# Я справлюсь. Как живут люди с онкологией

Наталия Осадчая

Перед вами – книга-откровение, написанная в жанре нон-фикшн, в которой своими переживаниями и самыми сокровенными мыслями делятся люди, услышавшие однажды шокирующий диагноз «онкология». Что чувствует человек, обнаруживший, что жизнь, оказывается, конечна и может оборваться, когда ты к этому совсем не готов? Что переживают близкие заболевшего и всегда ли делают верные шаги? Рак – это наказание или дар свыше? На эти и другие вопросы пытаются на своих примерах ответить герои книги.

> Посвящаю врачам-онкологам с благодарностью


> «Тот, кто спасает одну жизнь, спасает весь мир»

> Мишна (Устная Тора)

© Наталия Осадчая, 2025


ISBN 978-5-0068-2954-1

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

## Почему стоит прочесть эту книгу?

В этой книге собраны реальные истории людей, столкнувшихся с онкологией. Автор Наталия Осадчая делится личным опытом борьбы с раком, описывает трудности диагностики, лечения и восстановления, а также рассказывает о судьбах других онковыздоравливающих, которые преодолели болезнь или продолжают борьбу с ней.

Из рассказов героев книги мы видим, что полноценная жизнь после онкологического диагноза возможна и наполнена смыслом. Несмотря на тяжесть испытаний, многие люди находят силы и способы преодолеть болезнь, изменить свою жизнь и обрести счастье и удовлетворение.

Книга «Я справлюсь» является мощным инструментом поддержки для тех, кто сталкивается с онкологией, а также для их близких. Она дает представление о том, что борьба с раком – это не только медицинское событие, но и глубокое личностное путешествие, позволяющее пересмотреть жизненные приоритеты и обрести внутреннюю гармонию.

Екатерина Качалина, руководитель информационного направления благотворительного фонда «Я люблю жизнь».

## Вступление

Читать эту книгу можно в любом порядке, истории связаны только темой рака. Адресована книга людям с диагнозом «онкология», их родным и близким и всем неравнодушным. Может быть, врачам-онкологам также будет интересно узнать, что думают их пациенты и как воспринимают то, что с ними происходит.

Первая часть написана автором о себе – я тоже живу с диагнозом. Имена онковыздоравливающих, с которыми я проходила лечение, изменены, имена врачей – реальны. Это не рассказ и не повесть, а скорее исповедь человека, прошедшего лечение.

Можете начать сразу со второй части. Здесь – реальные истории людей, которые прошли через диагноз и рассказали о том, что переживали. Я очень благодарна им, что они нашли в себе силы поделиться своими историями. В книге указываются только имена, некоторые изменены по желанию самих рассказчиков, при этом многие решили оставить настоящие.

Я пыталась сохранить язык повествования моих героев, вмешиваясь в стиль изложения по минимуму. Мне показалось, что так читатель сможет почувствовать человека сильнее.

Читать эту книгу кому-то будет сложно, потому что тема рака долгое время табуировалась людьми из-за страха перед болезнью.

Книга публикуется бесплатно, чтобы ее мог скачать любой желающий. Возможно, на каких-то интернет-платформах появится небольшая наценка, но я не влияю на эти правила.

Особая благодарность моему другу Александру Быстрюкову, который абсолютно бескорыстно согласился вычитать эту книгу на ошибки.

## Часть первая. Приют надежды

### Пролог

На эту книгу меня благословили соседки по палате. Можно сказать, даже обязали. Сказали: вот, выйдешь из больницы и напишешь про нас книгу, а мы будем лежать здесь и читать.

Согласна, книгу я напишу. Но надеюсь, что никому из тех, с кем я проходила лечение, не придется вновь оказаться в больнице. А прочтут они ее в удобном шезлонге у себя на даче или дома в уютном кресле. Потом нахмурят брови, вспоминая этот эпизод в своей жизни, и скажут: точно, мы же вместе с автором проходили химиолучевую терапию.

Рак я видела в разных его проявлениях. Сначала заболела мама. А мне и было-то всего 22 года, дочери – год, на дворе – начало 90-х.

Тогда онкобольному назначали полихимиотерапию, всех необходимых препаратов нередко в наличии не было, и пациенты тогда получали усеченный вариант лечения. Кому-то врачи сообщали, что лекарства нет, а кто-то пребывал в неведении. Многие еще по старой совковой привычке полагались на бесплатную медицину, и даже не знали, что их близкий лечение получал неполное. Умирали от рака много, а диагноз «онкология» звучал как приговор к смерти – наследие советской безнадеги еще долго сохранялось в головах, да и сейчас все еще остается.

А мама выкарабкалась. Наверное, потому, что у нее было огромное желание выжить. Не буду скрывать – я «задабривала» ее лечащего врача, как могла, и не считала это зазорным. Не знаю, можно ли было где-то в те годы получить без денег адекватное лечение. Хотелось бы верить, что и такое было, но мне пришлось столкнуться с другим, причем не только в онкологии. Но то было время рынка, сейчас мы про него говорим. На самом деле каждый просто выживал как мог.

С третьей стадией мама не просто выкарабкалась, а получила ремиссию на 25 лет. А потом рак вернулся. Новый ли, старый, так я и не смогла узнать. Версии от врачей слышала разные. Он вернулся не как забавный Карлосон, а как могучий и непобедимый Волан-де-морт, и унес ее моментально, за полгода, когда, казалось бы, и методы лечения уже стали другие, и все больше и чаще онкопациенты даже после рецидива уходили в ремиссию, а многие, может, и вовсе забыли о своем диагнозе.

Я увидела другой рак – не тот, что отступил, дав авансом 25 лет жизни, а жестокий и беспощадный, не реагирующий ни на какие препараты, внешне – один в один старуха с косой.

Несмотря на наследственность, о которой столько предупреждают врачи, я была уверена, что дважды снаряд в одну воронку не попадает. Это может случиться с кем угодно, но никак не со мной. Я-то – бессмертная!

Мое бессмертие закончилось в день, когда я узнала, что и у меня – рак. У всех у нас есть часы, которые отсчитывают время жизни. Тикали и мои.

Обиднее всего было, что я могла его предотвратить, но оказалась слишком самонадеянной. Могла вообще не довести до развития раковых клеток, когда врачи обнаружили атипичные на шейке матки. Могла и должна была проверяться каждые полгода, даже когда врач не находил у меня онкологии. Кто столкнулся с этим хотя бы немного – не забывайте, что атипичные клетки – это дрянь отменная, которая в итоге «кукукнет» не по-доброму.

Потом я задавала себе вопрос: почему я не шла в больницу? Ответ находила только один: боялась услышать: «У вас рак». Нам кажется, что пока мы не дошли до врача, болезни нет.

Теперь я знаю, что он у меня есть. И я буду жить с ним всю оставшуюся жизнь, потому что рак – это навсегда.

Я столкнулась с одним объяснением возникновения рака, который мне пришелся по душе. Раковые клетки – это такая вот безумная их эволюция, может быть, даже задуманная кем-то свыше.

Наверное, когда-нибудь они станут источником бессмертия для людей. Ведь стали же бессмертными раковые клетки Генриетты Лакс, умершей в 1951 году в возрасте 31 года от рака шейки матки? Генриетта умерла, а клетки опухоли, взятые, правда, доктором без ее на то согласия для медицинских целей, живут и размножаются до сих пор. Уникальность биоматериала Генриетты состояла в том, что у них отключилась программа подавления роста после определенного количества делений, то есть обрели бессмертие. Благодаря этим клеткам были созданы действенные препараты для лечения онкологии, ВИЧ, бесплодия и т. п. Они побывали и в космосе, и при взрыве атомной бомбы. Стоит ли уж ненавидеть рак или нужно разагадать, как повернуть на пользу эту задумку природы? Может быть он – подсказка, не то чтоб прямо сделать человека бессмертным, но – здоровым на долгие-долгие годы? И с ним всего-навсего нужно научиться жить?

