# Когда вздрагивает небо. Цикл прозаических миниатюр

Марина Григенс

Реальные судьбы, ставшие символами стойкости. Женщины, дети, старики – каждый из них удержал мир, когда небо над Израилем содрогнулось.

© Марина Григенс, 2025


ISBN 978-5-0068-3140-7

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

## Когда вздрагивает небо

### От автора

Я не историк и не военный корреспондент. Я – человек, который слышал ту сирену. Ту самую, что разделила жизнь на до и после.

7 октября начался не просто обстрел – начался день, в который рухнули стены привычного мира. Я писала эти рассказы не ради фактов, а ради памяти. Ради лиц, голосов, судеб – тех, кто спасал, кто терял, кто просто держался за жизнь.

Я хотела, чтобы эти истории не остались в заголовках новостей, чтобы они зазвучали человечески, как дыхание, как шёпот, как свидетельство сердца.

Пусть в них – боль, но и свет горит тоже. Пусть в каждом имени – память, а в каждом слове – благодарность. Потому что небо действительно вздрагивает.

Но пока есть те, кто не отводит взгляд, пока кто-то поёт колыбельную ребёнку, пока кто-то бережёт чужую жизнь, – оно держится.

Эти миниатюры – не о войне. Они – о людях, которые даже в темноте умеют быть светом.

Все описанное в них основано на реальных событиях.

Истории взяты из открытых источников и интервью, и собственного опыта, с небольшой долей художественного домысла. И это только малая доля того, что случилось 7 октября. И после… Война с Хезбаллой, хуситами и двенадцатидневная война с Ираном. Где для того, чтобы выжить оставалось двенадцать минут. Это время полета баллистической ракеты.

### Вступление

Субботнее утро началось, как тысячи других.

Небо над Израилем было тихим, ленивым, чуть припудренным золотом. Птицы кружили над крышами, в воздухе звенел покой. Кто-то ещё крепко спал после семейного застолья, встречая праздник «Симхат Тора» – день радости и света. Кто-то, приехав на музыкальный фестиваль, всё ещё танцевал под рассветное солнце,

улыбаясь жизни, друзьям, музыке.

Мир ещё не знал, что через несколько минут всё изменится.

Что это утро войдёт в историю не как праздник, а как Чёрная суббота.

Никто не знал, что привычный запах кофе смешается с гарью, что песни сменятся сиренами, что слово «дом» станет означать – убежище.

В этот день небо вздрогнуло – и вместе с ним вздрогнули сердца.

Кто-то спасал, кто-то искал, кто-то молился, то-то просто держал руку другого, чтобы не упасть в бездну.

С этого утра началась новая история страны, где герои – не только солдаты, но и матери, отцы, дети, врачи, старики, и даже те, кто просто остался живым.

Эти страницы – не хроника войны, а память о людях, которые, когда дрогнуло небо, сохранили свет.

## Часть первая

### Тали. Дом на улице ветра

Утро начиналось спокойно. Тали еще крепко спала, надеясь встать чуть позже обычного. У неё и детей были грандиозные планы на этот праздничный день. В доме пахло пирогами и счастьем.

Но Тали Хадад проснулась не от детского голоса и не от солнца, а от сирены – той, что режет воздух, как нож по стеклу. Сердце вздрогнуло – не от звука, от предчувствия.

Первые секунды – тишина в голове, всё будто замерло, а потом тело само вспомнило, что делать. Мама шести детей не первый раз уводила их в укрытие. Они босиком, в пижамах, с мягкими игрушками, бегут по лестнице вниз. Подвал встречает их влажным воздухом, пыльными стенами, и звуком, который не прекращается. Сирена не умолкает. Пять минут. Десять. Двадцать. А потом – удары. Земля дрожит. Дети плачут. Она прижимает их к себе, шепчет – всё хорошо, это скоро кончится. Но внутри знает: это не обычный обстрел. Она ждёт, но взрывы не стихают, а где-то за стеной – новые звуки, короткие, металлические, будто кто-то бьёт в сердце мира.

Тали закрывает глаза, считает до десяти, но вместо спокойствия – нарастающий гул, и чувство, что воздух стал тяжелее. Её сын, Итамар, офицер, был на выходных дома. Тали знала об этом. И когда первые выстрелы загремели – она поняла: её семья и её город – в опасности.

Проходит полчаса. А сирена всё звучит. Взрывы не прекращаются. Это не тот привычный ритм, когда тревога утихает, и мир снова делает вдох. Это – что-то другое. Долгое. Густое. Словно сама земля содрогается.

И вдруг – тишина. Но не спокойная, а страшная, выжженная.

Тали прижимает детей к себе. В этот момент – звонок. Короткий, обрубленный. На экране – имя сына: Итамар.

Она отвечает, и слышит не его голос, а чужой – сбивчивый, хриплый: «Он ранен… мы пытаемся его вынести… связь рвётся…»

Секунда – и тишина. Телефон обрывается. Она сидит, ощущая, как земля уходит из-под ног. Взрывы снова начинают греметь, но теперь она не слышит их.

Внутри – только одно слово: сын.

Она встаёт.

– Оставайтесь здесь, – говорит детям. – Мама сейчас.

Они хватают её за руку, но она мягко высвобождает пальцы.

На улице – дым. Солнечный свет режет глаза.

Птицы, которые утром кружили над крышами, исчезли. Далеко слышно стрельбу. Сначала – отрывочно, потом ближе, потом – очередь.

Она не верит. Не может поверить. Но мозг уже работает быстрее, чем страх.

Сын где-то там, в стороне, где теперь гремит война.

