Анжелика Лавицкая
Ярче пламя

Пролог

– В следующий раз закажем пиццу, – сказал другой Макс, распаковывая новую пачку сигарет.

Они не знали, что мы собрались таким составом за этим столом в последний раз.

Внутри меня назревало что-то странное, несвойственное мне ранее. И оно собиралось навсегда уничтожить всё, что было до первого января 2023 года. Оно не было тёмным, светлым или ярким. Оно пахло водой и спокойствием, солнцем и песком, рассветом и хвойным лесом, новыми знакомствами, горизонтами, полётами и самим небом.

Дым сигарет другого Макса тут же донёсся до меня, стоило ему закурить и выдохнуть. Так меня мигом вернули в реальность, в которой я уже не хотела быть. Пачка сигарет была в кармане огромного фиолетового худи, но что-то мне подсказывало, что и от этого придётся вскоре отказаться. Почему? Не знала. Потому настигала лёгкая паника: ничего не получится, всё зря, не будет денег даже на сигареты, я потеряюсь для всех, и…

Проще ведь потеряться для всех, когда ничего не получается, а ещё проще – то, что дальше этого «и».

– В Кемерово нет нормальной пиццы, – наконец возразил ему Верг, тоже выпуская клубы дыма.

– Ну, коне-е-ечно, – протянула тут же Мирослава, не скрывая сарказма, – это же не Рим и Бразилия, это же – Кемерово! Откуда тут взяться пиццам? – никогда она не упускала шанса обесценить богатства Верга. Впрочем, и мы, и он сам – привыкли к подобному.

– Лучшая пицца – та, которую приготовил сам, – почти лениво ответила Дель, которая на самом деле была не в восторге от подколов Мирославы.

– О-о! – протянули почти все.

– Неля, а ты в тот раз, помнишь, крутые пироги привозила, – слова о домашней еде напомнили Мирославе о моём существовании, и она снова назвала меня Нелей, несмотря на всеобщую договорённость.

«Только они ещё будут меня так называть», – подумалось мне, или это была слишком громкая интуиция, которой я всегда доверяла.

– Ох, – выдохнула я. – Это было по работе, а не по любви, – ответила, а они все вдруг замолчали, мол, давай подробности. – Да-да, – продолжала я, понимая, что такого больше не повторится никогда. – Библиотекари тут всё умеют. Это был какой-то праздник про многонациональность… Четвёртое ноября, что ли. Надо было принять участие онлайн: приготовить что-то национальное, сфоткать и сопроводить рецептом. Бог его знает, почему я решила, что это будут осетинские пироги, – и самой было смешно, но в любой абсурд мне хотелось добавить абсурда ещё больше, чтобы переиграть и уничтожить.

– Когда ты успела побывать в Осетии? – почти серьёзно спросил другой Макс.

– Когда Макс с Женькой на контракте были, а мы тут чуть все не поседели окончательно, – ответила я, понимая, что, возможно, бессознательно так и было: мы ещё общалась и с Женькой, и с Максом, и, скорее всего, они что-то рассказывали, а я запомнила, а потом неосознанно решила, что во флешмоб отправятся осетинские пироги.

– Вот уедешь ты, и кто нас так вкусно будет кормить? – развиться подобным темам разговора – где и как время от времени работают Женя и Макс – Мирослава не давала, потому что знала, чем это могло закончиться.

– С голоду умрём, – усмехнулся Верг, но по-доброму: он больше всех хотел, чтобы я свалила отсюда и никогда их не вспоминала.

– Кроме тебя, – огрызнулась Мирослава.

– Скажи, честно, – вдруг обратился ко мне другой Макс: – Кто это? К кому ты едешь?

Мирослава едва заметно качнула головой, стоило взглянуть на неё: она ничего не говорила, не рассказывала.

Другой Макс почти догадался сам.

Они никогда не верят мне полностью, как и всем остальным, но мне не верят больше всех: потому что я никогда и не с кем не обсуждаю свои планы на будущее, а ещё говорю одно и делаю другое – ну, как тут можно доверять. Однако они все – прекрасные хранители моих тайн и секретов. Каждый по отдельности, разумеется.

Сколько мы знакомы? С каждым по-разному, но это – мои самые лучшие друзья, и мы друг друга полностью принимаем со всеми достоинствами и недостатками, с отлетевшей кукухой и полным здравомыслием.

И скажи я в тот день честно – они бы поругались. Нет, не так. От дома Верга, в котором мы собрались в тот день последний раз, – не осталось бы даже щепок.

Выжженная земля.

– К себе она едет, себя найти, – ответил за меня Верг. – Здесь ей делать нечего, – добавил он.

И от подобных конфликтов Верг оберегал свой дом всеми силами.

– Вообще-то я ещё в ковидный год уехать хотела, но вы помните, что там было, – наконец ответила и я, чтобы придать правдоподобности этому всеобщему вранью, в которое мы позже уверуем все.

Так мы мгновенно перевели внимания с меня на воспоминания о ковидном двадцатом.

Чего там только ни было: самоизоляция, на которую в маленьком городе было всем плевать; наши подпольные встречи в барах; поездки с родителями по каким-то деревням, а потом – смерть и потеря всего, что действительно было моим.

И теперь я находилась в коме, из которой собиралась резко перейти к жизни, как в фильмах: встала и давай жить по полной, ничего больше не упуская, и наслаждаться каждым мгновением.

– Надо уезжать, надо пробовать всё, ты свободная: без детей и отношений – можешь всё! – внезапно восхищённо заговорил Кирилл, который молчал всё это время: – После того, что случилось с тобой, – надо! Надо жить! – столько энтузиазма у него не всегда бывало, но в тот день – казалось, что он вот-вот купит мне билет и сам отправит на самолёт.

– Ага… Тридцать три года на свалку… Ну, ладно – десять точно…, – считала я, жалея о том, что когда-то считала себя счастливой от того, что меня убивало и скрывало от меня настоящую жизнь.

Чтобы прийти к настоящей жизни, надо ощутить дыхание настоящей смерти.

Верг тут же возразил, что всё было не зря, заговорил про духовный рост и прочее, что и без того было понятно…

Просто он старше всех нас и всегда считает себя умнее остальных: мол, у него такой опыт, которым он делится с нами бесплатно, а мы не слушаем…

Только я слушала. Он говорил, что всё это к лучшему и уж я точно заслужила счастья и всяческого волшебства.

А ещё он однажды сказал, что мне нужно влюбиться и писать стихи про это самое волшебство. Сказал в тот самый момент, когда казалось, что всё потеряно и больше ничего и никогда не будет: ни песен, ни сцены, ни музыки.

Пока я прокручивала это в голове, они вспомнили наших общих знакомых, которые были нашими общими друзьями: Иру и Макса.

Их развод был чем-то таким же глобальным и разрушающим основы нашего мироздания, как мой переезд, – теперь уже ничего не будет как раньше, прошла эпоха, новые времена, а старые только вспоминать…

Верг, Кирилл, Дель, Мирослава, другой Макс – всегда добавляли драму и масштабировали обычные события до сумасшествия.

– Знаете, у нас с вами нет ни одной фотки, – прервала я их обсуждения, понимая, что нет фоток с Ирой и Максом, нет фоток с Женей и ещё много с кем…

– Давайте сфоткаемся! – тут же предложила Мирослава.

– Нет! Стоп! – громко возразила Дель, и все мы с недоумением взглянули на неё. – Она станет известной писательницей, поэтессой или вообще – петь опять начнёт… И зачем ей фотки с какими-то ноунеймами? Мы однажды приедем и сфоткаемся с ней как фанаты.

– Боже, я дружу с дебилами, – хохотала я, закрыв лицо руками.

– Ты с ума сошла? Это же денег будет стоить! Давай сейчас, пока бесплатно, – не отступала Мирослава.

– Так, все обняли Нелю и фоткаемся, – командовал Кирилл.

Мирослава сделала селфи и обещала потом всем разослать. Этого, конечно, не случилось. Если размышлять как все пятеро моих друзей: сама вселенная не хочет оставлять никаких свидетельств о том, что мы связаны, потому телефон Мирославы разбился об асфальт в тот же вечер, когда она возвращалась домой. Облачное хранилище и без того было переполнено видео и фотками всего того, что она видела и считала красивым.

В общем – никаких свидетельств о нашей дружбе нет, о ней знаем только мы.

И только мы теперь вспоминаем тот последний вечер, когда жизнь остановилась и давала нам попрощаться друг с другом, обещая, что когда-нибудь мы ещё увидимся, и обнимемся, и наконец-то сделаем ту самую фотографию.

