Он ждал до глубокой ночи, пока огни в окнах не погасли один за другим. Его темный редингот и мягкая фетровая шляпа делали его невидимкой. Обойдя здание, он нашел то, что искал – дверь для поставщиков в глубине двора. Замок был старым, но прочным. Однако его память, изучавшая в юности по чертежам устройство таких механизмов, подсказала ему слабое место. Несколько минут работы отточенной стальной пластинкой – и тихий щелчок возвестил о победе.

Он приоткрыл дверь и скользнул внутрь.

Его охватил запах спящего дома – воска, старого дерева и легкой пыли. Он замер, прислушиваясь. Тишина. Только где-то далеко тикали часы. Его память, подкрепленная изученными планами особняка, выстроила перед ним трехмерную схему. Щелчок. Прямо – кухня. Щелчок. Налево – коридор в главные залы. Щелчок. Направо – узкая лестница на второй этаж, в личные апартаменты.

Он двинулся направо, как тень, ступая только на края ступеней, чтобы избежать скрипа. Сердце билось ровно и громко, казалось, его эхо разносится по всему дому. Вот он – второй этаж. Длинный, темный коридор с рядами закрытых дверей. Но одну из них его память выделила особо – дверь в кабинет князя, выходившая окнами в сад.

Ручка поддалась беззвучно. Он вошел.

Кабинет был огромным. Высокие книжные шкафы из темного дуба, тяжелый стол, покрытый зеленым сукном, глобус в углу. Лунный свет, пробивавшийся сквозь высокое окно, выхватывал из мрака отдельные детали: малахитовую пепельницу, серебряный пресс-папье, стопку аккуратно разложенных бумаг.

Волков подошел к столу. Его пальцы в перчатках скользнули по поверхности. Он не искал вслепую. Его память подсказывала ему, что искать. Он искал символ. Лабиринт и ключ.

Он начал с ящиков. Замки были более сложными, но и они вскоре сдались. Бумаги, письма, счета… Ничего подозрительного. Ничего, что связывало бы князя с Ворониным или «Картой Теней». Разочарование начало подкрадываться к нему, холодное и липкое. Что, если он ошибся? Что, если это действительно тупик?

И тогда его взгляд упал на глобус. Старинный, на массивной деревянной подставке. Что-то было не так. Щелчок. Его память сравнила его с десятками других глобусов, которые он видел. Этот был… слишком идеальным. Слишком новым для кабинета, полного антиквариата. И он стоял не совсем ровно.

Волков подошел и осторожно попытался повернуть его. Глобус не двигался. Он нажал на него. Ничего. Тогда он провел рукой по экватору. И почувствовал едва заметную линию, скрытую в рельефе океанов. Он надавил.

Раздался тихий щелчок. Верхняя полусфера глобуса отъехала в сторону, как крышка шкатулки.

Внутри, на бархатной подкладке, лежали не карты, а несколько предметов. Небольшая, изящная дамская двустволка с перламутровой рукоятью. Стопка писем, перевязанных черной лентой. И – его дыхание перехватило – старый, потертый кожаный портфель с медной застежкой. На застежке был выгравирован тот самый символ. Лабиринт и ключ.

Портфель Воронина.

Сердце Волкова заколотилось. Он протянул руку, чтобы взять его, но в этот момент из глубины дома донесся звук. Не скрип, не шаг. Тихий, мелодичный перезвон. Колокольчик, висевший, должно быть, на двери его же кабинета. Сигнал тревоги.

Они знали.

Он схватил портфель и сунул его за пазуху редингота. Гасить свет было бессмысленно. Он рванулся к двери, приоткрыл ее и заглянул в коридор. Он был пуст. Но с лестницы доносились торопливые, тяжелые шаги. Не один человек.

План побега, который он выстроил в уме, рухнул. Оригинальный путь был отрезан. Оставалось одно – вперед, через другие комнаты, в поисках другого выхода.

Он выскользнул из кабинета и бросился вглубь коридора, распахивая первую попавшуюся дверь. Это была небольшая комната, будуар. Лунный свет лился из окна, выходившего в сад. Второй этаж. Высота была значительной, но не смертельной.

Шаги за спиной становились все громче. Он услышал приглушенные голоса. Его время истекало.

Он распахнул окно. Холодный воздух ударил ему в лицо. Внизу простирался сад, темный и безмолвный. Он перекинул ногу через подоконник, готовясь спрыгнуть на мягкую землю клумбы.

И в этот момент в дверь будуара постучали. Легко, почти вежливо.

– Господин Волков, – раздался за дверью спокойный, знакомый голос. Голос Елизаветы Орловой. – Не трудитесь. Все выходы перекрыты. Давайте решим этот вопрос цивилизованно. У меня есть предложение, которое вас заинтересует.

Она не кричала. Не угрожала. Она говорила так, будто предлагала чашку чая. И в этой ледяной уверенности было нечто более пугающее, чем любая ярость.

Волков замер на подоконнике, одной ногой в комнате, другой – над пустотой. Портфель Воронина жёг ему грудь. Прыжок в неизвестность? Или разговор с женщиной, которая, возможно, держала нити всего заговора?