### 1. Земский приют

Несколько лет назад Воронежский онкологический диспансер обрел современный облик (теперь это уже не диспансер, а Воронежский областной научно-клинический онкологический центр). В результате объект культурного наследия Дом Вигеля превратился в комфортную поликлинику, были построены и новые корпуса стационара.

Когда медсестра моего лечащего врача, имя которой в этой суете я забыла, в ЦАОП (Центр амбулаторной онкологической помощи) дала направление на госпитализацию и объяснила, как мне пройти в радиотерапевтическое отделение №5 («Не перепутайте! Вам в пятое, не в четвертое!»), я была уверена, что попаду в новую современную больницу, о которой я столько лет добросовестно писала, работая журналистом в газете.

Первое сомнение закралось, когда меж высоких зданий я нашла тот самый «двухэтажный корпус из красного кирпича», в который меня отправила медсестра. Я тут же придумала успокоительную версию: скорее всего, здесь какое-нибудь приемное отделение, и отсюда есть переход в те замечательные современные корпуса с просторными палатами на двоих, ну, ладно – на троих, с туалетом и, конечно же, душем.

Я шла к этому двухэтажному домику из красного кирпича и разговаривала в этот момент с сестрой Ксюшей по телефону.

– Постой, так это же еще один домик из разряда культурного наследия в этом больничном комплексе, – радостно воскликнула она. – Вот, нашла, – она была уже на работе и сидела перед компьютером. – Похоже, ты идешь в «Приют земский», 1911 года постройки.

Я вздохнула: ну что ж, приют, значит, приют. Хотя нет, не вздохнула, вру. Я шла в стационар в приподнятом настроении, почти с радостью, никаких вздохов не было, потому что только назначенное лечение давало надежду, что я не умру в ближайшее время, а может быть, и не в ближайшее даже.

Чуть больше месяца прошло с того момента, как я узнала, что у меня онкология. Окончательный диагноз был поставлен неделю назад, когда были получены результаты биопсии, но у врачей, которые осматривали меня все это время, и до получения результатов анализов, сомнений не было.

Я не стала слушать знакомых, что все еще может оказаться не так страшно, мол, пока биопсия не придет, не расстраивайся. Я знала, что врачи не обманываются. Потому что с момента, как у меня обнаружили атипичные клетки и онкогенный ВПЧ (вирус папилломы человека), прошло почти десять лет, а дисплазию, которая сопутствует возникновению онкологии, мне поставили так давно, что и не помню когда. Я уже пережила достаточный стресс, увидев результаты цитологии и услышав от врача, что «нужна еще биопсия», поняла, что приплыли – рак. «Не брать сейчас в голову», а потом получить еще раз такой же удар, я не хотела. Если все ошиблись, пусть для меня это будет самый большой подарок в жизни.

К тому моменту, как я узнала результат, то и не удивилась совсем. И готова была бежать лечиться тут же, потому что мой врач в ЦАОП Ирина Николаевна Урывская сказала просто:

– Пройдете лечение и будете дальше жить, как жили.

Для меня эти слова прозвучали как марш жизни. «Будете жить, как жили». Она вдохновила меня именно этими словами, за что я остаюсь ей благодарна на всю жизнь – первоначальный настрой на выздоровление был отменный.

Вторая стадия, конечно, не первая, но и не третья и не четвертая.

В момент прохождения всех сопутствующих обследований вдруг всплывает на рентгене легких некое очаговое образование, которое в расшифровке стоит под вопросом – «вторичное?»

Для меня, видевшей, что такое метастазы в легких и плевре у мамы, этот удар был не менее сильный, чем первое подозрение на рак. Моя милая вторая стадия грозилась, похоже, превратиться в четвертую. Так себе перспективка.

Ирина Николаевна отправила меня на КТ. В направлении стояло – без контраста. Но доктор, через чьи руки каждый день проходят люди с раком легких, решает делать с контрастом, чтобы определить наверняка, за что ему – огромное спасибо. Ни имени, ни фамилии его не знаю, иначе упомянула бы обязательно.

Несколько дней ожиданий превратились в пытку. Обещали передать результаты в пятницу, звоню врачу – не получили. Теперь до понедельника. Выходные стараюсь не думать об этом, но не получается. Понимаю, что в понедельник в восемь утра звонить в ЦАОП не стоит, никто так рано результаты не привезет. Стараюсь отвлечь себя, говорю, что все там будет в порядке, ничего страшного.

И, наконец, звонок около двенадцати: «У вас гамартома, доброкачественное образование, ничего страшного. Можете в течение часа подъехать?»

Могу ли? Конечно, могу! Лечу! На метлу вскакиваю и лечу!

И уже через два часа я прохожу врачебную комиссию.

– Вторая стадия, – мягко, аккуратно говорит мне Ирина Николаевна. Другая Ирина Николаевна, Куликова, тезка моего нынешнего врача. Радиолог. Для меня в те минуты «вторая стадия» звучала почти как «извините, ошибочка вышла, вы абсолютно здоровы».

Вторая – лечится. Есть там и есть процент с не очень хорошей выживаемостью, но это не мой процент. И с момента, когда этих больных пролечили, потом подбили и опубликовали данные, сколько лет прошло? Лет семь-десять. За это время опыт лечения онкологии далеко шагнул вперед.

Поэтому я шла в больницу, почти ликуя, что наконец-то начну лечение. Пусть это будет даже земский приют, главное – здесь лечат рак.

### 2. Тайные знаки

Этот маленький старинный домик оказался корпусом стационара, причем, для двух отделений. Меня отправили на второй этаж, в отделение №5.

– Иди, размещайся в третьей палате, потом оформлю, – сказала пухленькая медсестра.

Палата – не камера, заходить со словами «вечер в хату» не требуется, но все равно, когда ты перешагиваешь порог, нужно как-то уважительно отнестись к находящимся там. Тем более, лежать мне здесь месяц. Так сказала Ирина Николаевна на комиссии. На самом деле, она то ли округлила срок, то ли уменьшила из жалости, чтоб сразу не шокировать. В стационаре я провела не месяц, а полтора. Не на дневном, как потом многие спрашивали меня, а в самой что ни на есть больнице.

– Здравствуйте, меня зовут Наташа, – представилась я. – Какую кровать можно занять?

Мои мечты попасть в палату на две-три койки разрушились задолго до того, как я открыла дверь. Понятно, что в старом здании не будет того комфорта, о котором я размечталась. Но уже в палате я поняла, что не стоит рассчитывать даже на четыре-пять человек. Количество кроватей я посчитала позже – сначала глаза разбежались, тем более, не все еще были заняты. К вечеру в палате вместе со мной насчитывалось семь женщин в возрасте от 40 до 70 лет.

Мне на выбор было предложены две койки, и я выбрала место у двери, рассудив, что у окна в такую жару, которая навалилась на нас в апреле, сварюсь сразу же. Такой это был апрель – плюс тридцать. Окна выходили на юго-запад, так что с обеда до самого заката солнце нас нещадно выжаривало, и жалюзи помогали мало.

Впрочем, никто не ныл особенно. Здесь вообще никто не ныл из-за быта. Нервничали только, когда остановился линейный ускоритель, и у нас отменили лучи.

Название аппарата для облучения «линейный ускоритель» звучит фантастически. Конечно, не как андронный коллайдер, но все же. Лучи – короткое слово из четырех букв, в котором заложено все: наши надежды на излечение и долгую жизнь.

Прежде чем тебя отправят облучаться, нужно пройти «разметку». С разметкой у меня вышел конфуз.

На комиссии мой будущий лечащий врач дала мне два указания, которые в моей голове от переживаний слились в одно: явиться к восьми часам утра, чтобы успеть на разметку и взять с собой простыню для прохождения лучей.

– Какую простыню? – не поняла я.

– Обычную, – был ответ.

