# Руна Змея

Алексей Кигай

История про старшего сына Локи – Йормунганда, его стремление найти место в мире, овладеть могущественными источниками магии и при этом остаться собой.

Мир темный, холодный и малообжитый. В нем водятся чудовища и драконы. Магия сосредоточена в руках древнего религиозного ордена Дочерей.

## Глава 1

Не следовало ехать.

Не следовало вообще быть здесь, но как хорошие дети, Йормун, Хель и Фенрис следовали чуть поодаль за матерью. Разодетая в меха, усталая и пыльная с дороги, Ангрбода шла навстречу давнему врагу. Йормун моргнул. После вечерней свежести его встретили запахи и жар большого застолья. Звуки песен смолкли при их появлении.

Первое, что он увидел, это множество свечей повсюду. И факелы. Пламя тускло отражалось в позолоте кубков, кривлялось и подрагивало. Щиты павших и темные от времени гобелены висели на каменных стенах. Пахло свежим жареным мясом, пивом, медом и пирогами. Зал огромен и полон людей. И все смотрели на них.

Мать вела их мимо столов, поджав губы и выпрямившись во весь свой немалый рост. Ее светлые волосы свободно лежали на спине, перехваченные серебряными кольцами. Краем глаза Йормун заметил, что Фенрир угрюмо косится по сторонам. Только Хель гордо выпятила подбородок и глядела прямо перед собой подражая матери.

«Как похожи», – услышал Йормун женский шепот слева.

Друг на друга дети Лодура походили разве что темно-рыжими волосами. Младший Фенрир уже выглядел коренастее старшего брата. Сестра унаследовала рост и ледяной взгляд матери. Про себя Йормун знал, что ниже Хель и тоньше Фенрира в кости, но черты лица у него правильные, а глаза зеленые, как у отца. И светлые веснушки то и дело выскакивали на носу, стоило пригреть солнцу.

На возвышении, за отдельным столом, восседали Альфедр с супругой. По правую руку от него вальяжно развалился в кресле рослый мужчина, сияющий будто чешуей диковинной рыбы затейливо вышитым мелким бисером кафтаном.

От их вида Йормуну сделалось на мгновение дурно, будто кольнуло сердце. Место власти.

Жена Альфедра, Фригга, сверкала драгоценностями как статуя богини. Уже седая и в морщинах, она заметно молодилась, и взгляд ее синих глаз Йормуну не понравился.

– Ангрбода! – Фригга привстала с места, звякнули ключи на поясе. Она впервые увидела их мать, но приветствовала ее как старую подругу. Она улыбалась, но её синие глаза оставались холодными, будто льдинки в мёде. – Мы уже боялись, что вы не приедете.

Встрепенулись толстые псы у ног князя. Один из них лениво тявкнул и улегся обратно к остальным. Ангрбода чуть поклонилась, учтиво улыбнулась.

– Мы счастливы видеть вас. Прошу прощения за несвоевременный визит.

– Это отпрыски Лодура? – спросил Альфедр. – Похожи.

– Это мои дети, – ответила мать и положила руку Йормуну на плечо, – Йормун, Хель и Фенрир. Йормун – старший.

– Сколько тебе лет? – спросил Альфедр Йормуна. Князь оказался невысок и грузен, борода почти седая. Руки крепкие, как у дровосека, кольцами унизаны лишь мизинцы. Один глаз закрыт шелковой повязкой. Такими Йормун всегда представлял морских разбойников. Князь находился в центре своей силы, хранитель земли, даритель милостей. Такое же чувства вызывала мать Йормуна, когда восседала в Ирмунсуле. Такой же становилась и Хель.

– Пятнадцать.

– А тебе? – спросил князь Фенрира.

– Двенадцать минуло осенью, – Фенрир исподлобья глянул на Альфедра.

– Уже воин?

Фенрир кивнул.

– А Хель так просто красавица, – сказала Фригга с улыбкой.

– Спасибо, госпожа, – Хель опустила взгляд, но кланяться не стала.

– Надеюсь, путь был не слишком утомительным? – обратилась Фригга к Ангборде.

– Переправа через Гьёлль оказалась неприятной, но дороги у вас ровные, а округи спокойные, – Ангрбода ловко достала из широких рукавов выкованную из меди шкатулку и с легким поклоном протянула ее Фригге. – В знак признательности за приглашение, – сказала она.

– Ох, что ты, милая, не стоило, – Фригга немедленно открыла шкатулку. Внутри лежало золотое лебединое перо. Фригга повертела его в пальцах, показала мужу.

– Тонкая работа, – сказал он, едва глянув.

Фригга улыбнулась и положила перо обратно, на подушечку темного бархата. Шкатулочка с металлическим лязгом захлопнулась. Йормун, как старший мужчина в семье, преподнес подарок Альфедру – золотой кубок и связку меховых шкурок. Шкурки князю понравились, он ласково провел по ним рукой, прежде чем отдать слуге, чтобы спрятали.

И на этом церемония приветствия закончилась.

Йормуну пришлось проглотить свое разочарование, поскольку кроме князя он наделся увидеть кое-кого еще. Он не хотел ехать. Отказывался до последнего. Их край не воевал с Альфедром и его вздорным сыном уже несколько лет. Йормун и слышать о них не хотел, когда прибыл посланник с небольшим отрядом и дарами, вроде хорошего вина, камней, украшений и даже скакуна привел Йормуну. Ангрбода отказалась их принять. Кроме скакуна, которого выпросил Фенрир.

Но у изворотливого и говорливого посланника оказалось достаточно денег и красноречия, чтобы дядя – брат Ангрбоды – Гримунд – принял его. Подоплека такой щедрости была Йормуну не ясна, разве что Альфедр опять затевал какую-то подлость против них или их соседей. А приглашение погостить выглядело и вовсе зловеще. Пока Хель не напомнила, что Альфедр – побратим отца, и что, может быть, мама не права, что отказывается от даров.

Но, по тем или иным причинам, дядя Гримунд уговорил их поехать.

***

– Садись рядом, милая, посекретничаем, – Фригга встала на цыпочки и положила руки Ангрбоде на плечи. – Слуги покажут детям их места.

Йормуна и Фенрира разве что под руки не подхватили. Люди Альфедра оказались тихими и вышколенными, и сильными, а также немного надменными, как и их хозяин. Хотя Альфедр сидел с супругой, остальные женщины и мужчины располагались за отдельными столами. Хель отвели к женскому столу. Йормуна с братом посадили среди детей князя, рядом с румяным и кудрявым парнем похожим на деревенского мальчишку, чуть старше Фенрира. Пухленький и розовощекий, одетый в нарядную, с тонкой вышивкой одежду он удивительно походил на свою мать – Фриггу. Волосы того же цвета, только без седины, голубые глаза и лукавая улыбка. Он мог бы показаться хорошеньким, если бы не походил на изнеженную куклу.

– Бальдер сын Альфедра, – представился парнишка.

– Йормунганд из Ирмунсуля, а это мой брат Фенрир.

– Да будет мир меж нами! – поздоровался Бальдер. Фенрир кивнул. Им как раз поднесли свежезажаренные куски мяса, сочные, с запахом чеснока и чего-то еще, чего они раньше не пробовали. Йормун проглотил слюну. Стол ломился от еды. Тут и дикий кабан с колбасами, сладкое пюре, хлеб-самопек, пироги с птицей, да еще каждому наливали превосходное горячее вино с медом.

Йормун оглядел сидящих за столом. Отроки. Его могли бы посадить и среди мужей постарше. Не возрастом, но статусом он считал себя достойным. Рядом с Бальдером сидел парень примерно возраста Йормуна. Одет проще, со светлой щетиной на узком лице.

– А где отец? – спросил Фенрир, едва прожевав колбаску. Он развернулся и принялся разглядывать гостей. Йормун толкнул его локтем в бок.

– Веди себя прилично, – едва слышно прошипел он.

– Князь? Вы же толковали с ним вот только, – не понял Бальдер.

– Нет, наш отец. Лодур. – ответил Фенрир. – Где он? Он же побратим твоего, должен здесь быть, да? Ты чего сидишь будто палку проглотил? – обратился он к Йормуну.

Йормун и в самом деле старался сидеть прямо и есть медленно, хотя устал и проголодался с дороги. Хотелось умыться. Хотелось снять с себя дорожные одежды, в которых они выглядели как вороны среди уток.

– Так вы чада Лодура, – Бальдер чуть показал в улыбке зубы. – Рыжие лисицы. Не, Лодура зимы три кряду как не видели. С той поры как жена его прахом пошла, ходил как мешком прихлопнутый, а потом и вовсе пропал.

– Мама жива. – сказал Фенрир. Йормун положил кусок мяса обратно на тарелку.

– Та, что в кургане лежит в счет идет, – Бальдер легкомысленно усмехнулся. – А ваша матушка – побочная ветвь. Лодур то в Ирмунсуле женится, то в Альвхейме детей насажает, – Бальдер хлопнул себя по ляжке и снова осклабился. – Да все мужики такие – мой батюшка тому пример.

Фенирир сжал кулаки. Йормун уставился прямо перед собой остекленевшим взглядом.

– Трусливый пес, – произнес он вполголоса.

– А? – Бальдер принял слова на свой счет и теперь опасливо поглядывал то на злого Фенрира, то на замершего Йормуна, то на слуг. Устраивать потасовку было бы глупо. Йормун сморгнул и положил руку на плечо брата.

– Наш отец мог бы сказать все это нам в лицо, – сказал он. – Если бы не струсил.

Фенрир зло глянул на брата.

– Его жена умерла, – Йормун вдруг задумчиво откинулся на спинку кресла. – Разве это не значит, что… Почему его здесь нет? Может, он…

– С отцом моим Лодур побратим, да только они в ссоре, – сказал Бальдер. Он нервно дернул себя за светлую прядь.

– Они поссорились до того, как к нам отправили посольство или после? – спросил Йормун.

– Ведаю ли я? – развел руками Бальдер. – Мне ль знать разницу меж до и после?

– Думаешь, папа решил жениться на маме? – спросил Фенрир. – Еще раз? Чтобы их брак шел в счет здесь тоже?

Йормун медленно покачал головой.

– Тогда бы он сам призвал нас, а не князь, – сказал он. – Я не знаю. Либо мед в кубке, либо яд на дне.

Становилось тесно от мыслей. Йормун глянул на сестру. Она смеялась, прикрыв рот рукой. К ней склонилась другая девушка и что-то рассказывала, тыкая в сторону пальцем. Йормуну стало на секунду обидно. Его сестра всегда умела ладить с незнакомыми людьми. А он сидел рядом с сыном князя и не знал, как себя вести и что говорить. А ведь он – старший. И так – всю жизнь.

– Мой брат говорит все, что приходит в голову. Простите его, – вдруг произнес другой парень, постарше. Он сидел за Бальдером и делал вид, что не следит за разговором. Широкий в плечах, ростом он на голову превосходил Йормуна. – Он любимчик матери и ему много позволяется. Я – Тиу, старший брат этого тряпичного чучела.

– Эй! – возмущенно воскликнул Бальдер. Фригга со своего места строго посмотрела на сына. Тот перехватил ее взгляд и притих. Розовые щеки стали еще розовей.

– А ваши имена я знаю. Про вас много говорили. Еще бы, дети Лодура и великанши из Ирмунсуля. – продолжил Тиу, не обращая внимания на брата.

– Рад знакомству, Тиу, – сказал Йормун.

– Мир дому, Тиу! – сказал Фенрир.

– И твоему! – ответил Тиу. – Тяжела была дорога?

– Мы встретили волков! – сказал Фенрир. – Огромных! Я застрелил одного из лука. Гарриетт развел костер, и мы грелись возле него всю ночь, пока волки не ушли.

– Гарриетт?

– Наш слуга. – сказал Йормун.

– Не раб?

– Нет. Он прибыл в наш край добровольно много лет назад. С отрядом разбойников. Но потом им надоело прятаться оп лесам. И нашим людям они ничего плохого не сделали. Так что Гарриетт пришел к нам, и мама его приняла. Он хороший человек. Знает дороги, – сказал Фенрир.

– Ему просто некуда больше идти, – сказал Йормун. – В его стране его бы казнили.

– Это тоже, – согласился Фенрир.

– Я слышал о Гарриетте, – задумчиво сказал Тиу. Меж его бровей залегла неглубокая складка. – Давно он околачивается у вас?

– Какое-то время, – сказал Йормун прежде, чем Фенрир успел ответить. Надо будет еще раз напомнить брату, что болтать языком при посторонних не стоит. Тиу заметил этот его манёвр и понимающе кивнул.

– Надеюсь, со временем мы станем друзьями, Йормунганд сын Лодура, – сказал он. За соседним столом уронили кубок, он звонко ударился о камни пола. Раздался взрыв смеха.

– Возможно, – сдержанно ответил Йормун. Тиу нравился ему больше маленького и глуповатого Бальдера, но доверять крови от крови Альфедра не хотел.

На стол принесли еще одно блюдо в глиняных раскрашенных чашках.

– Что это? – спросил Йормун, невольно засмотревшись на кушанье. В прозрачном душистом меду плавали нежно-желтые ломтики с бархатистой шкуркой по бокам.

– Персики в меду, – ответил насупившийся Бальдер. – Первый раз видишь, что ли?

– Персики? – переспросил Фенрир.

– Фрукт такой, – пояснил Йормун. – Отец привозил как-то раз, только они были подгнившие.

Йормун единственный по-настоящему помнил отца. Веселого, огромного. Лодур появлялся как вихрь, тормошил его, подкидывал под потолок, делал маме нового ребенка и вновь исчезал. А мама оставалась ждать. Ангрбода редко говорила о муже, но если говорила, то только с Йормуном, поэтому он даже не был уверен, где начинались ее воспоминания, а где заканчивались его. Еще больше его смущало, что мама сравнивала его с Лодуром и когда хвалила и когда ругала. Он оказывался гордым, упрямым, умным, злопамятным и невыносимым совсем как отец.

Йормун смутно помнил, как Лодур объезжал дикого злобного скакуна. Тот скинул Лодура на землю и чуть не припечатал копытом, если бы отец вовремя не увернулся. Лодур все-таки одолел его, а потом и вовсе ездил только на нем. Страх перед отцовским конем Йормун помнил хорошо. Как он взбрыкивал и скалился, какие у него были крепкие мохнатые ноги и растрепанная грива. Чесать себя конь не давал даже хозяину. Но как его объезжали, помнил ли Йормун сам, или детское воображение нарисовало ему со слов матери, он не знал. Лодур никогда не катал его на своем скакуне, и первый раз на лошадь Йормуна посадил дядя. «Ты старший в семье, Йормун», – говорил ему Гримунд, – «Ты должен уметь защитить сестру и мать. На твоего папашу надежды нет, отвечаешь за них только ты».

Сколько раз Йормун слышал это «должен» от всех подряд. И теперь он должен сидеть на пиру и учтиво улыбаться, чтобы не сойти за деревенщину.

Когда Фенриру исполнилось три, Йормун посадил его на своего жеребенка – Весенний Ветер и осторожно покатал по двору. Ангрбода увидела это из окна своей башни и сбежала вниз в чем была – широкая ночная рубаха развевалась за ней словно парус на ветру. Тогда она впервые накричала на Йормуна. А Фенрир ревел сначала из-за того, что его стащили с жеребячьей спины, а потом из-за того, что мама отвесила старшему брату затрещину.

Миновало время. Фенрир теперь держится в седле лучше дяди и куда лучше старшего брата. К тому же, теперь Йормун знал, что на жеребятах вообще нельзя кататься.

Старший сын Ангрбоды аккуратно, кончиками пальцев, поддел ломтик и положил в рот. Мед залил его сладостью, а мякоть оказалась горькой и твёрдой. Как они это едят? – подумал Йормун. Бальдер тем временем уже рассказывал про охоту на кабана, которого подали к столу. Видимо, Альфедр взял сына с собой на этот раз, и по рассказу Бальдера получалось, что это он поднял зверя. Фенрир слушал внимательно, а Тиу над братом посмеялся.

– Но это я его первым увидел! – воскликнул Бальдер с такой обидой в голосе, что даже Йормуну стало его жаль.

– Сколько всего детей у Альфедра? – спросил Йормун. Ему надоело слушать про кабана.

– Много, – ответил Бальдер. – У мамы трое, прочих уж бросили считать. Князь любит дев и силы позволяют. Братьев и сестер велят мне уважать, пусть крови от моей всего лишь половина.

– Редко кто благоволит к бастардам так же, как к детям от жены, – пробормотал Йормун.

– Мой отец ни к кому не благоволит. – сказал Тиу. – Даже Йорду. Ты же знаешь о старшем нашем брате – Йорде? Великий воин. Пиров любитель. Свалила хворь, а так он ого-го!

– Ну да, – сказал Йормун с чуть заметной иронией. – Кто же его не знает? Йорд идет – вперед него бежит молва.

– О вдовьем плаче, пожарах и разбое, – хмыкнул Фенрир.

Тиу дернул уголком губ, но обращать внимания на слова Фенрира не стал. Бальдер надул свои розовые щечки.

– Йорд из кожи лезет, чтобы угодить князю. Но отец любит только делать детей, а не самих детей, – Тиу пожал плечами. – Стоит ли пенять тому, от чего семени родился и чей хлеб ешь? Йорд старший – потому и желает большего. А ты, сын Лодура?

Йормун побарабанил пальцами по столу.

– А у моего отца есть дети? – спросил он. – Кроме нас?

– Есть сыновья, – сказал Тиу. – Никто и знать не знал о дочке.

Он стрельнул взглядом в Хель. Она, будто почувствовав, обернулась и глянула на брата. Йормун помотал головой.

– Так вы дружны с отцом? – спросил Тиу. – Земля твоя – твоя или его?

– Моя, – сказал Йормун. – Мать правит ей до самой смерти. Ну а потом приду на смену я. Как и у всех у нас заведено. Йорд – сын старший матери твоей заступит княжий стул, а если нет, то ты. Не ты, так Бальдер, ведь так?

Он постарался приладиться к манерной речи княжьих отпрысков. Чужой язык давался ему с трудом, как будто Тиу и Бальдр произносили знакомые, но жутко исковерканные слова. Следовало бы позвать толмача, но мать велела обходиться своими силами.

– Не так, – сказал Тиу. Он смотрел на Йормуна теперь с неопределённым выражением лица, чуть сдвинув брови. Потом сглотнул и показал на княжий стол.

– Когда Альфедр не сможет сесть в седло, Ньрд станет править, – наконец сказал он. – Отцовский брат названный. Моложе зим на пять, но бодр, могуч и здоровяк. Живет у моря, воздух там получше. Вон он, одесную твоей матери.

– Диковинные у вас обычаи, – пробормотал Йормун. Он никогда не сталкивался с подобным. Во всех землях, про которые он слышал, читал или встречался с купцами и посланниками за свою недолгую жизнь, дети наследовали родителям в порядке старшинства. Иногда обделяли дочерей, бывало, что наследовали и дяди, но никогда чужая кровь. Йормун беспокойно глянул на маму. Она сидела рядом с Ньердом, разряженным в сверкающий кафтан. В дорожной одежде Ангрбода выглядела постаревшей и усталой, как сова рядом с журавлем, но она держалась. Чинно вела беседу, почти не ела и едва пригубила из кубка. Ньерд развалился в резном кресле как будто уже весь Гладсшейн принадлежал лишь ему одному.

– А кто будет наследовать Ньрду? – спросил Йормун.

– Не знаю. Йорд, наверное, – сказал Тиу, отводя взгляд. – Если не окажется более достойного.

– Так ты за княжий престол и не подержишься, – сказал Йормун обращаясь к Бальдеру. Мальчишка тут же надулся.

– Мне и не хочется, – сказал он наконец.

– А кем ты хочешь стать, если не князем? – Фенрир высунулся из-за руки Йормуна.

– Скальдом стану! И провидцем! – сказал Бальдер и гордо выпрямился. Фенрир прыснул.

– Для этого нужен особый дар, – сказал Йормун с почти отческой улыбкой. – Не только язык, но и мудрость.

– А у меня он есть! – Бальдер ударил кулачком по груди. – Сны вижу! Видел во сне воронов, которые каркали над… э-э…

Тиу медленно оглядел брата, будто оценивая почем продать.

– Дар? Есть. Да только дар сей – как меч без рукояти. И держать неудобно и толку нет. Голос впрямь как у воронья. А выдумки – как у рабыни в поле. Мужчины воюют, а не колдуют, – Тиу усмехнулся, – Но Бальдер у нас муж женовидный, ему можно.

Бальдер ткнул в бок Тиу острой свиной костью. Тиу отвесил брату подзатыльник. Завязалась потасовка. Йормун отодвинулся от этих двоих подальше, оттесняя спиной Фенрира, уж он бы обязательно пнул кого-нибудь исподтишка.

– Почему мы с тобой никогда так не деремся? – спросил младший.

– Потому что я умней тебя, а ты сильней. Нет проку, – сказал Йормун.

– Весело, – возразил Фенрир.

– Нет, – поморщился Йормун.

Сыновей Альфедра успокоил огромный, похожий на великана, старик. Мышцы буграми ходили под кожаной курткой, и он разнял дерущихся как котят.

– Смотри, – шепнул Фенрир, – он слепой.

За столами разочаровано заулюлюкали.

– Дурень, – проворчал Тиу.

– Олух! – бойко ответил Бальдер. Похоже, братские оплеухи его совсем ничему не научили. Внезапно заиграли рожки и струны завыли как волки лунной ночью. Гул голосов смолк. Братья замолчали.

Явившись на пир не вовремя, с заметным опозданием, Ангрбода с детьми как раз прибыли к моменту, когда больше половины гостей уже порядком набрались, но в руках себя еще держали. Многие уже пьяно смеялись, то и дело вспыхивали и угасали споры, кое-кто даже пытался орать походные песни.

Несмотря на общество, еда детям Лодура нравилась. Фенрир не стеснялся подкладывать себе персики в меду и куски пирога с тягучей ягодной начинкой. Йормун немного захмелел от пахучего крепкого вина. В чертоге уже вовсю танцевали не в такт музыкантам. Да и музыка звучала вразнобой. Среди общих разговоров и хохота надрывался очередной певец. Пел он хорошо, поэтому несколько гостей пересели к нему поближе, преимущественно женщины.

Скальд затянул балладу в честь Альфедра, прославляя его подвиги и желая всех благ. Баллада не новая, отрывки из нее знали даже в Ирмунсуле. Певец хорош собой, высокий, с чистым лицом, глубоким голосом и темными глазами. Смешную шляпу украшали мелкие разноцветные перышки, как крылышки птички-малышки, а на пальцах сияли дешевые, вычурные кольца. Йормун взглянул на сестру – она не сводила со скальда глаз. Вино, еда и музыка действовали и на нее.

Йормун провел рукой по лбу и откинул падавшие на глаза рыжие пряди. Надо выяснить, почему их вообще пригласили ко двору, и почему в отсутствие отца. Если Альфедру нужны заложники, то при дворе наверняка есть и другие дети Лодура, раз уж он был женат. Знал ли их отец вообще, что его семья приедет сюда?

Ирмунсуль находился севернее Гладсшейна и долгие годы находился в состоянии непрерывной войны. Ангрбода рассказывала детям, что Ирмунсуль появился намного раньше Гладсшейна. Что их родной край превосходит Гладсшейн древностью. Но со временем сила Гладсшейна росла, они присвоили многие достижения ирмунсульцев, уверовали в Луноликую, исконную богиню ирмунсульцев, и захватили обширные земли вдобавок. Но не все. Далеко не все. Ирмунсуль оставался силен и отстаивал свободу со всей свирепостью. Стычки то возникали, то угасали вновь.

Дядя говорил проще. Клял на чем свет стоял неблагодарных гладсшейнцев и превозносил свой народ. Воевал и торговал одинаково успешно и пользовался уважением среди врагов и друзей. Ближе к границам ненависть к жителям Гладсшейна росла, в столице к иностранной знати и купцам относились терпимо. А вот город, в котором жил Йормун, почти не задело нескончаемой войной. Но и он знал про злодеяния Альфедра, а еще больше про его сына Йорда, который, по слухам, ел детей на обед, а вместо ужина портил девок. Захворал он, как же.

Йормун разглядывал гостей в поисках кого-нибудь похожего на него лицом или цветом глаз, чем-нибудь, что выдало бы соотечественника. Или родственника.

Его взгляд натыкался на рыжие или светлые волосы. У некоторых гостей темные глаза, но больше голубых. Мужчины носили цветные кафтаны с драгоценными брошками на плечах. Женщины украшали себя ожерельями и поясами из самоцветов, а платья носили длинные и с широкими рукавами. И почти все они были похожи на ирмунсульцев не больше, чем друг на друга. Йормун оценивающе присматривался к самоцветам. Похоже, в здешних краях ценились агаты, яшма и редкий в Ирмунсуле жадеит. Немногие носили настоящий малахит, а люди Ньрда щеголяли украшениями из коралла и жемчуга.

– А кто это сидит рядом с моей сестрой? – спросил Йормун опять препирающихся Бальдера и Тиу.

– Эйр, Гевьон, Фулла… – начал перечислять Бальдер.

– Кто вон та, с косами? – спросил Фенрир. Девушка сидела спиной к нему, слегка наклонилась к Хель, и что-то говорила. Хель отвечала невозмутимым взглядом. Даже с такого расстояния видно, что незнакомка манеры имела властные и умела подчинять себе людей. Красное платье с золотым шитьем обхватывало ее спину и как будто обнимало талию. Йормун обратил внимание и на ее тонкие руки с длинными узкими пальцами и кроваво-красными ногтями. В косу девушки вплетена нитка жемчуга и, похоже, это единственное украшение к богатому наряду.

– Это Ванадис, дочь Ньрда. Не обманывайся ее внешностью, она уже старая, – Бальдер скользнул по ней глазами. – Говорят, ее красота наколдована.

– Все красивые – ведьмы, – сказал Тиу.

Йормун уставился на нее с еще большим интересом.

– Правда? Она колдунья? Кто мать? Из Йотунхейма? Говорят, такие могут шепотом убить.

– Здесь множество людей с рунами под одеждой. Но Ванадис другая – ее сила от Луны.

– Так она Дочерь. А кто еще?

– Да что тебе за дело? – сказал Бальдер с досадой. –Слушай, а у вас на севере в самом деле все колдуны? Слушай, – он понизил голос и придвинулся поближе, пока Тиу и Фенрир не могли их слышать из-за возвысившего голос скальда. – Ты можешь… ну, сделать кое-что?

Йормун медленно отставил кубок, давая себе время на раздумья. Скальд прервал песнь и рассмеялся как жеребец на водопое. От Бальдера несло медовухой.

– Сперва скажи, что и за что, – произнес Йормун чуть слышно, но остро.

– Проклясть одного человека.

Йормун едва не рассмеялся.

– Рехнулся? Сам прокляни, – прошипел он.

– Я не могу. Ты тут человек новый, на тебя тень не падет. А мне очень нужно.

– Падет. У тебя есть враг, ты разговаривал со мной и о чем-то просил меня. А потом твоего врага настигнет несчастье. Какое совпадение.

– Он мне не враг и я же не убить его прошу.

– Ну, еще бы, – Йормун оглянулся. На них с Бальдером никто не смотрел. Фенрир успел незаметно улизнуть из-за стола и вертелся рядом с Хель. Тиу разговаривал с одним из родственников. Больше до двух детей и дела никому не было.

– Просто наслать болезнь, слабость. Если не хочешь сделать сам, научи меня.

– Попроси кого-нибудь другого. Ванадис? Кого-нибудь еще.

– Ага, мне еще стразу папу попросить? Уж он поможет с радостью, – сказал Бальдер с горькой усмешкой.

«Он перебрал хмельного меда», – подумал Йормун, – «пьян и не в себе. Он же еще ребенок».

– Кого ты хочешь проклясть? Тиу?

– Нет, Тиу мой брат. Прокляни Этельгерта.

– Кто это? Зачем тебе его? Он что, у тебя подружку увел? Ты вообще понимаешь, о чем просишь? – Йормун чуть не задохнулся.

– Понимаю! – в голос сказал Бальдер. Он горел не детским упрямством, а холодной злобой. Йормун отодвинулся.

– Кто это? – повторил он.

– Придворный скальд, – пробормотал Бальдер уже чуть тише и едва качнул головой в сторону разряженного в шапочку с перьями певуна.

Йормун с секунду смотрел на него.

– Вот как. Рифмоплет, значит, дорожку перешел.

– Прескверный рифмоплет, – угрюмо сказал Бальдер. Теперь он смотрел куда-то вниз, то ли на стол, то ли на сцепленные перед собой руки.

– Что он тебе сделал? Что такого, что ты не можешь рассказать ни отцу, ни сестре, ни… даже матери?

Бальдер покраснел и пошел пятнами. Светлые кудряшки упали на глаза.

– Не могу поведать. У меня есть, что предложить тебе! – он вскинулся с надеждой.

– Неужели? Опять какая-нибудь сумасшедшая колдунья объявила нас троих угрозой всему сущему? – нахмурился Йормун. – И ты, весь такой княжий сын обещаешь покровительство и дружбу? Или деньги? – Йормун скривился. – Ты мал и глуп, Бальдер, и ничего не можешь сделать.

Бальдер вытаращил глаза и открыл было рот, но Йормун наклонился к нему так, что слышал только он.

– Ты не понимаешь, с чем играешь, щенок. Проклятие оставляет след, тонкую нить, которую знающий человек может отследить. Если твой рифмоплет сдохнет – то заподозрят меня, потом тебя. А потом нас сожгут. Понял? Так не докучай мне больше.

Он оставил Бальдер в оцепенении. Только Тиу бросил на него беспокойный взгляд.

***

Йормун знал основы чародейства. Ангрбода не поощряла, но и не запрещала его увлечений. Как он понял, даже в этом он оказался совсем как отец. К тринадцатому году жизни Йормун мог заговорить раны и заставить стрелы лететь куда надо. Он научился манипулировать людьми с помощью магии, подтолкнуть к ссоре, а потом так же стремительно помирить. И да, он умел наложить проклятие. Йормун испытал свое умение лишь раз, и результат испугал его. Еще больше смутило, что сестра обо всем догадалась.