Он обернулся и посмотрел на дверь.


Глава 9. Предложение, от которого нельзя отказаться.

Волков замер на подоконнике, его тело было напряжено как струна. Один рывок – и он в саду, бегство, погоня, неопределенность. Но портфель Воронина за пазухой был не просто уликой, это был ключ.

А ключи существуют, чтобы открывать двери, а не убегать от них.

Голос Елизаветы Орловой за дверью был спокоен, но в нем слышалась сталь. Он не сомневался, что «предложение» будет ультиматумом. Но в ее словах прозвучало нечто иное – «цивилизованно». Это слово резануло слух в этой ситуации, но именно оно заставило его замедлить внутреннюю панику.

Он медленно, с театральной неспешностью, отступил от окна, стряхнул с рукава редингота пыль с подоконника и поправил шляпу. Он не мог позволить им видеть его растерянным.

– Входите, княжна, – произнес он, и его собственный голос прозвучал на удивление ровно. – Дверь не заперта.

Дверь открылась бесшумно. В проеме стояла Елизавета Орлова. Она была в том же темном платье, что и днем, но теперь на плечи была накинута алая шелковая шаль, а в руке она держала небольшую керосиновую лампу, свет которой отбрасывал зыбкие тени на ее высокие скулы. За ее спиной в коридоре виднелись два коренастых силуэта, но она жестом велела им остаться снаружи и вошла в будуар одна, закрыв дверь.

– Вы оказались на редкость бесцеремонным гостем, господин Волков, – сказала она, ставя лампу на туалетный столик. Ее взгляд скользнул по открытому окну. – И на редкость проворным. Мой брат будет недоволен.

– Ваш брат, я полагаю, будет недоволен тем, что я нашел, – Волков похлопал рукой по груди, где был спрятан портфель.

– Нашли? – она слегка подняла бровь. – Или вам его подсказали? Вспомните, господин Волков. Как именно вы вышли на этот дом? На след Никифора? На меня?

Он почувствовал, как по спине пробежал холодок. Его память тут же начала прокручивать ленту событий. Слишком много совпадений. Слишком много «удачных» подсказок.

– Вы хотите сказать, что все это… инсценировка?

– Все в этом мире – инсценировка, – она подошла ближе, и в ее глазах заплясали отблески пламени. – Вопрос лишь в том, кто режиссер. Вы, с вашим уникальным даром, были слишком ценным инструментом, чтобы позволить вам бесцельно рыскать по городу. Вам нужен был… правильный вектор.

– Вектор, ведущий к вам? – он не скрывал сарказма.

– Вектор, ведущий к правде. Той, что скрыта за версией для официальных протоколов. Воронин был не жертвой. Он был предателем. Он пытался продать секреты «Карты Теней» иностранной разведке.

Волков отшатнулся, будто от удара.

–«Карта Теней» … это ваша организация?

– Это не организация. Это – традиция. Сообщество людей, которые на протяжении поколений хранят хрупкое равновесие этого города. Мы – те, кто стоит за кулисами истории, не допуская самых страшных ее сценариев. Воронин нарушил клятву. Его смерть была необходимой мерой. А ваш протокол о самоубийстве… изящным решением.

Волков смотрел на нее с отвращением и странным, пронзительным интересом. Она говорила о убийстве как о садовнике, обрезающем засохшую ветвь.

– А Никифор? Он тоже был «необходимой мерой»?

– Никифор был инструментом. И, как любой инструмент, его утилизировали, когда он стал опасным. Он знал о вас. – И мог сломаться под вашим… воздействием.

– Так почему я еще жив? – спросил Волков, глядя ей прямо в глаза. – Я знаю слишком много. Я нахожусь в вашем доме. Я украл ваши секреты. По вашей же логике, я – следующая «необходимая мера».

На ее губах появилась та самая холодная, едва заметная улыбка.

–Потому что вы – не Никифор. Вы – не инструмент. Вы – артефакт. Уникальный и ценный. «Карта Теней» всегда ценила уникальные умы. Мы предлагаем вам место среди нас.

Волков остолбенел. Это было beyond (вне, за рамками) любой его гипотезы. Они не хотели его убивать. Они хотели его… завербовать.

– Вы предлагаете мне присоединиться к убийцам? После всего, что вы сделали?

– Мы предлагаем вам видеть не отдельные деревья, а весь лес. Мы предлагаем вам власть. Не ту, что в бумагах и чинах, а настоящую. Власть влиять на ход событий. Использовать ваш дар не для раскрытия мелких преступлений, а для предотвращения катастроф. Воронин искал не «ключ» к городу. Он искал список наших членов в этом портфеле, чтобы продать его. Вы можете стать его хранителем.

Она сделала паузу, давая словам проникнуть в самое нутро.

– Или вы можете попытаться прыгнуть в это окно. Но знайте: если ваши ноги коснутся земли, вы станете врагом. И против «Карты Теней» не устоял никто.

