# Ярче пламя

Анжелика Лавицкая

Роман Анжелики Лавицкой – яркий и глубокий автофикшен, где поэзия и проза переплетаются в уникальном стиле автора из Санкт-Петербурга.

Нелинейное повествование переносит читателя в пространства Сибири и северной столицы, раскрывая многослойные истории героев, их внутренние поиски и столкновения с реальностью.

Это путешествие сквозь время и пространство, наполненное эмоциями, воспоминаниями и философскими размышлениями о жизни, свободе и самоидентификации.

## Пролог

– В следующий раз закажем пиццу, – сказал другой Макс, распаковывая новую пачку сигарет.

Они не знали, что мы собрались таким составом за этим столом в последний раз.

Внутри меня назревало что-то странное, несвойственное мне ранее. И оно собиралось навсегда уничтожить всё, что было до первого января 2023 года. Оно не было тёмным, светлым или ярким. Оно пахло водой и спокойствием, солнцем и песком, рассветом и хвойным лесом, новыми знакомствами, горизонтами, полётами и самим небом.

Дым сигарет другого Макса тут же донёсся до меня, стоило ему закурить и выдохнуть. Так меня мигом вернули в реальность, в которой я уже не хотела быть. Пачка сигарет была в кармане огромного фиолетового худи, но что-то мне подсказывало, что и от этого придётся вскоре отказаться. Почему? Не знала. Потому настигала лёгкая паника: ничего не получится, всё зря, не будет денег даже на сигареты, я потеряюсь для всех, и…

Проще ведь потеряться для всех, когда ничего не получается, а ещё проще – то, что дальше этого «и».

– В Кемерово нет нормальной пиццы, – наконец возразил ему Верг, тоже выпуская клубы дыма.

– Ну, коне-е-ечно, – протянула тут же Мирослава, не скрывая сарказма, – это же не Рим и Бразилия, это же – Кемерово! Откуда тут взяться пиццам? – никогда она не упускала шанса обесценить богатства Верга. Впрочем, и мы, и он сам – привыкли к подобному.

– Лучшая пицца – та, которую приготовил сам, – почти лениво ответила Дель, которая на самом деле была не в восторге от подколов Мирославы.

– О-о! – протянули почти все.

– Неля, а ты в тот раз, помнишь, крутые пироги привозила, – слова о домашней еде напомнили Мирославе о моём существовании, и она снова назвала меня Нелей, несмотря на всеобщую договорённость.

«Только они ещё будут меня так называть», – подумалось мне, или это была слишком громкая интуиция, которой я всегда доверяла.

– Ох, – выдохнула я. – Это было по работе, а не по любви, – ответила, а они все вдруг замолчали, мол, давай подробности. – Да-да, – продолжала я, понимая, что такого больше не повторится никогда. – Библиотекари тут всё умеют. Это был какой-то праздник про многонациональность… Четвёртое ноября, что ли. Надо было принять участие онлайн: приготовить что-то национальное, сфоткать и сопроводить рецептом. Бог его знает, почему я решила, что это будут осетинские пироги, – и самой было смешно, но в любой абсурд мне хотелось добавить абсурда ещё больше, чтобы переиграть и уничтожить.

– Когда ты успела побывать в Осетии? – почти серьёзно спросил другой Макс.

– Когда Макс с Женькой на контракте были, а мы тут чуть все не поседели окончательно, – ответила я, понимая, что, возможно, бессознательно так и было: мы ещё общалась и с Женькой, и с Максом, и, скорее всего, они что-то рассказывали, а я запомнила, а потом неосознанно решила, что во флешмоб отправятся осетинские пироги.

– Вот уедешь ты, и кто нас так вкусно будет кормить? – развиться подобным темам разговора – где и как время от времени работают Женя и Макс – Мирослава не давала, потому что знала, чем это могло закончиться.

– С голоду умрём, – усмехнулся Верг, но по-доброму: он больше всех хотел, чтобы я свалила отсюда и никогда их не вспоминала.

– Кроме тебя, – огрызнулась Мирослава.

– Скажи, честно, – вдруг обратился ко мне другой Макс: – Кто это? К кому ты едешь?

Мирослава едва заметно качнула головой, стоило взглянуть на неё: она ничего не говорила, не рассказывала.

Другой Макс почти догадался сам.

Они никогда не верят мне полностью, как и всем остальным, но мне не верят больше всех: потому что я никогда и не с кем не обсуждаю свои планы на будущее, а ещё говорю одно и делаю другое – ну, как тут можно доверять. Однако они все – прекрасные хранители моих тайн и секретов. Каждый по отдельности, разумеется.

Сколько мы знакомы? С каждым по-разному, но это – мои самые лучшие друзья, и мы друг друга полностью принимаем со всеми достоинствами и недостатками, с отлетевшей кукухой и полным здравомыслием.

И скажи я в тот день честно – они бы поругались. Нет, не так. От дома Верга, в котором мы собрались в тот день последний раз, – не осталось бы даже щепок.

Выжженная земля.

– К себе она едет, себя найти, – ответил за меня Верг. – Здесь ей делать нечего, – добавил он.

И от подобных конфликтов Верг оберегал свой дом всеми силами.

– Вообще-то я ещё в ковидный год уехать хотела, но вы помните, что там было, – наконец ответила и я, чтобы придать правдоподобности этому всеобщему вранью, в которое мы позже уверуем все.

Так мы мгновенно перевели внимания с меня на воспоминания о ковидном двадцатом.

Чего там только ни было: самоизоляция, на которую в маленьком городе было всем плевать; наши подпольные встречи в барах; поездки с родителями по каким-то деревням, а потом – смерть и потеря всего, что действительно было моим.

И теперь я находилась в коме, из которой собиралась резко перейти к жизни, как в фильмах: встала и давай жить по полной, ничего больше не упуская, и наслаждаться каждым мгновением.

– Надо уезжать, надо пробовать всё, ты свободная: без детей и отношений – можешь всё! – внезапно восхищённо заговорил Кирилл, который молчал всё это время: – После того, что случилось с тобой, – надо! Надо жить! – столько энтузиазма у него не всегда бывало, но в тот день – казалось, что он вот-вот купит мне билет и сам отправит на самолёт.

– Ага… Тридцать три года на свалку… Ну, ладно – десять точно…, – считала я, жалея о том, что когда-то считала себя счастливой от того, что меня убивало и скрывало от меня настоящую жизнь.

Чтобы прийти к настоящей жизни, надо ощутить дыхание настоящей смерти.

Верг тут же возразил, что всё было не зря, заговорил про духовный рост и прочее, что и без того было понятно…

Просто он старше всех нас и всегда считает себя умнее остальных: мол, у него такой опыт, которым он делится с нами бесплатно, а мы не слушаем…

Только я слушала. Он говорил, что всё это к лучшему и уж я точно заслужила счастья и всяческого волшебства.

А ещё он однажды сказал, что мне нужно влюбиться и писать стихи про это самое волшебство. Сказал в тот самый момент, когда казалось, что всё потеряно и больше ничего и никогда не будет: ни песен, ни сцены, ни музыки.

Пока я прокручивала это в голове, они вспомнили наших общих знакомых, которые были нашими общими друзьями: Иру и Макса.

Их развод был чем-то таким же глобальным и разрушающим основы нашего мироздания, как мой переезд, – теперь уже ничего не будет как раньше, прошла эпоха, новые времена, а старые только вспоминать…

Верг, Кирилл, Дель, Мирослава, другой Макс – всегда добавляли драму и масштабировали обычные события до сумасшествия.

– Знаете, у нас с вами нет ни одной фотки, – прервала я их обсуждения, понимая, что нет фоток с Ирой и Максом, нет фоток с Женей и ещё много с кем…

– Давайте сфоткаемся! – тут же предложила Мирослава.

– Нет! Стоп! – громко возразила Дель, и все мы с недоумением взглянули на неё. – Она станет известной писательницей, поэтессой или вообще – петь опять начнёт… И зачем ей фотки с какими-то ноунеймами? Мы однажды приедем и сфоткаемся с ней как фанаты.

– Боже, я дружу с дебилами, – хохотала я, закрыв лицо руками.

– Ты с ума сошла? Это же денег будет стоить! Давай сейчас, пока бесплатно, – не отступала Мирослава.

– Так, все обняли Нелю и фоткаемся, – командовал Кирилл.

Мирослава сделала селфи и обещала потом всем разослать. Этого, конечно, не случилось. Если размышлять как все пятеро моих друзей: сама вселенная не хочет оставлять никаких свидетельств о том, что мы связаны, потому телефон Мирославы разбился об асфальт в тот же вечер, когда она возвращалась домой. Облачное хранилище и без того было переполнено видео и фотками всего того, что она видела и считала красивым.