Глава первая. САЛАИР

– Думала когда-нибудь, что так будет?

Усталость могли выдать только глаза и неосознанные движения, но в тот вечер я была собранна как никогда: каблуки, яркая помада, волосы в лаке, и ни гроша за душой. Выглядело так, будто только этого и ждала, будто это предел моих желаний. Внутри же была уверенность, что всё это – только начало чего-то более глобального.

В зале уже собирались люди. Подруги писали в чате о том, что опаздывают и какими путями добираются до клуба.

Зеркало пестрило наклейками, и поймать отражение можно было только в промежутках, куда не налепили изображение «Сейлор Мун» или какую-нибудь стикер-цитату.

Отражение молчало. Лёгкий мандраж пробежал внутри – и я выдохнула: наконец-то дождалась.

– Я бы отдала всё, чтобы испытать хоть немного волнения, – вспомнился тут же недавний разговор с девчонками.

– Надо было проверить: есть ли у тебя сердце, – прокомментировала тогда мои слова одна из них, но этот комментарий утонул в дальнейшем разговоре, никто, кроме меня, его и не услышал.

«Бессердечная, холодная, никого не любит – такой они меня видят», – подумалось мне.

Волнение, которое я очень люблю испытывать, – исчезало, потому что я давно перестала чего-то бояться и волноваться о чём-либо. Никаких сверхожиданий от вечера.

Когда больше не планируешь своё будущее, не надеешься на него, а прошлое отпускаешь пеплом по ветру – наступает настоящая свобода. Существует только сейчас, этот момент и больше ничего.

Сколько всего должно было произойти, чтобы дойти до подобного? Через какую тьму нужно было тащить себя к этому зеркалу? Скольких оставить позади, а скольких равнодушно впустить в свою жизнь? В кого влюбиться и кого возненавидеть?

Ручку двери дёрнули и не дали вспомнить то, от чего я сбежала.

– А ещё пару лет назад в этот самый час мы лёжа сочиняли бы какой-нибудь стишок, – договорила я своему отражению.

Телефон оповестил об очередном сообщении в нашем девчачьем чате: Юля обещала прийти вовремя.

Мне пора было двигаться ближе к сцене, но воспоминания так и тащили меня обратно.

Дверь из туалета открылась, я вышла в коридор, погрузившись в полумрак. В соседнем зале с баром как всегда было шумно. В нашем зале – уже многие сидели на своих местах. Кто-то махал рукой, кто-то просто улыбался, кто-то здоровался со мной на весь зал.

На воспоминания накладывались фрагменты любимой книги о бале Сатаны, и невозможно было не улыбнуться этому: подобное всегда выводило меня к этой ассоциации.

Полумрак зала, сцена, пульт…

Проект, который я начала десять лет назад по приколу, лишь бы забыть отношения, где меня пытались использовать как подорожник и всего лишь приложить к больному месту, – обретал новые очертания.

На самом деле мне слишком жаль людей, но эти отзывчивость и понимание они с радостью готовы использовать себе на благо, а потом выкинуть тебя, как засохший листик, который вытянул гной из их раны и больше не нужен.

И ничего не остаётся больше, как забыть, отпустить, переродиться, выстоять и начать с нуля.

После подобных людей ничего больше и не боишься, будто и в самом деле нет ни сердца, ни чувств, ни эмоций – всё выжжено и мертво. И только лёгкое волнение ещё способно напомнить о том, что жизнь продолжается прямо сейчас.

А пару лет назад ты была простым библиотекарем, которая пела по выходным каверы с друзьями и бухала как не в себя, лишь бы пережить этот кошар и не понимать происходящего. Только игнорирование реальности не могло уничтожить саму реальность, и она лезла в стихотворения.

Так было и в одну ночь, которую я слишком хорошо запомнила.

«Звери кричат. Сколько здесь ещё оставаться?» – такие стихи писались сами, а потом оставались мной не замеченными и забытыми, потому образы и строчки из них лезли в другие стихи, которые я считала более значимыми.

Начинающие поэты очень любят хвастаться тем, что им кто-то диктует строчки: «оно пришло, я записал». Профессионалы – всегда сомневаются в таких стихотворениях, прячут их ото всех и показывают лишь спустя время, а то и не показывают вовсе.

Я не была ни тем, ни другим.

Писать стихотворения после нелюбимой работы, которую приходилось любить по расчёту, – становилось чем-то вроде психотерапии. Творчеством это трудно было назвать, но только так я спасала себя в маленьком городе от трясины болот, которые пытались поглотить с каждым днём всё сильнее.

Уснуть той ночью не получалось, и я встала выпить воды. Моя комната была напротив кухни. Никаких дверей, просто перейди коридор, не включая свет: каждый уголок дома знаком, и можно было пройти в темноте, зная, какая половица предательски скрипнет.

Пёс Тёма устало вздохнул и спрыгнул с кровати.

– Ты на улицу хочешь? – спросила я его шёпотом, но Тёма лениво прошёл к миске с едой, а я налила себе стакан из-под крана и пошла в комнату.

Окно из комнаты выходило на сад, а за садом – соседский заброшенный сад, а за ним – двухэтажный дом с вечно горящим окном, а под окном – дорога к дому культуры и… больше ничего. Все дороги были по кругу, все карьеры были по кругу, и лес, и кладбище.

– Заперта, и не выйти, – повторила я тогда почти вслух слова из стихотворения.

В тот момент почему-то вспомнилось, как мне рассказывали, что одна женщина назвала Салаир скопищем ведьм. Позже я узнала, что где-то за лесом есть место, которое назвали ведьминой пустошью. Впрочем, я так до него не дошла и не доехала, и понятия не имею – правда это или очередная выдумка.

В ту ночь я смотрела во тьму города через пелену органзы.

Мистика, легенды и сказки наполняли Салаир больше, чем люди. Люди придумывали легенды, дарили сказки, а позже – растворялись: сбегали или оставались – значения не имеет, но они больше не являлись авторами историй, которые позже передавались из уст в уста.

«Когда же это закончится?» – отголосок стихотворения ещё гулял в сознании и требовал выхода, потому и прозвучал этот вопрос без ответа отчётливо и громко внутри.

Возможно, в ту ночь я начала трезветь и что-то понимать. Какое-то время мне нравился город. Меня даже переполняла эта любовь: самый белый снег, самая холодная, чистая ключевая вода, самые тёмный и прекрасный лес, самые родные люди… Но я знала, что не останусь, потому что меня ждёт что-то большее, чем леса и замкнутое в них пространство.

Знала с самого начала, когда пыталась лет в пять сбежать из дома; когда строила бесконечные варианты побега; и даже когда мои побеги срывались – я всё равно знала, что сбегу.

Позже я возненавидела Салаир, как и многие. Мне не удавалось сбежать.

Сам город был, конечно, не виноват, но признавать собственное бессилие – куда труднее, чем обвинить во всём город.

А после ненависти пришло полное принятие, и тьма местных болот меня едва не забрала у всего мира и всех остальных миров.

Сон той ночью не шёл. Тьма манила. Захотелось выйти на улицу и покурить. Больше всего хотелось выйти на улицу, курить – всего лишь предлог.

Дверь, потом ещё одна дверь. Берёзы над домом шумели. Ветер мгновенно пробрал насквозь. Куртка, которую я накидывала для подобных прогулок, – не застёгивалась, потому пришлось в неё просто завернуться и шагнуть с трёх ступенек к калитке.

«Куда сбежать?» – пронеслось тогда в голове, но ветер тут же унёс эти мысли.

Ветра никогда там не утихали. Они бесконечно звали за собой, говорили о свободе, приносили запахи других городов, лесов и морей. Они встречались в городе ветров, чтобы помочь другим выбраться, рассказать об иных мирах, увести в другие измерения. Но многие застряли, а кто слышал ветра – знал, что однажды отправится вслед за ними. Навсегда.

Салаир – город ветра или гора семи ветров. Считалось, что название трактовалось именно так. Никто толком не знал: правда это или красивая легенда, сочинённая, чтобы хоть чем-то отличаться от миллионов таких же маленьких городов, рассыпанных бисером по карте. А как только из него стали пытаться сделать туристический городок – легенда стала хорошо заходить немногочисленным туристам. На самом деле, в силу профессии и любопытства, я как-то выясняла, что название имело тюркские корни, и больше было о реке, чем о ветре.

Как и у любого такого города, у него было легендарное прошлое, совсем никакого будущего и смутное настоящее.

Всё казалось мёртвым, несмотря на попытки реставраций и строительства чего-то нового.

Работы не было, не было производства, не было перспектив. Было только одно желание – бежать, покинуть, не оставаться, спасти себя и не погибнуть вместе с этим городом.