Волков стоял, сжимая и разжимая кулаки. Его мир, его принципы, его вера в закон – все это рушилось в одно мгновение. Они предлагали ему стать тем, против кого он всегда боролся. Но они же предлагали ему доступ к тайнам, о которых он и не мечтал. Власть. Знание. И главное – возможность изнутри понять этого спрута, чтобы однажды нанести удар.

Это была сделка с дьяволом. Но дьявол предлагал ему стать своим, чтобы выжить.

Он медленно вынул портфель из-за пазухи. Не отдавая его, а просто держа в руках.

–У меня есть условия, – произнес он хрипло. – Я не слепой исполнитель. Я хочу знать правила. И у меня будет право на собственное расследование, если ваши методы покажутся мне… неверными.

Елизавета смотрела на него с нескрываемым интересом, как коллекционер на редкую бабочку.

–Вы торгуетесь? Смело. Очень смело. Хорошо. Правила вы узнаете. А право на собственное мнение… – она усмехнулась, – …оно всегда было вашей главной проблемой, господин Волков. Мы не станем вас в этом ограничивать. Напротив.

Она протянула руку за портфелем. Он на мгновение задержал его, чувствуя тяжесть выбора. Затем отдал.

– Добро пожаловать в лабиринт, Артемий Петрович, – тихо сказала она, принимая портфель. – Теперь вы часть «Карты». И помните: из лабиринта нет выхода. Есть только путь к его центру. Или безумие.

Она повернулась и вышла из будуара, оставив его одного с горящей лампой, открытым окном и тяжестью решения, которое навсегда изменило его жизнь.

Он подошел к окну и захлопнул его. Бегство было отменено. Теперь его путь лежал в самое сердце тьмы. Добровольно.

Он посмотрел на свое отражение в темном стекле. Он видел те же черты, те же глаза. Но человек, смотревший на него из глубины стекла, был уже другим. Он пересек черту.


Глава 10. Новая геометрия власти.

Туман над Невой рассеялся, уступив место бледному, безжизненному солнцу. Свет его был обманчивым – он не грел, а лишь ярче подсвечивал грязь на брусчатке и суровые лица прохожих. Артемий Волков шел по набережной к своему участку, и каждый шаг отдавался в его висках глухим, мерным стуком, словно часы, отсчитывающие время до следующей катастрофы.

Он вернулся в свою старую жизнь, но она больше не была его. Его кабинет, его стол, заваленный папками, даже его собственное кресло – все казалось бутафорией, декорацией к спектаклю, режиссером которого был не он. Запах дешевых чернил и пыли, еще недавно такой знакомый и успокаивающий, теперь резал обоняние. Его память, этот проклятый и благословенный дар, безостановочно прокручивала один и тот же кадр: Елизавета Орлова, принимающая из его рук портфель. Добро пожаловать в лабиринт.

– Артемий Петрович! – молодой писарь, сидевший в приемной, почти подпрыгнул при его появлении. – Вы уже здесь? А вас частный пристав спрашивал. Срочно, как только вы появитесь.

Волков кивнул, не останавливаясь. Он чувствовал на себе взгляды сослуживцев – обычные, деловые. Никто не смотрел на него как на соучастника убийства или агента тайного общества. И в этой обыденности была своя, изощренная пытка. Он был грешником в храме, и никто, кроме него, не чувствовал страха.

Кабинет частного пристава Громова был таким же, как всегда: натопленный, душный, пропахший потом и старым сукном. Сам Громов, грузный, с багровым от постоянного напряжения лицом, сидел за столом и что-то яростно чиркал пером.

– Волков! Наконец-то. – Он отложил перо и ткнул им в сторону стула. – Садись. Есть дело. Не ахти какое, но сверху давят. Очень давят.

Артемий медленно опустился на стул, стараясь, чтобы его движения оставались плавными, естественными.

–В чем проблема, Иван Петрович?

– Проблема в том, что какой-то щелкопер из министерства финансов устроил там карусель с подрядами. Ворочает большие деньги. А наш благодетель, – Громов с издевкой подчеркнул слово, – статский советник Лыков, курирующий тот участок, оказался в дураках. Его подсиживают. И нам, видишь ли, поручено найти на этого щелкопера – фамилия его Кривцов – компромат. Чтобы Лыков мог его прижать и выставить защитником казны. Понимаешь? Политики там, интриги.

Волков сидел не двигаясь. Его внутренний радар, настроенный «Картой Теней», завыл тихо, но пронзительно. Слишком удобно. Слишком вовремя.

– И почему это дело ко мне? – спросил он, глядя в глаза Громову.

– А потому что ты, Волков, блещешь! – Громов развел руками. – Ты у нас с памятью, с логикой. Дело Воронина закрыл в рекордные сроки, все шито-крыто. Начальство довольно. Вот и поручили тебе еще одну щекотливую историю. Не подведи.

«Дело Воронина закрыл в рекордные сроки, все шито-крыто». Эти слова прозвучали как приговор. Это была не похвала. Это был пароль. Знак, что пристав Громов либо был одним из них, либо слепым орудием в их руках.