Проклятие било больно, еще больнее оно отзывалось тому, кто наложил его. Несколько лет назад Йормун проклял мужчину, который хотел стать мужем его матери. Он не был плохим человеком, Йормун вовсе не ненавидел его. Но он не смог удержаться, когда тот вслух размечтался, как будут править Ирмунсулем его собственные дети. Ноги у болтливого жениха отнялись на третий день, а еще через пять Йормуна стошнило прямо за обеденным столом.

Хель подарила ему тогда амулет, который он до сих пор носил с собой и никогда не снимал. Маленькие бледно-зеленые камешки назывались у них жемчужиной дракона и считалось, что они прибавляют мудрости тем, кто их носит. Теперь такой круглый камешек в серебряной оправе висел у него на шее, спрятанный под воротом рубахи. Изображение длинного ящера, вцепившегося себе в хвост, опоясывало камешек, а по бокам вырезаны маленькие руны. Хель постаралась, чтобы Йормун не мог наложить порчу одним недобрым взглядом. А ведь люди часто раздражали его.

***

Ангрбода с тревогой смотрела на старшего сына. Ее пальцы сжимали край дубового стола, оставляя следы на полированном дереве. Она видела, как Йормун наклонился к Бальдеру, тени от факелов легли на лицо ее сына резкими штрихами, словно руны проклятия. Его брови сошлись в напряженной гримасе.

– Не беспокойся о нем, – сказал Ньрд, владыка побережья. Его голос напоминал шум прибоя – низкий, насыщенный солью и ветром. Ангрбоде не нравился его запах – морская вода, пропитавшая кожу, смешанная с дымом костра и чем-то звериным, будто он только что снял шкуру с тюленя. Но сам он был крепок, как выброшенный на берег корабельный киль.

– Твой сын не будет противиться.

– Как знать, может, ты и прав. А может и нет, – ответила Ангрбода. Ее ноготь звякнул по краю серебряной тарелки, оставив на металле тонкую царапину. – Йормунганд, Хель, Фенрир – все они носят в себе его кровь. Как носит рана осколок стрелы.

Ньрд откинулся в кресле, и бисерный кафтан его вспыхнул тусклым сиянием, будто чешуя глубоководной рыбы. Его усы, седые, как пена на гребне волны, шевельнулись, когда он усмехнулся:

– Лодур – старый лис, оставивший лишь следы да пустые обещания. Ты же вырастила их крепкими, как дуб, и острыми, как топор.

Ангрбода вздохнула, и прядь её волос, цвета пожухлой пшеницы, выбилась из-за уха. Она не поправила её – пусть видит, какая она: не тонкая дева, а женщина, прошедшая сквозь огонь и лёд.

– Посмотри на меня, – попросил Ньрд.

Его глаза были как вода в проливе – серые, непрозрачные. Ангрбода увидела в них то же, что читала в глазах всех мужчин: расчёт, любопытство, голод.

– Как думаешь, – спросила она, проводя пальцем по ободку кубка, где винный налёт слился с позолотой, – а ты нравишься мне?

– Если бы нравился, ты бы не сжимала кубок, как кинжал.

Она рассмеялась – коротко, без радости.

– Моё лицо – не для твоих песен. Оно помнит и снега, и кровь.

– И от этого оно прекраснее, – Ньрд махнул рукой, и браслеты на его запястьях звякнули.

Взгляд Ангрбоды скользнул по залу.

– Если ты ждёшь, что Лодур вернётся…

– Не смей! – сказала Ангрбода сухо и резко. – Я приехала не ради него, а вопреки. Как корабль, идущий против ветра.

Фригга, уловив напряжение, защебетала, как птица перед грозой:

– А правда ли, что в Ирмунсуле земля промерзает до самого сердца?

– Правда, – бросила Ангрбода. – Зимой – лёд в жилах, летом – солнце, жгущее кожу. И у нас много волков.

– Ох, как страшно! – Фригга прижала руку к груди, где драгоценности сверкали, как лёд.

– Не страшно, – резко сказала Ангрбода. – Страшно – это когда твой муж исчезает, а чужие люди решают, что лучше для твоих детей.

Ньрд внезапно расхохотался. Его смех раскатился по залу, как гром.

– Беру! – произнёс он, хлопнув ладонью по столу. – Такую жену не отпустишь.

– Я не дала ответа, – сказала Ангрбода и поднесла кубок к губам.

– Но ты приехала, – с несвойственной ему мягкостью сказал Ньрд.

***

Пир угасал. Песни сменились танцами, а топот пьяных ног – размеренным гулом разговоров. В центре зала, освещённые дрожащим светом факелов, кружились пары. Дым от очага стелился по потолку, как туман над болотом.

Йормун наблюдал, как Ньрд повёл его мать в танец. Несмотря на мужской наряд – кожаные штаны, тунику с меховой оторочкой – Ангрбода двигалась легко, будто её ноги скользили по льду. Люди хлопали, но глаза их оставались холодными.

Вдруг – будто солнечный луч сквозь тучи – в круг выплыла Ванадис. Её красное платье переливалось, как красное вино в кубке, а чёрноволосый кавалер держал её так бережно, будто боялся раздавить.

Йормун сжал кубок. Ему вдруг захотелось почувствовать, как дрожит её тело под тонкой тканью, вдохнуть аромат её кожи, так, чтоб голова закружилась. Ведьма, – мелькнуло у него. Он резко отпил вина и отвернулся, но сладкий привкус желания остался.

Музыка сменилась. Скальд затянул героическую песнь – о битвах, крови и славе. Гости шумно рассаживались, но Йормун не слышал их смеха – только звон в ушах.

– У нас пиры не такие весёлые, – Хель внезапно возникла рядом, как тень. Фенрир, как в детстве, ухватился за её юбку. Поймав взгляд брата, он нехотя отпустил ткань и надул щёки, изображая взрослого.

– Пусть, – Хель махнула рукой. – Он ещё дитя.

«В его годы я уже не был ребёнком», – подумал Йормун, но лишь потрепал брата по рыжей гриве.

– Станцуешь со мной? – спросил он сестру.

– Почему бы нет? – Хель улыбнулась, и агатовое ожерелье на её шее вспыхнуло, как угли. – Я пьяна, сыта, и меня уже звали… Но для брата сделаю исключение.

– Не упивайся. Что-то не так.

– Ты всегда так говоришь.

– Хм.

– Мы просто в новом месте, – она дотронулась до амулета у его шеи, – Мне и страшно, и… любопытно.

Йормун взглянул на неё: Хель выделялась среди остальных дев – как волчица среди овец. Её платье, сшитое из зелёной шерсти и лисьего меха, облегало стан, а золотые украшения звенели при каждом движении.

– Особенно любопытно насчёт поцелуев? Ты пялилась на скальда так, что даже я краснел, – проворчал он. – Не опозорь нас в первый же вечер.

Хель звонко рассмеялась. Несколько мужчин обернулись, но она и не заметила.

– Что думаешь о Ньрде? – она придвинулась ближе и понизила голос. От нее пахло вином.

– Он староват для тебя, – бросил Йормун.

– Не играй в дурака. Он наследник Альфедра. Его земли богаты, а флот…

– Хель, он старше матери.

– Глупый! – она покраснела. – Я пытаюсь сказать, зачем мы здесь! Мне сказала его дочь – Ванадис. Она думала, мы знаем. Я притворилась, будто знаем.

Йормун замер. На них чуть не налетела другая танцующая пара.

– Ты тоже думаешь, что не из-за отца?

– Чтоб цверги растерзали этого труса! – Хель сжала кулаки. – Он даже не явился! Может, он и не знает, что мы здесь!

– Или Альфедр скрыл это от него, – осторожно сказал Йормун. Он вновь подхватил сестру за талию и вовлёк ее в танец.

Хель вздохнула:

– Мать нам объявит перед самой свадьбой, не раньше. Всегда она такая, – Хель говорила с горечью.

– То есть… Ньрд и… – Йормун широко раскрыл глаза.

– Дурак, – сказала Хель, но без злости.

– Да, дурак, – согласился Йормун, – и слепой, как тот великан.

– Музыка смолкла, – Хель остановилась. – Я утомилась. Завтра новый день. Фенрир! Пойдем, пусть покажут нам наши опочивальни. Пусть мать повеселится без нашего надзора.

Йормун хмыкнул в ответ на ее слова. Он и в самом деле устал, а ведь они только приехали и уже столько всего произошло. Мать выходит замуж? За будущего владыку Гладсшейна? Бальдер с его проклятиями, Тиу с его скользкими расспросами.

Йормун взглянул на дверь чертога. Где-то там, во тьме, ждало будущее – и, как волк в засаде, оно не собиралось быть добрым.

## Глава 2

Новый день и впрямь наступил – солнце било в щели ставень, будто норовило выжечь следы вчерашнего пиршества. Йормун откинул шерстяное одеяло, и холодный воздух обжег кожу. Сколькие из вчерашних пирующих молят богов, чтобы утро не настало? – подумал он, потирая виски.

Подойдя к стрельчатому окну, он увидел внизу суетливых слуг. Огороженное поле для стрельбы из лука уже пестрело мишенями. Замковый сад зеленел под первыми лучами. От одного взгляда на плодовые деревья Йормуну захотелось яблок, сочных, покрытых утренней росой.

Натянув поношенные кожаные штаны и высокие сапоги, он накинул синий плащ – дар матери, вытканный серебряными нитями.

***

Кухонные коридоры звенели от скрежета щеток – служанки, прижавшись к стенам, пропускали его, не поднимая глаз. Йормун делал вид, что не заблудился в бесчисленных коридорах замка, а точно знает, куда идет.

В сад он вышел внезапно. Наугад толкнул очередную дверь и оказался среди зелени. Тонка тропинка вела вглубь, мимо пристройки с лопатами и корзинами внутри. Среди разросшихся яблонь девушка сбивала плоды длинной жердью. Ее волосы покрывала косынка, подол она подвернула так, что даже коленки ее стали видны. Услышав шаги, она обернулась, и Йормун оцепенел.

Ведьма.

– Хм, а без краски на щеках ты выглядишь моложе, чем есть на самом деле, Ванадис, – сказал он, склонив голову на плечо.

– Пытаешься поддеть меня, Лодуров щенок? – усмехнулась девушка и бросила ему яблоко.

Йормун поймал его, отер о плащ и надкусил. Он продолжал стоять, таращась на нее, на ее голые ноги, на красную краску на ногтях, которую она не потрудилась снять. На светлые волосы, выбившиеся из-под косынки и румянец во всю щеку. Ванадис больше не смотрела на него, но руки с жердью дрогнули.

– Что тебе нужно? – спросила она резко.

– Ничего, – он пожал плечами и бросил огрызок яблока в траву. – Смотрю и радуюсь удаче. Как сладко сердцу познакомиться с будущей сводной сестрой. Помочь с корзиной?

Он кивнул на большую и очевидно тяжёлую корзину, наполненную яблоками.

– Не нужно. Кликну слуг.

– Почему не приказать слугам собрать тебе яблок? – спросил Йормун.

Ванадис качнула жердью ветвь, и яблоко ударило Йормуна прямо по макушке.

– Ой!

– Я кликну слуг, – сказала Ванадис. – Пусть проводят тебя, раз ты заблудился.

– А Хель говорила, что ты милая, – фыркнул Йормун, потирая ушибленное место. Он сорвал еще пару яблок – для брата и сестры.

– Хель говорила, что ты старший из троих, – ответила Ванадис высокомерно. – А ведешь себя как мальчишка. Деревенский. Так и быть, бери корзину и ступай за мной.

– Пытаешься поддеть меня, дочь Ньрда, – проворчал Йормун, поднял ношу и пошел следом за Ванадис.

***

Комната Хель ослепляла. Свет из открытого настежь окна освещал разбросанные платья из распахнутого сундука, пустые кубки и набережно брошенное поверх серого атласного платья агатовое ожерелье. Сама Хель лежала, завернувшись в одеяло, а Фенрир храпел рядом, раскинувшись, как побитый пес.

– Принеси испить, – простонала сестра, стоило Йормуну скрипнуть дверью. Кувшин с водой стоял недалеко, на низком столике, рядом с чашей для умывания. Йормун налил и подал кубок, избегая брызг.

– С похмелья, сестрица?

– Проклятое вино… – Хель застонала, прикрыв глаза. Она выглядела бледной и растрепанной. Служанка помогла ей переодеться, но прибирать не стала. Может быть, было уже слишком поздно, может быть, и сама была уже пьяна. Йормун положил рядом с Хель яблоко. Он не хотел рассказывать про просьбу Бальдера и не желал даже думать о скором союзе матери и Ньрда. Хотя бы этим утром.

– Я видел Ванадис этим утром, – сказал он.

– Это от нее? – Хель взяла яблоко, повертела в руках и положила обратно. – Не хочу. Будь с ней настороже. Она получила место Старшей Сестры не благодаря крови, поверь мне.

– Неужели? – приподнял бровь Йормун. – Дочь Ньрда верховодит среди Дочерей Луны, а сгодилась бы и дочь служанки?

– Говорят, так и есть, – сказала Хель.

– Дочь служанки? Хм.

– Так говорят, – повторила Хель. – Тебе ведомо, что сие значит. Она сильна, и умеет колдовать не хуже тебя, братец. Будь с ней настороже. Она развратна и спесива, и предвещает всякие несчастья.

– Я думал, она мила тебе, – пробормотал Йормун. – Вчера ты ей улыбалась.

– Я улыбнусь и палачу на плахе, чтобы рубил быстрее и не больно, – фыркнула Хель. Она уже совсем оправилась, глаза заблестели, щекам вернулся цвет. – Ванадис обольстит любого, и многие погибли под властью ее чар.

Йормун вспомнил гладкие светлые ноги Ванадис и тонкую светлую прядку в лучах солонца.

– Так говорят или так и есть? – спросил Йормун. – Чего страшишься? Что я женюсь на будущей сестре?

– Нет! Она же Дочерь! – Хель задохнулась от возмущения.

– Тише, – крякнул Фенрир, не открывая глаз.

– Вести себя надо как агнцы, – чуть тише сказала Хель и погладила младшего брата по голове. – Пусть думают, что мы деревенские простецы, так будет проще обдурить того, кто нам поверит. Но нам с тобою верить не следует никому.

Йормун поцеловал ее в макушку:

– Отдыхай. Состязания начнутся к полудню.

– Ты участвуешь?

– Чтоб меня с моей-то стрельбой? Посмотрю лишь.

– Не прибедняйся, ты должен защитить честь Ирмунсуля.

– Все-то я чего-то должен, – проворчал Йормун чуть слышно и покинул покои сестры.

***

Хель крепко держала Фенрира за руку, хоть мать и клялась, что в Гладсхейме им не грозит опасность. Младший брат ерзал, вытирал пот со лба, и ныл. Хотя они спряталась в тени у развесистого дерева, легче не становилось.

– Жарко же! Скоро мы уйдем?

– Терпи, – одергивала его Хель.

На поле для состязаний понемногу стекался народ – кто праздно шатался, кто мешал слугам завершать приготовления. У кривого дуба тощий старик с лицом, будто вырезанным из старой кожи, принимал ставки на лучников. Фенрир поглядывал на него и звякал монетками в ладони.

– Ты ведь не знаешь, кто здесь кто. Не рискуй деньгами, – сказал Йормун.

– Даже повеселиться нельзя, – надулся Фенрир.

– Невыносимый плакса, – скривила губы Хель.

– Ничего, – успокоил её Йормун. – Как начнётся действо, забудет про всё.

– Видел мать?

– Мельком. Сказала, Фригга звала её на прогулку после состязаний. Сейчас они под навесом, от солнца прячутся.

– Не солнце страшно, – передёрнула плечами Хель. – Эти проклятые мошки! Даже в покоях от них нет спасения!

– Ты ноешь не хуже Фенрира.

Йормуну и самому хотелось ныть. Жара, мошки, томительное ожидание, косые взгляды, за которыми таилась то ли угроза, то ли обычная неприязнь к чужакам. А мать ничего им не говорила, ни про Ньрда, ни про отца. Йормун – старший, но не мог решать ничего, что касалось его матери. Хель погрузилась в свои мысли. Чтобы отвлечь ее. Йормун заговорил о Бальдере и его просьбе.

– Вчера на пиру, стоило переступить порог, а мне уже сделали непристойное предложение, – попытался пошутить он, но сестра не улыбнулась в ответ.

– Ванадис? – спросила она тусклым голосом.

– Бальдер, – он усмехнулся ее удивленному взгляду. Отрешенности как ни бывало. Йормун кратко пересказал ей разговор с младшим сыном князя.

– Скальд Этельгерт… – произнесла Хель и нахмурилась. – Его песни ослепляют сердце. Мальчишка завидует ему или есть что-то большее? Хотя ответил ты отказом, этого довольно. Ванадис мне шепнула, что он может оказаться княжьим сыном, так сам он говорит.

– Слова, слова, слова, – протянул Йормун. – Все о чем-то говорят и редко правду.

Хель ответила ему насмешливым взглядом, он подмигнул в ответ.

– Гляди, а вот и Этельгерт – она кивнула в сторону слуг, накрывающих столы. Среди них, как петух среди несушек, выхаживал мужчина в шляпе с цветным пером. При свете дня он выглядел менее загадочным, чем в полумраке пиршественного зала, но все же подвел глаза темной краской, а бородку завязал в щегольскую косичку. Йормун даже через десяток шагов почувствовал, как сильно скальд ему не нравится.

Заметив Хель, Этельгерт галантно поклонился, так что шляпа чуть не слетела оземь. Несмотря на изящные черты лица, сам скальд напоминал засаленный клубок шерсти – круглый, лоснящийся, от него будто несло затхлостью старого сундука. Однако одежда отличалась богатством, на ногах алые сафьяновые сапоги, кафтан расшит золотой нитью.

– Что за диво ходит среди нас в облике смертной? – голос Этельгерта настолько отличался от его внешности, что Йормун вздрогнул. Хель просияла.

– Хель, дочь Лодура, – сказала она прежде, чем Йормун успел открыть рот.

– Твоя красота – как лунный свет на лезвии секиры: ослепительная, холодная и сулящая неизбежное. Она не согревает, но заставляет трепетать сердца смельчаков, ищущих либо славы, либо гибели у твоих ног, – продолжил лить словесный мед Этельгерт. У Йормуна брови полезли на лоб.

«Луноликая, что он несет?!»

Но Хель, похоже, нравилось.

Хель, которая могла взглядом осадить любого мужчину, таяла от низкого, глубокого и мягкого голоса скальда, будто крестьянка при виде монеты.

– А что, сланых дев при дворе мало или моя сестра выглядит доступнее? – поинтересовался Йормун тем тоном, после которого следует зуботычина.

Скальд перевел на него оценивающий взгляд, да такой, что у Йормуна непроизвольно ладони сжались в кулаки.

– Мало врагов у тебя? – спросил он Этельгерта прямо.

Скальд усмехнулся и молча поклонился. Йормун дернулся, но Хель успела положить ему руки на плечи.

– Тише-тише, ты же не Фенрир, – прошептала она и из-за плеча брата улыбнулась Этельгерту. Тот снова чуть поклонился, повернулся на пятках и быстро ушел, явно довольный собой.

– Интересно, что он в гульфик подкладывает – тряпицу или мочало? – фыркнул Йормун, когда скальд удалился.

Хель шлёпнула брата по плечу.

– Да брось, скальд как скальд. Голос сладкий как варьенье, это верно.

– А ручонки, поди, липкие, как смола, – Йормун загнул пальцы, изображая паучьи лапки.

На этот раз шлёпок прозвучал звонче.

– Я уже взрослая, братец!

«И глупая, как новорождённый поросенок» – мелькнуло у Йормуна.

– И кто же та дева, которая призывала меня к благоразумию утром? Скажи мне, как появится вновь, – поддел Йормун сестру и тут же получил каблуком по ноге.

– Калекой меня сделаешь, сестрёнка!

– Так тебе и надо! Ничего, у меня есть еще один брат. Верно, Фенрир?

Улыбка медленно сошла с лица Йормуна.

– А где… Фенрир?

Хель побледнела, как снег. Пока они перебранивались в тени, младший брат бесследно исчез.

***

На просторном поле кипела работа – слуги в потёртых холщовых рубахах накрывали дубовые столы, откупоривая бочки с пивом, от которого в воздухе уже витал терпкий хмельной дух. Между торчащими из земли пёстрыми колышками натягивали верёвки, огораживая место для состязаний. Лучники, туго перетянутые кожаными портупеями, собрались отдельной кучкой, поочерёдно прицеливаясь в мишени. Сладковатый запах яблочного сидра и свежеиспечённых булочек манил к накрываемым столам.

Фенрир жадно сглотнул слюну. Ловко ухватив за подол пробегавшую мимо служанку, он выхватил из её корзинки румяное яблоко. Девушка лишь рассмеялась, блеснув белыми зубами, и скрылась в толчее.

Никто не обращал на мальчишку внимания – взрослые спешили по своим делам, и Фенриру приходилось ловко уворачиваться, чтобы его не сбили с ног. С каждой минутой его охватывало всё большее разочарование. Здесь было многолюдно, сладко пахло, кругом витала праздничная суета – но ничего по-настоящему интересного не происходило. В Ирмунсуле на осенних состязаниях всё было иначе – женщины переругивались, заранее споря о победителях, нередко дело доходило до потасовок. Фенрир мог важно расхаживать между ними или даже гарцевать на своём скакуне, и люди почтительно расступались, не желая оказаться под копытами. То и дело ему подсовывали сласти, а девчонки заигрывали, пряча улыбки за рукавами.

Йормун считал его ещё маловатым для девичьих утех, но у Фенрира было на этот счёт своё мнение. Просто старшему всегда доставалось больше внимания – даже мать с сестрой души в нём не чаяли. Йормун – настоящая девчонка, да ещё и колдун к тому же! А Фенрира манили охота, кулачные бои и озорные проделки. Дядя Гримунд не раз предлагал Ангаборде отдать младшего сына ему на воспитание – из парня выйдет настоящий воин. На Йормуна дядя давно махнул рукой. Но мать не желала расставаться с младшеньким, да и боялась, как бы брат не настроил Фенрира против старшего сына.

– Эй, малец! – донёсся голос, но Фенрир проигнорировал его, пока чья-то мозолистая лапища не вцепилась ему в загривок. Мальчишка резко развернулся.

– Я те не малец, – Фенрир начал было сжимать кулаки, но тут же расслабился. – Айе, Гарриетт! Сестра тебя послала?

– Сестра? – Гарриет склонил голову набок. – Так ты опять сбежал?

Тёплые карие глаза Гарриетта лучились морщинками, а виски серебрила седина, но в целом мужчина выглядел крепким и добродушным. Безбородое лицо украшали лишь густые усы щёткой. Одежда, некогда дорогая, выцвела и местами прохудилась.

– Я не сбежал, – Фенрир заложил руки за спину. – Просто гуляю.

– Ага, гуляешь. Давай вместе погуляем. Я впервые в этих краях, не подскажешь, где шатры жриц отыскать? – Гарриетт озадаченно оглянулся.

– Я и сам тут впервые, – буркнул Фенрир, поправляя одежду, – Шатров Луноликой не видел. Должны быть на юго-востоке, как водится.

– У нас Луноликой не почитают. Давай, вместе поищем, господин. Так и сестра бранить не станет, а станет – так не сильно. И развлечение.

– Развлечение – искать шатры, – фыркнул Фенрир. – А зачем тебе. Гарриетт? А коли у вас нет Луноликой, на кого молитесь? На солнце? На гром?

– Заговор от хвори нужен. У нас знахарки этим промышляют, – ответил Гарриетт, – Жрицы, думаю, те же знахарки, только спесивее. А молимся и грозе, и солнцу, и небесному змею. Бабам только бабы молятся.

– Такое лучше не болтать. Не знаю здешних порядков, но у нас бы тебе всыпали за такие речи. Ладно, провожу тебя до жреческих шатров, а то ещё набедокуришь. Только больше за шкирку не хватай!

– Будет исполнено, – поклонился Гарриетт, – Очень признателен.

Фенрир покрутил головой, затем поднял взгляд к небу.

– Юго-восток вон там, – подсказал Гарриетт, указывая направление.

– Ага, – важно кивнул Фенрир, и они двинулись на поиски жреческих шатров.

## Глава 3

В былые времена празднества в Гладсшейне случались чаще, чем раз в год. Пока князь Альфедр оставался молодым и ненасытным до завоеваний, он редко задерживался в родовых стенах – лишь изредка навещал тоскующую в одиночестве супругу. Сначала он любил сам скрестить мечи с врагами, потом – поднимать кубки с теми, кого недавно покорял. Теперь же страх в сердца врагов вселяли лишь старые сказания о его подвигах, да грозный облик его старшего бастарда – Йорда.

Фригга терпеть не могла Йорда. Не столько за кровь мужа в его жилах, сколько за то, что ублюдок походил на Альфедра куда больше, чем её законные сыновья. Что не мешало ей в трудную минуту протягивать руку за помощью. Об этой странной вражде слагали песни и похабные байки, которые тихонько пересказывали за пиршественными столами.

Четверых детей Фригга родила – то ли в присутствии мужа, то ли в его отсутствие. Шептались, что отцом могли быть и братья Альфедра. Пока однажды те не исчезли без следа – то ли сгинули под корнями старого дуба, то ли предпочли бегство княжескому гневу. Фригга не проронила ни слезинки.

Когда князь осел в родных стенах, Фригга даже не подумала уступить ему хоть часть той власти, которою получила пока его не было. Её празднества манили правителей соседних земель, как мёд мух. Теперь золото и люди текли в княжество рекой, обогащая центр города, в то время как окраины обрастали убогими лачугами и дымными мастерскими.

Нынешний пир в честь помолвки Ньрда и Ангаборды казался таким же рядовым развлечением для увядающего князя, как и десятки предыдущих. Бесконечной чередой проносились они перед его взором, хотя всякая победа посвящалась ему. Люди все так же искали его милости, надеялись на дары и клянчили справедливости. Альфедр же думал, что к старости получит мудрость, получил только скуку.

Фригга появилась на состязаниях в платье цвета лесной чащи – настолько тёмного, что могло поспорить с нарядом Зису. Княгиня не обольщалась, что сможет затмить молодость будущей невестки, но всё же попыталась: черепаховый гребень сдерживал серые волосы, а руки и шею опутывали витые цепи из красного и жёлтого золота, звонкие, как зимний ветер.

Ангрбода, подобно дочери, пренебрегла присланным нарядом и появилась в том же платье с лисьей опушкой, что и накануне. Смятая ткань неловко топорщилась, заставляя её то и одёргивать складки. Фригга едва скрывала брезгливость – у этих северных варваров напрочь отсутствовало чувство прекрасного! Лишь сандаловый веер с изображением лисиц, купленный служанкой на базаре, хоть как-то скрашивал этот неприглядный образ.

– Не пойму одного, – Фригга перебирала свой веер из позолоченных перьев, – как женщина твоего круга могла связаться с Лодуром?

Ангрбода прикусила губу:

– Лодур был статен, как молодая сосна. А как умел смешить! Теперь, верно, обрюзг, облысел…

– Вовсе нет, – досадливо фыркнула Фригга. – Мужчины, в отличие от нас, с годами лишь хорошеют. Всё такой же статный, всё такой же весельчак.

– Вот как.

– Неужто пожалела, что так поспешно согласилась на Ньрда?

– Я надеюсь, он станет отцом Йормуну.

– Йормуну? Да он уже почти мужчина!

Ангрбода усмехнулась. Фригга едва ли нравилась ей больше, чем она Фригге и откровенничать вовсе не хотелось.

– Ты же знаешь, Фригга – сыновьям нужен отец. У Хель и Фенрира вместо него был Йормун, потому младший и вырос таким… каков есть. А у Йормуна была лишь я.

– Разве он не помнит Лодура?

– Ему только кажется, что помнит.

Фригга кивнула с притворным пониманием.

– Дело ведь не в союзе с Ирмунсулем, правда? – вдруг спросила Ангрбода.

– Что за мысли, милая?

– Просто… предчувствие

***

Йормун расталкивал толпу у столов с яствами, где воздух гудел от пьяного смеха и звенел хмельными голосами. Если бы ему было одиннадцать, как Фенриру, он первым делом рванул бы сюда – к ароматам жареного мяса и сладковатому духу яблочного сидра. Но младшего брата нигде не было.

Он пытался расспрашивать. Гости Альфедра отворачивались, будто не слышали. Слуги качали головами, избегая встретиться взглядом. Служанки шарахались, как от прокажённого.

Мысль обратиться к своему отряду мелькнула и погасла – мать узнает, что упустил брата. Да и Хильд, их командир, едва понимал местную речь. Его появление только напугает людей, но не поможет в поисках.

В Ирмунсуле они с Хель и бровью не повели бы – там каждый знал их сорванца. Для Фенрира увести чужого жеребенка, опрокинуть воз с рыбой – проверить свежая ли вся, разрисовать охрой покрывала жриц перед обрядом – забава. Йормуну за такое содрали бы кожу, но материнская любовь слепа. От старшего брата малец получал лишь подзатыльник, а Хель… Хель его баловала.

Воспоминание нахлынуло внезапно – то лето, когда у озера поселились тролли. Мелкие, зубастые твари, пахнущие гнилью. Они утащили сына служанки – Хель нашла его изуродованное тельце во дворе. С тех пор она не отпускала Фенрира ни на шаг, хотя характер у брата был хуже осенней грозы.

Однажды, когда Фенрир был еще совсем маленький, на озере возле их дома поселились тролли. Мелкие зубастые существа задирали мелкую скотину, собак и оставленных без присмотра детей. Хель пришла домой в слезах и с пятнами рвоты на подоле, когда обнаружила тело трехлетнего сына служанки во дворе. Фенрира она не отпускала от себя ни на шаг. Характер у него уже тогда был не сахар, но она терпела. Служанкам не доверяла, памятуя о том, что одна из них не доглядела за собственным сыном. Хель побледнела и осунулась, Ангаборда назначила награду за голову каждого тролля, а Йормунганд все искал способы извести пакостников. Он ставил ловушки и рисовал защитные руны, но полностью избавиться от напасти не удавалось.