Тали бежит. По улицам, где воздух горчит, где асфальт усеян осколками, где каждая дверь может стать границей между жизнью и смертью. Она зовёт его по имени,

кричит, пока голос не срывается. И вдруг – видит.


Сын лежит у стены, тяжело раненый, среди погибших товарищей. Его глаза полны боли.


– Мама что ты здесь делаешь? – шепчет он. – Уходи.

– Нет, – отвечает она. – ты ранен, я увезу тебя.


Она тащит его к машине. Её руки дрожат, но двигаются твёрдо. Машина едет, гремит, по дороге – тела, дым, разбитые окна. Каждый поворот кажется последним. Но она едет. Она не имеет права не доехать. Дважды останавливается – чтобы подобрать раненых. Трижды – чтобы перевязать кого-то на дороге. Она не знает, сколько раз могла погибнуть – и всё равно едет.

Когда наконец видит скорую, она тормозит резко,

почти падает, но держит сына за руку до самого последнего шага.

– Он жив, – говорит она врачу. – Слышите? Он жив.

Когда Итамара увезли, она не ушла. Вернулась ещё раз, ещё и ещё. Несмотря на огонь вокруг, она мчалась к другим, к тем, кому никто не мог помочь в тот момент.


А потом, уже вечером, когда город был в пепле, она впервые позволила себе заплакать. Тихо. Чтобы дети не услышали.


Позже, когда город стихнет, и пепел осядет на крыши,

люди будут рассказывать:

«Женщина из Офакима спасла тринадцать человек».

Но сама Тали скажет просто: «Я – мать. И я не могла иначе».


Теперь, когда в её доме снова звучит детский смех,

и окна залиты солнцем, иногда ей снится то утро. Сирена. Взрыв. Голоса. И в этом сне она всегда делает одно и то же – берёт за руки детей идёт к двери.

Потому что есть звуки, после которых ты уже навсегда живёшь ими, услышав их однажды.

### Рахель. Семнадцать часов

Субботнее утро пахло праздником. Рахель Эдри, «савта* Рахель», как её звали соседи, ставила чайник и раскладывала по блюдцам печенье с лимоном и мятой. Утро было мягким, ленивым, сонным. Она думала позвонить сыну полицейскому – спросить, заедет ли он после обеда, и как внуки празднуют Симхат Тора.

А потом воздух изменился. Сначала – короткий гул, потом сирена. Протяжная, надрывная, такая, что сердце сбивается с ритма. Она подошла к окну – небо было разрезано следами от ракет, соседи кричали, кто-то бежал к укрытию. Рахель спустилась к мужу, помогла ему подняться – он был слаб, болен. Они укрылись в мамаде*, с приглушенным светом, где стены были уютными и домашними, но воздух всегда хранил запах тревогой.

Сирена не умолкала. Минуты тянулись часами. И вдруг – удары в дверь. Не знакомые, не соседские – тяжёлые, требовательные, как приговор.

Она открыла. На пороге – пятеро мужчин с автоматами.

Лица чужие, глаза чёрные, в руках – смерть. Мир сжался до узкой полосы света между ними.

– Вода есть? – спросил один.

– Конечно, – ответила она спокойно. – Вы, наверное, устали.

Она впустила их в дом. Не потому, что хотела, а потому, что понимала: если не впустит – убьют. Если кричать – убьют.

Если заплачет – убьют. А если заговорит – может быть, выиграет время. Она поставила на стол чай, вынесла блюдо с

печеньем. Руки дрожали, но она прятала дрожь за заботой.


– Попробуйте, я пекла утром. «Тёплое ещё», – сказала она,

и даже улыбнулась.


Террористы переглянулись, растерянные, будто не ожидали,

что их встретят, как гостей. Они сели. Один спросил, кто в доме. Она ответила: «Только мы с мужем». И показала на мамад*.

Муж лежал там, под одеялом, бледный, почти без сил.

Один из боевиков пошёл к нему, поднял ствол – и тогда Рахель встала между ними.


– Он болен. Не трогайте. Я с вами. Сядьте, я принесу ещё чаю.


Голос её был тих, но в нём была сталь. Он опустил оружие.


И тут зазвонил телефон. Как гром среди ясного неба, который мог разрушить зябкое равновесие между жизнью и смертью.

Террорист вздёрнул оружие и направил ее на Рахель

– Это подруга. Если я не отвечу она будет звонить без конца.

Террорист опустил оружие. Рахель взяла телефон и тихо сказала: «Але"Она услышала голос сына: «Мам вы как»?

– Ямит, дорогая с нами все хорошо, спасибо что беспокоишься, тихим спокойным голосом произнесла Рахель. – Я не могу говорить печенье в печке. Береги себя.


Сын, офицер, услышал её голос – ровный, спокойный,

и понял: она жива, и они там не одни, но она удерживает, отвлекает боевиков.

Полиция подошла ближе к дому, но действовать не могла —

слишком опасно.

Через несколько секунд, в щель ставни, Рахель незаметно передала знак – легким движением руки, будто поправляя волосы, дала понять, что в доме – пятеро. Сын понял.


Семнадцать часов ада. Она говорила с ними, шутила кормила, пела. Слушала, как внутри дрожит сердце,

но не позволяла ему выдать себя. Страх – это роскошь, которую она себе не позволила. Но каждое слово, каждая улыбка старой женщины приближала их. Она не знала, сколько у неё есть минут, – и растягивала их, как можно дольше, разговаривая о детях, о Боге, о пустяках. Семнадцать часов – бесконечный день…


Когда один из них спросил:

– Ты не боишься нас?

Она посмотрела прямо в глаза:

– А вы боитесь себя?

Он отвёл взгляд.

Под вечер в доме стало темно.

Запах чая и пота смешался с гарью. Они устали. Она – тоже.