– Я изучу материалы, – ровно сказал Волков, поднимаясь.

– Изучи, – Громов уже снова уткнулся в бумаги. – И побыстрее. Лыков человек влиятельный. Оказать ему услугу – нам же лучше.

Вернувшись в свой кабинет, Волков закрыл дверь и прислонился к ней спиной. Сердце билось часто и громко. Он подошел к столу. На нем лежала тонкая папка с делом «О злоупотреблениях чиновника Кривцова». Он открыл ее.

Документы были безупречны. Счета, выписки, свидетельские показания – все складывалось в идеальную картину вины Кривцова. Слишком идеальную. Его память, сканируя строки, тут же выхватывала мелкие нестыковки, следы искусной подделки. Это была фальшивка. И ему поручали не расследование, а оформление готового результата.

Он был больше не следователь. Он был палачом на бумаге. Тем, кто придает законный вид беззаконию.

Он просидел так несколько часов, не двигаясь, глядя в окно на серый двор. Он думал о Воронине. О Никифоре. Теперь – о Кривцове. Невиновном человеке, чью карьеру, а может, и жизнь, ему предстояло разрушить.

Вечером он все еще сидел за столом, когда дверь скрипнула и вошел человек. Невысокий, щеголевато одетый, с безразличным, восковым лицом чиновника, которого Волков никогда не видел. Он нес в руках объемистое дело.

– Коллега Волков? – голос у него был тихий и безжизненный. – Из архива. По вашему запросу. Дело о хищении казенных средств на складах в Гутуевском порту.

Он положил папку на край стола и, не сказав больше ни слова, развернулся и вышел.

Волков медленно потянулся к новой папке. Он открыл ее. И обомлел.

Внутри лежали не документы по портовским хищениям. Там были досье. Фотографии. Подробные отчеты о связях, привычках, слабостях статского советника Лыкова. Компромат. Грязный, откровенный, неопровержимый. Там были сведения, добыть которые было не под силу обычному сыску.

И на самом верху лежала записка. Без подписи. Всего одна фраза, выведенная элегантным, знакомым почерком:

«Каждый лабиринт имеет несколько входов. И только один путь ведет к центру. Выбирайте с умом. – В.О.»

Вариант Орловой? Василий Орлов? Или… код?

Волков откинулся на спинку стула. Его охватило странное, леденящее чувство. Это не было приказом. Это был… выбор. «Карта» давала ему альтернативу. Не уничтожать невинного Кривцова, а уничтожить Лыкова, используя их же методы. Они не просто использовали его. Они испытывали. Смотрели, на что он способен. Как глубоко он готов погрузиться в их игру.

Он посмотрел на две папки, лежащие перед ним. Официальное, фальшивое дело против Кривцова. И тайное, смертоносное досье на Лыкова, переданное ему как союзнику.

Он взял перо. Окунул его в чернильницу. Черт возьми, они думали, что он будет играть по их правилам? Они думали, он станет их пешкой?

Он начал писать. Быстро, ясно, выводя аккуратные строки. Он составлял рапорт. Но не на Кривцова. И не на Лыкова. Он писал о недостатках улик в деле Кривцова, о необходимости более тщательной проверки, о странных нестыковках. Он не оправдывал Кривцова и не обвинял Лыкова. Он затягивал время. Он вносил хаос в их идеальный план.

Это был его первый, крошечный акт неповиновения. Выстрел в тумане, чтобы понять, кто откликнется.

Он закончил, отложил перо и встал. Подойдя к окну, он увидел, как по двору идет тот самый щеголеватый чиновник, который принес ему досье. Тот поднял голову, и на секунду их взгляды встретились через стекло. На безразличном лице чиновника не дрогнул ни один мускул. Он просто повернул за угол и исчез.

Они наблюдали. Они всегда наблюдали.

Волков повернулся и потушил лампу. Комната погрузилась в полумрак. Он стоял посреди нее, между двумя папками, между двух жизней. Он сделал свой ход. Теперь он ждал ответного.


Глава 11. Уроки теневой геометрии.

Приглашение пришло на следующий день, в конверте из плотной, кремовой бумаги, без адресата и отправителя. Оно лежало на столе в его кабинете, когда он вернулся с утреннего совещания. Внутри – всего одна строчка, выведенная тем же элегантным почерком, что и записка в деле Лыкова:

«Сегодня. Четыре часа. Мост Пон-Руж. Приходите одни. – Е.О.»

Мост Пон-Руж. Не парадная набережная, не светский салон, а маленький, почти игрушечный пешеходный мостик через Зимнюю канавку. Место уединенное, полузаброшенное, зажатое между громадами дворцов. Выбор места был посланием само по себе: мы встречаемся в промежутке, в щели между мирами.

Ровно в четыре, ощущая себя одновременно детективом, выходящим на явку, и заговорщиком, Волков ступил на деревянный настил моста. День был серым, ветреным. С воды тянуло сыростью и тиной. Елизавета Орлова уже ждала его, прислонившись к ажурной чугунной периле. На ней было простое темно-серое платье, никаких драгоценностей, лишь тонкая черная шаль на плечах. Она смотрела на мутную воду канавки, и ветер трепал непослушные пряди ее темных волос.