Я вышла из кабинета, в голове крутились мыслей сто, не меньше, напоминая шестеренки часов в мультиках, когда герои попадают внутрь часового механизма. За оставшиеся полдня нужно было съездить на работу, огорошить всех, куда и насколько я ложусь лечиться, продумать, что мне может понадобиться в больнице и все это купить. А теперь еще эта «разметка». Я – человек неопытный в онколечении, те люди, с которыми я иногда перекидывалась парой слов, ожидая своей очереди возле кабинета на какое-нибудь УЗИ, тоже ничего не знали, потому что в ЦАОП направляются только с подозрением на онкологию. Это в онкополиклинике можно разговориться с «бывалыми» и узнать то, что, может, и не нужно бы знать.

С сестрой, которая возила меня, мы, поразмыслив, решили, что нужна белая простыня, на которую нанесут метки, и я буду ложиться на нее при облучении, ориентируясь на метки. Из этих умозаключений мы сделали вывод, что на простыне в цветочек метки будут видны плохо, стало быть, нужна белая.

Я вспомнила, что когда возила маму на химиотерапию в Липецк, мимо проходили пациенты на лучи. И среди них были разговоры о неких метках на теле. Значит, метки будут и на простыне, и на мне, решили мы, и они должны совпасть.

Где в наше время можно найти белую простыню? Только в больнице либо в магазине, торгующем тканями. Еду в магазин, прошу отмерить два метра пятьдесят, чтобы с запасом, чтоб хватило точно на все. Продавщицы умоляюще смотрят на меня:

– Возьмите два семьдесят пять, а то куда мы с остатком в двадцать пять сантиметров? Мы вам скидочную карту дадим бесплатно.

Я соглашаюсь почти на трехметровый отрез, который потом при каждой процедуре мы с медсестрой станем старательно подворачивать, и она каждый раз будет удивляться: где я нашла такую длинную простыню? А скидочную карту там и так давали бесплатно. Но моя получена бесплатно-бесплатно.

Уже в больнице я узнала, что для разметки никакая простыня не была нужна – ни белая, ни в цветочек. Стелилась одноразовая. А простыню мне нужно было брать уже с собой на облучение, любую, и стелить на стол пациента.

Перед разметкой, которая проводится на аппарате компьютерной томографии (КТ), медсестры нарисовали на моем теле таинственные метки-крестики. А томограф должен был создать географическую карту моих органов с атолловыми островами.

На самом деле все прозаичнее и никаких атолловых островов не было. КТ снимал области распространения рака. Во время обследования в вену ввели контраст – специальный раствор, который замечательно окрашивает все «зло», то бишь – злокачественные образования. А метки, нанесенные на тело, должны каждый раз правильно ориентировать мое положение на облучателе.

Только часа через три-четыре после поступления в отделение меня пригласили на эту самую долгожданную «разметку». Я залила всю аппаратную кровью, поскольку катетер, используемый для введения контраста, попался неудачный, проделав огромную дыру в вене, а я понадеялась на повязку. Встала, тут все и полилось. Пометила этот жертвенный камень в кабинете КТ своей кровью.

Кровь остановили и мягко попросили в следующий придерживать ватный тампон на месте укола в вену крепко.

В палату я вернулась уже полноценным пациентом радиотерапевтического отделения, помеченная специальными тайными символами в виде крестов. Это наши опознавательные знаки.

И еще одно таинство открылось мне в этот день, о нем я догадалась сама – в пятом отделении нет больных, есть только выздоравливающие, потому что никто не положит больных с раком шейки матки на второй этаж, в то время как туалет – на первом. С нашими мочевыми пузырями и барахлящим кишечником из-за облучения только очень крепко выздоравливающий или абсолютно здоровый человек может позволить себе по десять раз в день (а бывало и больше) пробежаться с первого на второй этаж и обратно, четыре раза в день спуститься в подвал в раздаточную за едой, два-три раза – в процедурный кабинет, один раз – на лучи, и сколько решите сами – в душ. По этой причине некоторые считали, что вечерний моцион, который нам настоятельно рекомендовали врачи, совсем необязателен, и целый день проводили лежа.

Первые пару дней от лестницы болели ноги. Потом все прошло, ноги привыкли к нагрузкам. Но вот если ноги привыкли, то спина – отвыкла.

***

Оказывается, нам, работникам офисного труда, нужно тренировать спину в положении «сижу на кресле за компом». В этой уродующей позе я не была два с половиной месяца, и мой позвоночник должен был бы возрадоваться. Ничего подобного. Когда я вышла на работу, спину скрутило, очень жестко напомнила о себе поясничная грыжа, и я не могла работать сидя. Промаялась я с болями, которые то отпускали, то опять прихватывали, почти месяц. Обезболивающие помогали плохо, да много их и не попьешь. Работала с текстами полулежа. И это, скажу я вам, ужасно неудобно.

В общем, пока спина не вспомнила, что ее хозяйка день-деньской сидит за компьютером, боли не отпустили. Я потом помогла ей, найдя шикарный комплекс упражнений. Если бы не они, то мучилась еще неизвестно сколько.

Попасть к невропатологу в поликлинике по месту жительства я не смогла. Участковый врач записала меня в таинственную «Книгу ожидания», так как невропатолог, с ее слов, работает на полставки и появляется редко. Мне было обещано, что он сам мне позвонит, и рекомендовала сходить к хирургу, который принимает каждый день.

Я записалась к хирургу, которая, увидев меня, схватилась за голову – не ее профиль. Кто мне сказал к ней прийти? Участковый врач? Но сжалилась и дала направление в БСМП к нейрохирургу – от другого участкового.

К нейрохирургу я тоже не попала, не смогла застать: он все время был на операции. Теперь думаю – хорошо, что не застала. А то получилось бы как в анекдоте – ему бы только резать….

Спина через два с половиной месяца уже не болела благодаря чудодейственной гимнастике. Но меня не оставляла мысль о волшебной «Книге ожиданий». Через месяц с небольшим, попав к своему участковому, чтобы получить направление на анализы, поинтересовалась, что с невропатологом, она помотала головой – мол, бесперспективно. Еще раз о моей судьбе в этой Книге я поинтересовалась уже через три месяца, когда собирала новый пакет анализов для онкодиспансера – у другого терапевта.

Она пояснила, что раз меня не пригласили на прием, то, скорее всего, врач, который должен был записать меня к невропатологу… уволился, и не передал сведения. Прямо как в фильме «Любовь и голуби»: «А у нас текучка. Ох, кака страшна текучка».

Так что совет тем, у кого сидячая работа – тренируйтесь и не забывайте это состояние офисного жука за столом, потому что лечиться может оказаться не у кого.

***

На самом деле движения в больнице очень не хватало. В отделении однозначно нужен какой-то зал ЛФК и инструктор. При моем лечении химия не очень жесткая. От нее не бывает так плохо, как тем, кто проходит лечение в химиотерапевтических отделениях, где капают «красную» химию (так онкопациенты называют ее по цвету капельницы).

Нам капали циспластин. Подташнивает, но не так, чтобы невозможно было двигаться, не так, чтобы бежать и висеть над унитазом. Состояние – утро после корпоратива, если вы, конечно, не танцевали на барной стойке, а всего лишь позволили себе немного лишнего.

Когда двигаешься, состояние улучшается. Но многих как раз и невозможно заставить двигаться из-за этого противного, хотя и не убийственного состояния.

### 3. Больных здесь нет

Говорили ли мы друг с другом о раке? Говорили, но немного. Можно подумать, нам поговорить больше не о чем.

Я не припомню, чтобы нас в отделении называли больными – ни врачи, ни средний или младший медицинский персонал.

Ну и что с того, что рак – болезнь неизлечимая, и самый лучший расклад – это ремиссия. То, что он никогда больше не покинет нас, не значит, что нам что-то мешает находиться на постоянном пути к выздоровлению. А значит мы – вечные выздоравливающие.