И все было вроде, как всегда, солнце светило, трава зеленела, мухи кусались, только дети больше не играли возле ручейков, стих собачий лай во дворах, а пастухи и владельцы отар ходили мрачные и хмурые. И Хель обнимала тонкими ручонками младшего брата, будто и правда могла защитить от мерзких плотоядных существ.

Через три недели Йормунганд нашел своего пса с дырой в брюхе и выпотрошенным. Он лежал с оскаленными зубами, пялясь остекленевшим глазом в серое небо. В животе псины зияла дыра. Йормунганд понял, что его потрошили еще до того, как он успел околеть. Наверное, подобное видела и Хель.

Собирался дождь. Йормунганд вышел к озеру и проверил ловушки. Попалось несколько грызунов. Один был еще жив. Йормунганд взял его за голову так, что тот не мог его укусить, уперся ногами и потянул. Тролль коротко и отчаянно заверещал, потом крикнул, в шее тролля хрустнуло, и голова поддалась. Йормунганд взял ее за ухо, челюсть тролля съехала вбок, как в ухмылке, вынес на вытянутой руке к каменному выступу над озером. Заготовленная палка валялась там, где он ее оставил. Заостренное с двух сторон маленькое копье. Йормунганд воткнул палку в землю и нахлобучил сверху голову тролля. Сына Ангаборды никто не учил этому, но он знал, как нужно поступить.

Рядом с воткнутой палкой он начертил руны, складывающиеся в стих, а стих складывался в проклятие. Йормунганд подумал обо всех этих мелких зубастых тварях, сидящих сейчас в темноте, думающих только о голоде и убийстве. Он и сам уже чувствовал, что неплохо было бы поесть, но воспоминание о выпотрошенной собаке отбило у него аппетит.

Через голову Йормунганд стащил с себя испачканную в крови тролля одежду, и завернулся от холода только в синий шерстяной плащ, который соткала для него сестра длинными, зимними вечерами. Глядя в расширенные немигающие желтые глаза, вспомнил о собаке, представил на ее месте маленького Фенрира и всей душой пожелал поганым троллям всяческого зла.

Из- за зловонных маленьких трупиков в озере передохла почти вся рыба. Хель подарила Йормунганду подвеску одновременно и благодарность, и предостережение. Йормунганд носил ее не снимая, постоянно чувствуя холодящее напоминание о собственной силе.

Через пару дней приехал дядя Гримунд поздравить со счастливым избавлением от напасти. Тогда-то Йормунганд и сказал ему, что воином ему не стать, слишком он брезглив к смерти. Дядя лишь пожал плечами и сказал, что тогда он сожалеет, что Хель не родилась мальчиком, а Йормун – девицей. Йормунганд согласился с ним, чем сильно разозлил дядю. Йормунганду тогда едва исполнилось десять, и он многого не знал.

Опасность ушла, но привычка приглядывать за братом у Хель осталась.

В Ирмунсуле Йормунганд нашел бы Фенрира за пару минут. Но колдовать в Гладсшейне он не решался, тем более что ведунов не жаловали. Тем более детей Лодура. Йормунганд еще помнил, какой тишиной встретили его семью на вчерашнем пиру.

Но если он мог бы найти брата с помощью колдовства, то и другие тоже смогут. Йормун поймал за рукав одного из слуг – бородатого крепыша.

– В какой стороне жрицы? – спросил он без лишних любезностей.

– На юго-востоке, как и всегда, – ответил тот сварливо и махнул в сторону шатров, которые Йормунганд и сам уже разглядел.

– Благодарю, – сказал Йормунганд и выпустил рукав.

Крепыш только плечом дернул.

– Что ему нужно, Йорд? – к мужчине подошла златокудрая дева. Она коснулась Йорда и мягко провела пальцами вдоль линии его плеча. Светлое покрывало лежало на ее плечах – бывшая Дочерь, ныне жена великого воина, мать его детей. Нежная Сиф.

– Спрашивал, где найти жриц.

– Это ведь щенок Лодура, верно? – ее зеленовато-голубые проследили за удаляющимся парнем. Рыжие пряди медным огнем горели на неумолимом солнце.

– Похож, будто с самим помолодевшим Лодуром столкнулся. И торопится, стремительный, как и он, – Йорд тоже поглядел вслед Йормуну, но без того интереса, как его жена.

– Будь с ним настороже.

Йорд пожал плечами.

– Надо ли? Я не боюсь старого шутника, с чего думать о его помете?

– И все же, будь настороже, – Сиф откинула золотую прядку, упавшую ей на лицо. – Ванадис очень внимательна к нему.

– Это ее дело.

***

Шатры жриц в Гладсшейме разительно отличались от тех, что Йормун знал. В Ирмунсуле всё, что принадлежало Луноликой, было белым – одежды, полотна, даже лица жриц под прозрачными покрывалами, бледные, как лунный свет. Лишь однажды это однообразие нарушил Фенрир, разукрасив священные покрывала алыми кляксами, словно кровью.

Здесь же его искусство потерялось бы среди кричащих узоров и пестрых красок шатров. Йормун замер, поражённый кощунственной пестротой.

К нему вышла девочка-ученица, закутанная в серую хламиду, словно в саван, поверх которой было наброшено розовое покрывало с вышитыми незабудками. Лицо её казалось болезненным – то ли от серого одеяния, то ли от настоящего недомогания. Йормун заметил её жёлтые, обломанные ногти.

В Ирмунсуле жрицы, лишённые права соперничать роскошью, украшали лишь волосы и ногти. Он помнил, как заворожённо наблюдал за мастерами, превращавшими хрупкие ногтевые пластины в шедевры – мимолётные, как утренний иней.

Девочка не дала ему заговорить.

– Хранительница велела передать: твой брат под её защитой. Она не может принять тебя сейчас – готовится к ритуалу, неведомому в ваших землях.

Йормун нахмурился:

– Мой брат у неё?

Девочка кивнула и развернулась уходить.

– Постой! Я могу его забрать?

Она остановилась, бросила на него взгляд, полный лукавства, и сказала:

– К нам редко заглядывают такие милые мальчики. Оставь его ненадолго. До начала ритуала.

Теперь Йормун по-настоящему встревожился.

– Отдайте Фенрира. Немедленно.

– Иначе наложишь проклятие? – усмехнулась она.

– Да, – вырвалось у него раньше, чем он осознал.

Девочка скривила лицо, будто сама мысль о его угрозе была смешной и жалкой.

– Хорошо. Жди здесь. Брат скоро выйдет.

Она исчезла за разноцветным пологом.

– Йормун!

Он обернулся. Хель спешила к нему, держась за руку с Этельгертом – тем самым скальдом, что так раздражал Бальдера. Что-то изменилось в ее лице, за те минуты, которые они провели порознь, Хель будто немного изменилась.

– Ты нашел Фенрира? – выпалила Хель. – Этельгерт видел его.

– Да. Он здесь, – сказал Йормун.

Будто очнувшись, Хель высвободила свою руку из руки Этельгерта, но Йормун заметил, как пальцы скальда сжались, будто не желая отпускать.

– Гарриетт, – произнесла Хель.

Гарриетт, в одежде теплее, чем следовало, высокий, темный и нескладный, нес Фенрира на руках. Йормун, обрадовавшийся было при виде брата, замер. Выглядел Фенрир плохо. Лицо раскраснелось, губы пересохли. Будто его свалила внезапная горячка. Левая рука безвольно свисла, правая лежала на груди. И Фенрир даже головы не повернул в его сторону.

– Что случилось? – спросил Йормун. Хель ахнула и поспешила к младшему брату.

– Не знаю. Похоже. перегрелся, – сказал Гарриетт.

– Фенрир, – мягко позвал Йормун.

– Отстань. Спать хочу. Жарко, – едва слышно пробормотал мальчик.

Йормун беспомощно посмотрел на Хель. Та едва заметно пожала плечами.

– Унеси Фенрира в наши покои, – сказала Хель Гарриетту. – Я найду мать. Ей надо сообщить немедленно.

– А дочери не могут помочь? Врачевание по их части, – подал голос Этельгерт.

– Там… уже дали малому что-то, – сказал Гарриетт.

– Ему надо отлежаться, – сказал Йормун. – Хель, в самом деле. позови мать. Пусть хоть ради Фенрира снизойдет до собственных детей.

– Йормун, – сурово сказала Хель.

– Жарко… – простонал Фенрир.

– Я тебе устрою жару, – пообещал Йормун, но в голосе его звучала тревога. Хель осторожно прикоснулась к щеке брата – кожа горела, как раскаленный камень.

– Он болен, – прошептала она, и в её глазах вспыхнула та же тревога, что когда-то была в глазах их матери, когда тролли нападали на поселение. – Идемте уже.

Гарриетт расчищал путь сквозь любопытствующую толпу. Состязания уже начались, людей становилось все больше. Толкались и галдели, выкрикивали слова ободрения и спорили о победителе. Йормун торопливо ступал за Гарриеттом, ощущая, как пот стекает по спине.

***

Хель внимательно смотрела под ноги, чтобы не споткнуться или случайно не наступить на чей-нибудь подол. Этельгерт следовал за ней, хоть она и не просила. Он мало нравился ей внешне. Староват, одутловат, наверняка его возраст близился к тридцати годам. Совсем не похож на ирмунсульских мужчин. Но и отец тоже не был похож. Женщины не скрывали интереса к Этельгету, будто желать скальда было чем-то само собой разумеющемся. А на Хель рядом с ним поглядывали с завистью. Ей льстило.

Что ей было до шепотов за спиной? До прилипчивых взглядов, словно мухи на меду? Хель с малых лет научилась плевать на людское мнение. Мать говорила: «Не чужим решать, с кем тебе жить да как».

Тревога о Фенрире утихала – раз Йормун с ним, значит, все в порядке. Хель смотрела то в сторону стрельбищ, то искала взглядом мать. Этельгерт будто нарочно вел ее кружными путями, чтобы побыть дольше вдвоем или чтобы больше людей их увидело. Хель оставалось гадать, какую игру он ведет. Но он ей нравился. Пусть не так, как вообразил брат, но в самом деле нравился.

– А вы, господин скальд, намерены участвовать в стрельбище? Или, может, в кулачном побоище? – спросила она, кокетливо склонив голову.

– Я намерен нынче перепить Хеда на пиру, – ответствовал Этельгерт с неожиданной суровостью. – И сей раз слепой хрыч не устоит.

Хель хихикнула, но тут же подавила веселость. Ее младший брат в беде, а она думает совсем о другом. Взгляд ее скользнул по плечам, светлой бороде. Не так уж он и толст, подумалось ей, это одежда его полнит. Что же, можно и оступиться разок, только лишь никто не узнал. А потом она уедет, и пусть про нее ходят какие угодно слухи. Про нее и так придумают всякого, сделает она дурное или нет.

– Братец твой меня не жалует, – произнес скальд.

– А тебе разве нужно его благоволение? – Хель бросила на него взор, полный насмешки.

– Мне нужно твое, – он усмехнулся одним уголком рта.

– Охо-хо, – протянула она, играя складками платья.

– В чем причина его гнева? Обручена ли ты уже?

– Нет.

– Может, сердце твое занято кем-то из его дружинников?

– Нет. У Йормуна друзей – раз-два и обчелся. Да и ни одному из них я бы не дала слова.

– Хм… Или страшится он, что я опозорю тебя?

– Быть может. Но мнение чужаков для него – не закон.

– Или что я посею в тебе дитя? – Этельгерт отпустил ее руку и обхватил бедро, пальцы впились в плоть.

Хель не дрогнула, лишь усмехнулась.

– Этого-то он уж точно не боится.

– Как так?

– Ты не так понял. Йормун – не просто старший брат. Он – щит мой. У нас нет тайн. Он страшится, что ты сломаешь меня. Используешь. Опозоришь. Разобьешь сердце. – Она резко одернула подол, будто отгоняя дурные мысли.

– Но…

– А главное – ты ему противен. Как липкая патока – одним сладка, другим на зубах вязнет.

– Хель… Я не причиню тебе зла.

– Не причинишь, – легко согласилась она. – Йормун ошибается. Ты не сможешь.

– Самонадеянная девчонка.

– Ха!– Хель повернула голову, чтобы не смотреть на раздосадованного скальда.

– А вот и мать, – сказала она с облегчением. – Прости, сердечный мед, но мне надо сообщить ей, что случилось с Фенриром.

– Здоровья брату, – сказал Этельгерт тем тоном, что Хель резко. обернулась. Но скальд смотрел на ее с таким сочувствием, что она отступила и подняла руку ко лбу.

– Почудилось, – пробормотала она.

## Глава 4

Фенриру снилось, будто гонится за ним огромный волк. Не какой-то особенно страшный, с пылающими глазами или клыками, просто большой. Фенрир, как это часто бывало с ним во сне, силился убежать, но не мог. Волк настигал, еще немного и клыки сомкнутся на шее Фенрира.

Тропа петляла среди елей, с шумом осыпались камешки с небольшой насыпи слева. Фенрир оглянулся на звук и споткнулся, упал на колено. Ухватился за еловую ветку и, со стоном, поднялся. Торопка вела все выше – к вершине горы. Фенрир знал ее, видел издали – гора на пути из Ирмунсуля к Гладсшейну. Одна из зачарованных гор, которые скрывают пути к Ирмунсулю от глаз головорезов типа Йорда, да и всего порождения Альфедра.

Фенрир снова споткнулся. На этот раз вставать было тяжелее. Он уже слышал дыхание волка за спиной. Все внутри сжалось, когда мальчик развернулся, чтобы встретить врага лицом к лицу.

– Фенрир, – голос брата совсем рядом. Волк остановился и низко зарычал, расставив мохнатые лапы. Шерсть встала дыбом на загривке. Фенрир быстро огляделся в поисках хотя бы палки, но не нашел.

Волк перестал рычать и чуть приблизился. Фенрир судорожно вздохнул и не двинулся с места. Зверь приблизился еще немного. От него пахло мокрой шерстью, как от любимого пса Фенрира. Дядя обещал присмотреть за ним.

– Стой, – охрипшим голосом произнес Фенрир. – Лежать.

Волк подошел ближе. Фенрир ясно видел вздымающиеся ноздри и желтые, совсем не волчьи глаза животного. Белые клыки виднелись из приоткрытой пасти. Фенрир делал шаг навстречу. Он не боялся.

– Фенрир, что ты делаешь? – голос брата раздался прямо за спиной. Узкая ладонь схватила его плечо и дернула назад, так что Фенрир пошатнулся и упал спиной назад, прямо

в прохладную постель. Брат склонился над ним и вглядывался в его лицо так, будто у Фенрира за ночь отросла борода в три вершка.

– На этот раз мать взгреет тебя, – пообещал Йормун.

– Мама, – прохрипел Фенрир. Он невидящим взглядом обвел комнату. Потом его веки снова сомкнулись. Йормун потянулся откинуть темно-рыжие волосы со вспотевшего лба брата, когда влетевшая в покои Агборда движением руки откинула его в сторону.

– Мама? – Йормун ухватился за стену, чтобы не упасть. Агнгборда будто не видела его.

– Мальчик мой, – прошептала она. Она прикоснулась губами ко лбу Фенрира и отпрянула, ощутив жар.

– Открыть окна, – распорядилась она. – Принесите холодной воды. Лекаря уде позвали:

– Я схожу, – сказал Гарриетт и быстро ретировался.

– Мам, я нашел его у Доч…

– Нашел?! ТЫ должен был следить за ним! ТЫ отвечаешь за его здоровье! – Ангборда обернулась к сыну горя от гнева. – Ты не должен был отпускать его от себя ни на шаг. Мне все равно, какие оправдания ты придумаешь.

– Разве я его мать? – вырвалось у Йормуна. Он пожалел о своих словах раньше, чем они сорвались с его языка. Он думал, Ангборда его ударит.

Анборда хотела. Это было видно по тому, как она привстала, но тут же рухнула обратно и отвернулась. Йормуну стало еще гаже.

– Ступай, – холодно сказала она. – Развлекись, погляди состязания. Твой брат больше не мешает тебе.

Йормун вышел. Сердце колотилось и ему пришлось сделать усилие, чтобы взять себя в руки и не терять лицо перед слугами, которые уже суетливо несли воду, тряпицы, какие-то снадобья. Говорить с матерью теперь нельзя, она не услышит. Йормун знал это ее состояние, в которое она иногда впадала после отъезда отца. Фенриру и Хель доставалось меньше, чем ему. Все-таки Йормун старший.

Он медленно шел вдоль каменного коридора. Любопытные служанки глядели из окон на начавшиеся кулачные бои. Вечером, когда чернь натешится, начнутся хорошие драки с мечами для знати. Гарриетт вызвался было, да Ангборда запретила. Недостаточно знатен и по крови не ирмунсулец.

Тиу стоял возле окна у лестницы, будто ждал Йормуна.

– Айе, – сказал Йормун и остановился рядом, тоже глянул краем глаза – вдруг интересно.

– Тот – Бьёрн-дровосек, а этот – Эйнар-конюх, – сказал Тиу, хотя Йормун ни о чем его не спрашивал.

Бьёрн, могучий дровосек с плечами, как у быка, и разбитым носом, уже успел прописать пару увесистых ударов в ребра своему противнику. Эйнару, коренастому и жилистому конюху, хватило упрямства лишь хрипло крякнуть и принять удар, отступая на шаг, чтобы не упасть в грязь.

– Признавай, твоя кобыла потравила мой овес! – рявкнул Бьёрн, снова идя вперёд, его кулаки, обмотанные грязными ремнями, были размером с кузнечный молот.

– Твои овцы сами сожрали всё до травинки, увалень! – выплюнул Эйнар, пригнувшись и сделав резкий выпад.

Его удар, короткий и точный, пришелся Бьёрну прямо в переносицу. Раздался глухой, влажный хруст. Толпа зевак, собравшаяся вокруг, дружно ахнула. Кровь ручьём хлынула из носа дровосека, заливая рот и подбородок. Он не застонал. Лишь звериное рычание вырвалось из его груди.

Он забыл про технику, про осторожность. Он просто пошёл вперёд, словно бурый медведь, вышедший на тропу войны. Удары сыпались на Эйнара один за другим: в плечо, в голову, в живот. Конюх уворачивался, прикрывался, но один из кулаков всё же зацепил его за ухо.

Эйнар затряс головой, в висках зазвенело, мир поплыл. Он отступил, поскользнулся на раскисшей земле и едва удержался на ногах. В глазах потемнело. Он видел, как Бьёрн, окровавленный и страшный, готовится для решающего удара.

И тогда Эйнар, собрав последние силы, не стал уворачиваться. Он сделал шаг навстречу. Левой рукой он принял на себя весь вес следующего удара, почувствовав, как немеет рука до самого плеча. А правой, собрав в кулак всю свою ярость, обиду и волю, бьющуюся в нём, как пойманная птица, он нанес один-единственный удар.

Короткий, в челюсть.

Бьёрн замер на мгновение, затем его могучие ноги подкосились, и он рухнул в грязь лицом вниз, с глухим чавкающим звуком.

Толпа заревела в восторге. Эйнар вскинул вверх кулак и пошел полукругом. Йормун все ждал, что его противник встанет, но нет, Бьёрн в самом деле получил свое и не двигался.

– Сестра твоя сияет, – сказал Тиу, указывая вниз. Хель выделялась благодаря рыжим волосам, уложенным в тяжелые косы. Она глянула вверх и снова уставилась на дерущихся. Рядом с ней покачивалась шляпа с разноцветными перьями. Этельгерт не отходил от нее ни на шаг.

– Что-то в нем гнилое, – сквозь зубы пробормотал Йормун, когда Этельгерт снова попытался взять Хель за руку.

– Что? – переспросил Тиу. Вышла следующая пара борцов. Победителя определить было несложно, у высокого имелось явное преимущество. Но Йормун все равно поставил бы на мелкого. Он видел его вблизи, когда возвращался с Фенриром – умные бегающие глазки. Такой не будет драться честно и наверняка найдет способ победить.

– Этот Этельгерт… кто он?

– Скальд, – пожал плечами Тиу. – Посредственный, но умеет льстить моей матери. Я бы с ним за стол не сел. Он знает все обо всех. Советую не связываться – мстителен. И сестру держи подальше.

– Охоч до женщин?

– До всего, что движется, если ты понимаешь.

Йормун кивнул:

– Теперь ясно, почему Бальдер его ненавидит.

– Бальдер? Да он за Этельгертом… – Тиу внезапно замолчал, лицо его исказила гримаса. Он тряхнул головой, будто отгоняя навязчивую мысль. Нет. Нет, не может быть…

Йормун краем глаза наблюдал за удаляющейся Хель. Сестра не дура, но слишком доверчива, – подумал он.

– Кстати, о женщинах, – неожиданно сказал Тиу, заставляя Йормуна обернуться к нему. – Могу тебя поздравить.

– С чем? – настороженно спросил Йормун.

– Все уже знают о скорой свадьбе твоей матери и Ньрда.

– Тогда поздравлять следует их, а не меня.

Тиу нахмурился:

– Твоя мать… рада этому браку?

– Я не читаю её мысли, – резко ответил Йормун, чувствуя, как по спине пробежали мурашки.

– После свадьбы все будет по-другому. Вы престанете быть чужими, станете родней Ньрду, а его здесь уважают. Да и наша с Бальдером дружба чего-то стоит.

– Сомневаюсь, что свадьба что-то изменит, – Йормун поймал взгляд Тиу. – Что такого натворил наш отец?

Тиу отвел глаза:

– Дело не в нем.

– Вот как.

– Ты… хороший человек, Йормун. Но очень похож на отца.

Пылинки танцевали в луче света, толпа внизу взревела, почуяв первую кровь.

– Наш отец верит в предзнаменования, – начал Тиу. – Он и Лодур поссорились всерьез. Альфедр сказал… что твой отец делает детей чужим женам, но не своей.

Йормун поднял бровь.

– Это была ложь. У Лодура есть другие дети. Но он разъярился и сказал… что его ирмунсульская семья отомстит за него.

– Вот как.

– Потом жрицы… может, Ванадис… напророчили, что дети Лодура убьют любимого сына Альфедра. Все ожидали, что ты убьешь Йорда в походе.

Йормун фыркнул.

– Йорд любимчик Альфедра? – спросил он с любопытством. – Ни ты, ни Бальдер? Разве вам не следует меня опасаться, раз я убью одного из потомков князя?

Тиу задумчиво погладил бородку.

– Я думаю, отец никого не любит, – сказал он наконец. – Не меня уж точно.

Йормун кивнул. Ему была знакома эта боль.

– Но.. – Тиу замялся. – Если ты все же почувствуешь необходимость совершить это пророчество, прошу – убей Этельгерта.

Брови Йормуна поползли вверх.

– Что?! И ты туда же? Если у Этельгерта столько врагов из детей князя, то почему он еще жив? Не пробовал его отравить? Нанять лихих людей? Подстроить несчастье?

Тиу смотрел на Йормуна приоткрыв рот.

– Все не так просто, – сказал он. – Отец любил мать Этельгерта сильнее, чем кого-либо. Когда она умерла, мир посерел. Неважно, его сын Этельгерт или нет, к нему не подступиться. Нет силы, которые разрушили бы чары моего отца.

– Кроме судьбы, – сказал Йормун все так же глядя на него.

– Кроме судьбы, – согласился Тиу. – Видишь, ты знаешь об этом.

– Моя судьба – танцевать под пение княжеских детей? – спросил Йормун язвительно.

За окном поднялся шум. Тиу снова повернулся к окну.

– Началось. Жрицы предсказали удачные состязания и любовные союзы. Сейчас объявят о свадьбе Ньрда. Пришлось зарезать двух баранов, прежде чем послание стало ясным.

– А что сказали кишки первого? – спросил Йормун. Тиу пожал плечами.

Йормун и Тиу подались чуть вперед, чтобы хоть немного разглядеть церемонию благословения Дочерьми. Белые льняные ризы, скреплённые на плечах медными фибулами, развевались на ветру, словно крылья призрачных птиц. Дочери Луноликой шествовали босые, с распущенными волосами, укрытые полупрозрачными покрывалами, что струились за их спинами подобно туману над болотом. Их погребальная песнь, монотонная и заунывная, вилась над полем, смешиваясь с трепетом бараньей шкуры.

Посреди очищенного круга возвышался медный котёл – такой, в каких варят пиво на зимних студах. Рядом равнодушно стоял жертвенный баран. Самая юная из жриц – та самая девочка, что говорила с Йормуном у шатров, – вынула ритуальный нож с лезвием, отточенным до бритвенной остроты. Солнце сверкнуло на стали, ослепительно, как вспышка зимнего света.

Йормун отметил, как дрожали её руки. Ни следа от прежней расслабленности – только напряжение в каждом движении, в каждом осторожном шаге к жертве.

– Как думаешь, в этих потрохах и впрямь можно что-то прочесть? – шёпотом спросил Тиу, прикрывая рот ладонью.

– Ты сомневаешься в даре Луноликой? – отозвался Йормун, не сводя глаз с церемонии.

– Нет, не то чтобы… У вас в Ирмунсуле бывают подобные обряды?

– Бывают.

Перед внутренним взором Йормуна встало воспоминание: поле после битвы, где белые одежды жриц алели от крови поверженных врагов. Тогда они вскрывали не баранов, а людские животы, и воины толпились в очереди, чтобы узнать свою судьбу по извивам ещё тёплых кишок. Ведь что может быть правдивее человеческих внутренностей?

По учению Дочерей, удача в битве измерялась количеством крови, что наполняла ритуальный котёл.

– С вами не прибыло ни одной Дочери, – заметил Тиу. – Потому я и решил, что вы не из числа ревностных почитателей.

– Вера – как зёрнышко в груди у каждого, – ответил Йормун, – У кого проросло, у кого – нет.

– А ты как полагаешь? – Тиу не отрывал взгляда от жриц.

– Я верю, что Дочери хранят знание, коего и сами не ведают. Кое-что из их тайн мне открылось, но многое ещё сокрыто от моего разумения.

– Бальдер тоже просил тебя наслать проклятье на Этельгерта, не так ли?

– Он тебе сказывал?

– Я понял по намёкам, что ты обронил.

– Хм… Тогда воздержусь от прямого ответа.

– Здесь у каждого есть враг, – проговорил Тиу, – у каждого. Дочери вмешиваются лишь когда им выгодно.

– Мудрое правило.

– Послушай… Этельгерт и впрямь недостоин жизни.

– Вот как?

– И я мог бы предложить тебе кое-что взамен малой услуги.

– Отказываюсь, – отрезал Йормун, и в его голосе зазвенела сталь.

– Йормун, – Тиу придвинулся вплотную, и слова его стали тише шелеста сухих листьев, – ты новоприбывший, без друзей и союзников в этих стенах. Но их можно обрести.

– Сомневаюсь, что ты имеешь вес при отцовском дворе, – холодно отрезал Йормун, – ведь любимчик матери твоей – Бальдер, а отца – Этельгерт. Кто покровительствует тебе? Йорд?

– Тиу дёрнулся, будто под кожу ему вогнали раскалённую иглу.

– Решил говорить правку-матку? Тогда и я не стану юлить.

– С нетерпением жду, – процедил Йормун.

Между тем Старшая Дочь, обвивая пальцами бараньи чрева, уже возвестила собравшимся о грядущем благоденствии – богатом урожае, ясных днях и победах достойнейшим. Толпа ответила восторженным рёвом. Йормун всмотрелся…

– Да ведь это Ванадис, – пробормотал он.

Тиу проследил за его взглядом и крякнул с досадой.

– Так и есть. Дщерь Ньрда. Ты с сестрицей своей сводной уже знаком?

– Мимоходом.

– Йормун. Ты ведь не держишь на меня зла?

Йормун рассмеялся. Они прикрыл лицо ладонью и тихо рыдал, пока растерянный Тиу ждал ответа.

– Нет, – наконец смог совладать с собой Йормун. – Нет. Ты – единственный, кто хоть немного похож на человека, Тиу. У меня мало друзей, но, если бы ты родился в Ирмунсуле – стал бы одним из них.

– Ого, – сказал Тиу.

– Я не буду тебя убивать, обещаю, – сказал Йормун. – Ни просто так, ни из злобы. Так меня сторонится из-за дурного пророчества?

– Нет, о нем никто не ведает, – отмахнулся Тиу. – Только вот очень ты похож на своего отца. Наверное, ждут шуточек, как от Лодура. Отрезание волос ночью, змеи в постелях.

– Что за чушь?!

– У твоего отца грубоватое чувство юмора. Его недолюбливают даже те, кому он не враг. Не пойми неправильно, Лодур неплохой человек. То есть, наверное, не такой уж плохой, но своими кознями насолил многим. И язык у него как помело. Прости мои слова, но так и есть.

– Ага, – сказал Йормун и замолчал. Внизу уже расставили мишени и начались новые состязания – среди лучников хорошей крови, не всякой черни. – Мне надо переговорить… с сестрой, – сказал он наконец.

Тиу кивнул, прощаясь.

***

Ванадис грубо вытерла рукавом заляпанное кровью лицо. Эти бесконечные жертвоприношения доводили её до белого каления. Особенно Фригга с её настойчивостью – каждый день заставляла ворошить бараньи потроха, выпытывая: когда прибудет Ангрбода с отпрысками? Не объявится ли Лодур? Не испортит ли Йорд или другие бастарды Альфедра сватовские планы? И вечные вопросы о Бальдере… Ванадис понимала материнскую тревогу, но её уже тошнило от этого.

«Платье придётся сжечь», – подумала она, с ненавистью глядя на расплывшиеся бурые пятна. Эти бесконечные одинаковые белые одеяния, на которые уходила львиная доля её доходов… Всё ради того, чтобы удовлетворять праздное любопытство Фригг и ей подобных. За столько лет можно было бы привыкнуть, но нет…

– Платье – в огонь, – резко сказала она вслух. – Остальное – в стирку. Отдайте новой прачке… как её…

– Эмма, – подсказала Эгна, самая юная из помощниц.