В общем – никаких свидетельств о нашей дружбе нет, о ней знаем только мы.

И только мы теперь вспоминаем тот последний вечер, когда жизнь остановилась и давала нам попрощаться друг с другом, обещая, что когда-нибудь мы ещё увидимся, и обнимемся, и наконец-то сделаем ту самую фотографию.

## Глава первая. САЛАИР

– Думала когда-нибудь, что так будет?

Усталость могли выдать только глаза и неосознанные движения, но в тот вечер я была собранна как никогда: каблуки, яркая помада, волосы в лаке, и ни гроша за душой. Выглядело так, будто только этого и ждала, будто это предел моих желаний. Внутри же была уверенность, что всё это – только начало чего-то более глобального.

В зале уже собирались люди. Подруги писали в чате о том, что опаздывают и какими путями добираются до клуба.

Зеркало пестрило наклейками, и поймать отражение можно было только в промежутках, куда не налепили изображение «Сейлор Мун» или какую-нибудь стикер-цитату.

Отражение молчало. Лёгкий мандраж пробежал внутри – и я выдохнула: наконец-то дождалась.

– Я бы отдала всё, чтобы испытать хоть немного волнения, – вспомнился тут же недавний разговор с девчонками.

– Надо было проверить: есть ли у тебя сердце, – прокомментировала тогда мои слова одна из них, но этот комментарий утонул в дальнейшем разговоре, никто, кроме меня, его и не услышал.

«Бессердечная, холодная, никого не любит – такой они меня видят», – подумалось мне.

Волнение, которое я очень люблю испытывать, – исчезало, потому что я давно перестала чего-то бояться и волноваться о чём-либо. Никаких сверхожиданий от вечера.

Когда больше не планируешь своё будущее, не надеешься на него, а прошлое отпускаешь пеплом по ветру – наступает настоящая свобода. Существует только сейчас, этот момент и больше ничего.

Сколько всего должно было произойти, чтобы дойти до подобного? Через какую тьму нужно было тащить себя к этому зеркалу? Скольких оставить позади, а скольких равнодушно впустить в свою жизнь? В кого влюбиться и кого возненавидеть?

Ручку двери дёрнули и не дали вспомнить то, от чего я сбежала.

– А ещё пару лет назад в этот самый час мы лёжа сочиняли бы какой-нибудь стишок, – договорила я своему отражению.

Телефон оповестил об очередном сообщении в нашем девчачьем чате: Юля обещала прийти вовремя.

Мне пора было двигаться ближе к сцене, но воспоминания так и тащили меня обратно.

Дверь из туалета открылась, я вышла в коридор, погрузившись в полумрак. В соседнем зале с баром как всегда было шумно. В нашем зале – уже многие сидели на своих местах. Кто-то махал рукой, кто-то просто улыбался, кто-то здоровался со мной на весь зал.

На воспоминания накладывались фрагменты любимой книги о бале Сатаны, и невозможно было не улыбнуться этому: подобное всегда выводило меня к этой ассоциации.

Полумрак зала, сцена, пульт…

Проект, который я начала десять лет назад по приколу, лишь бы забыть отношения, где меня пытались использовать как подорожник и всего лишь приложить к больному месту, – обретал новые очертания.

На самом деле мне слишком жаль людей, но эти отзывчивость и понимание они с радостью готовы использовать себе на благо, а потом выкинуть тебя, как засохший листик, который вытянул гной из их раны и больше не нужен.

И ничего не остаётся больше, как забыть, отпустить, переродиться, выстоять и начать с нуля.

После подобных людей ничего больше и не боишься, будто и в самом деле нет ни сердца, ни чувств, ни эмоций – всё выжжено и мертво. И только лёгкое волнение ещё способно напомнить о том, что жизнь продолжается прямо сейчас.

А пару лет назад ты была простым библиотекарем, которая пела по выходным каверы с друзьями и бухала как не в себя, лишь бы пережить этот кошар и не понимать происходящего. Только игнорирование реальности не могло уничтожить саму реальность, и она лезла в стихотворения.

Так было и в одну ночь, которую я слишком хорошо запомнила.

«Звери кричат. Сколько здесь ещё оставаться?» – такие стихи писались сами, а потом оставались мной не замеченными и забытыми, потому образы и строчки из них лезли в другие стихи, которые я считала более значимыми.

Начинающие поэты очень любят хвастаться тем, что им кто-то диктует строчки: «оно пришло, я записал». Профессионалы – всегда сомневаются в таких стихотворениях, прячут их ото всех и показывают лишь спустя время, а то и не показывают вовсе.

Я не была ни тем, ни другим.

Писать стихотворения после нелюбимой работы, которую приходилось любить по расчёту, – становилось чем-то вроде психотерапии. Творчеством это трудно было назвать, но только так я спасала себя в маленьком городе от трясины болот, которые пытались поглотить с каждым днём всё сильнее.

Уснуть той ночью не получалось, и я встала выпить воды. Моя комната была напротив кухни. Никаких дверей, просто перейди коридор, не включая свет: каждый уголок дома знаком, и можно было пройти в темноте, зная, какая половица предательски скрипнет.

Пёс Тёма устало вздохнул и спрыгнул с кровати.

– Ты на улицу хочешь? – спросила я его шёпотом, но Тёма лениво прошёл к миске с едой, а я налила себе стакан из-под крана и пошла в комнату.

Окно из комнаты выходило на сад, а за садом – соседский заброшенный сад, а за ним – двухэтажный дом с вечно горящим окном, а под окном – дорога к дому культуры и… больше ничего. Все дороги были по кругу, все карьеры были по кругу, и лес, и кладбище.

– Заперта, и не выйти, – повторила я тогда почти вслух слова из стихотворения.

В тот момент почему-то вспомнилось, как мне рассказывали, что одна женщина назвала Салаир скопищем ведьм. Позже я узнала, что где-то за лесом есть место, которое назвали ведьминой пустошью. Впрочем, я так до него не дошла и не доехала, и понятия не имею – правда это или очередная выдумка.

В ту ночь я смотрела во тьму города через пелену органзы.

Мистика, легенды и сказки наполняли Салаир больше, чем люди. Люди придумывали легенды, дарили сказки, а позже – растворялись: сбегали или оставались – значения не имеет, но они больше не являлись авторами историй, которые позже передавались из уст в уста.

«Когда же это закончится?» – отголосок стихотворения ещё гулял в сознании и требовал выхода, потому и прозвучал этот вопрос без ответа отчётливо и громко внутри.

Возможно, в ту ночь я начала трезветь и что-то понимать. Какое-то время мне нравился город. Меня даже переполняла эта любовь: самый белый снег, самая холодная, чистая ключевая вода, самые тёмный и прекрасный лес, самые родные люди… Но я знала, что не останусь, потому что меня ждёт что-то большее, чем леса и замкнутое в них пространство.

Знала с самого начала, когда пыталась лет в пять сбежать из дома; когда строила бесконечные варианты побега; и даже когда мои побеги срывались – я всё равно знала, что сбегу.

Позже я возненавидела Салаир, как и многие. Мне не удавалось сбежать.

Сам город был, конечно, не виноват, но признавать собственное бессилие – куда труднее, чем обвинить во всём город.

А после ненависти пришло полное принятие, и тьма местных болот меня едва не забрала у всего мира и всех остальных миров.

Сон той ночью не шёл. Тьма манила. Захотелось выйти на улицу и покурить. Больше всего хотелось выйти на улицу, курить – всего лишь предлог.

Дверь, потом ещё одна дверь. Берёзы над домом шумели. Ветер мгновенно пробрал насквозь. Куртка, которую я накидывала для подобных прогулок, – не застёгивалась, потому пришлось в неё просто завернуться и шагнуть с трёх ступенек к калитке.

«Куда сбежать?» – пронеслось тогда в голове, но ветер тут же унёс эти мысли.

Ветра никогда там не утихали. Они бесконечно звали за собой, говорили о свободе, приносили запахи других городов, лесов и морей. Они встречались в городе ветров, чтобы помочь другим выбраться, рассказать об иных мирах, увести в другие измерения. Но многие застряли, а кто слышал ветра – знал, что однажды отправится вслед за ними. Навсегда.

Салаир – город ветра или гора семи ветров. Считалось, что название трактовалось именно так. Никто толком не знал: правда это или красивая легенда, сочинённая, чтобы хоть чем-то отличаться от миллионов таких же маленьких городов, рассыпанных бисером по карте. А как только из него стали пытаться сделать туристический городок – легенда стала хорошо заходить немногочисленным туристам. На самом деле, в силу профессии и любопытства, я как-то выясняла, что название имело тюркские корни, и больше было о реке, чем о ветре.