Пациенты с первого этажа, из отделения №4, были другими. Казалось, что они как раз больные, хотя к концу моего лечения со мной в палате оказалась женщина, которая первую часть своего лечения проходила там, и я поняла, что она тоже – выздоравливающая.

На первом этаже мы каждый день видим психолога, они тяжело передвигаются, потому что среди них намного больше пожилых.

Услышала как-то слова врача дочери больной: «Чудес не бывает». Может, врач неудачно выразилась, а я запомнила.

У нас же я слышала другой совсем разговор.

Нина с четвертой стадией спрашивает нашего лечащего врача – Ирину Николаевну Куликову:

– Годика два-три еще поддержите? – Какие два-три? Будем выздоравливать!

Нина нам этот диалог пересказала раз пять или десять: глаза горели, и реально ощущалось, как раковые клетки внутри нее скукоживались и отдавали концы, уступая место здоровым.

У каждого органа «свой» рак, который делится еще на подвиды. Есть рак с приставкой «низко» – это более агрессивный рак, чем высокодифференцированный. И с этим видом онкологии в выписном эпикризе даже при первой стадии стоит такая же «подлая» запись, как со второй-третьей высокодифференцированного: «прогноз сомнительный».

За полтора месяца только одна женщина выписалась у нас с «благоприятным» прогнозом – первая стадия, высокодифференцированный рак. После конизации шейки матки ей провели три сеанса брахитерапии и выписали. Она воспринимала свое нахождение в онкодиспансере как кратковременное пребывание в санатории, – отоспалась и унеслась заниматься дальше своим бизнесом. Все остальные – с сомнительным диагнозом. Такова реальность рака.

Слова о санатории пробудили фантазии у Ани. Она маме не говорила, что у нее рак. Мама старая, не хочет волновать. А тут Пасха на носу – не приехать нельзя.

Капают ей очередную химию, а она в другой руке телефон держит и рассказывает:

– Мам, путевка горящая в Минводы выскочила, в треть цены. Но выезжать прямо на следующий день нужно было, не успела предупредить. Поэтому не приеду на Пасху, а ребята будут (дочь с зятем и внуком). Отдыхаю изумительно. Просто рай.

– Поверит? – спрашиваем.

– Поверит, – кивает. – Я однажды так ездила. Ой, Настю надо позвать, капельница кончается.

Моему отцу 85 лет. Я тоже не признаюсь, что заболела. Но у меня другая причина: мама умерла от рака, и он своими охами и ахами будет только мешать мне. Я должна буду не своим излечением заниматься, а его психологическим состоянием. Про санаторий я сочинять не стала, вообще ничего не говорила.

***

Больница – не тюрьма. Но вопрос, можно ли пациентам, к примеру, съездить домой, так и остается в наших больницах открытым и нерешенным: в каком состоянии можно, а в каком нельзя, где граница безопасности?

Когда-то и в роддом категорически никого не пускали, показывали детей через окно и пытались что-то прокричать родным, в первую очередь, мужьям, через стекло. Теперь же папы присутствуют при родах и могут сразу подержать в руках новорожденного. Теперь считается, что такие контакты только на пользу, а ведь 30—40 лет назад, если тебя заметили, что ты тайком разговариваешь с мужем под лестницей, скандала не миновать.

В детстве я несколько раз лежала в областной глазной больнице. Детское отделение на третьем этаже жило по особому больничному режиму. Посетителей пускали раз в неделю в воскресенье на два часа, с 10:00 до 12:00. В коридоре напротив лифта ставили стулья и «запускали» родителей точно по времени. Два часа в неделю мы могли видеться с родителями. Интересно, сколько часов на свидание положено детям, находящихся где-нибудь в спецприемнике? Тоже два или больше?

***

В один день со мной в нашу же палату легла Вера. Вера была очень «идейная» пациентка. Ее положили на неделю на брахитерапию. Кровать у нее была у окна, но лежала она к нему головой и никогда не поворачивалась к свету, даже когда мы привлекали ее каким-нибудь возгласом:

– А что там зацвело?

В январе-феврале она уже пролежала в стационаре больше месяца в отделении №4 и получила 23 дистанционных луча. Рассказывает, что, чтобы не разорваться от тоски, запретила себе даже смотреть в окно. Определила добровольно себя в тюрьму. Так ей легче было переживать разлуку с домом. Никаких попыток вырваться не предпринимала. Это было пугающее зрелище: человек заходит в палату и смотрит под ноги, чтобы случайно не бросить взгляд на улицу.

Поскольку я себя считала выздоравливающей, то не разделяла ее обреченности и гуляла, гуляла, гуляла. Мне кажется, даже больше всех остальных, тем более, врачи рекомендовали прогулки, а не круглосуточное лежание в кровати.

Я обязательно поднималась к поликлиническим корпусам и скверу, чтобы прочесть надписи на ступенях, причем, не раз. На этих ступенях высечены заповеди выздоравливающим, и мне они нравятся. Я поднимаюсь и читаю:

«Чем больше ходить, тем лучше для здоровья».

«Сомнение может разрушить любое лечение».

«Если сон облегчает состояние больного, значит, болезнь излечима».

«Кто хочет быть здоровым, отчасти уже выздоравливает».

Обязательно пройдите по этим ступеням и почитайте эти заповеди.

По ступеням вверх и – к фонтану. Здесь я всегда встречала пожилую женщину из соседней палаты, которая сидела на скамейке с православной книгой и ела пирожок.

И еще каждый вечер я встречала мать и дочь. Пожилая женщина лежала на первом этаже, ходила с трудом, по красноте на лысой от химии голове мы в палате предположили, что рак поселился где-то там. Дальше не надумывали. Дочь приходила в отделение до завтрака, все время была с мамой, и это было очень трогательно. А вечером они шли гулять. Такая вот постоянная троица у нас была наверху.

На улице женщина ходила куда увереннее, чем по отделению, и вся как будто преображалась: выпрямлялась, ступала увереннее, глаза горели, а не уныло блуждали от стены к стене. Я надеюсь, что она жива и смогла победить свою болезнь. К сожалению, именно ее дочери врач говорила «Чудес не бывает». Кто не верит, для того, конечно, не бывает.

***

С разным настроением приходили новые люди в палату. Были такие, которые заходили в шоке и сутки-двое практически не вступал в разговор. Услышать диагноз «рак» страшно в любом возрасте, а когда тебе 40—50 лет и кажется, что ты прожил только половину жизни, то есть все еще впереди, это вообще ни в какие ворота.

Я неправа! И в 60, и в 70 узнать о раке – тяжело. У всех же у нас планы лет на 100 и больше. И никто не хочет получить такой облом даже в 90, хотя кто-то и скажет, что жизнь уже прожита.

Вот, к примеру, Нина. Ей 73 года. Энергии больше, чем у некоторых 50-летних. Ну о каком конце жизни тут можно говорить, когда у нее дети, внуки, и, главное, – дача, о которой она готова говорить день и ночь? Нина стройная, подвижная, на голове – ежик после жестких химий в другом отделении. От «нашей» химии волосы не выпадают, тело не выкручивает.

Думаете, мы ей верили, когда она говорила «Будь что будет, годика два-три протяну и ладно»? В этой маленькой женщине сил еще лет на 30 точно.

Эту фразу «будь что будет» произносил или думал хоть раз каждый из нас. Но это не смирение, это – принятие своей болезни. Принятие того, что теперь тебе с ней жить всю свою жизнь. Плохо ли, хорошо ли, долго ли, коротко ли – зависит от кучи факторов: наследственности, внутреннего настроя и, конечно же, возможностей медицины и врачей.

У меня три против одного: с наследственностью по раку не очень повезло с маминой стороны. Остальные переменные в моем уравнении сулят неплохие перспективы. Но если бы эта формула была так проста, в ремиссию уходили бы все.

Спросите врача «почему я?», и он назовет вам десятка два факторов, которые сошлись именно у вас и позволили этим клеткам бесконтрольно размножаться, уничтожая все другие.