– Да, ей. И принесите мне чистое платье. Быстро! – Ванадис не могла скрыть раздражения. От неё несло бараньей кровью и потрохами.

– Можно мне тоже переодеться? – Девочка, перерезавшая барану горло, выглядела жалко. Она растопырила окровавленные руки, боясь испачкать одежду ещё больше.

– Да, иди. Воды мне! Приготовьте ванну!

Девочка склонилась в поклоне и выбежала, громко шлёпая босыми ногами по земле.

Полог шатра дрогнул. Ванадис расстегнула медные фибулы на плечах, и тяжёлая ткань соскользнула на пол. Она услышала, как кто-то отодвинул входную завесу, почувствовала поток свежего воздуха, но продолжала раздеваться.

– Я не вовремя?

Голос звучал насмешливо и в то же время мягко. Ванадис медленно повернулась. Молодой мужчина придерживал полог, так что солнечный луч выхватывал её наготу в полумраке шатра. Вспыхивая алыми разводами на бледной коже, она распустила золотые волосы и подошла к нему, нарочито покачивая бёдрами.

– Ну кто у нас тут такой богохульник? – провела она пальцем по его скуле. – Если Эгна вернётся раньше времени, будет скандал.

– Ой-яй, – мужчина опустил полог. – Эгна – это новенькая? Симпатичная?

– Не дури, – Ванадис шлёпнула его по плечу.

– При ближайшем рассмотрении мужчина оказался не так молод, как казалось. В отличие от местных жителей, он был гладко выбрит, лишь над верхней губой топорщились редкие светлые усики. Волосы коротко острижены. Одет он был не по-гладсхеймски – в зелёный, цвета молодой травы, камзол и такие же штаны. На голове – шляпа с пёстрым пером. Сбоку болтался короткий меч, явно больше для щегольства, чем для дела.

– До меня дошли слухи, – начал он, – что вчера к Альфедру пожаловал любопытный гость. Некий Йормун, сын Лодура.

– Вы даже знаете моё имя. Я должен польститься. Наверное, – раздался голос из темноты. Йормун, незаметно проскользнувший вслед за Ингви, усмехнулся. – Ваше имя мне тоже известно, Ингви. Мой будущий сводный брат.

– Йормун наконец перевёл взгляд на Ванадис. Та замерла на мгновение, затем набросила на себя сброшенное покрывало. Полупрозрачная ткань скрывала мало.

– Практически семейный совет, – Ингви выглядел смущённым, но взял себя в руки.

– Полог снова отодвинулся – вошла Эгна с ведром горячей воды и полотенцем. Она замерла в нерешительности, пока Ванадис не махнула рукой, указывая на металлический таз на гнутых ножках.

– Выйдите, – сухо сказала Старшая Дочь. – Я приведу себя в порядок без помощи братьев – родных или сводных.

– Йормун украдкой взглянул на неё. Теперь Ванадис выглядела куда старше той девочки, что угощала его яблоком утром.

– Ингви пропустил Йормуна вперёд.

– Значит, ты знаешь, кто я? – дружелюбия в его голосе поубавилось, стоило им выйти на воздух.

Йормун кивнул. Объяснять он не собирался – вполне естественно узнать всё о семье будущего отчима. Ингви давно жил отдельно от отца, владел своими землями. С Ньрдом отношения были прохладные, но не враждебные. Сестру любил, навещал. Слыл лихим, храбрым и хвастливым. Колдовством занимался – по словам служанки, убирающей в замке. По древней традиции, системно магию изучали только Дочери, но ходили слухи, что наличие жрицы-сестры сильно помогло Ингви в самообразовании.

Жрицы, сновавшие по своим делам, не поднимая глаз обходили их, некоторые прикрывали лица покрывалами. День был ясным, солнце светило ярко, но Йормуну казалось, что вокруг сгущаются тени. Отблески от ярко-красного шатра Ванадис придавали всему нездоровый оттенок.

– Итак, – начал Ингви, – мой отец уже назвал тебя сыном?

Йормун едва не скрипнул зубами.

– Сомневаюсь, что ответ тебя действительно интересует, – парировал он в тон.

– Верно, – Ингви криво усмехнулся. – Но я, в отличие от тебя, говорил с отцом. И он намерен увезти свою новую жену к себе сразу после свадьбы.

– На побережье? – удивился Йормун.

– А куда же ещё? – Ингви фыркнул. Йормун слегка покраснел.

– Моя мать – взрослая женщина, сама решает, что ей делать. Я с этим смирился, твоему отцу тоже придётся. К чему весь этот сыр-бор, Ингви? Что ты на меня волком смотришь?

– Я слышал, ты отказал Бальдеру в одной услуге.

– Да не может быть! – Йормун шлёпнул себя ладонью по лбу. – Вам тут нужны не Дочери, а хорошая порка, чтобы мозги вправить через одно место.

Ингви открыл было рот.

– Я отказываюсь, – перебил его Йормун. – Я второй день здесь, и роль наёмного проклинателя меня не устраивает. Тем более что о просьбе Бальдера знает каждый встречный. Если с этим скальдом что-то случится, меня вздёрнут или сожгут. Вам же хуже – придётся Этельгерта охранять, чтобы он, не дай Луноликая, не протянул ноги.

– Мне есть что тебе предложить, – сказал Ингви.

– Не сомневаюсь.

– Ванадис видела, что ты станешь причиной смерти одного из детей Альфедра. Тебе здесь грозит опасность на каждом шагу.

– Да ну? – Йормун усмехнулся. – Ко мне и так никто лишний раз не подходит.

Ингви приблизился и схватил Йормуна за локоть.

– Ты убьёшь Йорда. Не перебивай. Это то, что она видела и что сказала Альфедру и Фригге. Но сначала погибнет Бальдер.

Йормун закрыл лицо рукой.

– Ты мне не веришь?

Сквозь пальцы Йормун разглядел наглые усики, кривую усмешку, заглянул в светлые глаза.

– Нет, – сказал он. – Не верю. И ты бы на моём месте не поверил. Твоя сестра напустила на меня дурман сегодня утром.

– Или это ты одурманил ее, – возразил Ингви серьезно.

– Мой брат впал в забытье у жреческих палаток, а сестру соблазняет скальд, которого со всех сторон меня просят лишить жизни. Причем он и сам будто нарывается.

– Даже так. – пробормотал Ингви.

– Теперь ты говоришь, что я здесь, потому что твоя сестра раскрыла мою душегубскую сущность. И под предлогом сватовства наших родителей вытащили в это богами забытое место…

– Здесь столица, вообще-то, – прервал его Ингви.

– В это богами забытое место, – с нажимом продолжил Йормун, – именно меня. Тогда почему в забытье впал мой брат, а не я? Что же княжья семейка не отравила меня прямо на пиру? Почему какой-нибудь лучник на состязаниях по случайности не прострелил мне голову?

Ингви молчал.

– Почему твоя сестра не пырнула меня ножом или хотя бы не лишила заклинанием меня рассудка, чтобы домой я вернулся с пустыми глазами и слюной стекающий на воротник?

– Не говори так о моей сестре, – холодно сказал Ингви.

– Я здесь и трех дней не пробыл, – сказал Йормун. – А уже принужден выбрать, в каком порядке душить княжьих детей.

Он слабо улыбнулся своей шутке, но Ингви остался серьёзен.

– Возможно, на исходе третьего дня ты поменяешь свое мнение, сын Лодура. – сказал он. – Не наживай новых врагов, Йормун.

– С врагами я умею разбираться сам, Ингви.

## Глава 5

Ангрбода не смыкала глаз всю ночь. Восковые свечи, вмурованные в железные подсвечники, отбрасывали трепетные тени на стены опочивальни, где воздух густел от аромата полынных курений. Ньрд, широкоплечий и неуклюжий, словно медведь, вскормленный в тесной берлоге, протиснулся в дверь бочком, спотыкаясь о кованые ножки ларя. Его плащ из грубой волчьей шкуры зацепился за дверной косяк, но он даже не обернулся, лишь замер у изголовья.

Он молчал, не смея открыть рот. Ангрбода коротко пожала его руку. Йормун, прижав ладонь к холодному камню стены, наблюдал за матерью из темного угла. Ньрд коротко глянул на него, и Йормун скользнул из комнаты. Он не собирался мешать.

Огна, служанка с лицом высохшей яблони, шепнула ему на ухо:

– Неужто не видишь, как иссыхает родник ее сил? Дозволь подлить в молоко капли лунных слез.

– Поднеси, – коротко ответил Йормун. Он и сам не смыкал глаз. Фенрир все бредил, крутил головой на подушке, сбившейся в комок от судорог. Служанка, чьи пальцы напоминали прутья иссохшего терновника, не прерывала молитвы.

– Луноликая, Владычица Серебряных Струй, отведи Тьму от колыбели сего чада…

Слезы катились по ее щекам, растворяясь в морщинах, словно дождь в высохшем русле. Йормуну становилось невыносимо, но и уйти он не мог, пока не явился Ньрд. Тогда впервые закралась предательская мысль, что свадьба… пойдет на пользу его матери.

О свадьбе никто не смел заговаривать. Йормун, прячась за завесой юношеского высокомерия, втайне надеялся, а вдруг отец вернется и заявит свои права на мать, и все станет как прежде, простым и понятным? Но мысли эти стыдливо хоронились в глубине души, где еще жив был мальчишка с деревянным мечом.

Отца все не было, а Ньрд вот он, рядом.

Приковылял старик-знахарь от Фригги. Йормун заступил ему дорогу. Пара крепких воинов стояли у двери и молча смотрели перед собой. Старичок выглядел безобидно, в пропахшем травами балахоне с незатейливой вышивкой. С длинными седыми усами и тонкой стальной палочкой, на которую опирался при ходьбе.

– Ступай, – сказал Йолрмун. – Я благодарен за вежливость твоей хозяйки.

– Я бы, все-таки, взглянул бы на юношу… юноша, – старик пригладил седые локоны под сиреневой шапочкой. – Вы брат мальчика? Дозвольте спросить, про каких обстоятельствах был обнаружен ваш родственник в столь плачевном состоянии?

– Иди у Дочерей спроси, – чуть грубее ответил Йормун. Бессонная ночь скверно сказывалась на его характере.

Старик нахмурился, седые брови поползли вверх. Не сколько возмущение, сколько нервная досада отразилась на его лице.

– Надо осмотреть мальчика. Ситуация может оказаться такова, что промедление может стоить ему жизни, – начал выговаривать он, но Йормун уже смотрел за его плечо с тем же выражением на лице, что и старик на него.

Знахарь обернулся.

– Вспомни, и вот оно, – вздохнул он и неохотно поклонился.

Ванадис явилась в платье из ткани, сотканной из ночного неба, где серебряные нити мерцали созвездиями. Она не удостоила старика и взглядом.

– Позвольте, – сделал еще одну попытку знахарь, – Поверьте, юноша, я не враг вам.

– Ступай мазать бальзамами своих наложниц, – бросила наконец Ванадис. Старик фыркнул и в самом деле, наконец, ушел. Ванадис поспешила было к двери в опочивальню, где лежал Фенрир.

– Не впускать, – бросил Йормун за ее спиной.

Ванадис замерла. Плечи под тонким платьем напряглись и тут же расслабились.

– Кто и что наплел тебе обо мне. что ты камнем лежишь на дороге к благополучию твоего брата? – спросила она ровным голосом. Она обернулась и взгляд ее горел яростью.

Йормун чуть не зашелся в истеричном горьком смехе. Здесь, сейчас же, знахарь толковал ему тоже самое. Будто он пес, которого нужно приучить есть из чужих рук.

– Я благодарен за твой визит, но не тревожь мою мать. Мой брат вне опасности. Полежит пару дней и придет в себя, – сказал Йормун с легкой улыбкой.

– Неужели? – нахмурилась Ванадис. – Что-то непохоже.

– А на что это похоже? – тут же вскинулся Йормун. – Он упал у ваших палаток.

– Я… мы здесь ни при чем! Не богохульствуй! Неужели ты хочешь сказать, что дети Луноликой причинили бы вред твоему брату?

– Я ничего не сказал, – ответил Йормун. – Дочери из Ирмунсуля врачуют не хуже, а у нас есть с собой парочка.

Ванадис фыркнула.

– Что? – резко спросил Йормун. Если она сейчас скажет что-то про отсталость Ирмунсуля..

– Могу я переговорить с этими славными девами? – осведомилась Ванадис.

– Они сейчас очень-очень заняты, – ответил Йормун.

Из покоев вышел Ньрд. Похожий на понурого медведя, он как будто заполнил собой все пространство вокруг.

– Отец! Отец! Меня не желают впускать! – голос Ванадис превратился в голос маленькой капризной девочки. Молодая властительница вдруг исчезла, осталась лишь девчушка с глазами полными слез.

Йормун крепко выругался про себя. Иметь в родственниках Ньрда и всю его семейку снова показалось ему неправильным и невыносимым.

***

Теперь у ложа недвижного отрока дежурили по очереди три Дочери, их бледные лица вспыхивали в дымном воздухе, словно лампады в погребальной пещере.

Йормун избегал этих покоев. Смрад белены и болиголова, смешанный с дымом можжевельника, выедал глаза. В тот день он все же заглянул, прикрыв лицо краем плаща.

– Жив? – спросил он, щурясь сквозь едкий дым.

Бестла, Дочерь с косами цвета ржаной соломы, оторвалась от запястья Фенрира. Ее глаза – два омута в лесу сумерек – встретились с его взглядом.

– Смерть стучится в двери, но не смеет войти. Пока.

Она произнесла это спокойно, как читают погребальные стихи. У Йормуна резануло сердце.

Хель же словно подменили. Та, что в Ирмунсуле носила брата на руках, словно птенца с подбитым крылом, теперь блистала в залах Альфедра как зимняя комета. Этельгерт, скальд с языком острее кинжала, кружил вокруг нее, как пес вокруг костра. Ванадис, застав Йормуна у комнаты брата, схватила его за рукав.

– Твоя сестра… – ее шепот напоминал шелест палых листьев, – какими чарами сковала она певца? Или то не чары, а женские уловки?

– Тебе что с того? – пробормотал он. Ванадис выглядела совершенством. Йормуну нравилось и светлое платье, и тяжелые волосы, уложенные в косу вокруг головы, и хрупкое светлое лицо, как у дорогой куклы, бледное в неровном освещении коридора. Она стояла совсем рядом, запах трав и крови кружил голову.

Йормун высвободил свой рукав и отошел.

– У тебя других дел нет?

– Твоя сестра ведет себя как…

– Как кто? – прищурился Йормун. – Давай, скажи мне. Как-то по-особенному она себя ведет? У вас тут царство разврата и порока, а разговоры только о моей сестре?

– Нет у нас никого порока, и разврата, – поджала губы Ванадис.

Йормун не нашелся что ответить. Он мотнул головой и прошел мимо будущей сводной сестры.

– Я вразумлю ее, – бросил он. Потом все-таки обернулся.

– Скажи мне, вся эта затея со свадьбой, с гаданием и пророчествами – это дело рук Фригги? Я должен убить дитя Альфедра. Дай угадаю, Этельгерт его незаконный приплод, который всем как камень в сапоге, угадал? Она тоже желает смерти скальду и ждет, что я каким-то образом убью его? Не слишком ли рискованно? А вдруг любимый сынок князя – малыш Бальдер, или все-таки Йорд, продолжение его руки и духа?

Ванадис удивленно замерла.

– Я ничего не могу сказать тебе, сын Лодура.

– Так и думал, – сказал Йормун. Он снова повернулся, чтобы уйти. Следовало отыскать Хель и устроить ей взбучку. Если так пойдет дальше, он в самом деле прикончит скальда и его казнят за это. Фенрир умрет, Ангборда выйдет за Ньра, Хель останется опозоренной старой девой. А отцу будет на всё наплевать.

Ванадис снова поймала его за рукав.

– Пойдем, побеседуем немного, – сказала она.

– Время позднее, – возразил было Йормун.

– Ты не ребенок, – оборвала его Ванадис. – Проводи меня.

– Куда?

– Куда скажу.

Она положила ему руку на плечо, так что Йормун неторопливо шел чуть впереди. Ванадис ступала за ним чуть сзади. Вместе миновали они главную лестницу и вышли по боковому коридору, через кухню и комнаты слуг, в знакомый Йормуну сад. Он встретил их тишиной и шорохом листьев, тонким ароматом гнилых яблок и прохладой.

– Здесь нас не услышат, – сказала Ванадис и прислонилась лбом к плечу Йормуна. Он замер, не желая спугнуть ее. – Я хочу предостеречь тебя о твоей сестре.

– Пустое. Лишь забава юной девы с бродячим песнопевцем. Будет хуже, если заиграют свадебные роги.

– Пара выйдет славная, голубка и грифон, – она скользнула руками вдоль его груди.

– Не пойму, шутишь или нет, – он поймал ее ладонь и резко развернулся. Он оказался бы с Ванадис нос к носу, но она была гораздо ниже его, так что ткнулась ему в грудь.

– Чуть руку не сломал, – сказала она и захихикала.

– Это ты наслала проклятие на моего брата? – спросил Йормун.

– Клянусь Луноликой, нет! – Ванадис хотела отпрянуть, но Йормун удержал ее за плечи.

– У шатров ваших с ним приключилось. Кто-то из твоих девчонок опутал его чарами.

– Врешь! Уже сказывала – принес его тот чужеземец из Гардарики. Видал его у шатров? В очах тьма гнездится, а в сердце – цели железный стержень.

Йормун хмыкнул.

– Сказывают, он веру твою хулил, да чудес же просил? Наставь заблудшего, сестра премудрая. Обрати огнем священным в веру праведную.

– Хватит паясничать! – Ванадис рванулась из его объятий. Дунул ветерок. Стало холодней.

– Да я и не шучу.

Тишину нарушил крик совы с кровли кузницы. Ванадис внезапно смягчила голос:

– Порой ты словно Лодур во плоти – такой же несносный, упрямый…

– А ты – вылитый брат твой. Где ныне сей светоч рода? Не строит ли козни новым родичам? – Йормун глубоко вздохнул. – Многие ли могли чары наложить? Тиу? Бездарь. Бальдер? Млад и зелен. Ингви… – он усмехнулся, – будь у него сила, Этельгерт спал бы сном красавицы в покинутом замке.

Ванадис приблизилась, и запах яблочных косточек и крови ударил в ноздри.

– Умные волчата не рычат на родню вожака в его логове, – сказала она. – Будь сдержанней.

– Я пошутил, – сказал Йормунганд. – Надеюсь, если придется, меня ты будешь защищать так же ревностно, сестра моя.

Улыбка Ванадис стала чуть теплей.

– Постараюсь. – Внезапно она коснулась его ладони снова. – Какой убор изберешь для свадебного пиршества? Подберу ткань в тон.

– На обряд не явлюсь.

– Я не о венчании, – ее смешок звенел, как разбитый хрусталь. – Я ведь Дочерь. В белом, с рогами луны на челе. А ты… – пальцы ее скользнули по его ладони, – в червленом, с серебряной пряжкой. Пара, что затмит даже Альфедра с Фриггой.

Йормун не отнял руку.

– Кого ревностью терзать вздумала? Любовник твой покинул ложе, вот и заигрываешь с волчонком?

– Змеенышем, скорее, – прошипела Ваанадис. – Есть ли в сердце твоем доверие хоть кому-нибудь?

Йормун помедлил с ответом. Он в самом деле перебирал в уме людей, которых знал, и кому бы верил без оглядки. Брат, мать, сестра…Может быть, отец, если бы узнал его получше.

– Нет, – сказал он опасно близкой Ванадис. – Не здесь. Здесь никому.

Ванадис закинула голову, обнажив шею с синевой прожилок.

– Я не лгу тебе. Всего лишь женское сердце дрожит, как лист в бурю. А ты… – она впилась ногтями ему в запястье, – жесток, как зимний ветер.

– Я жесток?

– Я научу тебя, – неожиданно сказала Ванадис, – простой уловке, как освободиться от печалей. Как забыть про горести и радоваться жизни.

– Это ведь не связано с поеданием определенных грибов? У меня от них изжо…

Она наклонилась и поцеловала его прохладными губами. Ванадис пахла яблоками. Теперь всегда, подумал Йормунганд, прикасаясь к ее округлым бедрам, яблоки для меня будут пахнуть Ванадис.

## Глава 6

Гарриетт протянул уличной торговке два медяка, отчеканенных в эпоху Кнуда Мудрого. Монеты, словно крошечные щиты, украшал горбоносый лик с одной стороны и сплетение змеиных хвостов – с другой. Старуха, чье лицо напоминало печеную репу, а платье пахло затхлым зерном, ловко выхватила монеты скрюченными пальцами. Она нырнула под лоток и выудила порцию трески покрытой золотистой корочкой. Рыба шлепнулась поверх пиалы напиленной дымящейся перловкой.

– Эй, у тебя вся рыба из хвостов и голов сложена? – возмутился мужчина.

Старуха цыкнула, словно рассерженная кошка, и швырнула со дна котла обугленный кусок с плавниками.

– На том благодарствуй! – буркнула она, вытирая руки о передник, испещренный темными пятнами.

Гарриетт, скривившись, присел на завалинку постоялого двора «Три Норны», где соломенная крыша проседала под тяжестью вороньих гнезд. Хозяин, косой детина с лицом, словно вытесанным топором, потребовал за конуру серебряный солид – вдвое против обычного.

Дорога из Ирмунсуля была сложной. Втайне Гарриетт рассчитывал, что и в Гладсшейне госпожа оставит его при себе. Он нравился госпоже, пусть и говорили, что растопить лед ее сердца могли лишь огненные кудри Лодура. Но после того, как госпожа сошлась с Ньрдом. В первый же день! Да Фенрир впал в забытье, его рассчитали и запретили и близко подходить. Хоть шею не свернули за углом, и на том спасибо.

Гарриетта покоробило отношение. Старался показать себя с хорошей стороны, но доверия так и не заслужил. А ведь провел их через перевалы и мимо великанов так удачно, что только пара всадников замерзли. Заплатили ему сколько договорились, здесь не обманули.

Поев, он отряхнул посудину и подал ее торговке едой. Та сунула ее в стопку других разномастных тарелок.

– А ты хорошо говоришь по-нашему, – сказала она – И выправка у тебя не простая. А лицо черное и в лохмотья завернут.

– Да у тебя глаз-алмаз, бабушка, – Гарриетт усмехнулся.

– Купец разорившийся? Али воин заморский?

– Нет, – Гарриетт провел пальцами по усам. – Скажи, в этих местах еще помнят о сыне Альфедра – Сиги?

Старушка пристально вгляделась в него.

– Да ты, вроде, помоложе его.

– Да не, бабуля, куда мне до родства с князем.

– Я помню, – сказала она, – сына Альфедра по имени Сиги. Хочешь услышать историю о нем, или ты ее знаешь?

– Я хочу услышать и сравнить с тем, что знаю, – ответил Гарриетт.

– Прижила его Фригга с братьями мужа. Пока тот в походах был, а они его землями правили. Так что не родной он ему, по крови вроде, как и родной, а не его. Пригожий был, вот как Бальдер сейчас, толстенький, румяненький.

Гарриетт пожал плечами. Он не видел Бальдера даже издали. Но надеялся посмотреть.

– Только нрав у него с детства был не чета Бальдеру. Трусливый был, из Гладсшейна ни ногой. Еще и ворожить умел, слыханное ли дело? Бабское ремесло, – сказала старуха так, словно сама не женского племени.

– Ворожить? – удивился Гарриетт.

– Ага, ворожбой своей проклятой друга своего в могилу свел. Друзей мало у него было, да и тем завидовал. Сиги, – сказала она, – после того из города выгнали, сам Альфедр его до кораблей довел. И больше не видели. Сгинул.

– Бывает же, – сказал Гарриетт,

– А какую сказочку ты знаешь, милок?

– Да ту же самую, бабуля, – он положил ей еще медную монетку. Торговка едой накрыла ее ладошкой.

– Только в моей сказке, – сказал Гарриетт, покручивая ус. – Сиги не умеет колдовать.

Одежды его, некогда расшитые серебряными нитями, ныне походили на погребальные пелены. Кошель, утяжеленный золотом месяц назад, ныне пуст. Даже кольцо с печатью Сиги осталось в лапах ростовщика с Дымной улицы.

Бродя по кривым улочкам, где фахверковые дома нависали, словно пьяные великаны, Гарриетт ловил обрывки говора:

– Слыхал? В Чертогах Альфедра опять колдовство! Мальчонка спит смертным сном…

– Говорят, дочь Лодура сжилась со скальдом…

– Тьфу! Эти пришлые всю кровь княжескую испортят!

Гарриетт почесал нос. Верная примета, что сегодня нужно выпить, усмехнулся он про себя. Только вот с горя ли или обмывая удачу? Два утра минуло со дня начала состязаний, денег осталось еще на два дня, потом придется жить на улице и добывать еду смекалкой. Он не чурался наемничества, да меч отобрали при въезде в город. Пришлось сдать городской страже.

Скрипнул ставень наверху и Гарриетт едва успел увернуться от потока помоев.

– Смотри куда льешь, цверга! – крикнул он.

– Пусть заберут тебя тролли! – откликнулся женский голос сверху.

Гарриетт представил себе располневшую хозяйку дома, со злым и усталым лицом, опухшую от вечной стряпни и свар с мужем. Достойная жительница достойного городка. Соль земли. Гарриетту не нравился Гладсшейн. Он был наслышан про него, рассказывали всякие байки про ведьм и чудеса, про богатых купцов и про родичей Альфедра, важных, в дорогих одеждах, про всяких людей с разных концов земли. Приезжих и впрямь много. Они выделялись среди местных, каждый на свой лад. Многие даже языка не знали. Местные чужаков не любили, хотя когда-то жители Гладсшейна и завоевали их земли, но терпеть на своей земле пришлых не хотели. Гарриетт гладсшейнцев не винил. Стоило кому-то из приезжих возвысится, так он тут же начинал смотреть сверху вниз на завоевателей и всячески их притеснять, при этом лебезя и заискивая перед приближенными князя. Простые люди отыгрывались на приезжих победнее, и круговорот повторятся снова.

У рынка Пяти Рогов удача улыбнулась. Франт в лиловом плаще с оторочкой из перьев заигрывал с цветочницей. Лезвие Гарриетта скользнуло по его поясному мешку – внутри звенело серебро. На вырученные гроши он обрядился в куртку ирмунсульского кроя.

У Четвертых Ворот стражи с лицами, будто высеченными ледниковыми ветрами, преградили путь. Гарриетт только зубами скрипнул. Глянула им за спины и оскалился так, что стражи схватились за мечи.

– Господин! – заорал Гарриетт. – Господин Йормунганд! Сама Луна послал вас! Это я, Гарриетт! Соблаговолите принять!

Йормун услышал его крик и подошел ближе. Мало кто звал его полным именем, мало кто мог его запомнить с первого раза.

– Брат-то ваш проснулся или все в забытье? Может, я подсобить смогу в несчастье?

Стражи зарычали, подобно псам.

– Проваливай, бродяга! – рявкнул один. – Хорош тут ходить, проваливай!

– Сей оборванец вчера у купца Гуннара кошель срезал! – сообщил второй Йормуну.

Йормун и сам выглядел не лучшим образом. Помятый, с листьями во взъерошенных волосах, будто по земле катался.

– Я пришел справиться о здоровье вашего брата! – крикнул Гарриетт. – Вы помните меня?

– Гарриетт, конечно, я знаю тебя, – сказал Йормун. – Я его знаю, – сказал он стражам. – Он прибыл с нами. Из Ирмунсуля.

– Не похож на ирмунсульца, – не сдавался стражник. Его товарищ окинул взглядом куртку нездешнего покроя и в сомнении покосился на Йормуна.

– Гарриетт родом из Гардарики, – сказал Йормун.

– Такая страна и вправду есть? – поразился страж.

– Пшел вон, проходимец, – цыкнул второй, который не верил ни Йормуну, ни Гарриетту.

– Я и сам хотел искать тебя. Поговорим, – медленно сказал Йормунганд.

– Его не велено пущать, – заявил один из стражей. Йормун лишь мельком взглянул в его лицо и заметил, что один глаз у стражника косит, и что устали они стоять сверх меры. Йормун достал из кармана пару яблок и протянул им.

– Взятка? – удивился стражник.

– Нет, мне же от вас ничего не надо. Я не в заточении.

– Тогда, может, господин желает посмотреть город и выпить пива? Я знаю отличное место, – нашелся Гарриетт.

– Лучшее пиво в «Чудесной корове», – хохотнул страж, – Но тебя туда, оборвыш, не пустят.

Йормунганд не носил при себе денег, да и выходить одному, без сопровождения он опасался. Фенрир бы сбежал в город не раздумывая, Хель, окажись Гарриетт в ее вкусе, тоже. Йормун потер подбородок.

– Я пошлю за деньгами, – сказал он.

– Я угощаю, – ответил Гарриетт. – А такого знатного господина пустят хоть куда, хоть в «Корову», хоть не в «Корову».

– Хех, смотрите, чтобы он вас не зарезал, – сказал охранник.

– Ага, и обокрал, – буркнул Йормун.

***

Йормун узрел Гладсшейн во второй раз. Первая встреча случилась у врат, окованных железом шипами, когда семья их, пыльная и утомленная, въезжала стройными рядами и местные детишки прибежали поглазеть на чужаков. Тогда они спешили, да и смотреть было нечего. Площадь с деревянным настилом для казней, башенка Дочерей, чей шпиль вздымался к небу, будто игла ткущих судьбы. Лишь ныне, приблизившись, разглядел он осыпающуюся известку на стенах, придававших твердыне вид седого великана, израненного в бесчисленных битвах.

Рынок оглушал гамом. Торгаши, словно вороны на падаль, налетали на прохожих:

– Серебряные амулеты от злых чар!