Как и у любого такого города, у него было легендарное прошлое, совсем никакого будущего и смутное настоящее.

Всё казалось мёртвым, несмотря на попытки реставраций и строительства чего-то нового.

Работы не было, не было производства, не было перспектив. Было только одно желание – бежать, покинуть, не оставаться, спасти себя и не погибнуть вместе с этим городом.

Тени заволакивали всё вокруг; с каждым днём они становились темнее, а город превращался в кольцо, которое душило. Даже ветра ничего не могли поделать с застоявшимся воздухом, навсегда остановившимся временем, застывшим намертво пространством. Они только шептали или переходили на крик, и слышалось лишь одно слово: УБЕГАЙ.

И побег казался несбыточной мечтой, до которой я никогда не дойду, как бы ни старалась.

Таёжная тьма удерживала, будто знала, что уснёт, стоит мне только оказаться в том городе, который звал меня к себе уже много лет.

Его история была в учебниках, туда меня звали уехать те, кто смог сбежать; он сам врывался в мою жизнь в виде фильмов и музыки от тех людей, которые уже давно отдали ему свои души; он появлялся в ленте новостей с красивыми цитатами и обещал, что кошмары закончатся, как только мы встретимся. Санкт-Петербург. Вечный, свободный и несломленный.

Про Салаир в учебниках не было ничего, даже упоминаний. Только книги местных исследователей, о том, что ссылали в эти места то одних, то других, и они пытались выжить: искали что-то ценное и необычное, чтобы это могло их спасти от всех несчастий. Штерн, руда, золото, цинк, лес, реки…

Так и появляются маленькие города: люди оказываются там против воли или совершенно случайно и пытаются выжить. Они не хотят быть там, но не представляют, что может быть иначе, не находят в себе силы что-то изменить и понять, что их жизнь принадлежит только им, – и сдаются, выживают, вместо того, чтобы жить.

В ту ночь я ещё была одной из них, и сил у меня не было: они тратились не на то, что можно было бы назвать жизнью.

Пустой и холодный переулок, слякоть под ногами, ни единого фонаря и самое низкое, самое тёмное небо – такой была прогулка пред сном.

Странно было бы страдать ещё и бессонницей в таком городе.

В сны я сбегала от реальности, когда не было сюжетов, которые могли бы меня спасти. Впрочем, сюжеты подсознание выдавало в сотни раз страшнее, чем окружающая реальность. Выглядело это так, будто я не столько другим, сколько себе говорила: может быть и хуже, тебе ещё очень повезло.

Сны были куда интереснее.

Туманные и яркие, они подсказывали, какие именно перемены ждут; объясняли, что должно было пройти время, а потом – дежавю, и вспомнишь обо всём, что было обещано.

В ту ночь ничего обещано не было. Ветра сходили с ума, воздух пах снегом, но снег заставлял себя ждать весь октябрь. Вместо него были сводящие с ума ливни, серость и беспросветный мрак. Грязь разъезжалась под ногами, а я шла от одного перекрёстка к другому, курила, заглушала тишину города криками Летова, которые топили меня ещё больше.

– Прыг! Скок! – кричал он в наушниках.

– Сколько. Здесь. Ещё. Оставаться, – повторяла я, глядя в небо.

А теперь у меня объятий за вечер было больше, чем за всю жизнь: обнимал город, который ждал; обнимали люди, которые тебя любят просто так или хотя бы старательно делают вид, что ты им небезразлична. И никаких орущих ночами зверей, и прогулки ночью только из клубов, и не хочется покидать этот город.

– Мы же обсуждали: надо назвать их «леди и джентльмены», – напоминала мне Маша.

Ада и Лада – героини моего романа, моей любимой трилогии – подняли бы меня на смех, узнай, с кем я теперь дружу.

Я сама версии из 2015 года не поверила бы в то, что происходило теперь.

Впору было бы выпасть из реальности на пару минут в экзистенциальный ужас, искать ответ на вопрос: где же эта настоящая свобода? Она была тогда? Она есть сейчас? Её нет вообще? Но мне было некогда думать о подобном. Я вообще больше пыталась ни о чём не думать и доверять тому, что вело меня всю жизнь незримой рукой ко всему самому лучшему. И никакая тьма больше не могла подступиться ко мне и тем более окружить. Мне проиграли и смерть, и прочие ужасы – они перестали существовать, потому что никогда и не существовали.

Они были придуманы тем городом, который не хотел меня отпускать.

«Потому что знания – есть печали, и отбиться можно от всякой стаи», – повторила я мысленно слова из своего стихотворения.

– Ну, вот этот очень похож на джентльмена, как же! – усмехнулась я, указывая Маше на одного из собравшихся.

– Зато красиво, – настаивала она.

А мне было абсолютно безразлично, кого и как называть. Главным было другое: дать второй шанс своему проекту, дать ему очередную возможность вытащить меня к чему-то большему, чем то, что я получила всего за год.

Мне нужна была свобода.

И потому, через пару минут, выпив стакан бесплатной воды, я произнесла заветное:

– Леди и джентльмены! Я рада приветствовать вас в легендарном баре, где начинается ваша история!

Ваша и моя.

Аплодисменты, крики, восторг. К этому очень быстро привыкаешь, это и есть единственная настоящая зависимость.

В тот вечер всё было по-настоящему, и ожидалось ещё больше таких вечеров.

А утром меня ждали сообщения от людей из прошлого, которые ещё почему-то цеплялись за меня и моё существование, будто не могли забыть и отпустить.

Интерес, который они проявляли к моей жизни, – казался ненастоящим или больше мне ненужным. И чем больше я это понимала, тем хуже ощущала себя: тьмы снаружи больше не было. Тьма забиралась вовнутрь и пыталась погасить пламя.

«Как всё прошло?» – писали они, из прошлого.

«Прошло, и слава Богу», – отвечала я, заставляя почувствовать себя хоть что-то.

Замкнутый круг безразличия. Холодное утро ноября. Кофе, сваренный в турке. Безвкусный бутерброд, потому что лень готовить для себя хоть что-то… Окно, выходящее на дорогу. Девятый этаж. Полчаса до выхода из дома. Пятница. И совсем другие люди в планах.

«Я устала? Или умерла четыре года назад?» – вопрос, который странно было бы произносить теперь, когда счастье разливало огонь внутри и не давало тьме подкрасться ближе.

– Вот к чему приводит вера в миражи, – напоминала я отражению в окне, боясь почувствовать настоящее. – Зато исполнила мечту, – повторила я в который раз за этот тёмный месяц.

## Глава вторая. МАКС

Сколько помню себя, всегда предупреждаю людей о том, что однажды уйду. Сначала их это пугает, они начинают задавать вопросы:

– К кому?

– Куда?

– Почему?

– Да куда ты денешься?

– И кому ты там нужна?

– Далеко собралась?

Из раза в раз я пыталась их предупредить, но потом – неизбежно наступал момент, когда они переставали верить, что я исчезну из их жизни. И вот тогда-то я и уходила. И никто из них уже не был в силах остановить, потому что это случалось внезапно. Следом тоже никто не шёл, потому что никто не собирался бросать всю свою жизнь и идти за тобой неизвестно куда.

Впрочем, так было не всегда. Никто не будет бросать людей просто так, на это всегда есть причины или забытые болезни. Однажды меня бросили, и теперь – я просто пыталась опередить: уйти раньше, чем меня снова оставят одну.

Всё ведь начиналось в наивном детстве, когда веришь каждому слову, когда дружба на века и никто никого не забудет. Инка, Алёнка и даже противная Дашка, а ещё Сашка, Ира, ещё одна Алёна, Ольга, Ванька, и… Вроде бы никого не забыла.

Город опустел, когда они разъехались один за другим, когда наши прогулки превратились в мимолётные встречи, а телефонные разговоры до утра стали дежурными звонками или пустыми сообщениями с поздравлениями.

Некоторое время я ещё пыталась вернуть всё это, удержать, но в какой-то момент мне надоело навязываться и постоянно звонить или писать первой. Теперь я никому не звонила и не писала. И, как правило, с такой философией ты оказываешься не нужен никому. По-настоящему – никому. Позвонят, чтобы занять денег. Напишут, чтобы спросить:

«А ты же пишешь стихи?» – внезапно так напишут, когда ты издала уже несколько книг, познакомилась с теми и с этими, выступила там и где-то ещё…

«Да, пишу», – отвечаешь просто, без пассивной агрессии.

А она тебе:

«Напиши мне стихотворение на свадьбу, подругу поздравить надо», – просто так, наивно, мило и без всякого интереса лично к тебе: ей просто нужно стихотворение, она не знает о том, что это можно легко найти в интернете; она просто знает, помнит, что ты пишешь стихи.