– Пунктуальность – добродетель, которая меня радует, господин Волков, – сказала она, не поворачиваясь.

– Я всегда считал ее профессиональной необходимостью, – отозвался он, останавливаясь рядом.

Наконец она повернула к нему лицо. Оно было спокойным, но в глазах, темных и глубоких, как сама канавка в этот пасмурный день, плескалась живая мысль.

– Ваш вчерашний рапорт… интересное решение. Не самое эффективное, но интересное. Вы решили сыграть в справедливость?

– Я решил сыграть в следователя, – парировал Волков. – Моя работа – устанавливать факты, а не исполнять политические заказы.

Она мягко усмехнулась, и в этом звуке не было насмешки, скорее – легкая жалость.

–А вы все еще верите, что факты существуют сами по себе? Как эти камни? – Она указала на гранитную набережную. – Факт – это глина. Бесформенная и немая, пока скульптор не придаст ей образ. «Карта Теней» – и есть тот скульптор. Мы берем хаос событий и лепим из них историю. Тот, кто контролирует прошлое, контролирует будущее. А будущее этого города – наша единственная забота.

– Убийство Воронина – это забота о будущем? – в голосе Волкова прозвучала сталь.

Ее лицо не дрогнуло.

–Семен Воронин страдал опасной иллюзией. Он считал, что истина – это высшая ценность. Но истина, как дикое животное, может сожрать тех, кто ее выпустит на волю. Он намеревался обнародовать информацию, которая привела бы к международному скандалу, к войне, которую наша империя не готова была выдержать. Мы предложили ему молчание. Он выбрал предательство. Его смерть спасла десятки тысяч жизней. Это математика, господин Волков. Холодная и неоспоримая.

Она говорила это с такой леденящей убежденностью, что у Волкова на мгновение перехватило дыхание. В ее словах была своя, чудовищная логика. Логика палача, считающего себя хирургом.

– А Никифор? Он тоже угрожал международному скандалу?

– Никифор был расходным материалом, – она пожала плечами, и этот жест был ужасающе естественным. – Как пустая гильза. Вы ведь не оплакиваете каждую гильзу? Он знал о вас. Его устранили не потому, что он что-то сделал, а потому, что он мог что-то сделать. Сломаться. Заговорить. В нашей работе нельзя оставлять слабые звенья. Вы – сильное звено. Именно поэтому вы здесь.

Волков почувствовал, как его охватывает смешанное чувство – почти интеллектуальное восхищение этой отточенной, бесчеловечной философией и физическое отвращение к ней.

– И что же теперь? Я должен принять вашу «математику» и начать подсчитывать, чьи жизни стоят чьей смерти?

– Нет, – она повернулась к нему, опершись спиной о перила. – Сначала вы должны понять геометрию. Видеть не точки – преступления, убийства – а линии, которые их связывают. И фигуры, которые эти линии образуют. Вы следователь. Вы ищете прямую, путь от А к Б. Мы – архитекторы. Мы создаем сложные многоугольники, где убийство в точке А предотвращает катастрофу в точке Z. Ваш вчерашний рапорт – это прямая линия. Но мир, господин Волков, крив.

Она вынула из складок платья маленький, изящный бинокль и протянула ему.

– Посмотрите туда. На тот дом, с зелеными ставнями.

Волков взял бинокль. В полукилометре от них, на другом берегу канавки, стоял невзрачный трехэтажный особняк.

– Что я должен увидеть?

– Подождите.

Он ждал. Минуту. Две. И вот, в окне на втором этаже мелькнула тень, и появился человек. Высокий, седовласый, в мундире с орденами. Волков узнал его – это был генерал Ковалев, герой последней войны, человек, известный своими ультрапатриотическими и жесткими взглядами.

– Генерал Ковалев, – прошептал Волков.

–Именно, – голос Елизаветы прозвучал прямо у его уха. Она стояла рядом. – В этом доме он встречается со своей любовницей. Женой британского дипломата. Доказательства у нас есть. Через неделю в Государственном совете будет решаться вопрос о выделении средств на его новую военную программу. Программу, которая неминуемо втянет нас в конфликт на Балканах. Теперь скажите, господин следователь, что является большим преступлением: позволить генералу, чьи амбиции погубят тысячи солдат, получить деньги? Или использовать его человеческую слабость, чтобы спасти эти тысячи жизней?

Волков медленно опустил бинокль. Он смотрел на ее спокойное, прекрасное лицо, и ему хотелось кричать. Они не просто убивали. Они манипулировали. Шантажировали. Они играли в богов, переставляя судьбы людей, как фигуры на шахматной доске.

– Вы предлагаете мне стать шантажистом? – его голос был хриплым.

– Я предлагаю вам видеть цели, а не средства. Иногда грязные средства – единственный путь к чистой цели. Мы – тени, отбрасываемые светом империи, господин Волков. Без нас этот свет был бы слепящим и беспощадным. Мы – те, кто смягчает тени.