– Волчья желчь для непокорных жён!

Йормун остановился у лотка с кинжалами, чьи клинки были испещрены рунами. Один – с червлёной рукоятью – напомнил нож отца. Гарриетт не мешал ему вертеть головой и осматриваться. Ему все эти деревянные, иногда каменные, дома с неизменными цветами во мизерных двориках и на окнах прискучили уже так же, как и крестьянские хижины с простирающимися вокруг них полями и рощами, и так же, как и лачуги, слипшиеся возле пирса. Стоит увидеть что-то вблизи и провести рядом хотя бы пять минут, и это что-то перестает удивлять.

Исключение составляли разве что женщины. Женщины в Гладсшейне на любой вкус. Высокие белолицые северянки, с оливковой кожей и миндалевидными глазами уроженки юга, закутанные с ног до головы, так что не разберешь, какие они, крикливые девы востока. У «Чудесной коровы» воздух дрожал от жирного дыма.

– Ведомо, рульки свиные пахнут! – Йормун втянул ноздрями аромат, облизнув губы. – Я скучал по ним.

Гарриетт хотел возразить, но юноша уже шагал к жаровне, где коренастый мужичонка в кафтане цвета запёкшейся крови ловко орудовал кривым ножом. Рульки шипели и покрывались корочкой на большой сковороде, смазанной вонючим старым маслом. Шляпу мужичок сдвинул на затылок, поношенные, с дыркой на указательном пальце, перчатки лежали рядом с жаровней. Человечек напевал и сладко щурился, касаясь рулек кончиком ножа.

– Как Фенрир окрепнет, приведу его сюда, – сказал Йормун.

Четыре сочные горячие рульки шлепнулись на тарелку. На сдачу человечек налил сильно разбавленного пива в огромные деревянные и давно не мытые кружки. Йормун со спутником сели рядом на скамью под коротким, ни от чего не защищающим навесом.

Гарриетт молча ковырял ложкой в похлёбке, где плавали жилистые клочья мяса. Вдруг юноша положил нож, заиндевевший от жира.

– Какая нужда пригнала тебя в далекие края, чужеземец?

Гарриетт обвел взглядом деревянные стены домов, пыльную дорогу в стороне. Остановился взглядом на дородной женщине, прижимающей корзину к полной груди. За ее длинную юбку цеплялся ребенок неопределённого пола в долинной рубашке навыпуск.

– Судьба привела, – сказал он уклончиво.

– Это и так понятно, – отозвался Йормун. – Как именуется твоя судьба? Изгнание или порученное дело? То, что ты непростой бродяга я понял еще в Ирмунсуле, когда ты так удачно подвернулся матери накануне отъезда. Думал, что ты соглядатай Альфедра. Но теперь вижу, что нет. Не его.

– Ты верно понял, что меня ведет дело, – сказал Гарриетт. – Я служу Сиги, сыну Альфедра.

– Хм, – Йормун чуть нахмурился, но спрашивать не стал. Мало ли у Альфедра осталось в разных землях бастардов. Он не хотел знать о каждом.

– Был он изгнан с дюжиной воинов. Ныне правит землями у границ Гардарики. – продолжил Гарриетт. – Сейчас, возможно, и ей самой.

– Понятно.

Гарриетт помолчал. Йормун терпеливо дожидался.

– Когда-то мой господин поссорился с одним человеком сведущим в колдовстве. Тот проклял князя, сказал, что не будет у него детей – род его прервется, семя усохнет, плоды не созреют…

– Да, я понял, – прервал его Йормун. – Дай угадаю, это проклятие наслал мой отец?

– Нет, сам Альфедр, – сказал Гарриетт ровным тоном.

– Проклял собственного сына на бездетность? За что?!

Гарриетт пожал плечами.

– Когда-то Альфедр подошел со своей дружиной к границам его земель. Хотел войны, добычи и славы, но Сиги не просто его одолел. Не просто разбил, перебил воинов и взял в плен. Он хотел помириться с отцом.

– И тем унизил его, – сказал Йормун. – Думал, что поступает великодушно, но старый лис затаил злобу.

Гарриетт кивнул.

– Я надеялся, что Лодур сможет помочь, или Дочери сведущи в подобных делах. Или, – Гарриетт вздохнул. – получится договориться с князем, с Фриггой. Меня далеко занесло в моих поисках. Но возвращаться без результата я не хочу.

– Твоя преданность делает тебе честь, – сказал Йормун.

– Нежели? – усмехнулся Гарриетт.

– Почему Сиги так упорствует? Взял бы сироту или вдову с детьми. Не он первый, кто лишен милости стать отцом. Некоторые посчитали бы проклятие за благословение.

– Не пойдёт! – Гарриетт тяжело вздохнул. – Сиги хочет крови своей в наследнике. Слушай, господин, ты сын своего отца и, говорят, сведущ в колдовстве. Пока мы были бок обок по дороге в Гладсшейм, то и я замечал кое-что. Ворожить ты умеешь.

Йормун медленно покачал головой.

– Я не могу ничего придумать. А Дочери точно не помогут тебе? Я попробую как-нибудь выведать у Ванадис. Травы, заговоры, может, есть ритуал для мужчины, чтобы даровать ему крепкое семя. Обнаждеживать не буду. Я и вправду знаю кое-что, но ни я, ни Дочери не могу пробудить моего брата. О том и хотел спросить тебя, Гарриетт. Я вижу, что навредить ему ты бы не смог и умысла у тебя на то нет. Но расскажи еще раз, что было тогда, до того, как вышел ты с моим братом на руках у жреческих палаток? Расскажи все подробно, как ты помнишь.

***

Ничто не смогло бы заменить ему этого. Йормунганд стоял под проливным дождем, чувствуя, как вода заползает за воротник, холодит тело, капает с волос. Он сосредоточился. Заклинание не нужно было произносить, ни делать пассы руками. Под закрытыми веками вспыхнули и загорелись руны. Дождь превратился в тонкие золотые нити, свисающие с неба. Паутина влаги покрывала все вокруг, землю и небо, тяжелым узором свисала с деревьев и серых каменных стен. Йормунганд протянул руку ладонью к земле, золотые нити метнулись к его телу, опутывая и пригибая к земле. Он тяжело опустился на колени и наклонил голову.

Тысяча больших и маленьких глаз открылись в тот же миг, наделенные частью его сознания. Выбор пал на ворона, нахохлившегося на ветке прямо над головой Йормунганда. Ворон каркнул, темные глаза его окрасились золотом.

Лететь каждый раз было сложно. Лопатки сводило от напряжения. Угол зрения менялся, далекое становилось близким. Стены появлялись из ниоткуда в се время надо было помнить про высоту. То, что у птицы получалось легко и естественно, Йормуну давалось с трудом. Но его воли хватило на то, чтобы сделать пару кругов, каркнуть злобно и опуститься на каменную кладь стены. Ворон был глуп, вороны вообще глупые птицы, но его золотые глаза видели то, что птицам недоступно.

***

Этельгерт восседал в покоях, подобный жуку-навознику в багряном бархате. Бальдер же, чадо княжеское, сидел у ног его, побелевшие пальцы впились в колени.

– Девчонке не видать союза выгодного, – гудел Этельгерт, потягивая вино из кубка. – Малый отрок скоро сгинет, а старшего… – усмешка обнажила жёлтые зубы. – Воображает себя сильным, сей выродок Лодуров.

Бальдер стиснул веки, будто от зубной боли. Ворон взъерошил перья, каркая проклятие: «Желанья твои обратятся прахом!»

Этельгерт зевнул, обнажая гнилую пасть:

– Смотри, – сказал он Бальдеру. – Учись.

Даже в теле восковой куклы ощущалось то жадное презрение, с которым скальд лепил ее. Как проглаживал груди и чрево пальцами. И в то еж время она вышла кривой, темной и отвратительной. Рыжий клок волос прилип к верхней части. На спине и спереди Этельгерд начертал руны подчинения чернилами, смешанными с его кровью.

– Принес? – спросил он.

Бальдер поднес ему малый кубок.

– Сам вынь, подай мне своей рукой, – велел Этельгерд.

Бальдер выронил на ладонь кровавый ошметок. Йормун каркнул. Он узнал сердце другого ворона. Этельгерд подхватил его двумя пальцами и смахнул в огонь.

– Как плоть не избежит огня, так и душа Хель не избежит мысли обо мне. Как дым слепит глаза, так и любовь ослепит её разум

– И все? – подал голос Бальдер.

Этельгерд погладил мальчика по голове. От этого жеста, будь Йормун в теле человека, он бы содрогнулся.

– Смотри, знаешь, что это? – спросил скальд ласково.

– Нет, – ответил Бальдер. Он не смотрел. Йормун понял, что мальчишка боится смотреть.

– Смотри, это просто поясок сплетенный ее же руками. С любооовью, – протянул скальд. Хель сплела поясок Фенриру, с него скальд его и снял.

Этельгерт начал негромко петь. Звук его голоса утешал и успокаивал, Бальдер ближе приник к его колену, больше от страха. Поясок обернулся вокруг куклы. Раз, другой. Скальд душил куклу пояском, с каждым куплетом затягивая узел.

Надо проследить, куда он спрячет куклу, думал Йормун. Надо видеть…

– Господин! – Кликнула служанка, возникнув из завесы дождя. Платок на голове её промок, обрисовывая лик, бледный как лунный свет. – Матушка ваша зовёт.

– Как сыскала? – Голос Йормуна прозвучал чужим, будто из глубины колодца.

– В Ирмунсуле частенько под ливнем бродили, – девушка потупилась, но взор её скользнул по обнажённым икрам юноши.

В покоях, скинув мокрый плащ, Йормун погрузил стопы в таз с водой. От поверхности поднимался пар, и Йормун, ловя призраки магии, прищурился, не узрит случайное предзнаменование. Такое редко, но бывало. Служанка замешкалась у порога, но он махнул в сторону двери.

– Ступай.

Дверь скрипнула вновь. Хель стояла на пороге, бледная, как призрак.

– Мать ждёт.

– Облачусь – явлюсь.

– Где был?

Йормун не ответил. Сестра впилась взором в него. Глаза её стали прозрачными как весенний лед

– Любишь ли его вправду? – спросил Йормун, обтирая стопы.

– Иной мнится – жизнь отдать готова. Иной – сердце ему вырвать. – Она обняла себя словно замерзла. – Очнётся ли Фенрир?

– Как лист к весне оживает, – сказал Йормун. Сестра поверила.

– Домой бы, – сказала она шепотом. – Но и покинуть это место сердце не велит. Словно на привязи меня держат.

– Так и есть, сестра, – отозвался Йормун.

***

Фенриру снились видения, словно сотканные из тумана. Пред ним предстал муж, чей лик был окутан дымкой забвения, но сердце мальчика узнало отца. Скалы, вздымавшиеся к хмурому небу, песок, цеплявшийся за босые стопы, солёный ветер, резавший щёки – всё говорило о море, которое он никогда не видел. Отца он не видел тоже очень давно, но сразу понял, что это Лодур сидит на утёсе, спиной к нему. Плащ, синий как ночь, трепетал на ветру. Широкополая шляпа скрывала лицо, но, когда он обернулся, полы её слетели, обнажив губы, стянутые кожаным ремнём, будто уста, запечатанные клятвой.

Фенрир открыл глаза. Сердце колотясь, словно птица в силке. Мрак вокруг был густ, как смола, холод пробирал до костей. Сперва подумал – вновь заснул в подклети ирмунсульского дома, где прятался от гнева матери. Но память вернулась: пыльные дороги, ярмарочные скоморохи, кислый привкус пива на языке, солнце, палившее темя…

– Мне плохо, – прошептал Фенрир.

Тут же возникла девица в белых одеждах и коснулась холодной рукой лба мальчика.

– Как себя чадо чувствует? – спросила она.

– Где мама? – вместо ответа забеспокоился Фенрир. Верно, она должна быть рядом. Она никогда не покидала его надолго.

Девушка поднесла напиток, пахнущий медом, но на языке отдающий горечью. Тело мальчика дрожало как после драки.

– Где матушка? – выдохнул Фенрир, всматриваясь в тени, плясавшие на стенах. – Где мои брат и сестра?

***

Йормун запыхался от бега.

Ангрбода встретила сына у порога, жестом приглашая войти. Комната её походила на разорённое гнездо: флаконы с розовой водой опрокинуты, золотые нити из косы свисали, как паутина. Лицо, нарумяненное наспех, бледнело под слоем краски, но глаза горели лихорадочным блеском.

– Фенрир очнулся, – голос её дрогнул, словно струна. – Тебе, верно, сказали. Ну, отдышись, отдышись. Все хорошо.

– Слава Луноликой, – Йормун склонил голову, но взгляд его скользнул по беспорядку – немым свидетелям бессонных ночей. – Можно увидеть его?

– Слаб ещё, но… – мать внезапно поймала его руку, ногти впились в кожу. – Слушай. Брачный обряд с Ньрдом… Я…

Йормун прикрыл глаза. Мать все же решилась на разговор. Вот так. в полумраке коридора, держа его за руку, она была похожа на юную девушку, которая говорит неудачливому возлюбленному, что предпочла другого.

– Ведаю.

– С отцом твоим… – она закусила губу, – здешние законы не признают союза нашего.

– Потому и взял он новую жену, – сорвалось с губ, прежде чем успел сдержать язык. – А ты – другого мужа.

Ангрбода отпустила его руку и отступила на шаг.

– Это ничего не меняет для вас, для тебя, – сказала она. – Ты уже взрослый, сын мой. Ты мой наследник и должен понять.

– Да, должен, – сказал Йормун с такой горечью, что вдруг сам не захлебнулся. – Но даже если отцу моему все равно, мне – нет.

– Тебе тоже нужен отец, – выпалила Ангрбода – Ты был как отец у Фенрира и у Хель, но для тебя… Брат мой старался. Но все не то! Может быть Ньрд…

– Сделает из меня мужчину? Воина под стать себе? А то я все как баба колдовством занимаюсь, да, мам? Мой отец сведущ в колдовстве и его ты за это любила, а меня – нет.

Йормун осекся и провел рукой по лицу. Ангрбода молчала.

– Ньрд муж добрый, – выдавил Йормун, впиваясь взглядом в трещину на камне пола. – Рад за тебя.

– Мидгардсом, – произнесла мать одними губами.

– Я ведь должен это сказать, да, мать? – Йормун поднял на нее взгляд.

– Да, – сказала она после паузы ровным голосом. – Да. Должен. Благодарю тебя, сын. Ступай к брату.

– Мам…

– Ступай, – выдохнула она, обернувшись к окну, где свет заката рисовал на стене её профиль – царственный и хрупкий, как ледяная скульптура.

Дверь захлопнулась с глухим стуком, похоронив последние слова. В коридоре пахло дымом и прелыми яблоками. Где-то вдалеке завыл ветер – тоскливо, как пёс на могиле хозяина.

## Глава 7

Фенрир крепнул очень быстро, но стал тише и серьезней после болезни. Йормун сидел у постели брата, как прежде мать. Чистил яблоки и вырезал из них затейливых зайчиков. Фенриру нравилось. Он рассказал брату про сны: огромного волка и отца в широкополой шляпе. Йормун слушал рассеянно. Рассказал о сокрой свадьбе матери и что мать отправится на побережье вместе с новым мужем.

– А мы? – спросил Фенрир.

– Как пожелаешь, – пожал Йормун плечами. – Хочешь – отправляйся вместе с ней, хочешь – вернись домой.

– А ты? – спросил брат и сел, откинув одеяло. Лицо его еще сохраняло болезненную бледность, зеленые глаза запали. Рыжие волосы разлохматились и потускнели. Йормун поглядывал на него с беспокойством. Он все же сходил к знахарю Фригги, и тот поделился с ним укрепляющим средством, даже рецепт написал. Старик оказался совсем неплохим человеком. Йормун тайком прихватил и снадобье для растирания наложниц – вдруг когда-нибудь пригодится.

– Ты вернешься домой или останешься возле матери? – настойчиво спросил Фенрир.

– Не знаю, – признался Йормун. – Я буду матери только мешать.

– Нет, ты ее защитник! – воскликнул Фенрир. Йормун не мог сдержать улыбки.

– Какой из меня защитник, я даже тебя не уберег.

– Я перегрелся просто, – отмахнулся Фенрир. – Ты маме нужен, и Хель тоже. А где Хель? Почему она не приходит?

– У нее другие дела. Сердечные, – сказал Йормун хмуро.

– Чего? – Фенрир открыл рот.

Йормун тяжело вздохнул. Он отложил нож и подошел к окну. После того, как перестали жечь ароматные свечи, в спальне стало гораздо свежее, но воздуха все равно не хватало. Неудивительно, что Фенрир так долго не приходил в себя, с досадой подумал Йормун. Волки ему снились из-за того, что стая волков впечатлила Фенрира тогда, на перевале. И Фенрир все же скучал по отцу, настолько, что тот даже приснился. Йормун снова вздохнул.

– Хель влюбилась в скальда, – сказал он. – Того гляди, вернется домой обесчещенной и брюхатой. Хуже, если заиграют свадебные роги. Этельгерт в зятьях? Спаси, Луна! Мать не замечает, меня сестра не слушает. На ней будто морок.

Он вспомнил Этельгерта творящего простую, но действенную магию любви и проклятия. Лису всего-то нужно было выбить у Хель землю из-под ног, а потом заполнить собой ее мир. Фенрир не был целью, лишь средством.

Брат начал осторожно сползать с невысокой кровати. У Йормуна сердце кровью облилось, когда он увидел, как неловко двигается его обычно непоседливый брат. Зря он вывалил на мальчика свои сомнения и страхи. Но Йормуну казалось, что еще немного, и они останутся не только без отца, но и без матери. И даже без сестры. Семья рушилась.

– Если Хель его любит, что плохого в свадебных рогах? – спросил Фенрир. Он подошел к окну и встал рядом с Йормуном.

– Ты вытянулся, – с улыбкой сказал Йормун. – Скоро будешь мне по плечо. Этельгерт плохой выбор для сестры.

– Он плохой человек? Или потому, что он незнатный? Когда папа подошел к воротам Ирмунсуля, его тоже никто не знал, он выглядел как бродяга. Но мама полюбила его, и он возвращался к ней снова и снова. Дядя говорил, что папа заморочил ее, навел любовные чары, вот она и потеряла голову. Но мама же была счастлива с ним.

– И смотри, чем се закончилось, – сказал Йормун. – Этельгерт едва не убил тебя.

– Чарами? – Фенрир фыркнул и стал похож на себя прежнего. – Я бы не умер от каких-то там чар. К тому же, если он нам навредит, ты можешь убить его чарами тоже. Ты же умеешь, раз он умеет?

Йормун снова вздохнул.

– Этого-то от меня и хотят, – сказал он.

– Тогда надо скорее убраться отсюда. Ты же меня не бросишь? – Фенрир с надеждой посмотрел на Йормуна. – И маму.

Йормун не знал, что ответить. Если он останется подле матери, то Хель займет его место в Ирмунсуле. А если она станет женой Этельгерта, то Ирмунсулем будет править отпрыск Альфедра, пусть и побочный. Их роды помирятся, на Ирмунсуль больше не будут совершаться набеги, а через их государство пройдет новый торговый путь. Но Йормуна выворачивало при мысли, что незаконнорожденный выродок будет делить ложе с его сестрой. Что она будет рожать ему детей, и он будет править его людьми. Йормун не цеплялся за власть, но уступать просто так было как-то глупо.

Скальд чуть не убил его брата.

Да еще это предсказание.

И хор голосов, которые ненавидели Этельгерта.

Йормун цыкнул сквозь зубы своим мыслям.

На другой чаше весов лежала его связь с Ванадис. Жрица ясно намекнула ему, что жизнь в Гладсшейме ей наскучила. Она готова вернуться домой, а Йормун может отправиться с нею. Жить на побережье, стать щитом для матери, для брата, для нее. Подальше от козней Альфедра и Фригги и поближе к Ванадис. Она соблазняла его морскими закатами и яблочными садами. Очаровывала нежностью и страстью.

– Ты свободен в своих решениях, – ворковала она, положив ему голову на плечо, пока пот их тел еще не успевал обсохнуть. – Хочешь и вернёшься. Разве я держусь за тебя? Ты солнце моей жизни, стрела твоя в сердце загноится и убьет меня, но любой твой выбор я приму. Будешь ли ты жалеть обо мне?

Касаясь губами ее влажного виска, Йормун знал, что будет жалеть. Он уже жалел.

Он не верил возлюбленной.

– Свадьба матери завтра, – со вздохом сказал Йормун брату.

***

Во время свадебного пира Хель и Йормуна посадили вместе. Мать восседала рядом с Ньрдом на возвышении, подобно идолам в храме. По правую руку – Ингви в одеждах цвета весенней листвы, по левую – Ванадис, утопающая в розовых шелках, с белыми лилиями в волосах. Казалось, они нарочно оделись в тон свадебному пирогу.

Фенрира оставили в опочивальне, завалив сластями, словно жертвенного агнца перед закланием. Мальчик бушевал, но, когда ему принесли целый поднос марципанов в виде драконов, смирился. Лишь Йормун, впервые за вечер наливший себе полный кубок неразбавленного вина, хмурился, будто предчувствуя беду.

В центре чертога дымился огромный котел, прикрытый щитом с изображением Мирового Змея. Хмельной аромат медовухи висел в воздухе, как туман над болотом, кружа головы и развязывая языки. То и дело раздавались взрывы смеха, звон разбиваемых кубков.

– Состязание скальдов! – прошептала Хель, придвигаясь к брату так близко, что шелк её платья зашуршал о его рукав.

– И твой милый Этельгерт всех заткнет за пояс, – процедил Йормун, осушая кубок до дна.

Первый певец, разодетый в синий бархат, вышагнул на середину и затянул балладу о Свинье и Собаке, затем трагическую «Полуночную Охоту», а под конец – собственную, хоть и корявую, но бойкую песенку. Припев подхватил весь зал, даже Йормун не устоял – его низкий голос влился в общий гул.

– Еееей! – рявкнул Альфедр, стуча кулаком по столу. – Напоить сказителя поэтическим медом до положения риз!

Одобрительный рокот прокатился по чертогу. Но тут поднялся другой певец, высокий и тощий, как жердь:

– Незачем тратить мед на этого неуча! Даже моя покойная бабка пела чище!

– Так позови её из могилы петь вместо тебя! – парировал первый, вызывая хохот.

– Тебе до меня как пешком до Муспельхейма!

– Хватит трепаться! – завопил кто-то из гостей. – Пой, коль взялся!

Певец кашлянул, провел рукой по арфе – и издал звук, похожий на кошачью свадьбу.

– Уши вянут! – фыркнула Хель.

В исполнителя полетели объедки. Йормун, хохоча, присоединился к всеобщему глумлению, швыряя кости.

– Нравится представление, мой господин? – возник рядом Этельгерт, подобно тени.

– Хоть посмеяться можно, – буркнул Йормун.

– Любите шутов, сударь?

– Хороша шутка лучше плохой песни.

– А сами мастера пошутить?

– Хочешь, чтобы я тебя развлекал, песнопевец?

– Йормун! – встряла Хель, протягивая руку Этельгерту для поцелуя. – А вы сегодня будете петь?

– Лишь бы усладить ваш слух, госпожа.

Хель вспыхнула, как заря. Йормун, наблюдая, как её пальцы сжимают рукав певца, поднялся, пошатываясь.

– Пойду подышу… воздухом.

– Он не рад счастью вашей матери, – шепнул Этельгерт, когда Йормун удалился.

– Он… он просто хочет, чтобы отец вернулся, – пробормотала Хель. – Чтобы всё было как прежде.

– По законам Ирмунсуля вы – законные. Но здесь…

– Мы дети его крови! – вспыхнула Хель. – Никакие законы этого не изменят!

– Вы прекрасны в гневе, госпожа, – прошептал Этельгерт, прижимая ладонь к груди. – Как валькирия перед битвой…

– Мы не одни, – смутилась она, но не отстранилась.

– Тогда уйдём. Ваш брат не помешает, а остальным – какое дело?

Хель наморщила лоб. Говорят, лучше каяться в содеянном, чем в упущенном.

Опираясь на его руку, она шагнула в сумрак коридора. Всё равно скоро домой, в Ирмунсуль. А что бы ни случилось здесь – не в счёт.

***

Йормун стоял, прижавшись лбом к холодному камню стены, будто пытаясь впитать в себя его твердость. Ветер рвал плащ, словно невидимые духи пытались стащить с него одеяние. Хмель туманил разум, но вместо веселья приносил лишь тяжёлую, как мельничный жёрнов, тоску. Он понимал – это отдача от заклятия, расплата за ворожбу. Природная крепость тела помогала держаться, но не более.

Тени мелькнули за спиной, сопровождаемые сдавленным смешком. Йормун медленно повернул голову, ощущая, как пьяная тяжесть растекается по жилам. Хель и Этельгерт прошли в двух шагах, сплетённые в постыдных объятиях, как крестьянские подростки на сеновале.

– На конюшню, – прошептала сестра дрожащим голосом.

– Нет, – перебил её певец, притягивая ближе, – есть местечко у кухни поукромнее.

Глаза его блестели, как у крысы, нашедшей сало.

Йормун дождался, пока они скроются за углом. Странное дело, хмель вдруг отступил, оставив глубокую тяжесть в груди. Йормун сморгнул. Он должен был пойти за любовниками, помешать им. Этельгерт навел на сестру морок, чары. Он оказался искусным колдуном, но наколдовать мог лишь краткосрочную любовь, поэтому сам любовное чувство не ценил и в искренность не верил. Делала ли тоже самое с ним Ванадис?

Из чертога донёсся гул танцев, топот ног, бряцание чаш. Затем – пронзительный вскрик со стороны кухни, резко оборвавшийся. Йормун, всё ещё покачиваясь, сделал шаг навстречу выбежавшей Хель. Платье её было измято, волосы – в беспорядке, а в глазах стоял ужас, смешанный с чем-то ещё, более тёмным.

– Что случилось? – голос Йормуна прозвучал неестественно спокойно. Ок казался Хель ледяной гладью озера сейчас. Вздохни рядом с ним и дыхание осядет острой крошкой.

Хель всхлипнула, прижимая к груди дрожащие руки. Её ногти были исцарапаны, на одном – тёмная засохшая капля.

– Не знаю… – прошептала она, и голос её сорвался на визгливую ноту. – Там никого не было, а он… Он сделал мне больно. Я толкнула его… Как так получилось?

Йормун схватил её за подбородок, заставив встретиться взглядом.

– Очень больно? – спросил он, изучая её лицо, будто читая руны.

– Н-нет… Просто неожиданно, – дыхание Хель постепенно выравнивалось, но пальцы всё ещё сжимали его рукав, как утопающий хватается за соломинку.

– Так что случилось? Крышка от котла неудачно стояла?

Глаза сестры расширились, наполнившись первобытным ужасом.

– Откуда ты знаешь?! – вырвалось у неё, и в этом вопросе звучало нечто большее, чем просто страх – предчувствие судьбы.

Он знал это место, куда повел ее скальд. Он уединялся там с Ванадис, когда она, холодная и неприступная на людях, вдруг ловила его за руку и как озорная девчонка тащила за собой в укромный уголок – целоваться, прижиматься горячими телами.

Возле кухни был небольшой закуток, куда ставили хмельной мед в огромных сосудах, чтобы были под рукой во время пиршества. Темный, холодный, заглядывали туда нечасто. Небольшие мостки, Луна знает зачем, на возвышении, куда можно было взобраться водоём. Оттуда было видно проходящих мимо людей. Они же не замечали уединившуюся парочку, или делали вид, что не заметили.

– Предположил, – Йормун обнял сестру, чувствуя, как дрожит её тело.

– Они скажут, что это я… – голос Хель прервался.

– Не скажут.

– С-скажут! Я… я его убила, – лицо Хель пошло пятнами, а голос жалобно задрожал.

Йормун закрыл глаза, ощущая, как хмель окончательно рассеивается, уступая место ледяной ясности.

– Приведи себя в порядок, – приказал он, отстраняясь. – Вернись в зал и скажи, что Этельгерт хотел взять тебя силой. Что я вмешался и убил его.

– Йормун! – Хель отпрянула и отерла нос рукавом. – Нет!

– А потом устрашился содеянного и бежал, – продолжал он, методично, словно зачитывая приговор.

– Бежал? Куда? – Хель нахмурилась. – Ты не можешь бежать, у тебя даже меча нет при себе.

– Главное – добраться до конюшен.

– Куда ты побежишь? Домой? В Ирмунсуль.

Йормун пожал плечами. Ответ был очевиден.

– Ты устроишь войну между нами. И это после жертвы, которую принесла мама, – сказала Хель уже спокойно. Румянец постепенно возвращался на ее лицо.

– Времени нет, – Йормун резко повернулся к окну, откуда доносился нарастающий гул. – Скоро обнаружат тело. Начнётся суматоха. Бальдер, Тиу и Ингви теперь мои должники – а значит, и твои. На Бальдера не надейся, но Тиу и Ингви помогут, если понадобится.

– Ты не можешь вернуться в Ирмунсуль. Начнется погоня и дорога туда – первая, по которой за тобой погонятся. Я не хочу видеть твою казнь, брат.

– Хель, я сам решу.

– Ты подаришь нашим врагам прекрасный повод наложить руку на наши земли, объявив дядю укрывателем преступника. А мама? Ты думаешь, её новому мужу нужен опальный пасынок с ценой на голову? Он выдаст тебя сам, чтобы выслужиться. Или ты надеешься, что она ради тебя пойдет против него?

– Почему ты не была такой разумной, когда любилась с Этельгертом? – огрызнулся Йормун.

– Попробуй найти отца, – сказала Хель и взяла его за руку. – Укройся у него, а когда все успокоится – возвращайся.

Хель сдернула с шеи ожерелье из драгоценных камней, вложила Йормуну в руку.

– Хватит на первое время, – сказала она.

Йормун сжал ожерелье.

– Заботься о Фенрире, – сказал Йормун. – Присмотри за ним.