И выползала тьма, и тьма отбирала клавиатуру и отвечала:

«Я только про похороны стихи писать могу», – и смеялась. Смеялась.

А я отмечала про себя, что эта переписка – станет прикольным контентом для подписчиков.

Вы же забыли меня, вам неинтересно быть со мной. Вам интересно только что-то от меня получить. Пусть даже стишок. А вы его не получите. Вы станете моим контентом. И эту тьму уже невозможно было остановить.

Никто из людей не был готов доказать мне обратное: не предать, не уйти, остановить и остаться.

Но и так было не всегда.

Когда город опустел, а слёз об одиночестве больше не осталось – я тоже уехала и начала всё заново. Новые друзья: Ира, Женя, Макс, Верг, Мирослава, Дель, другой Макс, Глеб, Саня, и кто ещё, и кто-то ещё… Мы нашли друг друга так, как обычно бывает в таких историях, – в барах.

Впрочем, с Ирой я была знакома целую вечность. Мы учились в одной школе, она была младше на год, а потом она исчезла из школы, но не из города – мы пересекались то на одних, то на других тусовках, в чьих-то квартирах, в каких дворах и только в другом городе стали подругами. Навсегда. Вновь поверили, что навсегда – бывает. Потому что никто и никогда не готов был идти со мной вот так, как это делала она. Никто и никогда не слушал меня так, как слушала Ира. Никто и никогда не принимал даже мой полнейший бред так серьёзно, как это было с ней. Мы были почти сёстрами.

Мы встретились в каком-то баре, разговорились, что-то вспомнили – так всё и началось.

Через полгода мы сидели в нашей съёмной квартире и слушали радио через старый двухкассетник. В динамиках был голос Макса. Оставались сутки до нашего знакомства. Он разыгрывал билеты куда-то: то ли в аквапарк, то ли в кино… В любом случае, Ире очень хотелось туда попасть. Попасть на радио, где работает Макс, и познакомиться с ним. Мы и радио слушали только из-за того, что Ира была влюблена в придуманный по голосу образ радиоведущего.

Мне был известен ответ на вопрос, за который можно было получить билеты, я сказала его Ире, а она всё никак не решалась позвонить. Люди всегда боятся взять в руки то, чего так сильно хотели. А время шло, бежало, билеты мог выиграть кто-то другой, и мне ничего не оставалось, как набрать и сказать – куда уж проще.

Макс назначил встречу, мы должны были ехать вместе, но – бабушка Иры внезапно почувствовала себя хуже, и её отвезли в больницу. Ире пришлось всё бросить и ехать в пятницу из Кемерово не в Ленинск-Кузнецкий, где была радиостанция, а обратно – в Салаир.

– Если с ней что-то случится – я не переживу, – говорила Ира; потому что бабушка – была единственной, кому было хоть какое-то дело до Иры.

Родители бросили её, а сами – то были по вахтам, то разводились и каждый устраивал свою жизнь, то снова сходились – и никогда не вспоминали о том, что в забытом богом городишке Салаир – у них есть дочь.

Дочь тем временем выросла и отправилась из Салаира в Кемерово, поступила на менеджера, но учёба не задавалась, и она просто работала кассиром в цветочном магазине, слушала радио и всё ждала случая, чтобы познакомиться с Максом из своих колонок.

До всего этого мы смеялись над теми подругами, которые не могли поделить мужика. Мы клялись друг другу, что с нами подобного не случится никогда. Мы обещали, что одна уступит другой, если уж до такого вдруг дойдёт.

– Кто из нас больше сдержал эту клятву в итоге? – спрашиваю я теперь молчаливые огни очередного города.

Мне пришлось ехать на радиостанцию одной, но и в голову не приходило, чем это всё обернётся. Я просто ехала, слушала музыку, отмечала про себя, что приближается сессия, а у меня как всегда ничего не готово… И в этих мыслях точно не было того, на что потом обижалась Ира.

– Супер, спасибо, – говорила я Максу, забирая билеты. – Слушай, а где в вашем городе можно нормально пожрать? Только не «Подорожник» этот сраный… Я с шести утра на ногах, чуть на автобус не опоздала – нифига поесть не успела…

Ира бы этого никогда не произнесла: для Иры Макс долгое время был звездой. А для меня не было никаких звёзд – все равны, и нефиг из себя тут что-то строить, а то быстро расстанемся, но сначала – я, конечно, скажу всё, что о тебе думаю, и больше никогда думать о тебе не буду.

– Тут кафе недалеко, – быстро сообразил Макс. – Подождёшь? Я сейчас вещи заберу… Тоже поесть надо.

Мы отправились в кафе, разговорились о музыке.

– У вас иногда в эфире такая дичь играет… Вам за это платят? – начала я.

Макс рассказал, что радиостанция по большей части существует за счёт рекламы, её ради этого и открыли, как дочку другой, настоящей станции, которая находится в Москве, потому ставят то, что приходит сверху, то, что там пытаются продвинуть.

– …и они же платят за то, чтобы их по радио крутили, – продолжал рассказывать Макс.

В этот момент я тут же сообразила, кому написать по этому поводу: у меня был заветный номер заветной рок-звезды, с которым мы иногда переписывались даже по пустякам. Он в Москве, а я в Кузбассе, и мы были просто друзьями, и был фан-клуб, и намечалась встреча, на которую предстояло ехать, но всё это – потом, а сейчас был разговор с Максом.

Макс оказался на четыре года старше меня, он жил в Гурьевске, а работа на радио была просто подработкой по знакомству. На самом деле он мечтал вернуться к музыке, так как приехал в этот город совсем недавно и все его знакомые, конечно, остались где-то там, далеко…

– Находка… Ну, город такой… По большей части – порт, конечно. Там круто… – рассказывал он.

– А сюда-то вы чё припёрлись? Тайгу никогда не видели? – спрашивала я, совершенно не представляя: как это вообще происходит – переезд в Кузбасс. Как надо смотреть на карту? Как его вообще можно увидеть на этой карте?

– Здесь родители отца, мы к ним и приехали, – рассказывал Макс.

– А что с ними? – мне представлялось, что они заболели, но, как выяснилось, с ними ничего не случилось.

– …решили, что здесь – спокойнее, – рассказывал он.

– Скука смертная, – тут же заключила я. – В Новокузнецке ещё ничего, в Кемерово – тоскливо, а в остальных городах: тайга и разрезы, разрезы и тайга. Тут ловить нечего, – проводила я краткую экскурсию по своей родине.

– Да ну, красиво тут… – возражал Макс.

– Ну, да, ты же музыкант, вы все ёбнутые: вам везде красиво, где люди не живут, – пробурчала я, копошась в сумке, в поисках кошелька.

– А ты кто? – смеялся он.

– Год гитары, полтора – вокал, фортепьяно – это слишком, на полгода хватило… Всё бросила – пишу стихи, прозу – никаких нахуй гамм и нот в мою счастливую жизнь. На юриста учусь, – рассказывала я про себя, теперь уже разыскивая в своей сумке сигареты и зажигалку.

– О, так ты можешь петь! – тут же отреагировал он.

– Ага, и танцевать, и крестиком вышивать: всю школу искусств прошла, – заключила я. – Просим счёт и пошли? Или ещё что-то закажем? – меняла я тему: нечего ему было так много знать обо мне, я всё равно собиралась уходить.

– Подожди, а живёшь ты где? – а ему так быстро стало интересно.

– Салаир – мой родной город, а так – я в Кемерово учусь… Я сюда ради этой беды приехала, – указала я на билеты.

– А знакомые музыканты есть у тебя? – продолжал он свой допрос.

– Ну, Ирка на барабанах умеет… – начала вспоминать я.

– Девушка на барабанах? Офигеть! – тут же изумился он.

– Вообще, поспрашивать надо… А тебе зачем? – наконец-то дошло до меня.

– Так создадим группу, будешь петь, тексты писать, выступать будем, – уже всё представил Макс.

А я представила, что у Иры будет стопроцентный повод познакомиться с ним, и согласилась. Быстро так. Ради подруги, которая не смогла приехать вместе со мной на эту встречу. Мы обменялись контактами, шли к автовокзалу… Макс говорил, что у него есть знакомый крутой гитарист на Сахалине и что его непременно надо звать сюда.

– Пожалей человека: нечего тут делать, – смеялась я.

– Да нет, у него там по жизни всё сложно, он себя всё найти не может, ему тут понравится, – не слушал меня Макс. – Я круче Женьки гитариста, правда, не встречал, он просто на лету что-то… – не унимался он.