Тени заволакивали всё вокруг; с каждым днём они становились темнее, а город превращался в кольцо, которое душило. Даже ветра ничего не могли поделать с застоявшимся воздухом, навсегда остановившимся временем, застывшим намертво пространством. Они только шептали или переходили на крик, и слышалось лишь одно слово: УБЕГАЙ.

И побег казался несбыточной мечтой, до которой я никогда не дойду, как бы ни старалась.

Таёжная тьма удерживала, будто знала, что уснёт, стоит мне только оказаться в том городе, который звал меня к себе уже много лет.

Его история была в учебниках, туда меня звали уехать те, кто смог сбежать; он сам врывался в мою жизнь в виде фильмов и музыки от тех людей, которые уже давно отдали ему свои души; он появлялся в ленте новостей с красивыми цитатами и обещал, что кошмары закончатся, как только мы встретимся. Санкт-Петербург. Вечный, свободный и несломленный.

Про Салаир в учебниках не было ничего, даже упоминаний. Только книги местных исследователей, о том, что ссылали в эти места то одних, то других, и они пытались выжить: искали что-то ценное и необычное, чтобы это могло их спасти от всех несчастий. Штерн, руда, золото, цинк, лес, реки…

Так и появляются маленькие города: люди оказываются там против воли или совершенно случайно и пытаются выжить. Они не хотят быть там, но не представляют, что может быть иначе, не находят в себе силы что-то изменить и понять, что их жизнь принадлежит только им, – и сдаются, выживают, вместо того, чтобы жить.

В ту ночь я ещё была одной из них, и сил у меня не было: они тратились не на то, что можно было бы назвать жизнью.

Пустой и холодный переулок, слякоть под ногами, ни единого фонаря и самое низкое, самое тёмное небо – такой была прогулка пред сном.

Странно было бы страдать ещё и бессонницей в таком городе.

В сны я сбегала от реальности, когда не было сюжетов, которые могли бы меня спасти. Впрочем, сюжеты подсознание выдавало в сотни раз страшнее, чем окружающая реальность. Выглядело это так, будто я не столько другим, сколько себе говорила: может быть и хуже, тебе ещё очень повезло.

Сны были куда интереснее.

Туманные и яркие, они подсказывали, какие именно перемены ждут; объясняли, что должно было пройти время, а потом – дежавю, и вспомнишь обо всём, что было обещано.

В ту ночь ничего обещано не было. Ветра сходили с ума, воздух пах снегом, но снег заставлял себя ждать весь октябрь. Вместо него были сводящие с ума ливни, серость и беспросветный мрак. Грязь разъезжалась под ногами, а я шла от одного перекрёстка к другому, курила, заглушала тишину города криками Летова, которые топили меня ещё больше.

– Прыг! Скок! – кричал он в наушниках.

– Сколько. Здесь. Ещё. Оставаться, – повторяла я, глядя в небо.

А теперь у меня объятий за вечер было больше, чем за всю жизнь: обнимал город, который ждал; обнимали люди, которые тебя любят просто так или хотя бы старательно делают вид, что ты им небезразлична. И никаких орущих ночами зверей, и прогулки ночью только из клубов, и не хочется покидать этот город.

– Мы же обсуждали: надо назвать их «леди и джентльмены», – напоминала мне Маша.

Ада и Лада – героини моего романа, моей любимой трилогии – подняли бы меня на смех, узнай, с кем я теперь дружу.

Я сама версии из 2015 года не поверила бы в то, что происходило теперь.

Впору было бы выпасть из реальности на пару минут в экзистенциальный ужас, искать ответ на вопрос: где же эта настоящая свобода? Она была тогда? Она есть сейчас? Её нет вообще? Но мне было некогда думать о подобном. Я вообще больше пыталась ни о чём не думать и доверять тому, что вело меня всю жизнь незримой рукой ко всему самому лучшему. И никакая тьма больше не могла подступиться ко мне и тем более окружить. Мне проиграли и смерть, и прочие ужасы – они перестали существовать, потому что никогда и не существовали.

Они были придуманы тем городом, который не хотел меня отпускать.

«Потому что знания – есть печали, и отбиться можно от всякой стаи», – повторила я мысленно слова из своего стихотворения.

– Ну, вот этот очень похож на джентльмена, как же! – усмехнулась я, указывая Маше на одного из собравшихся.

– Зато красиво, – настаивала она.

А мне было абсолютно безразлично, кого и как называть. Главным было другое: дать второй шанс своему проекту, дать ему очередную возможность вытащить меня к чему-то большему, чем то, что я получила всего за год.

Мне нужна была свобода.

И потому, через пару минут, выпив стакан бесплатной воды, я произнесла заветное:

– Леди и джентльмены! Я рада приветствовать вас в легендарном баре, где начинается ваша история!

Ваша и моя.

Аплодисменты, крики, восторг. К этому очень быстро привыкаешь, это и есть единственная настоящая зависимость.

В тот вечер всё было по-настоящему, и ожидалось ещё больше таких вечеров.

А утром меня ждали сообщения от людей из прошлого, которые ещё почему-то цеплялись за меня и моё существование, будто не могли забыть и отпустить.

Интерес, который они проявляли к моей жизни, – казался ненастоящим или больше мне ненужным. И чем больше я это понимала, тем хуже ощущала себя: тьмы снаружи больше не было. Тьма забиралась вовнутрь и пыталась погасить пламя.

«Как всё прошло?» – писали они, из прошлого.

«Прошло, и слава Богу», – отвечала я, заставляя почувствовать себя хоть что-то.

Замкнутый круг безразличия. Холодное утро ноября. Кофе, сваренный в турке. Безвкусный бутерброд, потому что лень готовить для себя хоть что-то… Окно, выходящее на дорогу. Девятый этаж. Полчаса до выхода из дома. Пятница. И совсем другие люди в планах.

«Я устала? Или умерла четыре года назад?» – вопрос, который странно было бы произносить теперь, когда счастье разливало огонь внутри и не давало тьме подкрасться ближе.

– Вот к чему приводит вера в миражи, – напоминала я отражению в окне, боясь почувствовать настоящее. – Зато исполнила мечту, – повторила я в который раз за этот тёмный месяц.

Глава вторая. МАКС

Сколько помню себя, всегда предупреждаю людей о том, что однажды уйду. Сначала их это пугает, они начинают задавать вопросы:

– К кому?

– Куда?

– Почему?

– Да куда ты денешься?

– И кому ты там нужна?

– Далеко собралась?

Из раза в раз я пыталась их предупредить, но потом – неизбежно наступал момент, когда они переставали верить, что я исчезну из их жизни. И вот тогда-то я и уходила. И никто из них уже не был в силах остановить, потому что это случалось внезапно. Следом тоже никто не шёл, потому что никто не собирался бросать всю свою жизнь и идти за тобой неизвестно куда.

Впрочем, так было не всегда. Никто не будет бросать людей просто так, на это всегда есть причины или забытые болезни. Однажды меня бросили, и теперь – я просто пыталась опередить: уйти раньше, чем меня снова оставят одну.

Всё ведь начиналось в наивном детстве, когда веришь каждому слову, когда дружба на века и никто никого не забудет. Инка, Алёнка и даже противная Дашка, а ещё Сашка, Ира, ещё одна Алёна, Ольга, Ванька, и… Вроде бы никого не забыла.

Город опустел, когда они разъехались один за другим, когда наши прогулки превратились в мимолётные встречи, а телефонные разговоры до утра стали дежурными звонками или пустыми сообщениями с поздравлениями.

Некоторое время я ещё пыталась вернуть всё это, удержать, но в какой-то момент мне надоело навязываться и постоянно звонить или писать первой. Теперь я никому не звонила и не писала. И, как правило, с такой философией ты оказываешься не нужен никому. По-настоящему – никому. Позвонят, чтобы занять денег. Напишут, чтобы спросить:

«А ты же пишешь стихи?» – внезапно так напишут, когда ты издала уже несколько книг, познакомилась с теми и с этими, выступила там и где-то ещё…

«Да, пишу», – отвечаешь просто, без пассивной агрессии.

А она тебе:

«Напиши мне стихотворение на свадьбу, подругу поздравить надо», – просто так, наивно, мило и без всякого интереса лично к тебе: ей просто нужно стихотворение, она не знает о том, что это можно легко найти в интернете; она просто знает, помнит, что ты пишешь стихи.

И выползала тьма, и тьма отбирала клавиатуру и отвечала:

«Я только про похороны стихи писать могу», – и смеялась. Смеялась.

А я отмечала про себя, что эта переписка – станет прикольным контентом для подписчиков.