– Конечно, – Хель поцеловала брата в щеку прохладными губами. – А, все забывала сказать тебе. Ты знал, что Ванадис делила ложе с Этельгертом?

– Что? – Йормун нахмурился.

Со стороны пиршественного зала послышался шум.

– Ну же, беги, не дай себя поймать. Найди отца! – Хель подтолкнула Йормуна в сторону конюшни.

***

Не нужно было напиваться. Теперь это понимание жгло его, как раскалённое железо. Улыбчивая встретила его недовольным фырканьем – сонная, без седла, но готовая к бегу.

Двери конюшни распахнулись с грохотом. Перед ним стояли трое – кривой стражник с копьём и двое других, потрёпанных жизнью мужчин.

Йормун выхватил нож, заставив коня встать на дыбы. Копьё скользнуло по его плечу, оставляя кровавую дорожку. В ответ его клинок вонзился в шею второго стража с мягким хрустом. Рукоять выскользнула из пальцев, звякнув о каменный пол.

Улыбчивая вынесла его во двор, где уже поднималась тревога. Ворота ещё не успели запереть – он пронёсся сквозь столпившихся людей как ветер, оставляя за собой крики и проклятия.

Городские ворота. Заперты. Привратник спал, обняв пустую бутыль.

Йормун сорвал с пальца кольцо.

«Что я делаю?!» – пронеслось в голове.

– Открывай! – бросил он помощнику, и тот, широко раскрыв глаза, повиновался. Йормун показал ему кольцо.

– Быстрее!

Тьма за воротами поглотила мир, словно великан раскрыл свою пасть. Йормун оглянулся – словно хотел убедиться, что этот кошмар реален. В свете факелов метались люди, поднимая растоптанных Улыбчивой. Несколько стражников уже бросились вдогонку, но быстро остановились, поняв тщетность пешей погони. Времени оставалось совсем немного, но ровно столько, сколько нужно.

Пальцы сами сложили древний знак «Не-здесь», отводящий взгляды. Йормун свернул к обочине, где тени были гуще. Дыхание рвалось из груди, но Улыбчивая уже переходила на рысь, и он заставлял себя дышать ровнее. Мимо, поднимая пыль, пронесся отряд всадников. Йормун закрыл глаза, растворяясь в ночи вместе с конём. Главное – не поддаться животному желанию бежать. Не кричать. Не выдать себя.

Он повернул к редкому леску, за которым расстилались луга, серебрящиеся под луной. К рассвету нужно быть далеко. Не бежать – просто ехать. Если его увидят сейчас – никакие чары не помогут. Не бежать.

Мысли путались, как спутанные поводья. Как быстро всё рухнуло. Хель в безопасности – его побег станет достаточным доказательством вины.

Фенрир… с исчезновением Этельгерта мальчик наверняка поправится. Можно ли было поступить иначе? Найти другой выход, кроме безумного скачка во тьму?

Одетый для пира, а не дороги, лишившийся даже ножа, Йормун считал удары сердца. Он еще может повернуть назад наплести небылиц, сказать, что погнался за убийцей скальда. Ему не поверят, но могут сделать вид, что поверили. Йормун закусил губу, скальд – любимый сын Альфедра, единственный его любимый сын. Даже если сам скальд этого не сознавал, Йормун ведь понял, и другие дети князя тоже знали. Даже если Йормуна не накажут, он все равно умрет. Пусть за князем стоит его жена, она не станет защищать его. Да и не желает Йормун зависеть от ее милости.

Последние слова Хель… Зачем она это сказала? Про Этельгерта и Ванадис. Чтобы он с легким сердцем отказался от жрицы? Чтобы показать, что Ванадис не так проста и у нее были причины желать смерти скальду или наоборот, она не желала ему смерти и отомстила бы? Йормун поморщился. Через постель жрицы могло пройти столько мужчин, что она и считать устала. Что ей до смерти одного или другого? Сердце неприятно сжало.

Хоть бы с семьей все было хорошо. Пусть бы уехали из проклятого места поскорее.

И куда теперь? На восток – незнакомые земли. На юг – чужие обычаи. Запад ведёт к владениям Ньрда – туда он не поедет. Дороги на Ирмунсуль перекроют – можно не сомневаться, да и, Йормун удивился сквозь страх, ему не хотелось домой. Впервые за долгое время мир оказался открыт ему, и он, беспомощный и безоружный, впервые перестал быть старшим братом и наследником.

В конце концов, где-то в мире существовало другое место для него. Не только Ирмунсуль, не только яблоневый сад полный отравленных яблок.

Оставалось одно – довериться судьбе и шагам Улыбчивой, уносящей его всё дальше в ночь, где звёзды мерцали, как насмешливые глаза богов.

## Глава 8

Очередной рассвет застал Йормуна спящим, склонившимся к гриве Улыбчивой, как путник к последнему другу. Конь брел, опустив голову, изредка щипая пожухлую траву у края дороги. Йормун выпрямился с трудом – каждое движение отзывалось болью в закоченевших мышцах.

Он не заметил, как задремал, и чудо, что не свалился с лошади. Теперь ем хотелось пить, рот наполнился горечью, а в глаза будто насыпали песок. Йормун огляделся, он не узнавал этих мест. Оставалось лишь надеяться, что Улыбчивая унесла его достаточно далеко от Гладсшейна.

Спешившись, он после колебаний приник ухом к пыльной дороге – дядя когда-то учил его так выслеживать погоню. Но кроме собственного стука в висках он ничего не услышал. Только поднявшись, заметил, что весь покрылся серой пылью, как призрак из детских страшилок.

Улыбчивая выглядела не лучше. Йормун надеялся, что в ближайшей деревне сможет продать ее. Пусть недорого, но там о его лошадке хотя бы позаботятся. А он присоединится к какому-нибудь или пойдет пешком.

Спустя какое-то количество дней, Йормун потерял им счет. Он осторожно обходил жилища людей. Молодого парня в иноземной одежде наверняка искали. Мимо дважды проносились отряды всадников. Йормун боялся, что однажды его настигнут врасплох.

Он все больше понимал, что ошибся. Надо было сразу ехать в сторону Ирмунсуля. Пусть наперегонки, пусть с трудом, но он оказался бы дома или погиб. Теперь же он и сам не знал, где находится и что ему делать дальше. Хорошо бы найти попутчика, продать лошадь и раздобыть денег, а еще переодеться во что-то менее приметное. Только вот ирмунсульские черты лица и рыжие волосы не спрятать.

Йормун сглотнул. Жажда разгоралась все сильнее, а боль не унималась. Закрыв глаза, Йормун подумал, что зря так часто прибегал к магии – теперь она возвращалась к нему бумерангом. Сознание снова поплыло…

Тишина вокруг стояла мертвая, неестественная. Даже птицы не нарушали этого безмолвия – будто все живое затаилось, почуяв недоброе. Вязы-великаны застыли, не шелохнув листвой. Ни лисьих морд в траве, ни шорохов в кустах – словно мир вымер за ночь. Воздух уже наливался дневным зноем, обещая невыносимую жару.

Йормун скользнул с лошади и потянул Улыбчивую за собой. Та послушно пошла. Подальше от дороги, в зарослях, Йормун наконец сел, опершись об дерево. Неудобно, но терпимо. Явь снова сменилась сном. Йормун потер виски, но дурман не отступал. Начла нарастать боль. Йормун часто задышал и сжал зубы. Марево перед глазами сменилось мороком.

Перед ним стояла Ванадис – но какая-то неправильная. Высокая, иссохшая, с редкими седыми прядями, болтающимися, как паутина. Ее некогда гордая осанка согнулась, голова втянулась в плечи, руки тряслись старческой дрожью. Глаза выцвели до блекло-желтого, почти сливаясь с пожелтевшими белками. Из ввалившегося рта сочилась слюна, оставляя мокрые дорожки в глубоких морщинах.

Но хуже всего был запах – сладкий, манящий аромат спелых яблок. Ванадис протянула сложенные лодочкой ладони, полные яблочного сидра. Капли сочились сквозь ее дрожащие пальцы.

– Хороший мальчик, – проскрипела она, и голос ее звучал, как скрип ржавых петель.

Йормун потянулся и сделал глоток. Сидар оказался ледяным – будто глыба вонзилась ему в горло, режа изнутри. Он закашлялся, согнувшись пополам, бешено колотя себя в грудь. Одна рука судорожно цеплялась за корни, впиваясь в прошлогоднюю листву, пока другая безуспешно пыталась вытолкнуть ледяную глыбу из горла…

– Эй, парень, живёшь?

Грубая ладонь хлопнула по спине так, что Йормун чуть не выплюнул остатки сна. Он закашлялся. Спазм престал крутить его, и боль уползла.

– Слюной подавился, что ли? – Непрошеный спаситель склонился над ним, и Йормун уловил запах лука, кожи и чего-то кислого.

– Угу, – буркнул он, отплёвываясь. Горло саднило, будто его скоблили ржавым ножом. – Спасибо.

Незнакомец присел на корточки, загородив солнце. В его глазах читалось любопытство, но не угроза. Лицо широкое, с короткой светлой бородой, светлыми прозрачными глазами.

– Ты кто будешь? Чего под деревом дрыхнешь, как бродяга?

Йормун протёр глаза, смахивая липкий сон. Голова гудела, словно в ней поселился рой пчёл.

– Нансен из Ирмунсуля, – сказал Йормун. – Есть вода?

– Найдётся, Нансен, – мужик усмехнулся, доставая потертую флягу. Вода тёплая, отдавала кожей и медью, но Йормун пил жадно, захлёбываясь. Капли стекали по подбородку, оставляя мокрые дорожки в пыли.

– Меня Висбуром зовут, – представился незнакомец, поправляя странную шапку с козырьком. – Служу Ларс-Эрику Эллингсену, хозяину здешних холмов. Вон его усадьба, за двумя буграми. Не к нему ли путь держишь, Нансен?

Йормун отрицательно мотнул головой. Жажда утихла, оставив после себя металлический привкус.

– Далеко до Гладсшейна? – спросил он, стараясь звучать равнодушно.

– Пять дней езды. Через брод – и за четыре можно. – Висбур плюнул в сторону. – А тебе зачем?

– Заблудился. Хотел обойти стороной, да видно, кружок взял.

Висбур фыркнул:

– В Гардарику, значит? – Он расхохотался, обнажив кривые зубы. – Ладно, храни свои тайны. Но теперь тебе придётся со мной. Господин любит гостей.

– Добровольно? – Йормун прищурился. Испытание настигло, когда он оказался слаб. Да и так глупо кружить вокруг Гладсшейна – надо было умудриться. Через четыре дня сожгут его на главной площади под слезы матери – расплата за детскую самонадеянность.

– Как скажешь, – Висбур встал во весь рост, и Йормун понял, что перед ним не просто слуга. Мужик напоминал дуб – корявый, непоколебимый, с кожей, прожжённой ветрами. Его конь, приземистый и ширококопытный, фыркнул, будто вторя хозяину. Не боевой скакун, но явно привыкший к тяжёлой работе.

Йормун взвесил шансы. Бежать? Сейчас его догонят. Драться? Висбур явно не из тех, кто падает от одного удара. Оставалось одно.

– Веди, – сказал он, поднимаясь. – Только я плохой гость.

Висбур усмехнулся.

– Как скажешь, путник. Как скажешь.

Короткая дорога до усадьбы пролетела в беседе. Висбур то и дело выпытывал у Йормуна подробности о делах и дороге. Тот отделывался туманными фразами, лихорадочно сочиняя правдоподобную легенду для Ларс-Эрика. Зато о Ирмунсуле рассказывал охотно – описывал высокие башни, облитые солнцем, и дорогу в Гладсшейн, где каждый камень помнил копыта его коня.

– Говоришь почти как наш, – кивал Висбур, – хоть и тянешь слова, будто мёд пьёшь.

Йормун нахмурился. Сам он своего акцента не замечал – всегда считал, что говорит чище других. Хель как-то обмолвилась о его протяжных гласных, но он списал это на манеру речи, а не на чужеродность. Речь Висбура была рубленой, будто топором отсекал лишние слоги, пестрела просторечиями. Йормун невольно подстраивался, сглаживал слова, и скоро заметил, что стражник проникся к нему невольной симпатией, немного рассказал и о бедах местных людей.

– Страшно стало, понимаешь ли, – внезапно понизил голос Висбур, озираясь. – Сперва мелочи – то баба черное что-то мельком видела, то козлу рога оторвало. Собаку нашли… – он сделал выразительный жест рукой, – пустую, как кошель пьяницы утром.

Йормун кивнул, прикидывая варианты. Висбур продолжал, понизив голос:

– А потом дети пропадать стали. Находили потом… не целиком. – Он сглотнул, и кадык прыгнул на его жилистой шее. – Сельчане ропщут, но тихо. Хозяин дружину посылал – ни следа не нашли.

– Что было потом? – спросил Йормун. – Успокоилось?

– На время. Только недолго то спокойное время длилось… – Висбур замолчал, будто слова застряли в горле. – Целую семью выпотрошили. Кузнеца, старика-отца, жену, ребятишек… – Он тряхнул головой. – Лошадей подковывал на бегу, ты б видел! Тяжко без него.

Йормун почувствовал, как по спине пробежали мурашки.

– Кто-нибудь пытался помочь? – спросил он, уже догадываясь о ответе.

Висбур горько усмехнулся:

– Награду назначили. Золото, земли… Мёртвым не надо.

– А Дочери? – настаивал Йормун. – Если это морок или проклятье… Бывает, человек и не помнит, что творит.

Висбур посмотрел на него с новым интересом:

– Ты что, колдун что ли?

– Нет, – соврал Йормун. – Но Дочери, они же колдуньи.

Висбур плюнул под копыта коня, прежде чем ответить.

– Пришли две в белых одеждах. Потоптались на пороге, шептались между собой. Потом заявили, что это кара за грехи хозяина земель, и ушли, забрав с собой местную Дочерь. Силой уволокли. Силой!

Йормун почувствовал, как по спине пробежали мурашки. История действительно не сулила счастливого конца.

– Поначалу, – продолжал Висбур, облизывая пересохшие губы, – сбежалась всякая шваль: охотники за наградой, любопытные, даже какие-то бродячие монахи. Ставили капканы с серебряными зубьями, водили по лесу девок-приманок… – Он махнул рукой. – Отряд наш всё это время стоял здесь. Думали, хоть присмиреет.

– Но тварь лишь разыгралась, – догадался Йормун.

– Как в воду глядишь! – Висбур хрипло рассмеялся. – Сначала брала одиночек. Выкручивала суставы, словно куриные крылышки, лица обгладывала до черепов… Охотники разбежались, как зайцы. Остались лишь совсем отчаянные.

Он замолчал, глядя куда-то поверх холмов.

– А потом была таверна… – голос его стал тихим, будто боялся спугнуть воспоминание. – Я не видел, но сказывают – кишки висели с потолка, как гирлянды на праздник урожая. Кое-кого и вовсе не нашли. Словно… проглотил целиком.

Висбур резко вздохнул и уставился на Йормуна.

– Ну? На что такое вот похоже?

Йормун задумался. На страшные сказки у костра, подумал он. На былины о болотных тварях, о троллях-людоедах, о тёмных альвах, что крадут детей. Люди ведь всегда знали – чудовища реальны. Просто предпочитали не вспоминать.

– А князя о помощи просили? – спросил он вместо ответа.

– А как же. Хозяин послал меня к Альфедру за подмогой, да только им не того. Слышал, небось, что случилось?

– Нет, я в Гладсшейне не был, – невозмутимо ответил Йормун. – Мы у ворот с обозом разделились, и я заплутал. Так что случилось?

– Хе! – Висбур хлопнул себя по ляжке. – Скальд Фригги утонул в пиве! В самом котле! – Он снова заржал, но в глазах не было веселья. – Гнилой был человек, не жаль, но… убил его ирмунсулец. Колдовством. На пиру! – Висбур плюнул. – Презрел законы гостеприимства, гад, да ещё и сбежал, признав тем самым вину.

Он наклонился в седле, приближая лицо к Йормуну:

– А знаешь, кого он хотел на самом деле порешать? Князя! – Висбур ткнул пальцем в грудь Йормуну. – Проклял княжескую кровь, да только не сообразил, что и певец был той же крови. Бедолага весь удар на себя принял. Опростоволосился, ирмунсульский подлец, да ещё и подельника бросил…

– Подельника? – брови Йормуна поползли вверх.

– Ага, какой-то тип из Гардарики, – Висбур скривил губы, будто пробуя горькое вино. – Врёт, конечно. Разве есть такая страна? А если и есть – так там, поди, люди с песьими головами живут.

Йормун не смог сдержать хриплый смешок.

– Зря зубы скалите, – проворчал Висбур, поправляя шапку. – Если там кто и водится – так только твари, вроде нашей, что деревни поедом ест.

Впереди, за поворотом, показалось массивное строение. Стены из толстых брёвен, почерневших от непогоды, крыша, покрытая боевыми щитами – явно снятыми с поверженных врагов. Каждый щит был испещрён руническими знаками защиты.

– Приехали, господин Нансен, – Висбур свистнул, подзывая двух стражей с натянутыми луками. Теперь на Йормуна были направлены три оружия. – Вот и не сбежите.

Йормун лишь пожал плечами.

– Сначала думал – пусть сам дойдёт, как честный человек, – Висбур оскалил жёлтые зубы. – Теперь либо в Гладсшейн доставим, либо… нашей твари скормим. Авось подавится.

– Ошибка вышла, – мягко сказал Йормун. – Я не тот, кого вы ищете.

– Увидим, – буркнул Висбур, подталкивая его вперёд.

***

Чертоги оказались внушительнее, чем казалось издалека. Огромные дубовые столбы, вкопанные в землю под углом, стены из цельных брёвен – такое жилище говорило о хозяине больше, чем гербовые знамёна. Здесь явно селились первопроходцы, а не наследники родовых земель.

Рядом с главным зданием белела миниатюрная копия башни Дочерей из Гладсшейна – такой же шпиль, те же белые стены, только втрое меньше. Совсем как детская игрушка.

– Вы же говорили, Дочери ушли, – прищурился Йормун.

– А вот и замена! – Висбур хлопнул себя по ляжке. – Думал, струсят, ан нет! Девки-то похрабрее наших мужиков будут!

У башни стояла фигура в дорожной одежде c белым покрывалом на плечах. Сомневаться не приходилось – Дочерь. По тому, как развернулась она всем телом, как подняла руку, прикрывая глаза от солнца, стало понятно, что непростая. Одна из приближенным Ванадис.

Стоило оступиться, тут же взяла его след.

– Где ещё таких кралец найдёшь? – восхищённо прошептал Висбур. – Иль они все такие рождаются?

– Магия, – сквозь зубы пробормотал Йормун. Странно, но несмотря на плен, он не чувствовал от Висбура настоящей угрозы. Не будь этих двух лучников…

– Магия, – передразнил его лесничий. – А толку? Даже деревню одну защитить не могут.

Дочерь повернулась к ним. Чёрные глаза, холодные как зимнее небо, скользнули по Йормуну, мгновенно узнавая. Затем она демонстративно обратилась только к Висбуру:

– Айе, лесничий. Дорога не утомила?

Висбур расцвёл, как майский луг.

– О, Луноликая! Да я-то… то есть… Висбур, лесничий господина Эллингсена, к вашим услугам!

– Рейнглейв, – холодно представилась Дочерь, поправляя развевающееся покрывало. – Послана достопочтенной Ванадис для поимки опасного преступника… – Её чёрные глаза скользнули по Йормуну, – Хотя, вижу, задача проще, чем предполагалось.

Висбур спешился, бросил уздечку подбежавшему мальчику. Йормун тоже легко скользнул на землю. Он внимательно следил за Рейнглейв.

– А как насчёт нашей беды? Уж который раз просим разобраться с этой тварью!

Рейнглейв поджала тонкие губы.

– Какой тварью? – спросила она раздраженно. – Я по другому делу.

Висбур нахмурился, преступил с ноги на ногу.

– Как же это… – начал он. – Что же это? Мы тут страдаем, просим-просим, а ни князь, ни Башня и ухом не ведут и о злоключениях и знать не знают?

Лесничий распалялся все больше. Дочерь пыталась возразить, пока не поняла, что это бесполезно. И надо подождать, пока жар верного слуги Ларс-Эрика иссякнет.

– Так что хотите вы или нет, а придется с тварью разобраться, – обрезал под конец речи Висбур.

– Я не стану возиться ни с какими тварями, – процедила Рейнглейв и добавила, пока Висбур не начал заново читать свою нотация. – Я здесь за ним.

Она кивнула на Йормуна. Тот молча ухмыльнулся.

– Э, нет. Парня заберете не раньше, чем встретитесь с князем и ему прямо скажете, как и когда вы изведете тварь! Мы десятину платим! Право имеем!

– Хорошо, хорошо, я встречусь с князем, конечно. Для того я и здесь, – сказала Рейнглейв и снова ожгла Йормуна взглядом. Тот вздохнул и покачал головой.

– Ладно, – Висбур скрестил руки на груди. – Только знайте – мой господин умеет настоять на своём.

– Понимаю.

– Тогда чего вы тут торчите, а не у Ларс-Эрика?

На бледных щеках Дочери вспыхнул лёгкий румянец.

– Меня… не приняли.

Висбур усмехнулся, поглядел на небо, снова перевёл взгляд на Дочерь.

– Послеобеденный сон. Старик крепко спит.

***

Ларс-Эрик Эллингсен оказался грузным мужчиной с лицом, напоминающим смятый пергамент. Кроме него в зале находилось неще небольшая толпа просителей и слуг, и охрана. Про Йормуна, казалось, все забыли – если не считать двух стражников, чьи руки не отпускали луки. Стрелы больше не были натянуты, но бежать означало получить смертельный укол в спину.

Йормун задумался о странном рвении местных слуг, но его размышления прервал нарастающий спор.

– Так жить невозможно! – Ларс-Эрик размахивал руками, брызгая слюной. – Крестьяне разбегаются! Деревни пустеют!

– Усильте охрану, вооружите народ! – парировала Рейнглейв, стоящая как белая свеча посреди зала.

– Охрану?! – хозяин задохнулся от возмущения. – Да у меня уже все, кто мог держать меч, под ружьём! Даже воины дрожат!

– Такие уж у вас воины, – скривилась Дочерь, и в её голосе прозвучало презрение.

Хозяин чертогов сделал шаг вперед, его тучное тело затряслось от ярости.

– Эта тварь, – прошипел он, с силой ударив кулаком по столу, – порождение магии! И вы прекрасно знаете разговоры о покинутой в болотах Дочери. Она вернулась! Это на ваших руках кровь моих людей!

Рейнглейв резко вскинула подбородок, белое покрывало колыхнулось, как парус в шторм:

– Не смейте возлагать вину на последовательниц Луноликой! Мы не подвластны вам и не обязаны разгребать ваши проблемы.

Ларс-Эрик внезапно рассмеялся – жирный, неприятный смех:

– Тогда и мы не обязаны содержать ваши «святые» притоны! Ни одной медной монеты больше не получите с моих земель!

Пальцы Дочери сжались так, что побелели костяшки. Изумрудные ногти впились в нежную кожу ладоней.

– Я передам ваши слова госпоже Ванадис, – сквозь зубы выдавила она. – Но я прибыла не для этого. Этот человек – убийца, бежавший от правосудия. Требую его выдачи и конвоя в Гладсшейн.

Хозяин медленно обвел взглядом зал, затем с преувеличенной учтивостью поклонилс.:

– С каких это пор Альфедр шлет приказы через бродячих шлюх? Пусть пришлет своих воинов – тогда и поговорим.

Рейнглейв побледнела, как мел.

– Вы не смеете… – начала она, но Ларс-Эрик перебил, внезапно смягчив голос до шепота:

– Ты здесь совсем одна, девочка.

Дочерь резко развернулась, даже не взглянув на Йормуна. Её покрывало взметнулось, как крыло испуганной птицы.

В наступившей тишине Ларс-Эрик обтер потный лоб и устало опустился в кресло.

– Та-а-ак, – протянул он, изучая Йормуна. – И что же ты натворил, парень?

– Ничего, мой господин, – Йормун стоял расслабленно, но глаза его внимательно следили за каждым движением хозяина. – Я ехал своим путем, да заблудился. О преступлениях ирмунсульца в славном Гладсшейне слышать мне прискорбно. Но я не отвечаю за всякого из моих…

«…людей» – едва не сказал Йормун. «Моих людей», хотя ирмунсульцы прямо сейчас уже не были «его».

– Соплеменников, – поперхнулся Йормун.

Заминка не ускользнула от Ларс-Эрика. Старый князь скривил губы.

– Одет ладно, да брешешь складно, – задумчиво произнес он. – Невинный путник, за которым Дочери бегут по следу. А прислали лишь одну.

– Чтобы навести морок и запутать дороги, много и не надо, – сказал Йормун и тут же пожалел. – Как я слышал. – тут же поправился он.

Хозяин задумался, постукивая толстыми пальцами по ручкам кресла. Наконец махнул рукой:

– Заприте его. Я решу, что с ним делать позже.

Стражи грубо схватили Йормуна под руки. Он не сопротивлялся. В толпе зашушукались. Дочь Висбура, Эмилие прикрыла рот ладонью и наклонилась к подруге.

– Как думаешь, кто этот пленник? – её шёпот был густым, как мёд, с лёгким придыханием.

Подруга пожала плечами.

– Дочерь назвала его убийцей и чародеем. При нас же дело было.

Уголки полных губ Эмилие дрогнули в полуулыбке. В её облике – широких бедрах, высокой груди, румяных щеках – читалась здоровая крестьянская стать, странно контрастирующая с незамужним статусом. Тридцать зим уже минуло с её рождения, а Висбур всё вздыхал, глядя на пустое место для зятя за столом.

– Он мне… кое-кого напоминает, – протянула Эмилие, следя глазами за удаляющейся фигурой. – Очень важного. Очень опасного.

Подруга хихикнула:

– И очень молодого?

– Молодость – порок, – отрезала Эмилие, поправляя прядь пепельных волос. – А вот пленительного… о да. Помнишь Лодура?

– А, тот рыжий, – припомнила подруга.

Когда стражи провели пленника мимо, она незаметно выскользнула из зала. Предстоящее «разбирательство» её не интересовало – она знала, чем всё закончится. Да и неженское это дело – вникать в законы и порядки. У нее порядок иного толка.

Господский дом лишь по недоразумению называли замком. Ни древних подземелий, ни каменных стен – просто крепкий сруб под дерновой крышей, как у зажиточных хуторян. Погреб здесь хранил лишь запасы – бочки с солониной, мешки зерна, связки сушёных трав. Для пленников же был сарай за домом – тёмный, пропахший плесенью и отчаянием. Ларс-Эрик не затягивал с расправами: невиновных отпускали к утру, виновные редко доживали до рассвета.

Эмилие, пользуясь положением дочери лесничего, свободно бродила по усадьбе. Связка ключей на её поясе звенела, как праздничные колокольчики. Она давно взяла на себя хозяйственные хлопоты – бледная и апатичная госпожа была не способна даже распорядиться насчёт ужина.

У сарая рыжеволосого пленника как раз заталкивали внутрь. При нем даже оружия не оказалось. Эмилие дождалась, пока дверь захлопнется с металлическим лязгом. Обычный навесной замок – ничего серьёзного. Пока взрослые решали судьбы мира, она могла позволить себе маленькое развлечение.

Славный мальчик. Очень славный.

Йормун сидел, поджав колени, в углу сарая, пропахшем плесенью и мочёной соломой. Холод пробирался сквозь тонкий плащ – без брошки пришлось придерживать его руками. Когда дверь скрипнула, он прищурился от внезапного света.

В проёме стояла дородная девушка, звеня связкой ключей на поясе. Не Дочерь – её пышные формы и простое платье с вызывающе низким вырезом выдавали в ней скорее хозяйку усадьбы.

– Айе! – кокетливо склонила она голову.

– Айе, – сухо ответил Йормун, скользнув взглядом за её спину. Дверь оставалась открытой. – Чем обязан, госпожа?

Эмилие нахмурилась. Вместо восхищения или страха в глазах пленника она увидела лишь холодную оценку. В полумраке он казался почти мальчишкой – острые скулы, большие зелёные глаза. Но в этой хрупкости была странная сила.

– Ты, значит, убивец? – она сделала шаг вперёд, грудь колыхнулась.

– Так говорят.

– И как звать-то?

Йормун запнулся.

– Нарсен из Ирмунсуля, – попытался припомнить он имя.

– Насен, – скривила губы Эмилие. – Ну и имена у вас…

Не дожидаясь приглашения, она наклонилась, грубыми пальцами приподняв его подбородок. Теперь его лицо оказалось в опасной близости от её декольте.

– Худой ты какой, – прошептала она, горячим дыханием пахнущим луком и мёдом. – Но сойдёшь.

– На суп? – попытался пошутить Йормун, чувствуя, как по спине пробежали мурашки.

– Как повезёт, – хрипло рассмеялась она и впилась губами в его рот.

Йормун вздрогнул, как от удара. Её язык, тёплый и влажный, насильно проник между его зубов. Он попытался оттолкнуть, но руки утонули в пышной груди, вырвавшейся из тесного платья. Эмилие повалила его на солому, деловито задирая юбку.

– Ууу, прыткий! – она хрипела, пытаясь развязать шнуровку его штанов. Йормун выгнулся, ударившись головой о стену. В глазах потемнело.

Его пальцы наткнулись на холодный металл – связку ключей у неё на поясе. Собрав волю, он резко ударил тяжёлым кольцом ей в висок. Тело Эмилие обмякло, навалившись на него всей тушей.

Дверь распахнулась.

– Сюда! – прогремел голос Висбура.

Йормун замер под телом девушки, чувствуя, как к вискам приливает кровь. В проёме стояли пятеро стражников с наведёнными арбалетами. Ларс-Эрик тяжёлым взглядом окинул сцену.

Эмилие застонала, потирая висок.

– Он… он оборотень! – её пальцы дрожали, застёгивая платье. – Говорил с демоном!