Спросите священника, он скажет: «Вы угодны Богу. Только любимым своим чадам он дает такие болезни».

Начнете сами ломать голову и надумаете, что это наказание, что кого-то обидели, что-то не выполнили, где-то были неправы. Не занимайтесь самобичеванием – десятки тысяч насильников и убийц никогда не болеют раком. Если бы это было наказание за жизнь неправедную, мир бы давно был идеален.

Вслух таких вещей в палате не озвучивал никто. Но я уверена, каждый задавался вопросом «за что?» Да ни за что. Так карта легла.

Я вообще не склонна верить, что болезни появляются в наказание за что-то. Как и обратное: мол, Бог от любви к чадам своим дает им их. Болеют всякие – плохие и хорошие, злые и добрые, праведники и грешники.

Когда я поступила в отделение, то уже целый месяц с лишним прожила со своим новым «товарищем» – раком. Я успела передумать многое о смерти и жизни. Шок, слезы, ужас, надежда, страх и опять вера в лучший исход – я прошла через все это, и, как уже рассказывала, шла в больницу с радостью и с чувством освобождения от этих тяжелых мыслей. Жизнь раз и навсегда разделилась на время ДО диагноза и ПОСЛЕ. Я понимала, что становлюсь другой и прежней уже не буду. Другой – это не значит, что лучше или хуже. Но прежней уже не получится.

В то время все, что происходило со мной, было больше похоже на фильм про меня, а не на реальную жизнь. И только спустя несколько месяцев я стала наблюдать себя не со стороны и воспринимать себя вместе со своим раком. Хочешь не хочешь, но мы теперь с ним вместе на всю жизнь. И его планы должны совпадать с моими (а планы – жить долго), иначе он обречен. Поэтому ему нужно сидеть тихо и не высовываться, мы уйдем с ним в ремиссию и никогда оттуда не вернемся.

То, что я знаю наверняка – такая болезнь, как рак, меняет людей. В какую сторону – да кто ж его знает! Но на жизнь, мир, окружающих и все, что ты делаешь, начинаешь смотреть по-другому. Как там на войне говорили? Пороху не нюхал. Наверное, мы из тех, кто этот порох понюхал, имя которому – смерть.

### 4. Про страхи. (впечатлительным лучше пропустить)

Моя мама умирала очень тяжело и мучительно. Сильных болей не было, но это не значит, что ей было проще, чем другим в терминальной стадии.

У нее метастазы были в плевре, легких, поразили всю дыхательную систему, и с марта по декабрь, до самой своей смерти, она жила и задыхалась. Жидкость из плевры время от времени откачивали, причем онколог в районной больнице делал это только за деньги. Кажется, такой услуги по ОМС и нет, потому что все, о ком слышала, тоже делали это за деньги. Но платила она не в кассу поликлиники, а в карман.

Жидкость откачивали, она начинала дышать несколько дней нормально, потом все повторялось. Мама практически не спала, а если и удавалось уснуть, то только сидя.

Курсы химиотерапии, которые должны были остановить процесс, не действовали – я привозила ее на очередную химию, улучшений не было.

Ей сделали плевродез, склеив химическими веществами лепестки плевры, чтобы не пропускали жидкость. Какое-то время она дышала нормально. Но легочная недостаточность все равно нарастала, метастазы росли и множились, кашель бил все время, дышать опять становилось тяжело.

Я видела, как смерть постепенно забирает ее. Тогда я поняла – это одна из самых страшных смертей, когда хочешь дышать, но не можешь. Рак задушил ее снизу, из асцитного живота. Мама лежала в паллиативном отделении, но на ее растущий живот врачи не обращали внимания, чего уж – смертница. В разговоре с врачом я спросила: у нее асцит?

Только после моего вопроса врач отправила ее на рентген, да и то не сразу, хотя обещала сделать это еще неделю назад. Я узнала потом это не от врача, который категорично не захотел со мной общаться после кончины мамы, и отделался дежурными лживыми словами, а от раздатчицы обедов.

– Ее повезли на рентген, потом хотели в операционную, откачать жидкость. Только когда снимок глянули – поздно уже, жидкость везде.

Я понимаю, что даже если бы днем раньше откачали жидкость, ее бы не спасли. Но на несколько дней продлили бы жизнь. И, может быть, смерть пришла бы не в этом жутком виде, когда человек задыхается и бесконечно долго агонизирует, ловя ртом воздух, а явилась бы во сне, позволив не мучиться хотя бы в последние часы. Врач сказал, что она практически была без сознания и ничего уже не понимала. Так маму видели врачи, потому что болезнь давала провалы в сознании, и она начинала путаться. Доктор как-то пренебрежительно сказала: «Да она у вас вообще не понимает, что вокруг происходит, где находится».

А раздатчица, которая подружилась с мамой, видела в последние минуты ее жизни другое:

– В сознании она была до последнего, только просила все время «помогите».

Думать об этом страшно. Особенно страшно примерять на себя.

Я думаю, страхи о том, что тебя ждет, есть у всех, не все просто в этом признаются. Да и как и кому признаться? Друзья, знакомые и родные сразу же начинают твердить: «Все будет хорошо!» Всем кажется, что если повторять эти слова, как мантру, то обязательно произойдет заряд на положительный исход. Если бы все было так просто, в мире давно бы никто ничем не болел.

***

Когда проходит время после лечения, и ты видишь при очередном плановом посещении врача в онкополиклиннике, что дела твои идут неплохо, успокаиваешься. А потом там кольнуло, там заболело. Начинают лезть новые страхи – а если рецидив? А если новый рак?

Про себя я поняла – эти мысли тоже нужно передумать. И лучше их передумать с хорошим опытным психологом или такими же, как вы, потому что люди, далекие от диагноза, начнут опять лживо-оптимистично говорить: брось, все будет Ok, ты надумываешь и так далее.

### 5. Винтаж

Мои воспоминания об отделении, в котором я лежала, скоро станут винтажными – скоро отделение №5 должно переехать в новый современный корпус, а потому стоит в подробностях описать это старинное здание земского приюта, который для многих онкопациентов на полтора месяца становился приютом надежд. Глава будет скучноватой. Поэтому кому неинтересно, можете пропустить ее и начать читать следующую. Но я пропустить это описание не имею права.

«Приют земский» находится по адресу: г. Воронеж, ул. Вайцеховского, 2/5. Был построен в 1911 году Воронежским земством, использовался изначально как больничный корпус. Располагается на территории усадьбы Тулиновых – Вигеля. С апреля 1994 года находится под охраной государства как объект культурного наследия регионального значения.

Как следует из открытых источников в сети интернет, в разное время усадебные постройки занимала губернская больница, детский приют и другие городские учреждения. При советской власти земский приют оборудовали под родильный дом, а улица из Тулиновской переименована в Больничный переулок. В 1965 году она получила название в честь героя Великой Отечественной войны Михаила Емельяновича Вайцеховского.

С улицы вы на это здание, скорее всего, даже не обратите внимания. Многим и в голову не придет, что в этом маленьком домике (по сравнению с другими корпусами) располагаются не только два отделения, но и линейный ускоритель (в пристройке) для проведения лучевой терапии и аппарат для проведения брахитерапии. Вот такое сочетание старины и научно-технического прогресса.

В цокольном этаже расположены раздаточная с парой столов для приема пищи, процедурная, где медсестра Настя брала нам по утрам кровь, потом ставила капельницы и делала уколы, отдельно расположены комнаты аппаратной для проведения брахитерапии (радиация!) и, внимание – тайная комната. Это одна мужская палата, относящаяся к нашему отделению. Неожиданно?

Просто мужчинам с раком простаты для проведения брахитерапии нужен точно такой же аппарат, что и женщинам с раком шейки матки. Лежат они там два-три дня, и мы их не видим и не слышим. Хотя нет, видим при поступлении, когда дежурная медсестра заполняет карту пациента. После этого мужчины сбегают вниз и тщательно избегают нашего женского царства. Их можно иногда увидеть выходящими покурить или с баночкой мочи, которую ранним утром несут на анализ на первый этаж.