Вы же забыли меня, вам неинтересно быть со мной. Вам интересно только что-то от меня получить. Пусть даже стишок. А вы его не получите. Вы станете моим контентом. И эту тьму уже невозможно было остановить.

Никто из людей не был готов доказать мне обратное: не предать, не уйти, остановить и остаться.

Но и так было не всегда.

Когда город опустел, а слёз об одиночестве больше не осталось – я тоже уехала и начала всё заново. Новые друзья: Ира, Женя, Макс, Верг, Мирослава, Дель, другой Макс, Глеб, Саня, и кто ещё, и кто-то ещё… Мы нашли друг друга так, как обычно бывает в таких историях, – в барах.

Впрочем, с Ирой я была знакома целую вечность. Мы учились в одной школе, она была младше на год, а потом она исчезла из школы, но не из города – мы пересекались то на одних, то на других тусовках, в чьих-то квартирах, в каких дворах и только в другом городе стали подругами. Навсегда. Вновь поверили, что навсегда – бывает. Потому что никто и никогда не готов был идти со мной вот так, как это делала она. Никто и никогда не слушал меня так, как слушала Ира. Никто и никогда не принимал даже мой полнейший бред так серьёзно, как это было с ней. Мы были почти сёстрами.

Мы встретились в каком-то баре, разговорились, что-то вспомнили – так всё и началось.

Через полгода мы сидели в нашей съёмной квартире и слушали радио через старый двухкассетник. В динамиках был голос Макса. Оставались сутки до нашего знакомства. Он разыгрывал билеты куда-то: то ли в аквапарк, то ли в кино… В любом случае, Ире очень хотелось туда попасть. Попасть на радио, где работает Макс, и познакомиться с ним. Мы и радио слушали только из-за того, что Ира была влюблена в придуманный по голосу образ радиоведущего.

Мне был известен ответ на вопрос, за который можно было получить билеты, я сказала его Ире, а она всё никак не решалась позвонить. Люди всегда боятся взять в руки то, чего так сильно хотели. А время шло, бежало, билеты мог выиграть кто-то другой, и мне ничего не оставалось, как набрать и сказать – куда уж проще.

Макс назначил встречу, мы должны были ехать вместе, но – бабушка Иры внезапно почувствовала себя хуже, и её отвезли в больницу. Ире пришлось всё бросить и ехать в пятницу из Кемерово не в Ленинск-Кузнецкий, где была радиостанция, а обратно – в Салаир.

– Если с ней что-то случится – я не переживу, – говорила Ира; потому что бабушка – была единственной, кому было хоть какое-то дело до Иры.

Родители бросили её, а сами – то были по вахтам, то разводились и каждый устраивал свою жизнь, то снова сходились – и никогда не вспоминали о том, что в забытом богом городишке Салаир – у них есть дочь.

Дочь тем временем выросла и отправилась из Салаира в Кемерово, поступила на менеджера, но учёба не задавалась, и она просто работала кассиром в цветочном магазине, слушала радио и всё ждала случая, чтобы познакомиться с Максом из своих колонок.

До всего этого мы смеялись над теми подругами, которые не могли поделить мужика. Мы клялись друг другу, что с нами подобного не случится никогда. Мы обещали, что одна уступит другой, если уж до такого вдруг дойдёт.

– Кто из нас больше сдержал эту клятву в итоге? – спрашиваю я теперь молчаливые огни очередного города.

Мне пришлось ехать на радиостанцию одной, но и в голову не приходило, чем это всё обернётся. Я просто ехала, слушала музыку, отмечала про себя, что приближается сессия, а у меня как всегда ничего не готово… И в этих мыслях точно не было того, на что потом обижалась Ира.

– Супер, спасибо, – говорила я Максу, забирая билеты. – Слушай, а где в вашем городе можно нормально пожрать? Только не «Подорожник» этот сраный… Я с шести утра на ногах, чуть на автобус не опоздала – нифига поесть не успела…

Ира бы этого никогда не произнесла: для Иры Макс долгое время был звездой. А для меня не было никаких звёзд – все равны, и нефиг из себя тут что-то строить, а то быстро расстанемся, но сначала – я, конечно, скажу всё, что о тебе думаю, и больше никогда думать о тебе не буду.

– Тут кафе недалеко, – быстро сообразил Макс. – Подождёшь? Я сейчас вещи заберу… Тоже поесть надо.

Мы отправились в кафе, разговорились о музыке.

– У вас иногда в эфире такая дичь играет… Вам за это платят? – начала я.

Макс рассказал, что радиостанция по большей части существует за счёт рекламы, её ради этого и открыли, как дочку другой, настоящей станции, которая находится в Москве, потому ставят то, что приходит сверху, то, что там пытаются продвинуть.

– …и они же платят за то, чтобы их по радио крутили, – продолжал рассказывать Макс.

В этот момент я тут же сообразила, кому написать по этому поводу: у меня был заветный номер заветной рок-звезды, с которым мы иногда переписывались даже по пустякам. Он в Москве, а я в Кузбассе, и мы были просто друзьями, и был фан-клуб, и намечалась встреча, на которую предстояло ехать, но всё это – потом, а сейчас был разговор с Максом.

Макс оказался на четыре года старше меня, он жил в Гурьевске, а работа на радио была просто подработкой по знакомству. На самом деле он мечтал вернуться к музыке, так как приехал в этот город совсем недавно и все его знакомые, конечно, остались где-то там, далеко…

– Находка… Ну, город такой… По большей части – порт, конечно. Там круто… – рассказывал он.

– А сюда-то вы чё припёрлись? Тайгу никогда не видели? – спрашивала я, совершенно не представляя: как это вообще происходит – переезд в Кузбасс. Как надо смотреть на карту? Как его вообще можно увидеть на этой карте?

– Здесь родители отца, мы к ним и приехали, – рассказывал Макс.

– А что с ними? – мне представлялось, что они заболели, но, как выяснилось, с ними ничего не случилось.

– …решили, что здесь – спокойнее, – рассказывал он.

– Скука смертная, – тут же заключила я. – В Новокузнецке ещё ничего, в Кемерово – тоскливо, а в остальных городах: тайга и разрезы, разрезы и тайга. Тут ловить нечего, – проводила я краткую экскурсию по своей родине.

– Да ну, красиво тут… – возражал Макс.

– Ну, да, ты же музыкант, вы все ёбнутые: вам везде красиво, где люди не живут, – пробурчала я, копошась в сумке, в поисках кошелька.

– А ты кто? – смеялся он.

– Год гитары, полтора – вокал, фортепьяно – это слишком, на полгода хватило… Всё бросила – пишу стихи, прозу – никаких нахуй гамм и нот в мою счастливую жизнь. На юриста учусь, – рассказывала я про себя, теперь уже разыскивая в своей сумке сигареты и зажигалку.

– О, так ты можешь петь! – тут же отреагировал он.

– Ага, и танцевать, и крестиком вышивать: всю школу искусств прошла, – заключила я. – Просим счёт и пошли? Или ещё что-то закажем? – меняла я тему: нечего ему было так много знать обо мне, я всё равно собиралась уходить.

– Подожди, а живёшь ты где? – а ему так быстро стало интересно.

– Салаир – мой родной город, а так – я в Кемерово учусь… Я сюда ради этой беды приехала, – указала я на билеты.

– А знакомые музыканты есть у тебя? – продолжал он свой допрос.

– Ну, Ирка на барабанах умеет… – начала вспоминать я.

– Девушка на барабанах? Офигеть! – тут же изумился он.

– Вообще, поспрашивать надо… А тебе зачем? – наконец-то дошло до меня.

– Так создадим группу, будешь петь, тексты писать, выступать будем, – уже всё представил Макс.

А я представила, что у Иры будет стопроцентный повод познакомиться с ним, и согласилась. Быстро так. Ради подруги, которая не смогла приехать вместе со мной на эту встречу. Мы обменялись контактами, шли к автовокзалу… Макс говорил, что у него есть знакомый крутой гитарист на Сахалине и что его непременно надо звать сюда.

– Пожалей человека: нечего тут делать, – смеялась я.

– Да нет, у него там по жизни всё сложно, он себя всё найти не может, ему тут понравится, – не слушал меня Макс. – Я круче Женьки гитариста, правда, не встречал, он просто на лету что-то… – не унимался он.

Мне оставалось только передать номер телефона Ирке, а потом как-нибудь отмазаться от этой идеи с группой, сославшись хотя бы на учёбу и занятость.

Наконец-то пришёл автобус до Белово, а с автобуса в Белово надо было пересесть в автобус до Гурьевска, а в Гурьевске – в автобус до Салаира.