Она взяла бинокль из его оцепеневших пальцев.

–Подумайте об этом. А пока… насладитесь геометрией.

Она развернулась и пошла прочь по мосту, ее силуэт быстро растворился в серых сумерках наступающего вечера.

Волков остался один. Он смотрел на воду, на темнеющие стены дворцов, и его мир, уже давно давший трещину, теперь рухнул окончательно. Он стоял на мосту между двумя берегами – берегом закона, который он поклялся защищать, и берегом «высшей необходимости», который ему предлагали принять.

И он с ужасом понимал, что, слушая ее, он начинает видеть извращенную красоту этой теневой геометрии. Это было самое страшное во всем этом уроке. Не угрозы. Не шантаж. А медленное, ядовитое проникновение их логики в его собственный, всегда ясный и упорядоченный ум.

Он повернулся и пошел в противоположную сторону. Но куда бы он ни пошел, он знал: мост уже остался позади. И он стоит теперь на новой земле. Земле, где правда была глиной, а совесть – роскошью, которую не мог позволить себе архитектор.


Глава 12. Правда, выжженная в памяти.

Тот вечер Волков провел в своем кабинете, но не за делами. Он сидел в темноте, без движения, пока город за окном не погрузился в ночь. Слова Елизаветы Орловой звучали в нем навязчивым, отточенным ритмом. «Математика… Геометрия… Холодная и неоспоримая…» Они выстраивались в безупречную логическую цепь, звено за звеном, пока не смыкались в идеальное, чудовищное оправдание.

Но в самом центре этого холодного спокойствия зияла дыра. Маленькая, но невыносимая. Запах духов в кабинете Воронина. Сладковатый, цветочный, не принадлежавший ни слуге, ни самому архивариусу. Запах, который его память безошибочно связывала с Елизаветой.

Она была там. В кабинете Воронина. В ночь убийства.

И если она была там, то вся ее стройная теория о «предателе» и «высшей необходимости» начинала рассыпаться, как карточный домик. Зачем ей самой присутствовать при ликвидации «расходного материала»? Если Воронин был просто угрозой, с которой справился бы любой наемник вроде Никифора?

Его ум, отточенный для поиска нестыковок, наткнулся на главную. И он знал, что не сможет жить, не проверив ее.

Портфель. Ответ был в портфеле Воронина, который он так глупо, так наивно вернул им. Но они были уверены в нем. Они дали ему доступ. Значит, портфель был здесь, в особняке. Скорее всего, в том самом кабинете князя, в потаенном отделении глобуса.

Риск был безумным. Вернуться в логово, которое он с таким трудом покинул? Это было самоубийством. Но и жить с этой грызущей неизвестностью он тоже не мог.

Он вышел из участка глубокой ночью, сменив маршрут три раза, петляя по темным переулкам, пока не убедился, что за ним нет хвоста. На этот раз он не пошел к парадному входу. Его память, изучившая план особняка, подсказала ему другой путь – через старые конюшни, соединенные с основным зданием крытым переходом.

Замо́к здесь был проще. Он проскользнул внутрь, втянув в себя запах сена, кожи и мышатины. Сердце колотилось где-то в горле, но разум был холоден и ясен. Он знал каждый поворот, каждую скрипучую половицу.

Особняк спал. Он, как тень, пронесся по темным коридорам к кабинету князя. Дверь была заперта, но это его не остановило. Через минуту он уже был внутри.

Лунный свет падал на глобус, придавая ему вид магического артефакта. Волков подошел, нашел едва заметную линию и надавил. Тихий щелчок. Верхняя полусфера отъехала.

Портфель лежал на месте.

Он схватил его дрожащими руками. Медная застежка с символом лабиринта холодно блестела. Он расстегнул ее и замер.

Внутри лежали не чертежи и не списки членов «Карты». Там были листки, исписанные мелким, убористым почерком Воронина. И несколько старых, пожелтевших писем. Но это было не то, что он ожидал.

Он быстро пролистал несколько страниц. Это был дневник. Личный дневник архивариуса. И его содержание переворачивало все с ног на голову.

«…Орлов требует ускорить поиски. Речь идет о проекте «Феникс». Они отрицают, но я уверен – они планируют не сохранение, а переделку. Они хотят не защитить город, а перестроить его по своему чертежу, устранив всех, кто стоит на пути…»

«…Елизавета Григорьевна была сегодня. Говорила о долге, о высших целях. Но в ее глазах страх. Она боится брата. Боится их общих творений. Спросила меня, есть ли другой путь…»

«…Нашел упоминания в архивах. Неужели правда? «Карта» не предотвращает катастрофы, они их провоцируют! Пожар на Бирже, затопление в районе Гутуевского острова… Все это их рук дело. Чтобы убрать неугодных, чтобы получить власть над восстановлением… Они не хранители. Они инженеры хаоса…»

«…Они знают, что я догадался. Прислали мне в подарок книгу с запахом миндаля. Это предупреждение. Я спрячу эти записи. Если со мной что-то случится, пусть это найдут. Они планируют нечто ужасное. Нечто с поездом…»

Волков отшатнулся от портфеля, будто от раскаленного железа. Его мозг отказывался верить. Все было ложью. Вся философия «геометрии» и «высшей необходимости» была ширмой для чудовищных преступлений. Они не спасали империю. Они ее уничтожали, чтобы на обломках построить свою собственную.