Мне оставалось только передать номер телефона Ирке, а потом как-нибудь отмазаться от этой идеи с группой, сославшись хотя бы на учёбу и занятость.

Наконец-то пришёл автобус до Белово, а с автобуса в Белово надо было пересесть в автобус до Гурьевска, а в Гурьевске – в автобус до Салаира.

Бабушка рассказывала, что когда-то по такому маршруту ходила электричка, но потом её убрали. Когда было это «потом» – мне неизвестно: видимо, убрали её ещё раньше, чем я родилась или стала куда-то ездить.

Лишь однажды, много лет спустя, мы с двоюродной сестрой и племянником дошли до железной дороги, чтобы пофотографировать. Всё заросло травой, тишина звенела вокруг, старенькая вывеска о существовании станции покрывалась ржавчиной, где-то в стороне шумела река… Через год не стало и этого – железную дорогу разобрали, реку пробороздили техникой, в Салаире появился химический завод, а я навсегда уехала.

А в тот день всё было неизменным: автобусы, наушники, музыка, переписка.

Всю дорогу я переписывалась с рок-звездой о том, что нужно купить эфирное время на радиостанциях, и что это будет круто, и так его точно услышат и будут знать. А он писал, что ещё рано об этом думать, и у него всего три песни, и надо найти какую-то подработку, чтобы не умереть с голоду, потому что накопленные деньги заканчиваются. А потом он переводил тему: стоит ли ему списываться с каким-то поэтом, стоит ли ему идти к какому-то продюсеру… И я отвечала, что, конечно, стоит и ему обязательно повезёт.

Дома я написала Ире о том, что забрала билеты, и скинула ей номер Макса в надежде, что она ему позвонит или напишет, они о чём-нибудь договорятся, но ответа не последовало.

## Глава третья. СЛОВА

«Не забудь продать свою душу», – гласила надпись на двери клуба в Питере. Смешнее теперь казалась только надпись на Юбилейном мосту в Омске: «Скоро любовь».

Тогда я так сильно поверила в эти слова «Скоро любовь», примерно так же сильно, как в то, что кошка Клякса жива и чудеса существуют. А на деле – не было ни чудес, ни любви.

Просто вселенная не знала, как меня вытащить из леса к настоящей жизни. И раз уж я люблю музыку, то почему бы не влюбиться и в того, кто делал эту музыку, которая меня вытащит в совершенно другой мир.

Впрочем, знаки в Питере оказались куда живее и натуральнее, чем в Сибири: я становилась тем, чем не хотела становиться, о чём много лет назад говорила Максу, когда он звал меня в этот город.

В Сибири Макс очень быстро собрал вокруг нас людей. Мы знакомились то с одними, то с другими… Он знакомил нас друг с другом, но немногие эти знакомства переросли позже в дружбу или хоть в какие-то взаимоотношения.

В новых знакомствах я тонула, едва запоминала, кто все эти люди. Большинству было больше интересно познакомиться с радиоведущим, которого слышали каждый день, и оторвать от него кусок с названием «я общался с Максом» или «мы бухали с Максом», а ещё «мы играли с Максом в одной группе».

Макс от этого кайфовал и не знал, что на этом всё и кончится.

Если человек гордится только тем, что знаком с кем-то или с кем-то играл в одной группе, а собой не представляет ничего – ничего и не выйдет с таким человеком.

Выныривала я из всего этого лишь тогда, когда оказывалась на учёбе в академии. Dura lex sed lex, «нелогично значит ненаучно» и слова однокурсника Рустама, которые круто поменяли моё отношение к учёбе:

– Да не сдала ты эту логику – и ладно… Зачем тебе? Ты красивая – выйдешь замуж, пусть муж и обеспечивает.

И, конечно, я знала, что на это ответить:

– Ну, всё. Пошли в ЗАГС, обеспечивать меня будешь.

А потом взяться за учёбу так, что, не очнись я вовремя, был бы самый красный диплом на свете.

На улице со мной кто-то здоровался, напоминал, что мы встречались, когда его пригласил Макс. Мне звонили и хотели услышать Макса. Спрашивали: как дела у Макса, где с ним можно увидеться… А я понятия не имела. У меня были своя жизнь и свои цели, а группа и Макс – хобби, не более того.

А ещё – мне совершенно не улыбалось становиться каким-то придаточным Макса.

– Слушай, ты, звезда, – говорила я ему при очередной встрече, – я тебе не пресс-атташе, угомони своих фанатов.

И в какой-то момент их реально не стало, потому что ругаться со мной на тот момент Макс не собирался.

«Это всё – не навсегда», – мысленно понимала я, пока он радовался тому, как нам прёт: собрана целая музыкальная группа, все что-то умеют… Надо выступать!

«Выступать и готовить запасной вариант. Когда-нибудь это кончится», – думала я уже в тот момент, когда ещё ничего даже не началось.

И было у меня только одно – писательство. Такое простое. Такое скучное. К нему хотелось приходить лишь для того, чтобы сбегать от минут и часов одиночества. Навести порядок в мыслях. Записать выдуманную историю, которая никогда не случится. Найти пару десятков рифм к слову «кофе», завернуть сюжет в стихотворение…

А началось-то всё просто.

Чтобы заявить о себе как о поэте, нужно было написать о городе и отправить эти стихи в местную муниципальную газету, приправив это письмом с наивно-детскими интонациями и фразой, которую позже возьмут в заголовок: «Я не поэт, я только учусь».

Когда я писала школьные сочинения, часто тормозила себя мыслями о том, что дети так не пишут, надо написать проще – иначе решат, что списала своё сочинение, а не сама всё придумала.

Впрочем, это, конечно, было зря. Зато это позволило мне в дальнейшем писать от имени психопатов, наркоманов, сумасшедших шаманов, братков из 90-х и… Ещё массы других персонажей.

Стихи не писались. Вообще. Я могла писать песни на музыку, и в моей голове всё звучало правильно, но стоило начать этот же текст читать как стихотворение – всё летело в тартарары.

Внутри себя я понимала, что нужно как минимум любить город, о котором необходимо написать, но я его ненавидела.

Раздолбанный асфальт, пыль, щебёнка, вечные ветра, гуляющие по улицам коровы, дребезжащие автобусы ПАЗики, направления то в горку, то под горку, закрытая шахта, алкаши, куча бабулек на скамейках…

«…и он окружён лесом», – заключала я мысленно, пытаясь найти на том клочке земли хоть что-то хорошее.

Лес.

В лес я почти не ходила и только пыталась вернуться к воспоминаниям из детства, чтобы написать чёртовы стишки для газеты.

Лес Салаира очень хорошо знал мой дед; знал все виды руд, которые хранила та земля; знал, как зайти в пещеру в Гавриловке и выйти где-то в пещере на Кедре.

Как-то раз он взял меня с собой. Было дождливо. С нами шла бабушка. У деда был коричневый рюкзак. Мы собирали то красную смородину, то грибы… А может быть, что-то одно.

В школе я тогда ещё не училась, потому этот осенний день был только наш.

Под ногами хрустели ветки; корни огромных деревьев делали путь рельефным, опасно-скользким… У меня были зелёные резиновые сапоги, в которых мне разрешали прыгать в лужах.

Дед показывал чьё-то гнездо. А потом мы пили чай из его огромного термоса и воду из его фляжки, где она всегда сохраняла прохладу.

Нам было так хорошо втроём, что не хотелось возвращаться. Но ведра были полны грибов, и больше их некуда было складывать.

Мы вышли через поляну к дороге, которая вела из Салаира в Гурьевск; я что-то рассказывала, как вдруг – ко мне подбежала чёрная кошка. Она увязалась за нами, терлась о мои ноги; а дед предупреждал, чтобы я не брала её на руки, так как она грязная и мы планировали зайти за парой пирожных, а с кошкой меня не впустят в магазин.

Бабушка говорила, что это большая удача: кошка выбрала меня, шла за мной, и теперь непременно будет что-то хорошее.

Дед молча курил свою самокрутку. Мы договаривались с бабушкой о том, как расскажем родителям о кошке, потому что непременно возьмём её с собой, как только перейдём дорогу. Мы уже придумали ей имя – Клялкса…

Перед тем как перейти дорогу, я выпустила руку бабушки, погладила Кляксу, поглядела по сторонам, и одна из машин, на мой взгляд, была далеко, и я успевала перебежать дорогу и догнать взрослых…

Кошка побежала за мной. За спиной что-то щёлкнуло, а меня толкнуло вперёд. В этот момент бабушка заметила, что я не держу её за руку и вообще только-только подбежала и оказалась рядом.

Она едва охнула, что-то хотела сказать, но – мгновение растянулось в вечность.