Бабушка рассказывала, что когда-то по такому маршруту ходила электричка, но потом её убрали. Когда было это «потом» – мне неизвестно: видимо, убрали её ещё раньше, чем я родилась или стала куда-то ездить.

Лишь однажды, много лет спустя, мы с двоюродной сестрой и племянником дошли до железной дороги, чтобы пофотографировать. Всё заросло травой, тишина звенела вокруг, старенькая вывеска о существовании станции покрывалась ржавчиной, где-то в стороне шумела река… Через год не стало и этого – железную дорогу разобрали, реку пробороздили техникой, в Салаире появился химический завод, а я навсегда уехала.

А в тот день всё было неизменным: автобусы, наушники, музыка, переписка.

Всю дорогу я переписывалась с рок-звездой о том, что нужно купить эфирное время на радиостанциях, и что это будет круто, и так его точно услышат и будут знать. А он писал, что ещё рано об этом думать, и у него всего три песни, и надо найти какую-то подработку, чтобы не умереть с голоду, потому что накопленные деньги заканчиваются. А потом он переводил тему: стоит ли ему списываться с каким-то поэтом, стоит ли ему идти к какому-то продюсеру… И я отвечала, что, конечно, стоит и ему обязательно повезёт.

Дома я написала Ире о том, что забрала билеты, и скинула ей номер Макса в надежде, что она ему позвонит или напишет, они о чём-нибудь договорятся, но ответа не последовало.

Глава третья. СЛОВА

«Не забудь продать свою душу», – гласила надпись на двери клуба в Питере. Смешнее теперь казалась только надпись на Юбилейном мосту в Омске: «Скоро любовь».

Тогда я так сильно поверила в эти слова «Скоро любовь», примерно так же сильно, как в то, что кошка Клякса жива и чудеса существуют. А на деле – не было ни чудес, ни любви.

Просто вселенная не знала, как меня вытащить из леса к настоящей жизни. И раз уж я люблю музыку, то почему бы не влюбиться и в того, кто делал эту музыку, которая меня вытащит в совершенно другой мир.

Впрочем, знаки в Питере оказались куда живее и натуральнее, чем в Сибири: я становилась тем, чем не хотела становиться, о чём много лет назад говорила Максу, когда он звал меня в этот город.

В Сибири Макс очень быстро собрал вокруг нас людей. Мы знакомились то с одними, то с другими… Он знакомил нас друг с другом, но немногие эти знакомства переросли позже в дружбу или хоть в какие-то взаимоотношения.

В новых знакомствах я тонула, едва запоминала, кто все эти люди. Большинству было больше интересно познакомиться с радиоведущим, которого слышали каждый день, и оторвать от него кусок с названием «я общался с Максом» или «мы бухали с Максом», а ещё «мы играли с Максом в одной группе».

Макс от этого кайфовал и не знал, что на этом всё и кончится.

Если человек гордится только тем, что знаком с кем-то или с кем-то играл в одной группе, а собой не представляет ничего – ничего и не выйдет с таким человеком.

Выныривала я из всего этого лишь тогда, когда оказывалась на учёбе в академии. Dura lex sed lex, «нелогично значит ненаучно» и слова однокурсника Рустама, которые круто поменяли моё отношение к учёбе:

– Да не сдала ты эту логику – и ладно… Зачем тебе? Ты красивая – выйдешь замуж, пусть муж и обеспечивает.

И, конечно, я знала, что на это ответить:

– Ну, всё. Пошли в ЗАГС, обеспечивать меня будешь.

А потом взяться за учёбу так, что, не очнись я вовремя, был бы самый красный диплом на свете.

На улице со мной кто-то здоровался, напоминал, что мы встречались, когда его пригласил Макс. Мне звонили и хотели услышать Макса. Спрашивали: как дела у Макса, где с ним можно увидеться… А я понятия не имела. У меня были своя жизнь и свои цели, а группа и Макс – хобби, не более того.

А ещё – мне совершенно не улыбалось становиться каким-то придаточным Макса.

– Слушай, ты, звезда, – говорила я ему при очередной встрече, – я тебе не пресс-атташе, угомони своих фанатов.

И в какой-то момент их реально не стало, потому что ругаться со мной на тот момент Макс не собирался.

«Это всё – не навсегда», – мысленно понимала я, пока он радовался тому, как нам прёт: собрана целая музыкальная группа, все что-то умеют… Надо выступать!

«Выступать и готовить запасной вариант. Когда-нибудь это кончится», – думала я уже в тот момент, когда ещё ничего даже не началось.

И было у меня только одно – писательство. Такое простое. Такое скучное. К нему хотелось приходить лишь для того, чтобы сбегать от минут и часов одиночества. Навести порядок в мыслях. Записать выдуманную историю, которая никогда не случится. Найти пару десятков рифм к слову «кофе», завернуть сюжет в стихотворение…

А началось-то всё просто.

Чтобы заявить о себе как о поэте, нужно было написать о городе и отправить эти стихи в местную муниципальную газету, приправив это письмом с наивно-детскими интонациями и фразой, которую позже возьмут в заголовок: «Я не поэт, я только учусь».

Когда я писала школьные сочинения, часто тормозила себя мыслями о том, что дети так не пишут, надо написать проще – иначе решат, что списала своё сочинение, а не сама всё придумала.

Впрочем, это, конечно, было зря. Зато это позволило мне в дальнейшем писать от имени психопатов, наркоманов, сумасшедших шаманов, братков из 90-х и… Ещё массы других персонажей.

Стихи не писались. Вообще. Я могла писать песни на музыку, и в моей голове всё звучало правильно, но стоило начать этот же текст читать как стихотворение – всё летело в тартарары.

Внутри себя я понимала, что нужно как минимум любить город, о котором необходимо написать, но я его ненавидела.

Раздолбанный асфальт, пыль, щебёнка, вечные ветра, гуляющие по улицам коровы, дребезжащие автобусы ПАЗики, направления то в горку, то под горку, закрытая шахта, алкаши, куча бабулек на скамейках…

«…и он окружён лесом», – заключала я мысленно, пытаясь найти на том клочке земли хоть что-то хорошее.

Лес.

В лес я почти не ходила и только пыталась вернуться к воспоминаниям из детства, чтобы написать чёртовы стишки для газеты.

Лес Салаира очень хорошо знал мой дед; знал все виды руд, которые хранила та земля; знал, как зайти в пещеру в Гавриловке и выйти где-то в пещере на Кедре.

Как-то раз он взял меня с собой. Было дождливо. С нами шла бабушка. У деда был коричневый рюкзак. Мы собирали то красную смородину, то грибы… А может быть, что-то одно.

В школе я тогда ещё не училась, потому этот осенний день был только наш.

Под ногами хрустели ветки; корни огромных деревьев делали путь рельефным, опасно-скользким… У меня были зелёные резиновые сапоги, в которых мне разрешали прыгать в лужах.

Дед показывал чьё-то гнездо. А потом мы пили чай из его огромного термоса и воду из его фляжки, где она всегда сохраняла прохладу.

Нам было так хорошо втроём, что не хотелось возвращаться. Но ведра были полны грибов, и больше их некуда было складывать.

Мы вышли через поляну к дороге, которая вела из Салаира в Гурьевск; я что-то рассказывала, как вдруг – ко мне подбежала чёрная кошка. Она увязалась за нами, терлась о мои ноги; а дед предупреждал, чтобы я не брала её на руки, так как она грязная и мы планировали зайти за парой пирожных, а с кошкой меня не впустят в магазин.

Бабушка говорила, что это большая удача: кошка выбрала меня, шла за мной, и теперь непременно будет что-то хорошее.

Дед молча курил свою самокрутку. Мы договаривались с бабушкой о том, как расскажем родителям о кошке, потому что непременно возьмём её с собой, как только перейдём дорогу. Мы уже придумали ей имя – Клялкса…

Перед тем как перейти дорогу, я выпустила руку бабушки, погладила Кляксу, поглядела по сторонам, и одна из машин, на мой взгляд, была далеко, и я успевала перебежать дорогу и догнать взрослых…

Кошка побежала за мной. За спиной что-то щёлкнуло, а меня толкнуло вперёд. В этот момент бабушка заметила, что я не держу её за руку и вообще только-только подбежала и оказалась рядом.

Она едва охнула, что-то хотела сказать, но – мгновение растянулось в вечность.

Знакомая «шестёрка» молочного цвета пронеслась позади. Всё что я увидела: свернувшаяся в клубок Клякса, летящая по дороге к обочине.