Воронин не был предателем. Он был жертвой. Он пытался их остановить.

А Елизавета… Она не была холодной жрицей этого культа. Она была запуганной женщиной, которая искала выход. И, возможно, увидела его в нем, Волкове.

Ярость. Холодная, всепоглощающая ярость поднялась в нем. Их наглость не знала границ. Они не только убили невинных людей. Они попытались купить его, предложив ему стать соучастником. Они играли с ним, как кошка с мышкой.

Он судорожно схватил дневник и письма, намереваясь забрать их с собой. Это был козырь. Нокаутирующий удар.

И в этот момент его взгляд упал на одно из писем. Оно было написано не Ворониным. Это был приказ. Короткий, без подписи.

«Ликвидировать Воронина. Использовать цианистый калий. Инсценировать самоубийство. Операцию курирует «Тень».

А ниже, в углу, стояла маленькая, едва заметная литерка. Та самая, что была на записке от «В.О.». Но теперь, при свете луны, он разглядел ее четче. Это была не «В». Это была стилизованная «Е».

Елизавета.

Она. Она отдала приказ. Она была «Тенью», курировавшей убийство. Ее слова о страхе, ее попытки найти «другой путь» в разговорах с Ворониным – все это была ложь. Игра, чтобы усыпить бдительность старика. Она не боялась брата. Она была его правой рукой. Его главным орудием.

Волков опустился на колени, охватив голову руками. Весь мир рухнул в одночасье. Он был не просто обманут. Он был осмеян. Его дар, его память, его логика – все было обращено против него, чтобы заманить в ловушку.

Он сидел так, не зная, сколько прошло времени. Потом медленно поднялся. Его лицо в лунном свете было похоже на маску. Все эмоции – ярость, отвращение, разочарование – сгорели, оставив после себя пепел холодной, абсолютной решимости.

Он не стал забирать дневник. Это было бы самоубийством. Вместо этого он сделал то, на что был способен только он. Он пролистал дневник еще раз. Медленно. Внимательно. Его взгляд скользил по строчкам, абзацам, страницам.

Щелчок. Первая страница.

Щелчок. Описание проекта «Феникс».

Щелчок. Список подозрительных событий.

Щелчок. Последняя запись о поезде.

Щелчок. Роковое письмо с литерой «Е».

Он закрыл портфель. Аккуратно положил его обратно в глобус. Закрыл полусферу. Стер свои следы. Он был снова тенью, выскользнувшей из кабинета. Он шел по ночному городу, и в его голове, в его нерушимом хранилище, теперь лежало самое опасное оружие – правда. Полная, безрадостная, ужасающая правда. Они думали, что завербовали его. Они думали, что он будет их слугой, их «сильным звеном».

Они ошибались.

Он не будет бежать. Он не будет обличать. Они слишком сильны для открытой борьбы.

Он останется с ними. Он будет играть свою роль. Он будет изучать их, запоминать каждый их шаг, каждое слово, каждое преступление. Он станет их самым верным и незаменимым слугой. Он поднимется по их иерархии. Он завоюет их доверие.

И тогда, когда они меньше всего будут этого ждать, он нанесет удар. Не извне, а изнутри. Он разрушит их не грубой силой, а их же методами – тихо, беззвучно, неотвратимо.

Он посмотрел на темные воды канала, в которых отражались огни фонарей. Его собственное отражение казалось ему чужим. В нем уже не было Артемия Волкова, честного следователя. В нем был кто-то другой. Тень с памятью. Молот, готовый годами копить силу для одного-единственного удара.

Он повернулся и пошел по направлению к своему дому. К своей новой жизни. Жизни в лабиринте, где он поклялся стать не жертвой, не слугой, а Минотавром.


Эпилог.

Спустя неделю дело Кривцова было благополучно закрыто за недостатком улик. Статский советник Лыков, к всеобщему удивлению, не стал настаивать. Ходили слухи, что на него нашли какой-то компромат, и он предпочел отступить. Артемий Волков получил устную благодарность от начальства за «профессионализм и непредвзятость».

Он стоял у своего окна в участке, глядя на просыпающийся город. Тот самый город, чьи прямые проспекты и строгие фасады скрывали теперь от него не тайны, а врага. Врага, чье имя и лицо он знал. Врага, в чьем логове он теперь состоял на службе.

Его память, та самая, что когда-то была для него просто инструментом, теперь стала крепостью. За ее стенами он хранил самое ценное и опасное – правду. Текст дневника Воронина, каждую запятую, каждый росчерк пера. Письмо с приказом и ту самую, выжженную в сознании, литеру «Е». Это был его личный арсенал, который он будет приумножать с каждым днем, проведенным среди них.