Не первом этаже были расположены три больничные палаты по семь, хотя казалось, что и больше, человек. Палаты по размерам меньше, чем на втором, и когда я проходила мимо, удивлялась, как бедные женщины здесь размещались. Как я уже писала, это отделение №4, которое уже переехало.

Места для примитивного обеденного столика в палатах не было, поэтому кушали они или в раздаточной, или в фойе.

Здесь же процедурная отделения, смотровой кабинет, сестринская, где в закутке хранятся вещи пациентов, туалет и душ. В фойе стоит телевизор, и женщины смотрят его на стульчиках. На втором этаже перед телевизором – шикарный диван. На каждом этаже – библиотека.

Наше отделение №5 на втором этаже тоже маленькое. Три палаты по семь человек и одна платная, относящаяся к отделению №4 – на двоих. У нас платных палат не было.

Платная особым шиком не блистала. Она на двоих, с телевизором, микроволновкой и скромным душем. Попадется вредная соседка – проклянешь удобства.

На втором этаже – кабинет заведующей отделением №5 Натальи Викторовны Коротких, зайти к которой с вопросом – всегда пожалуйста. Напротив – ординаторская.

Вход в ординаторскую и кабинет заведующей отделением №4 находился на лестничной клетке. Для меня эти кабинеты остались под знаком «Икс».

Почему я сравниваю эти два отделения? Они – как два разных мира. Внизу в полпятого утра уже вовсю бурлила жизнь. Хлопали дверцы холодильника и микроволновки, женщины суетятились, ходили в туалет, чистили зубы и выстраивались в очередь померить давление, завтракали до первых петухов.

На втором этаже в такую рань все спали. Зато вечером наоборот. Уже в восемь на первом – тишина, на втором жизнь еще била ключом. Кто-то только собирался ужинать, кто-то звонил родным. Любители телека устраивались на диване. Очень дружелюбная Антонина дремала на диване, храпя на все лады – она сознательно сидела здесь до последнего, чтобы дать соседкам в палате уснуть в тишине.

Несмотря на то, что здание старинное, отремонтировано внутри оно неплохо, поэтому даже не пытайтесь представить картины разрухи, подобные тем, что появляются в сети по поводу различных больниц. Как-то в душе отвалились две плитки, так тут же вызвали рабочих, которые переклеили едва ли не полстены.

***

А теперь спустимся опять вниз, пройдем через первый этаж и попадаем в святая святых – кабинеты лучевой терапии. Они расположены в современной уже пристройке к нашему земскому приюту и спрятаны под насыпью, как бункер.

В ожидании своей очереди мы сидим в коридоре, в открытую дверь видим, как работают физики перед компьютерами, рядом с ними часто присаживаются врачи поговорить. Для каждого больного составляется индивидуальная карта облучения после прохождения разметки на КТ. Когда мы идем на процедуру, проходим через физиков, и я заглядываю в мониторы, пытаясь понять, как же выглядит рак.

Затем передо мной открывается мощная, наверное, свинцовая дверь, над которой в момент работы ускорителя горит надпись красным, предупреждающая о радиации.

Линейный ускоритель звучит круче, чем облучатель. Линейный ускоритель – это, считай, космос.

### 6. Волшебные лучи

– Пятое отделение, на кровь, – высокий звучный голос поднимает наше отделение в будний день в 6:45 утра. Это Настя, процедурная медсестра. Официально ее день начинается часов в восемь, как и у врачей, но к этому времени Настя успевает уже взять кровь и отправить в лабораторию, чтобы врачи как можно быстрее могли узнать, по каким показателям мы не блещем, и до следующего сеанса химии предпринять меры для нормализации показателей.

В это же время на работу приходят Наталия Викторовна Коротких и Ирина Николаевна Куликова.

В отделении есть и другие врачи, но я с ними не соприкасалась, а вот полечиться успела и у Ирины Николаевны, и у Натальи Викторовны. Ирина Николаевна ушла в отпуск, когда я прошла весь курс дистанционного облучения и была передана, можно сказать, с рук на руки, Наталье Викторовне.

Обе не только рано приходили на работу, но уже в 7:15 были в палате на обходе. Для нас это было важно – увидеть своего врача с раннего утра.

Я уже писала, что для онковыздоравливающего врач в стационаре становится вторым после Бога – кажется, что в момент лечения только от него зависит, будешь ты дальше жить или зачахнешь.

Конечно, на то, как пойдет лечение, влияет огромное количество факторов – от стадии до силы желания выздороветь. Но мы все равно смотрим на врачей как на людей, в руках которых наша жизнь. И поэтому появление твоего лечащего врача с доброжелательным настроем в палате с раннего утра – это тоже лекарство.

Спросить врача можно о чем угодно. Если ответ на вопрос займет много времени, Ирина Николаевна присядет и начнет обстоятельно объяснять или вернется позже, в течение дня. Вопрос может носить слишком интимный характер, особенно с нашей-то болячкой, тогда после обхода она найдет время поговорить с тобой где-нибудь в фойе на диванчике без посторонних ушей.

Забежала как-то уже после обеда Наталия Викторовна к одной больной – Кате, а та расслабилась и оставила на тумбочке открытую пачку сигарет. Курение в отделении запрещено, и курильщики куда-то уходят подымить, прячутся с глаз долой. Взгляд врача проскользил по пачке, и Наталия Викторовна как бы отвлеченно, не акцентируя внимания на том, кто курит (не замечена же) объяснила, почему именно при нашем диагнозе нужно избегать курения, потому что сигареты при раке шейки матки – провоцирующий фактор.

Я не курю уже восьмой год. Если бы курила, то, узнав о диагнозе, бросила бы точно. Так поступила Валентина в первый день в больнице. Она уже перед выпиской рассказала, что курила много лет, но, когда легла в больницу, не выкурила ни одной сигареты. ПО ее словам, даже и не тянуло – настолько сильным было потрясение, когда узнала о раке.

Я слушала врача и понимала, что курением, которым я изматывала себя много лет, прежде чем бросить, тоже приблизила свой диагноз.

Помню, была в 90-е у меня подруга, занималась астрологией. Пришла как-то ко мне и сказала:

– Составила на тебя гороскоп, ты должна бросить курить, иначе у тебя будет рак после 40 лет.

Помолчала и добавила:

– Рак легких.

А какой рак она могла еще мне спрогнозировать от курения? Конечно же, легких. Подруга ошиблась ненамного.

Мне хочется думать, что, покончив с курением задолго до обнаружения рака, я все-таки что-то сделала полезное для себя, а не бесконечно вредила своему организму.

Когда Наталия Викторовна ушла, я рассказала Кате свой рецепт бросания курить, поскольку боролась с собой очень много лет и наработала огромный опыт – впору и об этом книгу писать. Самый легкий способ бросить курить для меня был не по Аллену Карру, а с таблетками «Табекс». При этом важно соблюсти одно условие: никогда не делать ни одной затяжки. У меня были достаточно успешные попытки бросить курить, я не курила по несколько месяцев и даже более полугода. Но всегда срывалась буквально от двух-трех затяжек. Я поняла, здесь действует правило алкоголика «в завязке» – ни грамма, то есть – ни затяжки.

– Я всю жизнь курю, мне уже ничего не поможет, – ответила Катя категорично, обозначив, что бросать курить она не будет даже пробовать.

Я курила не меньше ее. Опыт был огромный, с 17 лет – как только поступила в университет. А до этого уже с 15 лет баловалась сигаретами, как многие подростки моего поколения. Но смогла бросить, и не жалею. Поэтому и всем другим советую. Но хочу предупредить – и таблетки, и любые другие средства могут оказаться абсолютно бесполезными, если вас никто не поддержит дома. Я считаю, что мне удалось покончить с курением, потому что в нашей семье бросить решили все курильщики разом.