– Клякса! – я готова была кинуться к ней, но бабушка схватилась за капюшон моей разноцветной куртки. – А вдруг она жива?! А вдруг?! Она же клубочком! Она же спит! – кричала я.

Меня было слышно половине города. Все оборачивались. Охали и ахали. И плакать было нельзя, но так хотелось. Оставалось только кричать.

– Деда! Ну, вдруг жива! Нельзя оставлять! Она спит!

Дед молча оставил рюкзак и пошёл проверить; я не спускала с него глаз, тянула бабушку тоже подойти.

– Это дядя Витя её сбил, – заключила я, когда дед мотнул головой, развеяв все мои надежды на чудо.

– Какой дядя Витя? – спросила тут же бабушка.

– Инкин дедушка, это его машина, – ворчала я, но ещё ничего не чувствовала: ни ненависти, ни злобы. Только сожаление, что Клякса не придёт домой вместе со мной и останется у дороги.

Дома бабушка сделала картошку с грибами, а я расстроилась так, что к вечеру у меня поднялась температура, и меня поили чаем с малиной. К позднему вечеру за мной пришли родители, и мы с бабушкой рассказывали им про Кляксу.

Меня увели домой и уложили спать, а утром снова отвели к бабушке и дедушке: в моей счастливой жизни не было никакого детского сада.

Дед разрешал мне слушать пластинки при условии, что всё потом будет на своих местах, разрешал брать вещи из комода: туфли, косметику – на тех же условиях: всё потом будет на своих местах.

Мы слушали Вертинского, комната была наполнена табачным дымом «Примы» и самокруток, я рассматривала фотографии в альбомах… Всё было такое красивое, старое и тянуло за собой в то время: на белые пароходы, к морю, красивым платьям, кружевным перчаткам…

А потом с работы вернулась бабушка и позвала меня на кухню, обещая, что я сейчас удивлюсь.

– Клякса-то действительно спала, дед не понял просто, – говорила она, вытаскивая из-за ворота куртки чёрную кошку. – Иду с работы, а она ко мне бежит, узнала, – продолжала бабушка.

Что-то с этой Кляксой было не то: она была меньше, не было опалины около усов, и что-то ещё… Как-то она сильно изменилась, пока спала, но хотелось верить, что это та самая Клякса. И им хотелось, чтоб я верила.

Цепляясь за эти воспоминания, я пыталась писать стихотворение. Выходило про кошку, про бабушку, а про город – ничего не получалось.

«Окружён лесом», – мысленно повторяла я, а потом сдалась.

Не можешь сам – возьми костыли и иди; потом когда-нибудь бросишь. И я взяла томик из собраний сочинений Пушкина.

Всё было как с песнями: вчитайся, вслушайся, улови ритм – пиши. Играть словами было просто. Подбирать и знать, какое из этих слов и как именно ударит взрослого своей наивностью, – ещё проще.

Три стихотворения были написаны. Письмо было придумано ещё быстрее.

В тот же вечер я пошла на почту, чтобы отправить письмо в соседний город – это ещё больше прибавляло мне наивности в глазах главного редактора и всех-всех-всех.

К осени, перед тем как пойти в десятый класс, я узнала, что стихи опубликовали.

Победа. И начало большого пути.

А город всё так же был мерзок, отвратителен, нелюбим, и лес сжирал его всё больше.

Со временем, когда не осталось ни бабушки, ни деда, я научилась ходить в лес одна и мечтала, чтобы он поглотил город окончательно – чтобы забрал себе всё то, что у него когда-то отняли.

– У тебя все стихи о том, что ты хочешь сбежать, – заключил как-то Макс, когда звонил мне из Питера.

– Где ты это видишь? – спорила я. – Там стихи о том, что меня надо отсюда увезти и сама я не выберусь.

– Брось всё и уезжай… Уезжай сюда, – говорил он в трубку.

– Что там у вас делать? Здесь у меня лес, мама, папа, брат, и всё по-настоящему, а там? Притворяться, врать, превращаться в какую-нибудь сволочь. Ни себя не слышать, ни других....

– Лес?! – не верил он тому, что услышал.

– Менять одно болото на другое – я не хочу, – поясняла я. – Это мне тоже надоест, и я буду ненавидеть, сбегать и менять: мне не найти то, чего я хочу, потому что я не знаю, чего именно я хочу.

– Просто приедь сюда, – а он не хотел слушать, не хотел понимать. Главным было, чтобы я приехала, а там – мы бы как-нибудь обманывали бы Ирку или что-то в этом роде.

Но прошло ещё некоторое время, и у них родился сын, а я так и не приехала.

Только Макс настойчиво продолжал мне звонить поздними ночами лишь по одному поводу.

– Вот ты… Ты… Читаешь там свои кодексы, – говорил он пьяный в трубку. – Почему у вас там есть статьи за убийство, а за разбитое сердце – нет? Чё это убийство?! Убил, и ладно! Нет человека – нет проблем от человека! А вот эта хуйня… Сука! Да лучше бы ты меня убила!

Мне не было его жаль; я вообще ничего не чувствовала; мне даже и смешно-то не было. Мне было никак. И известно мне было только одно: утром он захочет забыть этот разговор, потому и звонил мне только пьяным по этому вопросу.

– Ох, придурок… У тебя жена и сын, чё тебе не живётся? – наконец сказала я то, что обычно говорят в таких случаях.

– Ну, мы же могли помириться! Могли? Могли! – не сдавался Макс. – Почему ты отдала меня ей?

И можно было захохотать; обычно Макс шутить не очень-то и умел. Можно было сравнить его с безвольной коровой, которую могли вот так же запросто увести. Только и тут я понимала, что так сделал бы обиженный человек, а я была только рада тому, что ничего не вышло и Ирка оказалась рядом, стоило нам с ним поругаться в очередной раз.

– Ну, она тогда и бабушку потеряла, и работу найти не могла – я сделала подарок; мы, подружки, бережём друг друга, знаешь, – и я была обижена на обоих и не собиралась прощать: я вообще никогда не упускала момента ударить этих двоих Словом.

– Какая же ты тварь, – заключил он. – А самое ужасное, что мы теперь ещё и друзья, – добавил Макс.

– И я тебя слушаю, а могла бы послать к чёрту. Здорово, правда? Ты можешь нажираться, звонить мне и плакать, – продолжала я.

– Мы просто в разных городах, – выдохнул он.

– А то что? Убил бы меня? Не достанься же никому? – и это было ещё смешнее.

– Ой, Нелька, как же ты однажды пожалеешь…

– Что раньше тебя Ирке не отдала?

– Что вот так с людьми поступаешь… Как же пожалеешь… А, бог тебе судья.

– Ого! Помолись за меня там, давай, – трубку надо было вешать, а мне хотелось выбесить его ещё больше, чтобы он не просто бурчал там пьяный, а запомнил этот разговор и не смог никогда забыть.

– Знаешь же, что я назло тебе всё это с ней тогда… И сейчас всё на твоём молчании держится… Ну, неужели ты не чувствуешь ничего больше?! – я поняла, что он орёт на улице, а не дома и Ирки рядом нет.

Прошлась по комнате, понимая, что он прав: ничего не чувствую, вообще ничего. И чувствовала ли?

Просто прикольно было встречаться с каким-то Максом, который недавно приехал в город. Всё лучшее – моё! Меня с детства избаловали: игрушки быстро надоедали, потому покупались новые, и было их много, а потом они все надоели – и все были оставлены в песочнице однажды вечером. Мне даже ничего за это не было, просто накупили других: приставки, плееры, диски, книги, косметика, крутые шмотки – по мере возрастания потребностей.

Ничего не чувствовала.

И вместе с тем почему-то было желание уничтожить обоих – вот этих я точно забыла оставить в песочнице и зачем-то посадила в шкаф из кладовки; и только так можно было их мучить – оставаться другом. Самым лучшим другом.

А лучший друг всегда и обо всём помнит.

– А должна?! – продолжала я разговор. – Мы с тобой поругались; Ира спросила: будем ли мы мириться? Я сказала, что не будем. Она пришла к тебе, а ты и рад. Я ничего не пропустила?! – внушить чувство вины и продолжить мучить.

– Ненавижу тебя, блять! – Макс не выдержал и повесил трубку.

Хотелось засмеяться, но вместо этого – я закурила и вышла на улицу.

Было так темно: ни звёзд, ни луны, и тьма эта нравилась всё больше.

В какой-то момент вспомнились Клякса и бабушкин подлог. А потом вспомнились и слова Мирославы, сказанные накануне: в Новокузнецке некий Макс ищет группу или солистку. Приехал из Магнитогорска, никого не знает, видели в клубе пару раз, контакты взять у…

– Мы заменим одного Макса другим, – заключила я, когда мы встретились в доме Верга в очередной раз.