Висбур шагнул вперёд, лицо его стало каменным:

– Ты силой взял мою дочь.

Йормун медленно поднял руки, чувствуя, как арбалетные болты направляются ему в грудь:

– Нет.

Один из стражников фыркнул. Молодой, с веснушками, он не сводил глаз с растрёпанной Эмилие.

– Мал ещё для таких дел, – пробормотал другой, пожилой воин. – Он же вдвое твоей девки меньше.

– Да и как она оказалась здесь?

– Морок навел! – завопила Эмилие. – Принудил прийти! Чтобы я дверь открыла и выпустила. Ну и, – она шмыгнула носом. – Ну и заодно вот.

Эмилие снова поправила платье.

– Ты изнасиловал мою дочь, – голос Висбура звучал тяжело, как удар молота по наковальне.

Йормун зажмурился, ожидая удара.

– Одежда-то цела, – раздался чей-то насмешливый голос из толпы. Любопытствующие собрались быстро, тянули головы.

Висбур замер, уставившись на Эмилие. Та покраснела до корней волос. Теперь она выглядела даже милой. Йормун перевёл взгляд на Висбура.

– Луноликой клянусь, пальцем не трогал, – сказал он.

– Ага, – сказал лесничий.

Йормун едва успел подумать, что кривая вывезла, как мир погрузился во тьму.

***

Очнулся он на каменном полу. Его разбудили грубо – тычком сапога в бок. Свет факелов резал глаза. Перед ним стоял Ларс-Эрик, бледный, как погребальный саван.

– Вставай, – хозяин махнул рукой. Два воина подняли Йормуна на ноги.

Коридор превратился в кровавую бойню. Темноволосая голова лежала на пороге, будто вросшая в пол. Тело – в нескольких шагах, с раскинутыми руками. Белые одежды пропитались багрянцем.

– Это не я, – прошептал Йормун.

– Я бы подумал на тебя, но глупая девка польстилась на твои рыжие кудри. Был тут один, такой же рыжий, все глупой девке голову кружил. Испортил – и был таков. А я говорил ей, говорил. Только смеялась, мол, ты женат, а я не пойду ни за кого. Буду любить кого захочу. Глупая девка!

Ларс-Эрик окинул Йормуна взглядом.

– Ты похож на отца, – сказал он. Эмилие тоже это заметила, только не поняла. Как тебя зовут на самом деле?

– Йормун… Йормунганд. Сочувствую вашей потере, – Йормун кивнул в сторону еще пары женских тел в глубине коридора.

Хозяина передёрнуло.

– Выбор прост: казнь в полдень… или убийство чудовища.

– Что?!

– Ты знаешь руны. Говорят, умеешь убивать.

Йормун замер, ощущая, как сердце колотится в груди.

– Я знаю, кто ты, – Ларс-Эрик приблизил лицо, дыхание пахло мёдом и смертью. – Этого достаточно, чтобы перерезать глотку здесь и сейчас.

Долгая пауза повисла в воздухе.

– Можешь убить его?

– Я… не знаю.

– Не знаешь? – хозяин заскрипел зубами.

Йормун поднял глаза.

– Избавлю тебя от любой напасти, если отпустишь меня с миром через твои земли. И клянусь – я не трогал твою девку. Она сама пришла.

Звонкая пощёчина оглушила его.

– Ночью выведут в пиршественный зал, – бросил Ларс-Эрик, уже уходя. – Посмотрим, кто выживет.

– Исчадия! Хоть нож дайте!

***

Висбур сжал рукоять топора, подавая знак двадцати воинам. Хозяин чертогов предпочёл отсиживаться наверху – трусливая крыса. Воины переглядывались, разделяя презрение своего командира. Внизу, в пиршественном зале, их ждал лишь дрожащий от страха колдун.

Воин по имени Уле сглотнул ком в горле. Он видел, во что превратили товарища – клочья мяса и белые осколки костей. Даже численное преимущество не утешало. Где-то на краю сознания шевелилась мысль: а вдруг колдун справится? Впервые в жизни он искренне желал удачи магу.

Дагни кусал губы до крови. Эмилие, эта распутная ведьма, сводила его с ума. Каждый её ухажёр загадочно исчезал – то в реке утонет, то с обрыва сорвётся. Пусть лучше чудовище прикончит этого рыжего выродка, едва не овладевшего его богиней.

Люнгви скрежетал зубами. Никакого чудовища нет – просто маньяк орудует, а все трусят как зайцы. Худший монстр – человек, это он знал точно. Иногда сослуживцы так и норовили треснуть его по башке.

Хазар мечтательно улыбался. Вот бы войти в дружину прославленного Беовульфа! Вместе они вернулись бы сюда, разнесли тварь в клочья, и все девки падали бы к его ногам… И округлая розовощёкая Эмилие тоже.

Йормун сидел за пустым столом, где когда-то лилось рекой вино. На коленях лежал меч – золотистый отблеск на тёмной стали. Единственная свеча бросала дрожащие тени на стены.

Перед ним стоял кубок с кислым вином. Йормун не отрывал взгляда от темноты перед собой.

В любой момент.

Он сжимал рукоять меча, чувствуя, как пот скользит по ладоням. В любой момент дверь с треском распахнётся, свеча погаснет, и в рёве тьмы мелькнёт что-то огромное.

Магия – опасная штука. Она убивает наверняка, но не мгновенно. Меч надежнее.

Йормун опустил голову на скрещенные руки.

Ему приснился лабиринт из серого камня и озеро, круглое как слеза.

На рассвете Висбур вошёл в зал один. Его отряд спал мёртвым сном, так и не дождавшись атаки.

На столе растекалось красное пятно. Кубок лежал на боку, роняя последние капли на пол. На столе было накарябано будто ногтем: «шум отгонит его».

Колдуна нигде не было.

## Глава 9

Ночи становились все длиннее, все холоднее. Йормун уже плохо понимал, где находится. Он следил за звездами, чтобы не начать снова ходить кругами. Единственное, на что он надеялся, что раз он сам потерялся, то и никто другой его не найдет. Дурацкая надежда, но другой не было. Даже в глухих чащобах его не покидало чувство – за ним следят.

Ванадис являлась ему в снах. Не с нежностью сестры, не с укором матери – а тенью, холодной и безмолвной. Ее пальцы, тонкие, как ветви зимнего дерева, впивались в его плечи, оставляя синяки, которые не сходили и после пробуждения.

Чем дальше на юг уводила его дорога, тем сильнее грызла тоска. Лежа под звездным небом и безотчетно глядя вверх, Йормун думал о том, поправился ли окончательно Фенрир, справляется ли Хель, оказался ли удачным новый брак матери.

Волосы его, некогда коротко остриженные по обычаю Ирмунсула, отросли, выгорели на солнце до медного отлива и спутались в жесткие космы. Подбородок покрыла редкая борода – пушистая, как у юноши. Отец носил усы, и мать любила теребить их, когда смеялась…

Йормунганд стиснул зубы. Нет. Не сейчас.

Прошлое – мертво. А мертвых не воскресить.

Люди боялись полнолуния, шептались, что в его свете пляшут ведьмы. Но Йормунганд знал: истинная сила приходила в новолуние, когда ночь поглощала последний серп луны, и мир затаивал дыхание.

Именно тогда он накладывал самые сильные чары. Заклинания, вырванные у тьмы, крепли с ростом луны, как змеи, набирающие яд.

Немногочисленных ценностей он лишился у Ларс-Эрика Эллингсена. Ему оставили лишь амулет на шею, подарок Хель, и только потому, что он убедил Ларс-Эрика, что без амулета чудовище не одолеть. Его и так оказалось не одолеть, неудивительно, что Дочери отстранились. Тут, Йормун не сомневался, нужен не колдун, а герой. Когда Фенрир подрастет, он станет таким.

Во время путешествия одежда Йормуна истрепалась. Куртка на плече зашита грубыми стежками, а сапоги прилегали к ногам как вторая кожа. Край синего плаща топорщился бахромой.

Но странное дело – даже в этом обличье нищие, крестьяне и случайные попутчики чуяли в нем другого. Может, дело было в прямой спине, не согнутой годами за плугом? Или в том, как он взвешивал каждое слово, даже обращаясь к последнему поденщику? А может, в этих землях любой чужестранец казался важной персоной – ведь кто еще осмелится шагать по миру в одиночку?

Слова давались тяжело. Здесь, на южных дорогах, даже две соседние деревни могли говорить на разных наречиях – будто люди нарочно усложняли мир, чтобы чужаки в нем терялись. Йормунганд коверкал фразы, путал окончания, и крестьяне щурились, будто ловили в его речи отзвуки чужой, нездешней грамматики.

«Ты откуда, путник?»

«Издалека», – отвечал он, и этого хватало.

И чем дальше, тем больше Йормун начинал бояться, что проведет жизнь обычного бродяги. Ничего так, приключение.

Он вспомнил парня из Гардарики. Теперь Йормун понимал, как нелегко тому пришлось, но у него хотя бы была цель. Почти невозможная, но понятная. Йормун же старался выжить, только и всего.

Хель была права. Надо поискать отца. Может быть, отец уе знает, что произошло, может быть, сам найдет его.

В одной из деревень ему повезло – выменял широкополую шляпу, спасающую от дождя и любопытных глаз, и нож. Теперь на привалах Йормун вырезал из кусочков ясеня руны и грубоватые амулеты. В неверном свете костра Йормун повертел в пальцах только что законченную руну Перт. Перт – руну тайн, игроков и тех, кто ищет выход там, где его нет. Зажал в кулаке, вытянул руку вверх – звездное небо безразлично к жестам.

– Я Йормунганд из Ирмунсуля, – сказал Йормун, – сын Лодура, сын Ангаборды, как я вообще здесь оказался?

Ветер унес слова в темноту. Ответа не было.

***

Никто не мог сказать точно, что все-таки произошло в тот день.

– Пусть заберут тебя тролли! – прохрипела вслед старуха, костлявая, как высохший сук.

Йормун лишь усмехнулся, поправляя шляпу, съехавшую на лоб.

– Если кого и сожрут, так тебя, бабка! Твои косточки – хоть сейчас в бульон!

Старуха сплюнула, торопливо осеняя себя знаком против нечисти – крест из пальцев, старый, как сами горы. Йормун рассмеялся. Как будто этот жест что-то значит.

Деревни вокруг были нищими, но люди здесь словно и не замечали своей нищеты – бродили праздные, с пустыми глазами. Йормун прикинул было, что можно выменять на еду, но в итоге просто стащил краюху хлеба, оставленную остывать на подоконнике.

«Лошадь бы…» – мелькнула мысль. Но местные клячи выглядели так, будто сами вот-вот рухнут под собственной шкурой. Городскую жизнь сопровождали зловоние и грязная река. За городскими стенами лепились лачуги мастеровых и бедняков, рядом с протекающей через город рекой раскинулась лесопилка.

Чем дальше он уходил от Гладсшейма, тем яснее понимал: бегство в никуда было безумием. В Ирмунсуле у него есть союзники, дядя, земли, которыми владела мать и которые должны были перейти к нему. Там ему есть куда идти. Здесь же ни его имя, ни он сам ничего не значат.

Здесь же он был никем.

Хотя… – Йормун усмехнулся. С тех пор, как за его голову назначили цену, он всё же стал чем-то. Пусть и добычей.

***

Городские ворота оказались заперты. После третьего удара в ржавое железо щель между створками раздвинулась, и высунулось морщинистое лицо старика.

– Входи, коли пришел, – буркнул он, не спрашивая имени.

Йормунганд шагнул внутрь. Сдавать-то всё равно нечего.

В сторожке у ворот пахло дымом, дегтем и потом. Жар от печи лип к коже, словно влажная шкура. За пошарпанным столом, испещренным царапинами и подпалинами, четверо стражников играли в догоняйку – бросали кости, передвигая фишки по начерченному прямо на дереве полю.

Старик, впустивший Йормунганда, взгромоздился на табурет, достал из-под стола книгу в коричневой, потрескавшейся, как осенняя земля, коже и скрипуче спросил:

– Имя?

Йормун назвался самым распространенным у него на родине именем.

– Гримнир. Из Ирмунсуля.

– Откуда прибыл?

– Из Ирмунсуля.

– Цель прибытия?

Йормунганд почувствовал, как у него пересохло во рту.

– Ознакомиться с… памятными местами вашего замечательного городка.

Тишина. Даже кости замерли в воздухе. Все стражники уставились на него. Даже старичок поднял на него слезящиеся бесцветные глазки. Старик кашлянул, посыпал страницу песком, чтобы чернила не размазались, и буркнул:

– На Лунную Заводь сходите. Вид в это время года весьма недурственный.

Йормун кивнул сохраняя серьезное выражение лица.

– Благодарю. Я могу идти?

Старик прищурился, разглядывая его потрепанный плащ.

– Вижу, вы из благородных, но должен предупредить – попрошайничество у нас строго карается.

«Ага, как раз собирался на площади милостыню просить», – едва не сорвалось у Йормуна.

– Угу. Так я могу?..

– Идите.

За дверью сторожки Йормунганд вдохнул полной грудью. Брикбек встретил его вонью ночных горшков, выплеснутых на утренние улицы. Воздух был пропитан гарью, навозом и чем-то кислым – возможно, варящимся в котлах дешевым пивом.

Брикбек … и правда «замечательный» городок.

Но хотя бы не спросили про награду за его голову.

– Эй, ты! – в затылок Йормунганду щелкнул камешек. Он развернулся – перед ним топталась ватага босоногих мальчишек, грязных, как дворовые псы. Такие встречались ему в каждом городе – цепкие, как репьи, и такие же надоедливые.

– Айе! – рявкнул он, прежде чем в него полетели камни покрупнее. – Где тут рынок?

Мальчишки замерли, уставившись на него круглыми глазами. Самый рыжий, с кудряшками, липнущими ко лбу, выступил вперед:

– А ты откуда, чудной такой?

Говорил он так, будто кашлял галькой – картаво и на странном диалекте. Йормунганду пришлось напрячься, чтобы разобрать слова.

– Из Ирмунсуля, – ответил он, внутренне вздыхая.

– Тут недавно искали убивцу одного из этих, – таинственно сообщил рыжий.

– Великана? – уточнил Йормун.

– Н-не знаю…

– Великана, – уверенно сказал Йормун. – А я – не великан.

Дети переглянулись. Самый тощий, с тонким, почти девичьим голосом, фыркнул:

– У меня брат выше тебя!

– Ого! – Йормунганд притворно впечатлился. – Ну так, где рынок?

Рыжий лениво ткнул пальцем куда-то за спину. Йормун обернулся – и тут новый камушек царапнул ему шею.

– Ах, задери вас тролли! – рявкнул Йормун.

Мальчишки, визжа, бросились наутек. Йормун сделал несколько ленивых шагов вдогонку – не чтобы поймать, а просто для вида. Они и так знали: он чужой, а чужих здесь гоняют, как бродячих котов.

Пока он шел через лес, то в перерывах между сном и дорогой вырезал из ясеня мелкие обереги – с ирмунсульскими рунами, чуждыми этим землям. Местные, думал он, должны считать их диковинкой. А значит – можно выручить хоть пару монет.

***

Брикбек не был похож ни на один город, что Йормунганд видел прежде. Даже Гладсшейм, набитый людьми, как бочка селедкой, не вонял так отчаянно. Воздух здесь был густым – пропитанным дубильными кислотами, потом и перегоревшим жиром. Суконные и кожевенные мастерские жались друг к другу, как нищие у костра, их трубы изрыгали едкий дым, а по улицам струились зловонные ручьи.

Центр города оказался чище. Площадь, вымощенная неровными камнями, кишела торговцами. Они выкрикивали названия товаров, размахивали образцами, зазывали покупателей. Йормунганд стоял среди них, чувствуя себя чужим.

Он разложил свой товар на плаще – ясеневые обереги с рунами, что светились в тени, как глаза зверя. Но стоило ему открыть рот, чтобы крикнуть: «Амулеты! От сглаза! От порчи!» – как горло сжималось, и звук застревал где-то внутри.

Проклятие ли это? Или просто страх?

Травницы по соседству косились на него, но не прогоняли. Возможно, чувствовали в нем что-то… нездешнее.

– А любовные зелья варишь? – прошептал мужчина с лицом, изъеденным оспой.

За два часа Йормунганд продал почти все. Удивительно, но конкурентов у него не нашлось.

– Нет, – ответил он. – Но могу навести чары, чтобы женщины смотрели на тебя иначе.

Глаза покупателя вспыхнули.

– Да-да-да!

– Но учти: если кто-то ненавидит тебя сейчас, чары этого не изменят.

Мужчина цыкнул, разочарованный, но все же протянул ладонь. Йормунганд провел по ней ногтями, оставляя невидимые руны.

– А скоро подействует?

– Уже.

– Сколько?

– Четыре серебряных.

– Да ты разбойник!

– Не заплатишь – чары обернутся против тебя.

Монеты перекочевали в его руку мгновенно.

Деньги теперь звенели в кошельке – хватило бы на сытный обед и даже ночь в приличной гостинице. Но что-то грызло его изнутри. Непрошенная мысль вертелась в уголке сознания, но никак не показывалась, как писклявый комар в темноте.

Возможно, это было эхо встречи с чудовищем во тьме. Чудище было жутким, пусть и не кровожадным, как про него рассказывали. В его безумствах крылась боль и Йормуну по-своему было жаль, что никому он не может помочь – ни жителям, ни ему. «Грендель» – назвало оно свое имя одними губами. Грендель плохо спал и имел чуткий слух. Йормун боялся, что он учует биение его сердца, услышит, убьет и съест. Так и сидел до рассвета. Грендель сидел напротив него, облокотившись на длинные, многосуставчатые лапы, и говорил тихим мелодичным голосом о тайнах Ночи. Тайнах, которые Йормун не знал и знать о них не хотел.

Когда-нибудь бег времени сотрет сами чувства, и оставит не сам страх, а лишь воспоминания о страхе.

Но не сегодня.

***

– Эй, колдун!

Йормунганд медленно поднял взгляд от своих оберегов – сначала на грязные, пропахшие конским навозом сапоги, потом выше: кафтан с засаленными подмышками, железная цепь на груди (видимо, знак «власти»), и, наконец, огромная лысина, обрамленная жидкими серыми кудряшками, которые отчаянно пытались выглядеть презентабельно.

– Ну? – Йормун даже не сдвинулся с места.

– Баранки гну! – гаркнул тип. – У тебя есть разрешение на торговлю?

– Есть, – ответил Йормун, не моргнув глазом.

– Покажь!

– А вы, господин, из городской стражи?

– Ага, так и есть!

– Тогда пройдем к караульному начальнику, – Йормун встал, внезапно сравнялся с плешивым. – Я предъявлю документы в официальном порядке. А то вдруг вы – мошенник?

Лысый попятился.

– Ты это… не балуй!

– И в мыслях не было, – Йормун сделал шаг вперед. – Идем?

– Ладно, некогда мне! – буркнул «чиновник», плюнул и поспешно ретировался.

Йормун проводил его взглядом.

– Говноед.

Травницы под широкополыми шляпами перешептывались, явно довольные разгромом самозванца. «Значит, он и правда приставал ко всем?» Йормунганд почесал подбородок. Никакого разрешения у него, конечно, не было – только въездная бумажка, которую даже читать не стоило. За легальную торговлю пришлось бы платить, и не только казне…

Неважно. Скоро он уберется из этой дыры.

– Эй, а что ты продаешь?

Снова мальчишки. Йормунганд вздохнул.

– Специальные ирмунсульские обереги. От великанов, от дурного глаза, от гнева родителей.

Дети окружили его, разглядывая деревянные безделушки с рунами – грубые и неудачные, которые жалко было выбросить.

– А сколько стоит? – спросил самый нарядный из них.

– А сколько дашь?

Мальчик порылся в карманах, высыпая горсть медяков.

– Сделаю скидку, – милостиво сказал Йормунганд, – если расскажешь, что интересного в этих краях.

– Тогда вот этот! – ребенок ткнул пальцем в шарик на кожаном шнурке, похожий на амулет самого Йормунганда.

– Отличный выбор! – он протянул безделушку. – Носи на здоровье.

– И тебе не хворать.

Мальчик оглядел Йормунганда с ног до головы:

– Вы выглядите как бродяга.

– Я принц в изгнании, – шепнул Йормун, играя с ним.

– Моя мать шьет отличные платья, а отец чинит сапоги, – быстро сказал мальчик. – И комнату сдадим. Только деньги нужны. Амулеты не возьмем.

***

Через две минуты Йормунганд уже шагал за мальчишкой по узким, как щели между зубами, улочкам. К своему удивлению, он больше не задыхался от вони – нос привык.

– Славный городок, – заметил он, глядя на развешенные для просушки ткани. Ветер играл ими, превращая в пестрые паруса, пойманные среди серых камней и почерневшего дерева.

Мальчик просиял.

– Мало кто так думает, господин.

Позади них топочет детский эскорт – малыши, самому старшему нет и двенадцати. Проводник нахмурился.

– Они идут на случай оказии.

Йормун не стал уточнять, что за «оказия». Сам бы ни за что не отпустил Фенрира с чужим, – мелькнуло у него в голове. Люди разные бывают.

А потом вспомнил Гладсшейм, скальда, кровь на руках. Теперь ему казалось, будто он и самом деле убил Этельгерта и бежит от вины.

– Кто правит городом? – спросил Йормун, чтобы отвлечься от мрачных мыслей.

– Князь.

– А что за князь? Как зовут?

– Эмм… храбрый воспитанник Альфедра.

– Воспитанник Альфедра, – повторил Йормунганд, поднимая бровь.

– Ага, есть целая история. Только князю она не нравится. – Мальчик понизил голос. – Никому не говорите, что я вам рассказал.

– История под запретом, но все ее знают. Как необычно. – Усмехнулся Йормун.

– Ну, не то, чтобы все. Глухие старухи, например, не знают.

– Ладно, я не глухая старуха. Рассказывай.

– А вообще, она же под запретом! Откуда мне знать?

– Мальчик, – мягко сказал Йормун, – хочешь – расскажи. Не хочешь – не надо. Меня завтра здесь уже не будет. Что за земли на севере и западе? Спокойные?

Мальчик оживился:

– Ааа, так вы сами с юга или востока!

– Умен не по годам.

– На востоке – земли Дагни Рённингена, он продает нам зерно. С юга – леса Уле Симона Фарстада. А на севере… – он сморщил нос, – там болота. Вы, наверное, оттуда и пришли.

Йормунганд оглянулся. Дети уже разбежались, только худенькая девочка мелькнула в переулке.

– Ты знаешь имена соседних князей лучше, чем того, кто правит твоим городом, – сказал он мальчишке, – Почему?

– Я знаю его имя, – сказал мальчишка, задрав конопатое лицо. – Только не люблю. Мало кто любит.

– Почем так?

– Когда наш князь был маленьким, у него был брат, – начал мальчик, размахивая руками, как заправский скальд. – Они пошли на рыбалку и потерялись. Потом их нашли Альфедр с женой. Фригга больше любила брата нашего князя, а Альфедр хотел, чтобы правил наш.

Йормунганд слушал, пряча усмешку. Типичная история – ревность и предательство.

– Когда пришло время возвращаться, они сели на плот. И вот, когда приплыли к берегу… – мальчик сделал драматическую паузу, – наш князь крикнул: «Пусть заберут тебя тролли!» – и толкнул брата обратно в реку!

Йормунганд поднял бровь.

– Как звали брата?

– Сиги. Теперь так зовут его сына.

## Глава 10

Магнар вбежал во двор, размахивая амулетом на шнурке.

– Мама, смотри, что я тебе принес!

Круглолицая женщина цыкнула, но взяла подарок и нежно взъерошила сыну волосы. Потом повернулась к гостю, оценивающе оглядев его с ног до головы. Йормун ее не впечатлил. Худой, высокий, нескладный, слишком юный и слишком оборванный. Как птенец, выброшенный из гнезда. Но что-то в нем было, в зеленых глазах, что заставило ее вежливо поклониться.

– Меня зовут Эмма, господин. Муж скоро вернется. Присаживайтесь пока.

Она указала на лавку под навесом. Йормунганд улыбнулся – настолько сладко, что женщина на мгновение растерялась.

– Покушать, верно, хотите? Магнар! Принеси что там есть! Пирог остался, молока налей!

Эмма улыбнулась Йормуну в ответ. На круглых щечках выступили ямочки.

– Давай плащ хоть заштопаю. У мужа осталась одежа, на первый урожай дарили, да он пополнел с тех пор, только раз и надел.

– Благодарствую, госпожа, – сказал Йормун и присел рядом с Эммой. От нее пахло теплой сдобой и травами. – Денег у меня немного, но и мало прошу.

– Да ладно уж, вижу, вы из благородных. Попали в переплет? От строгого отца убегли или лихие люди попались на пути?

Йормун оглядел двор, придумывая, чтобы такого сказать, чтобы развлечь радушную хозяйку.

Перед домом из цельных бревен стояла деревянная колода для рубки мяса, испещренная глубокими зарубками. Рядом, на кольях, сушились шкуры – рыжая лисья и серая волчья, отдающая кисловатым духом выделки. Коновязь у ворот пустовала, рядом висела упряжь, украшенная простыми бронзовыми бляхами с завитками. Возле самой стены дома, на каменной плитке, лежали точильный брус и несколько наконечников стрел – небрежно брошенные, но всегда под рукой. Воздух был густ от запаха конского навоза, влажной земли и тления осенней листвы, собранной в кучи для будущего удобрения.

– Я из Ирмунсуля, – сказал Йормун. – Следую по делу в Гардарику.

– Гардарику? Нынче туда мало путников, – задумалась Эмма. – Супружник мой говорит, что перевал закрыт, что нечисть там обосновалась.

– Вот как, – сказал Йормун коротко.

На столе появился теплый хлеб и похлебка с потрошеной рыбой. Магнар принес и кусок обещанного яблочного пирога. Йормун сдержался, чтобы не наброситься на еду, и вежливо пригласил хозяйку разделить трапезу.

– Ну да ладно, – вздохнула Эмма. – Расскажите лучше про себя. Где бывали? Видели Гладсшейм?

Он рассказывал, опуская опасные детали, но хозяйка ловила его на мелочах:

– А почем у вас хлеб? А вино?

Йормун качал головой. Он вспомнил сколько стоили рульки, которыми его угощал Гарриетт, и сказал ей. Эмма просияла.

– Дорого-то как! У нас вполовину дешевле.

– Скажи хозяйка, а далеко отсюда земли Лодура? – спросил Йормун. Его сердце замерло в этот момент, но он продолжал улыбаться. В самом деле, он может попросить помощи у отца, а потом, когда все уляжется, тайно вернуться в Ирмунсуль. И не придется скитаться всю жизнь и умерать в канаве.

Эмма сотворила охранный знак.

– У Рыжего своих земель отродясь не было, – понизила она голос. – Скиталец без роду и племени. Дружен был с Альфедром, да недолго. За жену его дали Приречье, там, верно, обитает, если только снова не странствует. И куда этих мужиков несет, почему на одном месте не сидится?

Йормун благоразумно промолчал.

– Поговаривают, – хозяйка придвинулась к Йормуну, – что в северных землях у него была любовь с тамшней царицей. Что нарожала она ему чудовищ, и что еде от нее Рыжий сбег. А князь в Гладсшейме, говорят, повелел тех чудищ ему привезти. Да один сбег.

– Ого, ничего себе, – пробормотал Йормун, когда Эмма сделала паузу в рассказе.

– Да вы послушайте, – продолжила Эмма. – Это еще не все.

– Еще не все? – ужаснулся Йормун.

Лицо Эммы раскраснелось, глаза блестели. Разговоры о власть имущих явно приносило ей удовольствие, да такое, что она небрежно ослабила ворот кофты.

Йормун почувствовал, как кровь приливает к лицу. Дети куда-то исчезли. Муж, если верить ей, мог вернуться в любой момент, да все не возвращался.

– Чудищ тех трое. Один – как змей с вертикальным зрачком. Женщина будто мёртвая наполовину и волчонок- оборотень. Видали оборотней, господин?

Йормун отрицательно покачал головой.

– Вроде человек. а повадки хищника. Притворится товарищем и другом, а потом отправишься с ним куда, он тебя и ёк!

Йормун вздрогнул.

– Но вы-то, господин, вижу, не такой. А видали каких чудищ по пути? Болота ими так и кишат, утопить норовят, заманить в пучину. Женскими голосами зовут, если молодец, а если женщина – так детскими. Красавицами оборачиваются – духом слабеют люди и конец им приходит.

Йормун сглотнул и попытался отодвинуться от наседавшей на него хозяйки.

– А у вас, господин, волосы пыльные, да видно – рыжие. И щетинка как ржавчина. Позволите – умою вас, – Эмма ласково провела рукой по его плечу. – И одеться помогу, и раздеться.

– Супруг ваш вот-вот явится, – голос Йормуна охрип, он попытался отодвинуться еще чуть дальше.

– Так поторопимся, – выдохнула Эмма, качнулась к нему и задела локтем яблоко. Оно упало со стола и откатилась прямо к медному тазу. Звон рассыпался глухими осколками.

– Мам! – Магнар выглянул из дома. – Там Лина опять есть просит.

Эмма недовольно цыкнула и отодвинулась от Йормуна. Тот судорожно втянул носом воздух.

– Иду, – сказала Эмма и оглянулась на Йормуна. – Так вы помойтесь, господин. И одежу смените. И деньги приготовьте. Да отдохните. Вы же, – она стрельнула в него томным взглядом, – останетесь на ночь у нас. Нынче будет праздник. Сходите. Да только с девками осторожнее. Беспутные они у нас.

– Ага, – выдавил Йормун. Женщина удалилась в дом, оставив его сидеть одного. «Красивая женщина», – подумал он. – «Куда красивее многих при дворе». Яблоко осталось лежать у медного таза. Йормун поднял его – мягкое, увядшее. И почему-то вспомнил Ванадис.

– Неужели теперь ты будешь преследовать меня даже здесь? – прошептал он.