Девчонки в отделении не торопились бросать курить. Курила даже Инна, ходившая со стомой и тяжело переносившая лечение – после каждых двух-трех сеансов радиотерапии у нее начинался интенсивный распад опухоли, и она с высокой температурой лежала, не вставая в палате, стонала, не могла ничего есть. Как только ее отпускало, шла с подругами курить.

Если б я не была в свое время заядлым курильщиком, наверное, не имела бы права судить об этом. Но я-то была! У меня дошло до того, что я по две пачки курить стала! И я знаю, что достаточно четко решить для себя «не курю!», – и все получится.

***

Итак, мы очень медленно, но все-таки подбираемся к основе лечения многих раковых больных – облучению.

История лучевой терапии началась с самого начала двадцатого века. Но тогда врачи не знали о пагубном влиянии радиации: они применяли «волшебные» лучи ко всем видам опухолей, независимо от их злокачественности и возраста пациентов. Кроме того, считалось, что раковые клетки больше подвержены воздействию радиации, чем здоровые.

По сравнению с нашими предшественниками, получавшими облучение десятки лет назад, нам даются точно рассчитанные мизерные дозы, которые должны минимизировать пагубное воздействие радиации на другие органы, а то и вовсе исключить.

Уже после больницы я с интересом прочла роман Александра Солженицына «Раковый корпус» о лечении радиацией в республиканской больнице при клинике Ташкентского медицинского института. Действие происходило в 1954 году, но уже тогда облучение продляло жизнь совсем уже безнадежным больным. Больница убога, переполнена, и даже в этих условиях у части пациентов наступает ремиссия.

Роман автобиографический. У Солженицына был рак яичка, который ему прооперировали в лагере в 1952 году, и только в 1954 году, после освобождения, он прошел курс радиотерапии, после чего болезнь отступила. Как известно, умер писатель в 1999 году не от рака. Сам он, правда, считал своей спасительницей чагу. Я все-таки думаю, что спасли его лучи, а чага помогла. А о романе вспомнила для того, чтобы порекомендовать тем, кто не доволен проводимым сейчас лечением. Почитайте, как это было раньше.

***

Обычно мы спокойно дожидались, когда пациентов отделения позовут на лучи, пока не произошла неприятность – аппарат дал сбой. Причем последней, кто прошел облучение, была я. После меня аппарат прекратил работать.

Облучение было прервано на три дня, пока не приехал инженер, кажется, из Москвы. Для каждого это были дополнительные дни в больнице, а всем хотелось домой.

Целыми днями только и разговоров было, что об этом инженере. Казалось, мы забыли обо всем на свете кроме линейного ускорителя. Мне шутливо угрожали, что когда аппарат починят, пускать будут на облучение последней.

Инженер все-таки приехал, перенастроил программу, и аппарат запустили. Для нас это был праздник.

Когда ты лежишь под облучателем, от тебя требуется единственное – не двигаться. Это не МРТ, где тебя помещают в капсулу, в которой не повернешься и, если повезет, где-то над головой ты можешь увидеть кусочек света. Аппарат похож на аппарат КТ, но ведет себя тише и размереннее, и звуки другие – более спокойные. Слышишь только щелчки, лежишь, смотришь вверх и думаешь о вечном.

Не знаю, все ли онкологические пациенты в это время думают о вечном. Но здесь, на аппарате, думать о другом просто невозможно. За стеной – земский приют, здание, построенное еще в царские времена. А здесь – космос.

Потом я думаю о радиации. Той, которая меня сейчас лечит. Знаете, почему мы еще долго не полетим на Марс? Потому что никто не придумал, как защитить астронавтов от космической радиации. Говорят, что та доза радиации, которую астронавты получат на пути к Марсу, смертельна. Сомневаюсь, что Маск сможет что-то придумать, чтобы защитить астронавтов.

Наверное, то, как лечат сейчас нас, лет через пятьдесят будет казаться дикостью, как дикие рентгены в начале двадцатого века. Но сейчас это спасение.

Может быть, через пятьдесят лет наконец придумают лекарство от рака, и не нужно будет ни облучений, ни химии. Поставили укольчик или дали таблетку – рака нет. Только берут меня сомнения, что с раком вот так легко справятся. Если рак – это бесконтрольная эволюция клеток, то она никогда никуда не денется. Рак появился, как только жизнь на Земле из одноклеточной стала многоклеточной. С эволюцией тягаться сложно.

Облучение абсолютно безболезненно, но это не значит, что ты ничего не почувствуешь. Органы, которые попадают под лучи, страдают. Некоторые «говорят» об этом сразу, некоторые – спустя месяцы после прохождения лечения. Без побочек в лечении рака никуда. Просто ставка высока: жизнь или побочка.

«Как дела?» – пишет коллега.

«Отлично. Я теперь свечусь в темноте», – шучу в ответ. Хотела пошутить еще и про светящийся нимб, но подумала, что для святости пройти дистанционное облучение маловато.

Называется оно дистанционным, потому что есть и другие виды. Например, контактное, зовущееся непонятным словом «брахитерапия». Но это для меня, не знающей греческий. Переводится это слово как «короткое расстояние». Для простоты врачи в беседе с пациентами называют этот метод «укладки». Пациенты между собой упрощают до «вкладки». Как филолог скажу, что произнесение «у» как «в», в принципе, одно и то же.

Методике более ста. В 1910 году ученые придумали, что можно доставлять дозу радиоактивного вещества к предстательной железе, не облучая близлежащие органы.

Источники в интернете указывают, что в становление брахитерапии внес вклад некий Р. Флокс, который совместно с коллегами предпринял попытку уничтожения раковых клеток посредством радиоактивного золота. У Солженицина в «Раковом корпусе» безнадежный больной, ждет, кстати, посылку из Москвы с радиоактивным золотом.

Прорыв в лечении брахитерапией произошел в 1981 году, когда Х. Холм и Дж. Гаммелгард стали вводить радиактивные микроисточники в сочетании с трансректальным ультразвуковым сканированием, что, наконец, позволило проводить процедуру не вслепую, а контролировать качество производимых манипуляций на мониторе.

Считается, что брахитерапия эффективна при раке предстательной железы, шейки и тела матки, пищевода, прямой кишки и ряда других.

Поэтому и лежали у нас в подвале мужчины, в то время как два отделения над ними были исключительно женскими.

Брахитерапия – процедура не из приятных. Особенно, когда не подошло обезболивание, как это случилось со мной: мой пульс после введения препарата взлетел за минуту до 130. Пришлось врачу искать другие пути обезболивания, а мне собирать волю в кулак и терпеть.

Когда врач готовит тебя, то ведет своего рода светскую беседу, потому что пациента нужно держать под контролем. Ну где вы еще можете поговорить со своим лечащим врачом вот так, по душам, «за жизнь», и не только про себя рассказать, но и узнать, например, зашел ли ему фильм «Онегин»?

Если женщины ходили на эту процедуру и возвращались на своих ногах, то мужчин вывозили на каталке. Им было сложнее и называлось это операцией.

Метод эффективен при лечении наших опухолей, поэтому терпишь эту боль. Для меня эта боль была на грани.

От женщины, которая лежала со мной, услышала историю брахитерапии в Воронежском онкодиспансере, после чего доверие к лечению возросло в разы.

– После брахи мама прожила больше тридцати лет, – рассказывала Галина. – Да и умерла она совсем от другого, не от рака.

Нынешние сеансы идут не больше 10 минут. В те годы, когда лечилась мама Галины, сеанс брахитерапии длился почти двое суток.

Стала расспрашивать у медсестер, как это было. Оказывается, там, где сейчас лежат мужчины с раком простаты, раньше лежали женщины именно на сеансах контактного облучения. Доза была низкой, поэтому лежать практически без движения приходилось 42 часа. У женщин после операции облучение длилось примерно шесть часов.