Главное тогда было – не забыть продать душу.

Глава четвёртая. ВЕДЬМА

– Анжелика, только не сжигай меня, я опаздываю, – говорила новая Ира в телефоне.

Как мы с ней познакомились? Почему подружились? Задавать подобные вопросы и себе, и вселенной – я перестала после того, как рухнула первая стена моего мироздания. Ира просто есть. Мы дружим. Этого достаточно.

После одного вечера с историями из прошлой жизни – «Анжелика, не сжигай» или «сожги их» стало локальным мемом, но опасаться стали многие. Во всяком случае, я их предупредила невыдуманными историями.

Впрочем, у каждой из нас, как выяснилось позже, подобных историй не меньше, потому я лишь утвердилась в мысли, что мы встретились не случайно и не только для того, чтобы о чём-то предупредить друг друга.

Жаль, что в прошлой жизни я никогда не слушала предупреждений.

– У тебя очень сильная энергия, тебе стоит только пожелать; буквально – щёлкнуть пальцами и произнести, – говорила мне одна ведьма, которая только этим и занималась всю жизнь, а я к тому времени успела попасть в юношеский максимализм с анархизмом и атеизмом.

Потому для меня не существовало ничего. Существовало только то, что можно было увидеть. Не существовало даже смерти, и можно было ходить по всем краям, заходить за них и оставаться невредимой. Существовали сумасшедшие, а ведьм – не существовало. Существовали те, кто всё равно умрут, и те, кто умирать не должен. Были те, кому не следовало ко мне подходить, и те, кого я не сожгу, но точно утоплю. А ещё… Было то, что закончится лишь тогда, когда я сама этого захочу, и начнётся лишь то, что я пожелаю.

– Хочу много денег, – усмехнулась я и щёлкнула пальцами. Денежный дождь, конечно же, не начался в ту же секунду. И в глубине души я даже знала, почему именно. – Не работает, – почти рассмеялась я ей в лицо.

Но руку схватили две старушечьи руки и потянули во мрак. Сердце даже не дрогнуло, а вот любопытство – проснулось. Я уже знала, что сцена пригодится мне в мою трилогию или куда-нибудь ещё.

Необъяснимая фигня всегда преследовала меня, но я никогда не пыталась её понять и разгадать, а просто брала в очередной сюжет. Иногда даже казалось, что я специально ищу подобных случаев и разговоров с сумасшедшими, ведьмами и… со всеми теми, кто видит мир не так, как остальные.

– Ты знаешь, что так не бывает, – со всей старушечьей серьёзностью проговорила ведьма, будто говорила не с той, что сидела перед ней, а с той, что внутри: настоящей, без атеизма и анархизма, без косметики и кожаной куртки; с той, спрятанной и забитой, которая слишком много чувствует и приносит мне одни неприятности. – Но ты знаешь, как бывает и как это происходит! – чуть громче с самодовольным шипением произнесла старуха и будто отшвырнула мою руку, а не просто отпустила.

И та, что внутри, – знала, но никому и никогда об этом не говорила. Зачем? Кому это будет нужно? Только тебе самой.

«Секретные материалы», – как говорит новая Ира.

Та самая энергия, которая может разрушить всё вокруг или собрать заново – зависит от настроения.

Эта же старушенция была моей дальней родственницей. Дом – избушка, где отключили электроэнергию за неуплату; вода – в вёдрах, кастрюлях, набранная у соседей, потому что и её отключили. Пол в доме не видел ни краски, ни линолеума много лет, потому выцвел до своего естественного деревянного цвета. Травы вениками по стенам, травяной чай и тут же – самые дешёвые сигареты. По-моему, прежде чем курить – нужно решать первоочерёдные проблемы: вернуть свет и воду в дом, но в её мире это было не столь важным – свечи обходились дешевле.

Бабушка говорила, что она так плохо живёт из-за своего колдовства: слишком много колдовала и теперь расплачивается. Мы просто заходили её навестить… И стоило бабушке оставить нас одних на несколько минут – состоялся этот единственный и странный разговор с той, с кем я обычно только здоровалась и никогда не разговаривала.

Она была… Вроде бы самой обычной бабулькой, но глаза – таких чёрных глаз я не видела у старух никогда. Только такие глаза видят тебя насквозь, за тысячью масок и костюмов – они видят то, что скрыто от прочих.

Бабушка всегда говорила, что гадания ломают и меняют жизнь и гадать – это плохо. Тем не менее, она часто это делала и для себя, и для других. Самое интересное – всё это сбывалось. И мне стало интересно: как это работает.

И ничто меня не пугало, несмотря на то, что я видела: гадания ломали жизни, но редко тому, кто гадает. Это потом я узнала, что гадающий лишается куда более важного – здоровья.

Научилась я быстро: смотрела и запоминала толкования бабушки. Ни в одной книге позже я не находила подобного. Гадала она на самых обычных картах: никаких свеч и хрустальных шаров, никаких дымящихся трав и самоцветов – только карты.

Мне было лет двенадцать, когда я погадала Инке, которая была ещё младше меня, и у неё всё сбылось. Так я гадала для неё долгое время, и карты в моих руках никогда не врали. Мы даже раздобыли большую книгу заговоров и прочего колдовства – прочли её от корки до корки и мечтали стать настоящими ведьмами. Вот только её гадания не сбывались, а прочее колдовство оборачивалось против неё в первые же секунды: она могла внезапно заболеть, травмироваться, её могли не выпустить гулять и прочее.

Позже у нас исчезла и эта книга: постарались наши бабушки – узнали, чем мы занимаемся, и книга попросту растворилась в небытие. А мы нашли какое-то другое занятие и помнить не помнили о том, что начитались всяких заклинаний. Лишь изредка Инка просила меня погадать ей на картах, чтобы узнать: как там Андрей, как всё сложится дальше… Но гадания говорили одно, а я часто – другое, чтобы не расстраивать подругу.

Позже я совсем забросила все эти глупости и просто жила, пока не стала подмечать массу совпадений вокруг себя, которые происходили по принципу: стоит только пожелать… Или просто подумать?

– Он не очень контактный, нафига он тебе? – говорил Верг, когда я смотрела выступление другого Макса. – Напыщенный весь такой… – не отступал мой друг.

Верга я будто не слышала, и на то были свои причины: группа, которую собрал предыдущий Макс, – дышала на ладан: остались только я и Женька, которого он всё же уговорил приехать в нашу Тьмутаракань. Сам Макс уехал вместе с Ирой в Питер – таким образом мы лишись ударника и басиста. Невелика потеря, но не тогда, когда вы прекрасно начали, затмили всех, с кем выступали на одной сцене, и вот теперь… Все они ходили с довольными улыбочками, считая, что без Макса мы перестанем существовать. Я перестану существовать, потому что:

– Ну, теперь сыграем вам нормальную музыку, – с этих и подобных слов начинались наши выступления, и произносила их, конечно, я.

А кто ещё? Не Ира, которая сидит на барабанах и её всё равно не услышит пьяное сборище в клубе; не Макс, которого все устали слушать; и уж тем более не Женя, которого вообще никто не знал.

Все они на самом деле – очень боялись сцены и могли только играть.

Мне было абсолютно плевать: лучше нас кто-то играл или хуже; я просто была наглее, и – пока микрофон был в моих руках – я могла останавливать тех, кто хотел выйти из бара во время нашего выступления, я могла заставить их остановиться и слушать.

После таких выходок люди вокруг и те, кому ты перешла дорогу, – ждут, когда ты споткнёшься и расшибёшь лоб, а то и сломаешься полностью.

И такого удовольствия я не могла доставить никому.

– Ну, играет он не хуже, но… Как с ним работать-то? – масло в огонь подливал и Женя.

– Мне не отказывают, – наконец ответила я и ему, и Вергу, сама не зная, что это значит, но, когда я произносила эту фразу, не могла припомнить ни одного отказа.

– Он будет первым, – усмехнулся Женька.

– Может, поспорим? – огрызнулась я, и, не дожидаясь ответа, направилась за другим Максом, который пошёл курить после своего выступления – неплохая такая игра на электрогитаре.

Пошла не потому, что мне не отказывают, а потому что точно знала: он сам этого хочет и быстро согласится. Так мне что-то подсказывало. Говорить надо с ним, несмотря на то, что кругом было полно других.

Кажется, если бы я когда-то не начала курить в школе, то начала бы это делать только из-за того, что мне нужно с кем-то познакомиться. Впрочем, с этого всё и началось. И что-то мне подсказало, что честная история о вредной привычке – сыграет мне только на руку.