Знакомая «шестёрка» молочного цвета пронеслась позади. Всё что я увидела: свернувшаяся в клубок Клякса, летящая по дороге к обочине.

– Клякса! – я готова была кинуться к ней, но бабушка схватилась за капюшон моей разноцветной куртки. – А вдруг она жива?! А вдруг?! Она же клубочком! Она же спит! – кричала я.

Меня было слышно половине города. Все оборачивались. Охали и ахали. И плакать было нельзя, но так хотелось. Оставалось только кричать.

– Деда! Ну, вдруг жива! Нельзя оставлять! Она спит!

Дед молча оставил рюкзак и пошёл проверить; я не спускала с него глаз, тянула бабушку тоже подойти.

– Это дядя Витя её сбил, – заключила я, когда дед мотнул головой, развеяв все мои надежды на чудо.

– Какой дядя Витя? – спросила тут же бабушка.

– Инкин дедушка, это его машина, – ворчала я, но ещё ничего не чувствовала: ни ненависти, ни злобы. Только сожаление, что Клякса не придёт домой вместе со мной и останется у дороги.

Дома бабушка сделала картошку с грибами, а я расстроилась так, что к вечеру у меня поднялась температура, и меня поили чаем с малиной. К позднему вечеру за мной пришли родители, и мы с бабушкой рассказывали им про Кляксу.

Меня увели домой и уложили спать, а утром снова отвели к бабушке и дедушке: в моей счастливой жизни не было никакого детского сада.

Дед разрешал мне слушать пластинки при условии, что всё потом будет на своих местах, разрешал брать вещи из комода: туфли, косметику – на тех же условиях: всё потом будет на своих местах.

Мы слушали Вертинского, комната была наполнена табачным дымом «Примы» и самокруток, я рассматривала фотографии в альбомах… Всё было такое красивое, старое и тянуло за собой в то время: на белые пароходы, к морю, красивым платьям, кружевным перчаткам…

А потом с работы вернулась бабушка и позвала меня на кухню, обещая, что я сейчас удивлюсь.

– Клякса-то действительно спала, дед не понял просто, – говорила она, вытаскивая из-за ворота куртки чёрную кошку. – Иду с работы, а она ко мне бежит, узнала, – продолжала бабушка.

Что-то с этой Кляксой было не то: она была меньше, не было опалины около усов, и что-то ещё… Как-то она сильно изменилась, пока спала, но хотелось верить, что это та самая Клякса. И им хотелось, чтоб я верила.

Цепляясь за эти воспоминания, я пыталась писать стихотворение. Выходило про кошку, про бабушку, а про город – ничего не получалось.

«Окружён лесом», – мысленно повторяла я, а потом сдалась.

Не можешь сам – возьми костыли и иди; потом когда-нибудь бросишь. И я взяла томик из собраний сочинений Пушкина.

Всё было как с песнями: вчитайся, вслушайся, улови ритм – пиши. Играть словами было просто. Подбирать и знать, какое из этих слов и как именно ударит взрослого своей наивностью, – ещё проще.

Три стихотворения были написаны. Письмо было придумано ещё быстрее.

В тот же вечер я пошла на почту, чтобы отправить письмо в соседний город – это ещё больше прибавляло мне наивности в глазах главного редактора и всех-всех-всех.

К осени, перед тем как пойти в десятый класс, я узнала, что стихи опубликовали.

Победа. И начало большого пути.

А город всё так же был мерзок, отвратителен, нелюбим, и лес сжирал его всё больше.

Со временем, когда не осталось ни бабушки, ни деда, я научилась ходить в лес одна и мечтала, чтобы он поглотил город окончательно – чтобы забрал себе всё то, что у него когда-то отняли.

– У тебя все стихи о том, что ты хочешь сбежать, – заключил как-то Макс, когда звонил мне из Питера.

– Где ты это видишь? – спорила я. – Там стихи о том, что меня надо отсюда увезти и сама я не выберусь.

– Брось всё и уезжай… Уезжай сюда, – говорил он в трубку.

– Что там у вас делать? Здесь у меня лес, мама, папа, брат, и всё по-настоящему, а там? Притворяться, врать, превращаться в какую-нибудь сволочь. Ни себя не слышать, ни других....

– Лес?! – не верил он тому, что услышал.

– Менять одно болото на другое – я не хочу, – поясняла я. – Это мне тоже надоест, и я буду ненавидеть, сбегать и менять: мне не найти то, чего я хочу, потому что я не знаю, чего именно я хочу.

– Просто приедь сюда, – а он не хотел слушать, не хотел понимать. Главным было, чтобы я приехала, а там – мы бы как-нибудь обманывали бы Ирку или что-то в этом роде.

Но прошло ещё некоторое время, и у них родился сын, а я так и не приехала.

Только Макс настойчиво продолжал мне звонить поздними ночами лишь по одному поводу.

– Вот ты… Ты… Читаешь там свои кодексы, – говорил он пьяный в трубку. – Почему у вас там есть статьи за убийство, а за разбитое сердце – нет? Чё это убийство?! Убил, и ладно! Нет человека – нет проблем от человека! А вот эта хуйня… Сука! Да лучше бы ты меня убила!

Мне не было его жаль; я вообще ничего не чувствовала; мне даже и смешно-то не было. Мне было никак. И известно мне было только одно: утром он захочет забыть этот разговор, потому и звонил мне только пьяным по этому вопросу.

– Ох, придурок… У тебя жена и сын, чё тебе не живётся? – наконец сказала я то, что обычно говорят в таких случаях.

– Ну, мы же могли помириться! Могли? Могли! – не сдавался Макс. – Почему ты отдала меня ей?

И можно было захохотать; обычно Макс шутить не очень-то и умел. Можно было сравнить его с безвольной коровой, которую могли вот так же запросто увести. Только и тут я понимала, что так сделал бы обиженный человек, а я была только рада тому, что ничего не вышло и Ирка оказалась рядом, стоило нам с ним поругаться в очередной раз.

– Ну, она тогда и бабушку потеряла, и работу найти не могла – я сделала подарок; мы, подружки, бережём друг друга, знаешь, – и я была обижена на обоих и не собиралась прощать: я вообще никогда не упускала момента ударить этих двоих Словом.

– Какая же ты тварь, – заключил он. – А самое ужасное, что мы теперь ещё и друзья, – добавил Макс.

– И я тебя слушаю, а могла бы послать к чёрту. Здорово, правда? Ты можешь нажираться, звонить мне и плакать, – продолжала я.

– Мы просто в разных городах, – выдохнул он.

– А то что? Убил бы меня? Не достанься же никому? – и это было ещё смешнее.

– Ой, Нелька, как же ты однажды пожалеешь…

– Что раньше тебя Ирке не отдала?

– Что вот так с людьми поступаешь… Как же пожалеешь… А, бог тебе судья.

– Ого! Помолись за меня там, давай, – трубку надо было вешать, а мне хотелось выбесить его ещё больше, чтобы он не просто бурчал там пьяный, а запомнил этот разговор и не смог никогда забыть.

– Знаешь же, что я назло тебе всё это с ней тогда… И сейчас всё на твоём молчании держится… Ну, неужели ты не чувствуешь ничего больше?! – я поняла, что он орёт на улице, а не дома и Ирки рядом нет.

Прошлась по комнате, понимая, что он прав: ничего не чувствую, вообще ничего. И чувствовала ли?

Просто прикольно было встречаться с каким-то Максом, который недавно приехал в город. Всё лучшее – моё! Меня с детства избаловали: игрушки быстро надоедали, потому покупались новые, и было их много, а потом они все надоели – и все были оставлены в песочнице однажды вечером. Мне даже ничего за это не было, просто накупили других: приставки, плееры, диски, книги, косметика, крутые шмотки – по мере возрастания потребностей.

Ничего не чувствовала.

И вместе с тем почему-то было желание уничтожить обоих – вот этих я точно забыла оставить в песочнице и зачем-то посадила в шкаф из кладовки; и только так можно было их мучить – оставаться другом. Самым лучшим другом.

А лучший друг всегда и обо всём помнит.

– А должна?! – продолжала я разговор. – Мы с тобой поругались; Ира спросила: будем ли мы мириться? Я сказала, что не будем. Она пришла к тебе, а ты и рад. Я ничего не пропустила?! – внушить чувство вины и продолжить мучить.

– Ненавижу тебя, блять! – Макс не выдержал и повесил трубку.

Хотелось засмеяться, но вместо этого – я закурила и вышла на улицу.

Было так темно: ни звёзд, ни луны, и тьма эта нравилась всё больше.