Подробности процедуры вряд ли выглядят привлекательными, как и все лечение гинекологических заболеваний не блещет эстетикой. Перед сеансом делали клизму, чтобы свести к минимуму позывы в туалет, ставили катетер для опорожнения мочевого пузыря. Медсестры заходили в палату по несколько раз в день – в защитном фартуке, который весил килограмм около двадцати. Кормили во время сеанса женщин в основном белковой пищей.

### 7. Про близких и друзей

Говорить или не говорить своим близким о диагнозе, человек должен решать сам. Я убеждена, что очень старым родителям знать об этом незачем, иначе мы можем сократить и без того малый срок жизни, оставшийся им. Могут ли они вам помочь, когда сами с трудом уже себя обслуживают? Вряд ли. А вот головной боли точно прибавится.

Я не считала нужным оповещать всех родных о своей болезни. Сказала только самым близким, и в ком была уверена, что не устроят паники, и мне не придется успокаивать их. Однажды я это уже пережила, когда заболела мама. Зашла из больницы к бабушке, а там родственники сидят в гробовом молчании.

– Что случилось? – спрашиваю. – Еще никто не умер.

– Какая разница? – слышу в ответ. – Ведь рак.

Как же я тогда взорвалась. Мне было всего 22 года, но я «построила» всех, хотя они были в два, а то и три раза старше меня. Я запретила им не то что говорить, а даже думать о смерти, пока человек жив, и ни в коем случае никогда не показывать маме даже движением бровей, что они могут о ней думать как-то иначе, как о выздоравливающей.

Когда маме поставили диагноз, во врачебной среде еще не было принято сообщать пациенту, что у него рак. Пытались скрыть, сваливая все на болезни, схожие с онкологией. Я начиталась прогрессивной литературы и была убеждена, что говорить нужно, иначе как же она будет бороться с болезнью, которую не знает?

Я не сказала напрямую, а сначала делала намеки, мол, в гистологии (дело было после операции) могут найтись раковые клетки, но не факт. Ну а когда получили результаты, сказала напрямую: рак. Мама проплакала часа два. Потом я ей сказала: будем бороться.

И она боролась. Целых двадцать пять лет.

Я получила свой диагноз в другие времена. От нас не скрывают уже давно, что у нас онкология, потому что это мое право знать, чем я больна, и мое право решать, лечиться или нет.

Не могу сказать, что я восприняла свой диагноз равнодушно.

Как это было? Бамс! Над головой разбился стеклянный шар, и его мелкие осколки полетели вниз, впиваясь в лицо, руки, тело. Кажется, именно это я почувствовала, когда услышала результаты онкоцитологии.

Я видела эту болезнь вдоль и поперек, потому что дважды прошла ее рядом с мамой. Не знаю, легче мне от этого было или тяжелее. С одной стороны, ты знаешь о ней уже многое, с другой – ты знаешь такое, чего бы лучше и не знать.

Недавно я ездила фотографировать наш «земский приют», пока его не начали реставрировать. Была суббота, из корпуса вышли две женщины – одна лет пятидесяти, вторая примерно шестидесяти пяти. И по глазам обеих я поняла, что они – оттуда. В их глазах так глубока была боль, что не заметить их переживаний было невозможно. Я задумалась: неужели и у меня были такие глаза? Неужели у всех тех, с кем я лежала той весной, были такие глаза? И наши врачи каждый день из года в год видят этот взгляд?

После этой встречи я утвердилась в мысли, что должна написать эту книгу – в первую очередь для тех, кто только проходит лечение, чтобы в глазах светилась не только боль, но и надежда на то, что жизнь не заканчивается с диагнозом «рак».

В больнице я не раз слышала, что отсюда люди выходят другими, прежние наши личности растворяются в прошлом. Казалось бы, такая банальщина – сдача крови, чай, процедуры, обед, звонки домой. Но что-то действительно происходит, и ты понимаешь, что изменился. Не сразу. А уже потом, оказавшись дома и продолжив свою прежнюю жизнь, вдруг понимаешь, что она теперь другая. Потому что тебе эта жизнь теперь дана под честное слово – цени и не оступись.

***

К сожалению, многие коллеги и знакомые, узнав о моем диагнозе, попрятались по футлярам. Только спустя время я догадалась, в чем дело, когда обсуждала с кем-то уже не мою ситуацию, а рак нашего общего знакомого: люди очень боятся даже упоминания онкологии. Они не знают, как себя вести, о чем разговаривать с таким человеком и можно ли об этом диагнозе говорить вообще. Кто-то начинает примерять болезнь на себя, и от этого им становится еще страшнее. Рак, повторюсь, становится этаким Воланд-де-Мортом – «тем, кого нельзя называть». Самый верный способ, решают они, вообще не думать об этом, а значит, не звонить и не интересоваться. Наверное, ход мыслей такой: умрет, кто-нибудь да сообщит. Уж простите за черный юмор, но нам над собой шутить можно.

Надежда, когда заболеешь, – только на самых близких и родных. Впрочем, так всегда бывает в жизни. Коллеги и приятели – это явление проходящее. Близкие – навсегда.

Иногда даже слезы на глазах наворачивались, когда ела тот же кусочек рыбы, приготовленный специально для меня близким человеком, потому что «тебе же оказывается нужен легкоусвояемый белок и ОМЕГА-3. Ешь, в холодильнике еще две рыбины по два кило, потом еще купим».

В это время покупка продуктов для твоих родных превращается в охоту за гемоглобином, белком, этой самой ОМЕГОЙ-3 и антиоксидантами. Холодильник начинает ломиться от полезностей. Хорошо, когда на это есть средства.

Я уже вспоминала здесь про Валентину, которая ничего не ела. Мне кажется, что аппетита у нее не было хотя бы потому, что вот эти «полезности» ей было просто не на что купить. Из гордости продукты от нас она не принимала, больничную еду есть не могла.

Валентина – многодетная мать. Есть гражданский муж – не отец ее детей, находящийся где-то в командировке, поэтому судить о его помощи семье трудно. Дети живут с ее мамой.

Сама Валентина работала неофициально, поэтому ни копейки больничного не получила. Ее работодатель также не счел нужным помочь материально хотя бы немного. Когда женщины с работы узнали, что она заболела, то собрались и передали ей семь с половиной тысяч рублей.

Однажды соседка по палате услышала тяжелый разговор ее с мамой. Я его рискну передать, поскольку имя все равно изменено и я, надеюсь, не ущемлю ее достоинства.

Для улучшений показателей крови Валентине требовалось усиленное питание.

– Мама, у нас в морозилке оставался куриный окорочок, – просила она по телефону мать. – Свари мне его, врач говорит, нужно мясо есть.

Этот окорочок она ела несколько дней как «источник» гемоглобина. Стоит ли удивляться, что закончилось все вливаниями плазмы и крови?

Цвет лица у человека с низким гемоглобином (а он опускался ниже 80, точно не помню, насколько) – серо-зеленый. Вот когда понимаешь выражение «краше в гроб кладут».

Врач, внушая Валентине, что нужно кушать, сказала, что организм, который пробыл два дня без еды, потом восстанавливать приходится две недели.

***

Неделю на лечении лежала женщина на сеансах брахитерапии. За ней самозабвенно ухаживала старшая сестра. Они несколько лет назад потеряли брата, который умер от рака. Нетрудно понять, как они переживали появление в семье новой онкологии. Сестра приходила каждый день. Вообще казалось, что она целыми днями только и делала, что ждала звонка сестры, сидя дома в прихожей одетой-обутой, готовая сразу же сорваться и лететь по первому зову.

Это очень трогательно, но я хочу предостеречь близких – совсем необязательно 24/7 посвящать себя онковыздоравливающему. Рак мы получаем на всю жизнь, и на всю жизнь такого энтузиазма может не хватить. Если человеку сложно обслуживать себя самому, повышенное внимание требуется, но пока он способен все делать сам, лучше уделите ему время в общении. И не бойтесь произносить слово «рак» и говорить о нем. Если вашему близкому будет неприятно, он сам это озвучит.