– Привет! Есть сигарета? – самое простое начало для разговора.

В эти несколько секунд я разглядела его полностью: заношенная джинсовка; кепка, сползающая на глаза, масляные тёмно-русые волосы чуть короче, чем у меня… Да такой только рад помощи: запутавшийся в себе и происходящем вокруг; тот, кто не знает, куда идти, с кем и как.

– Да, конечно, – мне растерянно протянули пачку и добавили: – Только у меня крепкие, ты, наверное…

– Да я тоже не из слабых, – выдохнула я, вытаскивая сигарету. – И огня, если можно, – добавила я, отмечая про себя, что такие сигареты я курила когда-то, когда у меня не было своих денег, а потом, когда папа узнал о моей вредной привычке… Вернее, когда смирился с ней, сказал, что если куришь – кури нормальные сигареты, а не всякое дерьмо.

Зато зажигалка у Макса оказалась что надо – бензиновая и с какими-то наворотами. Впечатлил. И обычно собеседники разговаривались сами, но этот – лишь зажёг мне сигарету и тут же решил отойти в сторону.

Табак был ужасным, с привкусом дедовской «Примы», я даже подавила кашель при первой же затяжке.

– Боже, какая ностальгия, – выдохнула я. – В школе курила такие, когда только начинала… – Макс почти опустил голову, но я продолжала свой монолог, ожидая, когда меня прервут и о чём-то заговорят: – И зачем только начала? А потому что влюбилась тогда в одного идиота и думала: вот так вот мы с ним и заговорим, в курилке…

Я рассказывала почти правду: он просто был новеньким и один из немногих, кто курил в школе, а всё лучшее и необычное – моё или должно стать моим. И он стал. Очень быстро.

Макс улыбнулся.

– И как? – тут же спросил он.

– Через неделю я в нём разочаровалась, бросила, а вот курить – так бросить и не могу, – и самой было смешно: наверное, это была самая глупая причина, чтобы начать курить.

– А он? – зачем-то спросил Макс.

– А что он? Понятия не имею… Курит, наверное… – Макс рассмеялся, а я с ужасом поняла, что черты лица того одноклассника напрочь стёрлись из моей памяти.

– Просто бросила – и всё? – последовал ещё один вопрос, а потом ещё: – Как? Просто игнорировала? Сказала: я тебя бросаю, потому что разочаровалась?

– Хера себе допрос… – едва находила я, что ответить. До этого момента мне и в голову не приходило: что там происходило по другую сторону, у другого человека, который однажды связался со мной. – Да там ничего хорошего не было, – наконец вспомнила я: – Он никуда так и не поступил; говорят, что наркоманит или что-то в этом роде.

– А если из-за тебя? – подобные вопросы мне могла задать лучшая подруга или хотя бы Верг, но не тот, с кем я просто вышла покурить и мы знакомы пять минут.

– Ну, у него же своя голова на плечах… – начала было я.

– У тебя она тоже была, но ты начала курить, чтобы с ним познакомиться, – продолжал Макс.

– Очень интересный разговор, – который я собиралась немедленно закончить, потому перешла сразу к делу: – Я и за тобой вышла курить только потому, чтобы позвать тебя в группу. Пойдёшь к нам? Или я тут зря здоровье трачу?

На этот раз Макс рассмеялся, запрокинув голову. Так громко, что привлёк внимание остальных – все в курилке смотрели на нас.

– Почему ты сама, а не твои сопровождающие? – только и спросил он.

– А ты собрался мне отказать? – сигарета полетела из моих рук чёрт знает куда – тогда я не особо заботилась о том, чтобы выкинуть окурок в мусорку.

Из-под кепки на меня смотрели с прищуром. Мы оба пропахли его отвратительными сигаретами. Небо становилось тяжёлым и серым – под таким небом трудно о чём-то договориться друг с другом.

– Им бы отказал, – наконец ответил другой Макс, выкинув свою сигарету.

– А мне не сможешь, – заключила я. – Идём, познакомлю тебя с сопровождающими.

Это сработало. И с тех пор я стала слушать то, чего не услышать остальным; то, что говорит и указывает мне на людей; то, что никогда не ошибается. Почти никогда.

– Знаете, как мы познакомились? Знаете? Она такая подходит: ты чё, ты чё, ты мне отказать хочешь?! Я тебе сейчас гитару твою об голову разнесу, слышь! – рассказывал он потом.

– Ну, не было такого! – наигранно возмущалась я.

– Так если бы отказал – было бы: гитара в щепки, я в реанимации! – продолжал Макс.

Мы сработались быстро, будто он всегда был с нами, будто мы сто лет были знакомы: никаких масок, никаких притворств, он был таким же, как мы, и мы были такими, как и он. Уже через три дня он договорился с ударником из другой группы, который согласился играть у нас, пока Мирослава учится барабанам, чтобы остаться с нами навсегда.

«Если бы ты тогда не подошла и не позвала – я бы уехал обратно и никогда бы не познакомился бы с вами… И сейчас не занимался бы музыкой… Она не стала бы всей моей жизнью. Понимаешь, как вовремя ты тогда подошла?» – писал мне теперь сообщения этот другой Макс, пока моя другая Ира опаздывала и я ждала её у входа в метро.

Но всё это – лишь одна грань. Разрушающая часть – сотворила куда больше ужасных событий, за которые никто не напишет подобных сообщений.

Напишут так:

«Как же я тебя ненавижу! Как же я хочу, чтобы ты сдохла! И стихи твои! И чтобы голос у тебя пропал навеки!»

Напишут и отправят. А я добавлю в чёрный список. Список тех, кто для меня давно мёртв, но я не вправе убивать так просто и знаю, что меня ждёт за это. За жизнь – платят жизнью, а за смерть – смертью.

– Посмотри на то, что вокруг моего дома, – говорила я Женьке, когда в ковидную весну мы остались в городе и в доме одни. – Этот горел ярко: в три утра я мыла посуду, а он защёлкал, и мы вызвали пожарку. Здесь бабка жила, с которой я страшно поругалась, а потом она умерла; но я-то ей другого желала: чтобы от неё тут вообще нахрен ничего не осталось. Через полгода поселились другие, и чудо, что их не было дома в ту ночь: проводка замкнула. – Женька молчал, мы прошли к поляне, к ещё одному дому. – Этот дом просто опустел, и, сдаётся мне, лишь потому, что здесь жила лучшая подруга; вон в том – тоже никто не живёт, они мне были безразличны, но не надо просить меня сделать музыку тише, – продолжала я, показывая на дом за забором в конце сада. – А вот с тем было самое интересное, – мы шагнули по поляне дальше, через заросли талины и сухой травы – в самую грязь.

– Тут был дом? – удивился он.

– О, да – ответила я. – Поселились какие-то алкаши, по крайней мере, они так выглядели. Я приехала на каникулы или выходные, был июнь. У моей тётки в тот день загорелась крыша в новом доме, но быстро потушили. А она так плакала: мол, и без того ей не везёт, а тут ещё и это. Мы вернулись с мамой домой, а эти алкаши в своём дворе веселились и бухали, жарили там что-то. Я сидела, курила на крылечке и просто подумала: ну, какого ж хрена, мол, у тётки дом загорелся, за что, почему? А вот этим – хоть бы что. Как же тут всё вспыхнуло ночью.

– Ну, а вот, соседи: живы, здоровы, хозяйство развели, – никто не верил в эту херню, Женя не верил больше всех.

– Да; я у него молоко покупаю, за молоко я душу продам, – ответила я и закурила. – А, вон, тоже, мать-одиночка поселилась с двумя мальчишками, и мне кажется, что она сопьется и съедет отсюда, – продолжала я, – потому что она заебала орать на весь район вечером, когда я сплю после работы с открытыми окнами.

Жека вздохнул, запрокинув голову; вздохнул так устало, что стало ясно: он в это не верит.

– Ну, вот никак это не связано с тобой, – заговорил он, вытащив сигареты, – вон, Речка, Фабрика – вымирают, там дома заброшены, сгоревшие; просто и до центра это доходит. Хрена делать в этой дыре? Ты, вон, тоже собираешься, и что?

Как это всё связалось и объяснилось в его голове так просто – мне было непонятно, но спорить и переубеждать я не стала.

– Ладно, забей, – ответила я, выпустив дым последний раз, – пошли домой, я там ещё не всего Балабанова пересмотрела.

И не всю историю рассказала ему. Бабка, которой я желала смерти, – была бабушкой моей подруги. И с ней у нас была своя битва.

Глава пятая. Мирослава

Нулевой вектор коллинеарен любому вектор

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.