В ящике его стола лежала новая, роскошная визитная карточка. На ней был вытиснен лишь символ – лабиринт с ключом в центре. И ниже – время и адрес: сегодня, восемь вечера, закрытый клуб на Миллионной улице. Его первое официальное представление обществу.

Он взял карточку, собираясь сунуть ее в карман, но остановился. Вместо этого он поднес ее к пламени газовой горелки, зажигая папиросу. Бумага вспыхнула, почернела и рассыпалась пеплом. Символ лабиринта истлел последним.

Ему не нужны были напоминания. Лабиринт был отныне в нем самом.

Он натянул перчатки, поправил цилиндр и вышел. На пороге он столкнулся с тем самым щеголеватым чиновником с восковым лицом. Тот молча поклонился, пропуская его, и протянул ему новое, тонкое дело.

– Распоряжение для вас, господин Волков. От высшего начальства.

Волков взял папку, не глядя. Он кивнул и пошел прочь, не оборачиваясь. Он чувствовал на своем затылке пристальный, неумолимый взгляд. Взгляд тюремщика, уверенного, что его узник надежно заперт.

Он шел по улице, и его шаги были твердыми и размеренными. Внешне – это был все тот же коллежский асессор, может, чуть более замкнутый и холодный. Но внутри бушевала тихая, стальная буря.

Они думали, что загнали его в угол. Они думали, что он сломлен и принял их правила. Они ошибались.

Он не был их пленником. Он был их диагнозом. Их смертельным приговором, который они сами пригласили в свой дом.

И он дал себе слово. Он будет терпелив, как сама Судьба. Он будет ждать. Он будет запоминать. Он будет учиться. Он станет для них идеальным союзником, незаменимым инструментом.

А потом, в самый подходящий момент, он повернет этот инструмент против них.

Он дошел до перекрестка и остановился, глядя на два расходящихся пути. Один вел к его дому, к призраку его старой жизни. Другой – к тому самому клубу на Миллионной, в сердце лабиринта.

Артемий Волков сделал шаг. Не назад. И не в сторону.

Только вперед. В самое сердце тьмы. С холодной памятью в груди и огнем возмездия в душе. Его тень, длинная и прямая в свете уличного фонаря, упала на мостовую, указав путь. Туда, где начиналась настоящая игра.


КНИГА ВТОРАЯ

«ЗЕРКАЛО ДУШ ПЕТЕРБУРГА»


ЧАСТЬ I: ИГРА В ОТРАЖЕНИЯ (Главы 1-8)

Глава 1: «Тень в зеркале»

Воздух в кабинете был густым и спертым, словно в легких у самого города. Он состоял из пыли, осыпающейся с бесчисленных папок уголовных дел, едкого дыма дешевой папиросы и терпкого аромата остывшего чая без сахара. Коллежский асессор Артемий Волков стоял у окна, не видя запыленного стекла, а глядя сквозь него – в прошлое, которое навсегда врезалось в его сознание с четкостью гравюры.

На столе, рядом с незаполненным рапортом, лежал приказ по Управлению сыскной полиции. Приказ о его производстве в сыскные приставы. Повышение. Награда за "успешное" раскрытие дела архивариуса Воронина. Горькая ирония жгла ему горло. Он получил новую должность за то, что позволил себя обмануть, за то, что стал пешкой в игре тех, кого поклялся уничтожить.

Его память, этот дар, столь же безжалостный, сколь и бесценный, вновь и вновь прокручивала один и тот же кадр: фигура Воронина, бездыханная, неестественно скрюченная на каменных плитах мостовой. И поверх этого – лицо Елизаветы Орловой. Холодное, совершенное, как работа ювелира. Ее слова, сказанные с ледяным спокойствием: «Вы теперь с нами, Артемий. Вы понимаете, высшая необходимость не оставляет места сантиментам».

Он сжал кулаки, чувствуя, как напряглись мышцы предплечий. Его пальцы сами потянулись к внутреннему карману сюртука, где лежала не служебная записная книжка, а другая – потертая, кожаная. Его личная «Карта Теней». Карта лжи, которую он поклялся уничтожить.

За окном, на Садовой улице, начинался осенний дождь. Крупные, тяжелые капли шлепались о булыжник, превращая его в темное, блестящее зеркало. Огни фонарей расплывались в этих лужах, как слепые глаза. Каждый огонек был для него отдельной историей, застрявшей в памяти: вот у того фонаря неделю назад стоял торговец горячими калачами, и Волков помнил проступившую на его фартуке грязь; вот там, в тени, три дня назад две подвыпившие дамы полусвета громко смеялись, и он мог бы воспроизвести их диалог слово в слово.

Это был его крест. Он не мог забыть. Ни ложь в глазах Елизаветы, ни приказ об убийстве Воронина, подписанный ее рукой, ни отвращение в своем собственном сердце, когда он принимал ее предложение. Он стал упырем, чтобы охотиться на упырей. Троянским конем в лагере инженеров хаоса.