В какой-то момент вспомнились Клякса и бабушкин подлог. А потом вспомнились и слова Мирославы, сказанные накануне: в Новокузнецке некий Макс ищет группу или солистку. Приехал из Магнитогорска, никого не знает, видели в клубе пару раз, контакты взять у…

– Мы заменим одного Макса другим, – заключила я, когда мы встретились в доме Верга в очередной раз.

Главное тогда было – не забыть продать душу.

## Глава четвёртая. ВЕДЬМА

– Анжелика, только не сжигай меня, я опаздываю, – говорила новая Ира в телефоне.

Как мы с ней познакомились? Почему подружились? Задавать подобные вопросы и себе, и вселенной – я перестала после того, как рухнула первая стена моего мироздания. Ира просто есть. Мы дружим. Этого достаточно.

После одного вечера с историями из прошлой жизни – «Анжелика, не сжигай» или «сожги их» стало локальным мемом, но опасаться стали многие. Во всяком случае, я их предупредила невыдуманными историями.

Впрочем, у каждой из нас, как выяснилось позже, подобных историй не меньше, потому я лишь утвердилась в мысли, что мы встретились не случайно и не только для того, чтобы о чём-то предупредить друг друга.

Жаль, что в прошлой жизни я никогда не слушала предупреждений.

– У тебя очень сильная энергия, тебе стоит только пожелать; буквально – щёлкнуть пальцами и произнести, – говорила мне одна ведьма, которая только этим и занималась всю жизнь, а я к тому времени успела попасть в юношеский максимализм с анархизмом и атеизмом.

Потому для меня не существовало ничего. Существовало только то, что можно было увидеть. Не существовало даже смерти, и можно было ходить по всем краям, заходить за них и оставаться невредимой. Существовали сумасшедшие, а ведьм – не существовало. Существовали те, кто всё равно умрут, и те, кто умирать не должен. Были те, кому не следовало ко мне подходить, и те, кого я не сожгу, но точно утоплю. А ещё… Было то, что закончится лишь тогда, когда я сама этого захочу, и начнётся лишь то, что я пожелаю.

– Хочу много денег, – усмехнулась я и щёлкнула пальцами. Денежный дождь, конечно же, не начался в ту же секунду. И в глубине души я даже знала, почему именно. – Не работает, – почти рассмеялась я ей в лицо.

Но руку схватили две старушечьи руки и потянули во мрак. Сердце даже не дрогнуло, а вот любопытство – проснулось. Я уже знала, что сцена пригодится мне в мою трилогию или куда-нибудь ещё.

Необъяснимая фигня всегда преследовала меня, но я никогда не пыталась её понять и разгадать, а просто брала в очередной сюжет. Иногда даже казалось, что я специально ищу подобных случаев и разговоров с сумасшедшими, ведьмами и… со всеми теми, кто видит мир не так, как остальные.

– Ты знаешь, что так не бывает, – со всей старушечьей серьёзностью проговорила ведьма, будто говорила не с той, что сидела перед ней, а с той, что внутри: настоящей, без атеизма и анархизма, без косметики и кожаной куртки; с той, спрятанной и забитой, которая слишком много чувствует и приносит мне одни неприятности. – Но ты знаешь, как бывает и как это происходит! – чуть громче с самодовольным шипением произнесла старуха и будто отшвырнула мою руку, а не просто отпустила.

И та, что внутри, – знала, но никому и никогда об этом не говорила. Зачем? Кому это будет нужно? Только тебе самой.

«Секретные материалы», – как говорит новая Ира.

Та самая энергия, которая может разрушить всё вокруг или собрать заново – зависит от настроения.

Эта же старушенция была моей дальней родственницей. Дом – избушка, где отключили электроэнергию за неуплату; вода – в вёдрах, кастрюлях, набранная у соседей, потому что и её отключили. Пол в доме не видел ни краски, ни линолеума много лет, потому выцвел до своего естественного деревянного цвета. Травы вениками по стенам, травяной чай и тут же – самые дешёвые сигареты. По-моему, прежде чем курить – нужно решать первоочерёдные проблемы: вернуть свет и воду в дом, но в её мире это было не столь важным – свечи обходились дешевле.

Бабушка говорила, что она так плохо живёт из-за своего колдовства: слишком много колдовала и теперь расплачивается. Мы просто заходили её навестить… И стоило бабушке оставить нас одних на несколько минут – состоялся этот единственный и странный разговор с той, с кем я обычно только здоровалась и никогда не разговаривала.

Она была… Вроде бы самой обычной бабулькой, но глаза – таких чёрных глаз я не видела у старух никогда. Только такие глаза видят тебя насквозь, за тысячью масок и костюмов – они видят то, что скрыто от прочих.

Бабушка всегда говорила, что гадания ломают и меняют жизнь и гадать – это плохо. Тем не менее, она часто это делала и для себя, и для других. Самое интересное – всё это сбывалось. И мне стало интересно: как это работает.

И ничто меня не пугало, несмотря на то, что я видела: гадания ломали жизни, но редко тому, кто гадает. Это потом я узнала, что гадающий лишается куда более важного – здоровья.

Научилась я быстро: смотрела и запоминала толкования бабушки. Ни в одной книге позже я не находила подобного. Гадала она на самых обычных картах: никаких свеч и хрустальных шаров, никаких дымящихся трав и самоцветов – только карты.

Мне было лет двенадцать, когда я погадала Инке, которая была ещё младше меня, и у неё всё сбылось. Так я гадала для неё долгое время, и карты в моих руках никогда не врали. Мы даже раздобыли большую книгу заговоров и прочего колдовства – прочли её от корки до корки и мечтали стать настоящими ведьмами. Вот только её гадания не сбывались, а прочее колдовство оборачивалось против неё в первые же секунды: она могла внезапно заболеть, травмироваться, её могли не выпустить гулять и прочее.

Позже у нас исчезла и эта книга: постарались наши бабушки – узнали, чем мы занимаемся, и книга попросту растворилась в небытие. А мы нашли какое-то другое занятие и помнить не помнили о том, что начитались всяких заклинаний. Лишь изредка Инка просила меня погадать ей на картах, чтобы узнать: как там Андрей, как всё сложится дальше… Но гадания говорили одно, а я часто – другое, чтобы не расстраивать подругу.

Позже я совсем забросила все эти глупости и просто жила, пока не стала подмечать массу совпадений вокруг себя, которые происходили по принципу: стоит только пожелать… Или просто подумать?

– Он не очень контактный, нафига он тебе? – говорил Верг, когда я смотрела выступление другого Макса. – Напыщенный весь такой… – не отступал мой друг.

Верга я будто не слышала, и на то были свои причины: группа, которую собрал предыдущий Макс, – дышала на ладан: остались только я и Женька, которого он всё же уговорил приехать в нашу Тьмутаракань. Сам Макс уехал вместе с Ирой в Питер – таким образом мы лишись ударника и басиста. Невелика потеря, но не тогда, когда вы прекрасно начали, затмили всех, с кем выступали на одной сцене, и вот теперь… Все они ходили с довольными улыбочками, считая, что без Макса мы перестанем существовать. Я перестану существовать, потому что:

– Ну, теперь сыграем вам нормальную музыку, – с этих и подобных слов начинались наши выступления, и произносила их, конечно, я.

А кто ещё? Не Ира, которая сидит на барабанах и её всё равно не услышит пьяное сборище в клубе; не Макс, которого все устали слушать; и уж тем более не Женя, которого вообще никто не знал.

Все они на самом деле – очень боялись сцены и могли только играть.

Мне было абсолютно плевать: лучше нас кто-то играл или хуже; я просто была наглее, и – пока микрофон был в моих руках – я могла останавливать тех, кто хотел выйти из бара во время нашего выступления, я могла заставить их остановиться и слушать.

После таких выходок люди вокруг и те, кому ты перешла дорогу, – ждут, когда ты споткнёшься и расшибёшь лоб, а то и сломаешься полностью.

И такого удовольствия я не могла доставить никому.

– Ну, играет он не хуже, но… Как с ним работать-то? – масло в огонь подливал и Женя.

– Мне не отказывают, – наконец ответила я и ему, и Вергу, сама не зная, что это значит, но, когда я произносила эту фразу, не могла припомнить ни одного отказа.

– Он будет первым, – усмехнулся Женька.

– Может, поспорим? – огрызнулась я, и, не дожидаясь ответа, направилась за другим Максом, который пошёл курить после своего выступления – неплохая такая игра на электрогитаре.

Пошла не потому, что мне не отказывают, а потому что точно знала: он сам этого хочет и быстро согласится. Так мне что-то подсказывало. Говорить надо с ним, несмотря на то, что кругом было полно других.

Кажется, если бы я когда-то не начала курить в школе, то начала бы это делать только из-за того, что мне нужно с кем-то познакомиться. Впрочем, с этого всё и началось. И что-то мне подсказало, что честная история о вредной привычке – сыграет мне только на руку.

– Привет! Есть сигарета? – самое простое начало для разговора.

В эти несколько секунд я разглядела его полностью: заношенная джинсовка; кепка, сползающая на глаза, масляные тёмно-русые волосы чуть короче, чем у меня… Да такой только рад помощи: запутавшийся в себе и происходящем вокруг; тот, кто не знает, куда идти, с кем и как.

– Да, конечно, – мне растерянно протянули пачку и добавили: – Только у меня крепкие, ты, наверное…

– Да я тоже не из слабых, – выдохнула я, вытаскивая сигарету. – И огня, если можно, – добавила я, отмечая про себя, что такие сигареты я курила когда-то, когда у меня не было своих денег, а потом, когда папа узнал о моей вредной привычке… Вернее, когда смирился с ней, сказал, что если куришь – кури нормальные сигареты, а не всякое дерьмо.

Зато зажигалка у Макса оказалась что надо – бензиновая и с какими-то наворотами. Впечатлил. И обычно собеседники разговаривались сами, но этот – лишь зажёг мне сигарету и тут же решил отойти в сторону.

Табак был ужасным, с привкусом дедовской «Примы», я даже подавила кашель при первой же затяжке.

– Боже, какая ностальгия, – выдохнула я. – В школе курила такие, когда только начинала… – Макс почти опустил голову, но я продолжала свой монолог, ожидая, когда меня прервут и о чём-то заговорят: – И зачем только начала? А потому что влюбилась тогда в одного идиота и думала: вот так вот мы с ним и заговорим, в курилке…

Я рассказывала почти правду: он просто был новеньким и один из немногих, кто курил в школе, а всё лучшее и необычное – моё или должно стать моим. И он стал. Очень быстро.

Макс улыбнулся.

– И как? – тут же спросил он.

– Через неделю я в нём разочаровалась, бросила, а вот курить – так бросить и не могу, – и самой было смешно: наверное, это была самая глупая причина, чтобы начать курить.

– А он? – зачем-то спросил Макс.

– А что он? Понятия не имею… Курит, наверное… – Макс рассмеялся, а я с ужасом поняла, что черты лица того одноклассника напрочь стёрлись из моей памяти.

– Просто бросила – и всё? – последовал ещё один вопрос, а потом ещё: – Как? Просто игнорировала? Сказала: я тебя бросаю, потому что разочаровалась?

– Хера себе допрос… – едва находила я, что ответить. До этого момента мне и в голову не приходило: что там происходило по другую сторону, у другого человека, который однажды связался со мной. – Да там ничего хорошего не было, – наконец вспомнила я: – Он никуда так и не поступил; говорят, что наркоманит или что-то в этом роде.

– А если из-за тебя? – подобные вопросы мне могла задать лучшая подруга или хотя бы Верг, но не тот, с кем я просто вышла покурить и мы знакомы пять минут.

– Ну, у него же своя голова на плечах… – начала было я.

– У тебя она тоже была, но ты начала курить, чтобы с ним познакомиться, – продолжал Макс.

– Очень интересный разговор, – который я собиралась немедленно закончить, потому перешла сразу к делу: – Я и за тобой вышла курить только потому, чтобы позвать тебя в группу. Пойдёшь к нам? Или я тут зря здоровье трачу?

На этот раз Макс рассмеялся, запрокинув голову. Так громко, что привлёк внимание остальных – все в курилке смотрели на нас.

– Почему ты сама, а не твои сопровождающие? – только и спросил он.

– А ты собрался мне отказать? – сигарета полетела из моих рук чёрт знает куда – тогда я не особо заботилась о том, чтобы выкинуть окурок в мусорку.

Из-под кепки на меня смотрели с прищуром. Мы оба пропахли его отвратительными сигаретами. Небо становилось тяжёлым и серым – под таким небом трудно о чём-то договориться друг с другом.

– Им бы отказал, – наконец ответил другой Макс, выкинув свою сигарету.

– А мне не сможешь, – заключила я. – Идём, познакомлю тебя с сопровождающими.

Это сработало. И с тех пор я стала слушать то, чего не услышать остальным; то, что говорит и указывает мне на людей; то, что никогда не ошибается. Почти никогда.

– Знаете, как мы познакомились? Знаете? Она такая подходит: ты чё, ты чё, ты мне отказать хочешь?! Я тебе сейчас гитару твою об голову разнесу, слышь! – рассказывал он потом.

– Ну, не было такого! – наигранно возмущалась я.

– Так если бы отказал – было бы: гитара в щепки, я в реанимации! – продолжал Макс.

Мы сработались быстро, будто он всегда был с нами, будто мы сто лет были знакомы: никаких масок, никаких притворств, он был таким же, как мы, и мы были такими, как и он. Уже через три дня он договорился с ударником из другой группы, который согласился играть у нас, пока Мирослава учится барабанам, чтобы остаться с нами навсегда.

«Если бы ты тогда не подошла и не позвала – я бы уехал обратно и никогда бы не познакомился бы с вами… И сейчас не занимался бы музыкой… Она не стала бы всей моей жизнью. Понимаешь, как вовремя ты тогда подошла?» – писал мне теперь сообщения этот другой Макс, пока моя другая Ира опаздывала и я ждала её у входа в метро.

Но всё это – лишь одна грань. Разрушающая часть – сотворила куда больше ужасных событий, за которые никто не напишет подобных сообщений.

Напишут так:

«Как же я тебя ненавижу! Как же я хочу, чтобы ты сдохла! И стихи твои! И чтобы голос у тебя пропал навеки!»

Напишут и отправят. А я добавлю в чёрный список. Список тех, кто для меня давно мёртв, но я не вправе убивать так просто и знаю, что меня ждёт за это. За жизнь – платят жизнью, а за смерть – смертью.

– Посмотри на то, что вокруг моего дома, – говорила я Женьке, когда в ковидную весну мы остались в городе и в доме одни. – Этот горел ярко: в три утра я мыла посуду, а он защёлкал, и мы вызвали пожарку. Здесь бабка жила, с которой я страшно поругалась, а потом она умерла; но я-то ей другого желала: чтобы от неё тут вообще нахрен ничего не осталось. Через полгода поселились другие, и чудо, что их не было дома в ту ночь: проводка замкнула. – Женька молчал, мы прошли к поляне, к ещё одному дому. – Этот дом просто опустел, и, сдаётся мне, лишь потому, что здесь жила лучшая подруга; вон в том – тоже никто не живёт, они мне были безразличны, но не надо просить меня сделать музыку тише, – продолжала я, показывая на дом за забором в конце сада. – А вот с тем было самое интересное, – мы шагнули по поляне дальше, через заросли талины и сухой травы – в самую грязь.

– Тут был дом? – удивился он.

– О, да – ответила я. – Поселились какие-то алкаши, по крайней мере, они так выглядели. Я приехала на каникулы или выходные, был июнь. У моей тётки в тот день загорелась крыша в новом доме, но быстро потушили. А она так плакала: мол, и без того ей не везёт, а тут ещё и это. Мы вернулись с мамой домой, а эти алкаши в своём дворе веселились и бухали, жарили там что-то. Я сидела, курила на крылечке и просто подумала: ну, какого ж хрена, мол, у тётки дом загорелся, за что, почему? А вот этим – хоть бы что. Как же тут всё вспыхнуло ночью.

– Ну, а вот, соседи: живы, здоровы, хозяйство развели, – никто не верил в эту херню, Женя не верил больше всех.

– Да; я у него молоко покупаю, за молоко я душу продам, – ответила я и закурила. – А, вон, тоже, мать-одиночка поселилась с двумя мальчишками, и мне кажется, что она сопьется и съедет отсюда, – продолжала я, – потому что она заебала орать на весь район вечером, когда я сплю после работы с открытыми окнами.

Жека вздохнул, запрокинув голову; вздохнул так устало, что стало ясно: он в это не верит.

– Ну, вот никак это не связано с тобой, – заговорил он, вытащив сигареты, – вон, Речка, Фабрика – вымирают, там дома заброшены, сгоревшие; просто и до центра это доходит. Хрена делать в этой дыре? Ты, вон, тоже собираешься, и что?

Как это всё связалось и объяснилось в его голове так просто – мне было непонятно, но спорить и переубеждать я не стала.

– Ладно, забей, – ответила я, выпустив дым последний раз, – пошли домой, я там ещё не всего Балабанова пересмотрела.

И не всю историю рассказала ему. Бабка, которой я желала смерти, – была бабушкой моей подруги. И с ней у нас была своя битва.

## Глава пятая. Мирослава

Нулевой вектор коллинеарен любому вектор