***

Хозяин дома, муж Эммы, явился еще до захода солнца. Йормун и в самом деле отмылся. Одежда, которую ему дала хозяйка, оказалась ему просторной, так что пришлось затянуть пояс потуже.

– Худой какой, – сказал хозяин, едва увидел Йормуна. Тот откинул влажные волосы с глаз и вежливо кивнул.

Борода, густая, как кустарник, скрывала половину лица мужчины. Из-под косматых бровей сверкали холодные небесно-голубые глаза – ясные, как зимнее утро, и такие же беспощадные. Нос – картошкой, плечи – будто вытесаны из гранита. «Неужели ещё один незаконнорожденный отпрыск Альфедра?» – едва не сорвалось у Йормунганда, но он сдержал усмешку.

– Нид из Ирмунсуля, – сказал он.

– Герберт, – бросил хозяин. – Надолго к нам?

– Завтра уйду, – сказал Йормун и заметил за спиной Герберта разочарованный взгляд хозяйки.

– Без лошади? – Герберт выразительно посмотрел на пустую коновязь.

– Украли, – сказал Йолрмун сокрушенно. Он скучал по Улыбчивой.

– Ох, – хозяин будто проникся сочувствием. – Лихие люди?

Йормун кивнул.

– А деньги-то у тебя есть? – прищурился Герберт.

– Осталось немного, – сказал Йормун.

– Ну да ладно, грех перед Богиней не помочь путнику. В рубахе-то болтаешься как вошь в сумке.

Эмма толкнула мужа бок и горячо зашептала ему на ухо. Тот прищурился и оглядел Йормуна еще раз.

– Простите, господин, – сказал Герберт сердито. – Я как вас в своей рубахе-то увидел, так и начал по-свойски. А так, жена говорит, вы из благородных. Ну да лучше ведь простая крепкая рубаха, чем благородные лохмотья, верно?

Йормун, которому досталась не только рубаха, но и широковатая в плечах куртка и стеганные штаны, учтиво улыбнулся.

– Благодарю за кров и заботу, – сказал он. – Луна озарит милостивым светом сей дом.

Герберт вскинул брови.

– Ладно, оставайся. Только не балуй, и жену мою не трогай. – произнес он так тихо, чтобы Эмма не слышала.

– И в мыслях не было, – Йормунганд зевнул, нарочито небрежно.

– Сегодня у князя праздник. Гуляния. Только чужаков там не любят. Да и по городу ходите осторожно.

– Почему так? – насторожился Йормун.

Хозяин посмотрел ему прямо в глаза:

– Вид у вас колдунский. У нас таких жгут.

***

Комната оказалась размером с погребальную нишу – небеленые стены, пропахшие сыростью и потом, узкая койка, вминающаяся под весом даже худого путника, и табуретка с кривой ножкой. Йормун сел, с улсилием стянул сапоги.

«Жгут колдунов?»

Странно. Он же торговал оберегами на площади – и ничего. Более того, люди раскупали их, как горячие лепешки. Но чем больше он думал, тем яснее становилось: ажиотаж как раз потому и был, что других колдунов здесь попросту не осталось. Либо их убили, либо сбежали. Но все же, почему никто и глазом не моргнул?

Еще и хозяин признал в нем колдуна, хотя одет Йормун был совсем как простой человек. Хорошо бы хозяйка почистили заштопала его плащ – в нем Йормун выглядит хоть немного похожим на себя прежнего. Хотя, он же стремился спрятаться, может быть, он наконец-то убежал достаточно далеко и изменился достаточно сильно, чтобы дальше путешествовать не таясь, среди людей.

Было бы неплохо.

Последнюю неделю Йормунганд спал на голой земле, подложив под голову свернутый плащ. Даже этот продавленный матрас казался ему теперь даром богов. Он растянулся на койке, закрыв глаза, но сон не шёл.

«Праздник…»

Стоило бы сходить. Послушать, о чём говорят, проверить, далеко ли расползлись вести о беглом убийце из Гладсшейма. Он не сомневался, что Ванадис рано или поздно найдёт его – она была упряма, как зимний ветер. Но не сегодня.

Сегодня он мог позволить себе хотя бы иллюзию покоя.

***

– Надо страже донести, – сказал Герберт. Он взял оставленный Йормуном кусок пирога и откусил сразу половину.

– Зачем? – всплеснула руками Эмма. – Он же гость. Да и донесем – нам с того ничего не будет. И спасибо не скажут. Пожитков у него с собой нет. Как есть бродяга.

– Что же ты этого бродягу приветила? – с подозрением покосился на Эмму муж.

– Потому что я добрая и сердечная женщина, – сказала Эмма наставительно. – Честная и порядочная. А ты бы хотел, чтобы я другой была, а, Герберт?

Ее муж доел пирог и вытер усы.

– Настороже с ним надо быть. Как бы не навлек беды, – сказал он.

***

Йормунганд открыл глаза, когда за окном уже синели сумерки. В комнате стало холодно – дыхание превращалось в лёгкий пар. Он ещё немного повалялся, кутаясь в одеяло, но голод и любопытство взяли верх.

На кухне никого не было. Побрившись перед отполированным медным листом у рукомойника, он срезал слишком длинные пряди волос. Отражение в металле показало измождённое лицо: впалые щёки, тени под глазами. Йормун провел пальцами по рыжим прядкам. Интересно, отрешенно подумал он, похож ли он на отца сейчас? Узнает ли его родная кровь или сделает вид, что пришлый бродяга – никто ему? У Лодура новая жена, верно и другое дитя появилось на свет. Мало кто из мужчин желал знаться со своими бастардами. Были и те, кто пренебрегал законными сыновьями.

Но ведь другого пути не было. Либо скитаться всю жизнь, либо искать свое место в этом мире. Йормун не терял надежды однажды воссоединиться с семьей.

А еще он не собирался поддаваться унынию. Йормун накинул свой видавший виды плащ. Он хорошо поел сегодня, выспался в постели. Когда он станет старше, у него будут свои дети или даже внуки, он сядет у очага и расскажет им, как путешествовал в юности и как много испытаний выпало на его долю. А пока – можно выбраться наружу. Поглядеть на людей и узнать последние новости. Может быть, найдется работа или спутник, с которым будет по пути. Йормуну уже попрек горла встали одинокие скитания.

***

Улицы кишели народом. Люди смеялись, торопились в одном направлении – туда, где уже слышались музыка и крики. Народные гуляния в Брикбеке и в самом деле оказались народными. От имени князя на площадь выкатили несколько бочек с пивом и щедро одаривали стопившихся людей. Йормун не полез в толпу толкаться – могут и уронить, и задавить. Но общее веселье захватило и его. Он двинулся ближе к музыкантам, потому что где музыка – там и женщины.

– Эй, чародей! – Магнар дернул его плащ.

– А, это ты. Где твои мать и отец?

– Не знаю, – лицо мальчика погрустнело, и Йормун подумал, что в семье Магнара не все ладно. Он до боли напоминал ему Фенрира, разве что не рыжий. И не такой здоровый. И огрызается куда меньше. А так – один в один.

– А твои друзья? – спохватился Йормун.

– А, – беспечно отмахнулся Магнар. – Верно, цепляются за юбки матерей. Я с ними потом увижусь.

– Ну пойдем, что ли, вместе, – сказал он. – Я рад провожатому.

– Будет весело! – просиял мальчик, которому тоже не хотелось толкаться в праздничной толпе одному.

– Скажи, почему у вас нет Дочерей? Вы не верите в Луноликую? – спросил Йормун. Он протянул монетку торговцу и ему отсыпали леденцов на почках. Йормун протянул один Магнару.

Мальчик покраснел и схватил лакомство.

– Наш князь ненавидит магию. Он не верит ни в богов, ни в демонов. Ни в троллей. Даже в троллей не верит! – Магнар забавно задохнулся от возмущения и закашлялся. – А батя мой их видел! Больших! И он не врун!

– Я верю, верю, – успокоил его Йормун. Он успевал говорить с Магнаром и глазеть по сторонам. Возле музыкантов – не самых лучших – дудочников и барабанщиков, плясали громко топая сапогами, парни и девчонки. Длинные волосы девушек украшали вплетенные в комы ленты, широкие разноцветные юбки как перевёрнутые цветы парили над вздымающейся под ногами пылью. Йормун хотел бы, но не мог отвести взгляда от этих ног.

Магнар толкнул его в бок.

– Побьют вас, господин, – сказал доверительно. – Если глазеть будете.

– Что? За что? – не понял Йормун. Ему показалось на мгновение, что в топе танцующих мелькнуло раскрасневшееся лицо Ванадис. Светлая коса мелькнула и пропала в толпе танцующих.

Йормун моргнул и отвернулся.

– Если ваш князь ненавидит магию, что изгнал даже Дочерей, то почему я торговал амулетами – и ничего? Никто ничего ен сказал? – спросил он Магнара.

– Потому что магия или есть или ее нет, – по-взрослому объяснил Магнар. – И верь в нее или нет – ничего не изменится. И если ее нет- то ничего дурного ваши амулеты не сделают, а если есть – то и того лучше! Так не только я думаю, а всякого в городе спроси. Да и тролли, они ведь вправду есть!

Йормун кивнул. Он смотрел на жонглёра, который ловко подкидывал и ловил сырые яйца. Потом одно упало ему на вздернутый нос и по топе разлетелся громкий смех. Магнар тоже смеялся, пока жонглер ловко не бросил в него одно из яиц. На этот раз рассмеялся Йормун.

– Эй! – возмущенно завопил Магнар, но жонглер, улюлюкая, вытащил пяток яблок и подкинул их в воздух. Получить в лицо яблоком не хотелось и Магнар просто утёр лицо рукавом.

– Вот я припомню, – проворчал он. – Вырасту, стану как батя, и припомню.

Йормун потрепал его по голове.

– Да не бери в голову. Купи пирожков, себе и мне, – сказал он и дал Магнару монетку. – Я здесь подожду.

– Только не уходите, дядя чародей, – Магнар зажал монетку в кулаке и помчался в сторону сладки запахов еды.

– Эй, красавец, ты откуда такой? – руки Йормун коснулась девушка. Йормун не мог сказать, красива ли она или уродлива, только что глаза ее голубые, что пахнет она сидром и что жар ее тела он чувствовал сквозь платье, так близко она была.

– Не стой в стороне, красавчик, потанцуй с нами, – прошептали ее губы, и Йормун позволил себя увести. Ту, другую ли держал он за талию и кружил под нестройную мелодию. Женские руки ерошили ему волосы, прикасались к плечам. Йормун улыбался в ответ на женское хихиканье. Голова кружилась от танцев, от тепла и от обещаний пухлых губ, заслонивших его взор.

– Откуда ты, красавчик? – прильнула к нему очередная девушка. – Заберешь меня в свою страну милый?

Тонкие пальцы легли Йормуну на щеку, он приоткрыл губы и зажмурился, ощущая легкое, пахнущее яблоками, дыхание.

– Ты откуда такой? – Йормуна грубо дернули в сторону. Девица завизжала. Йормун вспомнил про предостережение Магнара. Ну конечно, пришлый лапает девчонок. Еще и один. Бессмертный, что ли? Местные парни так это не оставят. Какой же праздник без драки?

Йормун пьяно ухмыльнулся. Ему не досталось бесплатного пива, но кровь ударила ему в голову лучше любого вина. Хотелось валяться с девчонкой на постели, хотелось почесать кулак о чью-то физиономию. И в этом желании он был не один, только другие парни были пьяны и их было куда больше.

Первый удар прилетел неожиданно – короткий, вялый, от толстяка в вылинявшей рубахе. Йормун даже не стал уворачиваться, приняв костяшками по скуле. Острая боль отрезвила мгновенно. Это не тренировка во дворе под присмотром дяди.

– Вот так-то лучше! – хрипло выдохнул он, и тут же раскрытой ладонью со всей дури врезав в ухо нападавшему. Тот захрипел и отлетел, натыкаясь на соседей. Парни заулюлюкали, толстяка вытолкнули обратно. Йормун сжал кулаки и приготовился биться. И тут на него навалились, как волки на отбившегося от стада оленя. Кто-то зацепил сапогом по колену, кто-то пытался обхватить сзади. Дыхание сперло от запаха дешевого хмеля, пота и злобы. Йормун рубил ребром ладони, ловил летящие удары на предплечья, чувствуя, как мышцы горят приятным огнем.

Его бы убили, затоптали прямо там. По голове прилетело пару раз и только чудом Йормун не потерял сознание. Йормун свернул пальцы в знак не задумываясь, сила прошла сквозь него и ударила в стороны волной. На мгновение Йормун оглох.

Он медленно поднялся на ноги. От него пятились с перекошенными лицами, тыкали пальцами. Йормун оглянулся, чтобы скорее покинуть это место. Тело болело. Левый глаз вряд ли получится открыть утром. Новая рубаха лопнула по шву и сползла с плеча. Плащ и вовсе стянули в пылу драки. Теперь он пыльной тряпкой лежал у ног. Йормун наклонился было, чтобы его поднять, но тут его снова схватили за плечо.

– Колдун, – расслышал он наконец шёпот. – Колдун. Колдун. И волосы рыжие. Рыжего племени чародей.

– Колдун, значит, – произнес стражник, высокий и крепкий старик, чья хватка была как железный обруч на бочонке. – Пойдём-ка. Познакомишься с князем.

– Да нет, мы подрались просто, – пробормотал Йормун, лихорадочно соображая. Что ему делать. Голова все еще болела после ударов. Перед глазами плыло.

– Разберемся, – бросил стражник. К нему подошло еще двое и увязался толстяк, чтобы рассказать, как было дело.

***

Магнар стоял, сжимая в руках украденные пирожки, и смотрел, как стражники уводят высокого рыжего колдуна. Ему стало немного жаль того – странник говорил с ним, как с равным, не гнал, как другие взрослые. Но потом он вспомнил, что после казни князь всегда бросает в толпу монеты. Может, хватит на леденцы для сестрёнки?

***

Костер трещал, бросая оранжевые блики на лицо человека в роскошном меховом плаще. Йормунганд поднял голову – перед ним стоял высокий мужчина с лицом, испещрённым оспинами, но не лишённым благородства. Знакомые черты угадывались безошибочно – еще один из потомков Альфедра. Темные волосы уже тронула седина, подбородок украшала небольшая борода. Глаза темные и злые.

Рядом с ним сидело две женщины – молодая и постарше, с усталым и суровым лицом. Она неуловимо походила на князя, золотой обруч стискивал убранные назад темные с сединой волосы. Одета просто, но дорого, под стать князю. Молодая улыбалась, глядя на Йормуна. Каштановые волосы ее были убраны в косу, на запястьях – многочисленные браслеты, и платье она носила необычное – яркое, желтое, подвязанное поясом с самоцветами под пышной грудью.

У Йормуна хватало воображения для того, чтобы представить, что с ним могут сделать. Он лихорадочно соображал, что сказать и как, чтобы его отпустили или хотя бы не мучали. Назваться настоящим именем, посулить выкупом от отца или матери, прикинуться дурачком – все варианты казались хорошими и плохими одновременно. Вели к спасению или гибели в равной степени.

– Князь, – наконец сказал Йормун. – Прошу тебя…

– Заговорил! – человек а плаще хохотнул, запрокинув голову. – Смотрите-ка, змееныш еще и говорить умеет. Как ты оказался здесь, змееныш? Рыжий подослал свой помет, не пожалел?

Лицо князя вдруг стало серьезным.

– Лодур подослал тебя? – спросил он. – Зачем? Чтобы ты убил меня как моего единокровного брата?

– Нет, – начал Йормун.

– Конечно нет, – князь расплылся в ухмылке. – Конеечно ты скажешь мне – нет, я не для того явился сюда. Я всего лишь бежал от несправедливых обвинений, скажешь ты. Никого я не убивал, а отца не знаю, – так ты мне скажешь.

– Он и в самом деле из Ирмунсуля, – сказала вдруг женщина постарше. – А там немало рыжеволосых людей. Ты схватил бродягу и глумишься.

– Замолчи, женщина, – зашипел князь. – Пусть-ка он сам отречётся от родного отца.

Старшая закатила глаза и скривилась.

– Что за рожи ты здесь корчишь? – вызверился на нее князь. – Скажи спасибо, что вообще сидишь подле меня, старая! Всегда была язвой, не могла язык сдержать.

– Пока жив был мой отец, и ты себя сдерживал, – фыркнула женщина. – Ты в браке со мной так себя не вел. Не было такого, чтобы ты схватил бродягу и глумился. В тебе ратный огонь горел, а нынче угли остались. Раньше смелым был, а теперь только передо мной, да перед бродягами петушишься.

Йормун перевёл взгляд с надменного лица женщины на побагровевшее лицо князя. Его посадили меж двух костров, как и следовало поступать с пойманными колдунами. Жар понемногу донимал его, пот застилал глаза, а дыхание смешивалось с пеплом.

– Замолчи, женщина. Не доводи до греха. – повторил князь. Желваки на его лице напряглись и выглядел он в самом деле устрашающе.

– А не то что? Разведешься со мной? – спросила женщина едко. – Молодую возьмешь?

Он коротко и гневно посмотрела на молодую в красивых одеждах. Значит, вторая – любовница князя, догадался Йормун. Его бы позабавила семейная склока, если бы он сам не находился в бедственном положении.

– Девка твоя, – продолжила женщина, – в рот тебе смотрит, да только не видишь, что на молодых она смотрит куда горячее, чем на тебя.

Юная красавица в самом деле бросила взгляд на Йормуна. С потеком крови из носа, с разбитой скулой, он выглядел жалко, но все же удостоился ее заинтересованного взгляда. Князь тоже это заметил и побагровел еще больше.

– Тебя, старая, только в суп уложить, а не в постель с собой, – прошипел он. Его жена вскинула подбородок.

Йормун медленно моргнул. Переругавшиеся голоса князя и его женщины будто таяли, а треск костра нарастал. Дышать становилось все труднее. Он не мог пошевелиться, но видел их – трёх женщин.

Молодую, чьи глаза сверкали, как звёзды.

Зрелую, чей взгляд пронзал насквозь.

Старую, в морщинах которой таились все тайны мира.

– Хочешь знать свою судьбу? – спросила старуха.

– Нет.

– Ты умрёшь.

– Как неожиданно, – усмехнулся он.

Дева приблизилась, её дыхание обожгло ухо:

– Ты проклинаешь других, но все проклятия вернутся к тебе.

Видение сменилось. Перед ним лежала мёртвая змея, сжимающая в пасти яблоко. Дева протянула руку и вынула яблоко из пасти змеи, протянула Йормуну.

– Скушай яблочко, – прошептала она.

– Скушай яблочко, – прошептали женщины хором.

Он надкусил.

Кислота разлилась по языку.

Йормун приоткрыл глаза. Заклинание будто вынырнуло из глубин памяти, только вот его там изначально не было. Хотелось смеяться и слезы наворачивались на глаза.

Князь все еще ссорился с женой. Теперь и молодая присоединилась к их сваре. Ее высокий голос раздраженно звенел в какофонии звуков. Послышался звук оплеухи. Йормун прищурил глаза и покосился в сторону стражников. Слева стражник задремал, а справа с интересом следил за сварой. Йормун тихо щелкнул пальцами, пути распустились на его руках. Йормун незаметно помассировал запястья. Он намеревался выгадать момент и юркнуть в темноту. Князь, обозленный медведь, уже будто забыл о нем. Его жена прижимала ладони к лицу и тихонько покачивалась. Молодая хохотала, запрокинув голову. Каштановые волосы и темные глаза сияли в свете костров.

«Сейчас» – подумал Йормун.

***

– Ну все, хана колдуну. Откуда только взялся такой? – мужчина деланно засмеялся. Эмма вздрогнула и обернулась на голос.

– Потерялась, Эмма? – спросил Иохан, их сосед. Он стоял среди других мужчин и дружелюбно улыбался ей. Эмма не рискнула приближаться. Иохан неплохой человек, но ей хотелось поскорее уйти.

– Видел Магнара? – спросила она. – Если он не вернётся сейчас, Герберт ему всыпет.

Иохан покачал головой. Он сам подошел чуть ближе и подбоченился.

– А что Герберт сам его не ищет, а, Эмма?

– Потому что мальчик может его испугаться, если тот будет ходить по площади и орать «Магнар! Магнар» – сказала Эмма. – А что за колдун, о котором вы говорили?

– Да устроил тут один свару. Говорят, чужеземец, откуда-то с болот пришел. Устроил свару, избил тут одного до полусмерти.

– Может, Магнар побежал на него смотреть? Где тот колдун? – спросила Эмма.

– Красивая ты женщина, Эмма. Жаль, что муж твой – Герберт, – вместо ответа сказал Йохан.

– Сама найду, – сказала Эмма резче, чем собиралась.

– Да ладно тебе, Эмма, выпей с нами, – Йохан подошел еще чуть ближе. – Герберт и не узнает.

– Ты же первый и растреплешь, – сказала Эмма и припустила от соседа бегом. Тот выругался. Сделал пару шагов за ней и, под хохот друзей, вернулся.

– Ну ее. Глупая баба, – проворчал он.

Эмма спешила. Она вертела головой по сторонам. Остановилась у продавца пирожков.

– Видели Магнара? – спросила она.

– Шнырял, – сказал продавец недовольно. – Я потом товара недосчитался. Побег вроде туда. Да потом пришлый колдун драку учинил, его к князю повели, а Магнар за ними следом.

– Говорят, человека до полусмерти избил? – спросила Эмма, вынимая из рукава монетку за пирожки.

– Я слышал, что троих колдовством уморил, – сказал продавец. – Возьми вот пирожок, Эмма. Остатки сладки, все равно уж не продам. Хоть тебя порадую.

Эмма коротко поклонилась в знак признательности.

У княжих палат горели костры. Оттого издали казалось, будто тьма вокруг становилась гуще и непроглядней. Людей, воняющих потом. Кислой брагой, едва стоящих на ногах, все больше.

– Магнар! – позвала Эмма без особой надежды. Только бы никто не рассказал, что это у них останавливался колдун-убивец. А особенно бы Магнару язык укоротить, пока не пошел бы хвастаться, что страшного колдуна знал он лично.

Со стороны костров раздался высокий женский крик. Он взвелся вверх как волчий вой, дикий, звериный и явно женский. Эмма встала как вкопанная. Потом медленно побрела вперед, сознавая, что что-то страшное случилось вот сейчас.

Из темноты на нее выскочил мужик в меховом одеянии, с выпученными глазами.

– Князя убили, – выдохнул он ей в лицо.

– Как так? – вытаращилась она на него.

– С ножом в сердце лежит, – сказал ей мужчина, едва сознавая кто перед ней и кому он все это говорит.

– А колдун, – спросила Эмма. Хватая его за рукав. – Колдун что же?

– Какой колдун? Нет там колдуна. Сгинул!

Эмма прижала ладонь ко рту. Мужик побежал дальше. Выкрикивая во все горло:

– Князь умер! Князя убили! – и вдруг. – Колдун убил князя!

– Магнар! – закричала Эмма. – Маганрушка! Магнар!

Вокруг разрасталась паника.

***

Тишина ударила первой. Она прозвучала громче любого крика – внезапная, звенящая, тягучая долина секунды, когда слова «Князь убит!» повисли в воздухе и вонзились в сознание. Словно ледяная игла в сердце площади.

А потом все взорвалось.

Сначала все ринулись от того места, где упало тело князя, от страшной вести. Над ним стояли две женщины, старая и юная. Смотрели друг на друга над телом человека, которого так и не смогли поделить.

– Решилась-таки, – сказала юная, восхищенно качая головой.

Старая княгиня смотрела с вызовом.

Звук. Он не нарастал, а родился сразу оглушительным, рваным рёвом. Крик не одного человека, а самой толпы, зверя, почувствовавшего, что с него сорвали узду. «Убит! Колдун!» – слова, потерявшие смысл, превратившиеся в панический лай, в вопли ужаса и ярости. Десятки голосов сплелись в одну оглушительную какофонию, где уже нельзя было разобрать слов, только визг женщин, грубые выкрики мужчин, пронзительный плач детей.

Одни побежали к домам, другие на площадь. Третьи застыли в столбняке, и эти островки неподвижности мгновенно сносились бешеным потоком. Люди налетали друг на друга, цеплялись, падали. Хрустнула ломающаяся тележная оглобля. Кто-то, споткнувшись о бочку, полетел в грязь, и по нему, не замечая, пробежали двое. Плащ зацепился за висящую вывеску, человек рванул, ткань с треском порвалась, он отлетел и врезался в спину соседу.

Картина уплывала, дробилась. Уже не было ни площади, ни домов – только месиво из тел, летящих теней в свете факелов, которые, выпав из рук, валялись на земле и поджигали солому. Крики «Держи его!», «Колдун!» резали воздух, рождая новых фурий. Одна женщина, с искаженным яростью лицом, уже хватала с земли камень и озиралась по сторонам, ища, в кого швырнуть.

А где-то на краю этого ада, в узкой щели между хлевом и частоколом, прижимаясь спиной к холодным бревнам, стоял Йормун. Возле его ног, трясясь крупной дрожью, сидел Магнар.

## Глава 11

Липкий страх все больше охватывал Эмму, он уже подбирался к горлу, вызывая тошноту и перекрывая дыхание. Люди кричали, возбужденно тыкались друг в друга будто разом потерявши разум. Истерично и долго кричала женщина, потом замолкла.

Эмма всю жизнь прожила в Брикбеке, знала всех и каждого и все и каждый знали ее. Но теперь она не узнавала потных перекошенных лиц, которые как в задорном танце проносились перед ней.

– Магнааар! – завопила она севшим голосом. Женщина не знала, что делать. Ее то и дело толкали и пихали. Она ловила людей за одежду и спрашивала, не видели ли они Магнара, ее сына. От нее отмахивались, либо начинали заново рассказывать, что колдун убил князя. Зарезал, сжег огнем, удавил проклятием. Что князь мигом почернел и изо рта его вылетел рой мух, или что глаза князя налились кровью и лопнули как перезрелые сливы и тот упал замертво. И что стражники повсюду его ищут.

Описания Йормуна тоже становились все замысловатей. Искали то здоровенного детину в плаще с капюшоном, с громовым голосом, с волосами как вороново крыло, то горбатого карлика со скрипучим голом, то описывали как хохочущего принца с острыми зубами и желтыми глазами с зрачком как у кошек. В общем, Эмма быстро убедилась, что это точно не тот торговец украшениями, которого днем привел Магнар.

Она сложила руки на груди и растопырила локти, чтобы ее поменьше пихали и побольше пихать самой.

– Эмма? – ее ухватила за рукав знакомая торговка селедкой. – А где мальчишка-то твой? Говорят, его с колдуном видели. Не случилось бы беды!

Эмма ответила полным отчаяния взглядом.

– А где видели? – спросила она. – Я не могу его найти. А если и правда? – Эмма схватила торговку за плечи и притянула ее к себе, в ноздри ударил запах тухлой рыбы. – Если и правда с ним что-то случилось?!

Торговка сотворила жест, отгоняющий беду и тут же оглянулась, не видел ли кто, не приняли бы ее за колдунью.

– Сама видела, – зашептала она, – как чародей в огне исчез, да не сгорел, а словно во врата прыгнул. И хохотал при этом страшно так.

– Видела? Сама?

– Луна свидетель, – торговка придвинулась еще ближе, отчего Эмме пришлось задержать дыхание. – Ему сейчас не до твоего малого. Ничего, найдется.

Она не уточнила, кто найдется – Магнар или колдун.

– Да и на кой ему твой мальчонка? Ритуал какой совершить? В ученики взять? Съесть? Говорят, колдуны охочи до людской плоти. – продолжила рассуждать соседка.

Эмма уставилась на нее дикими глазами.

– Магнааар! – взревела она охрипшим голосом. – Магнаааар!

***

Магнар сидел, прижавшись спиной к холодным бочкам в дальнем углу дровяного сарая за харчевней «У Седого Коня». Здесь пахло сырым деревом, мышами и тишиной – редким товаром в охваченном паникой городе. Шум с площади доносился сюда приглушенным, зловещим гулом, как шум моря перед бурей.

Йормун стоял у щели в стене и наблюдал за мелькающими в проходах между домами факелами. Его лицо в отсветах с улицы было напряженным, но спокойным.

– А правда, что вы князя убили? – спросил Магнар Йормуна громким шепотом. Мальчишка выпучил искрящие интересом глаза и даже рот приоткрыл от волнения.

– Нет, – буркнул Йормун, не отрываясь от наблюдений.

– Я бы тоже не признался, – с пониманием ухмыльнулся Магнар. Страх уже отпустил, убрал липкие пальцы с сердца, и теперь Магнару хотелось говорить. Очень хотелось поделиться с Йормуном переживаниями, слышать, как тот отвечает. – Там на площади такое говорят, что голова кругом. Что вы его в червяка превратили и растоптали. Или что у вас изо рта огонь пышет. Мне вот второе больше нравится. Правда, что изо рта огонь?

Йормун наконец отвернулся от щели. В темноте сарая его глаза светились странным, отраженным светом.

– Нет, Магнар, не пышет. И князя я не убивал. Его убила… – он замялся, потом вздохнул и потер лоб. Таинственное свечение в глазах потухло и Йормун стал обычным усталым пареньком.

– Я убил другой колдун, не я, – наконец сказал он. – Такой… великан. Сильнее меня, намного. Я-то что, всего лишь навожу чары на украшения, да могу погадать иногда.

– А вы его знаете. Того колдуна? Видели? – мальчик придвинулся ближе, забыв про осторожность.

– Он натравил на меня стражу еще до того, как князь испустил дух, – тихо сказал Йормун. – В этом городе есть тот, кто очень хотел бы избавиться и от князя Хейдмара, и от меня. И ему это почти удалось.

Магнар замер, пытаясь осмыслить услышанное. Заговор? Двойное преступление? Это было куда интереснее, чем просто колдовство. И Йормун узнал имя князя, произнес его так легко, будто всегда знал. А ведь князь сам не любил свое имя, думал, будто через него могут навести злые чары.

– Но… зачем тогда вы вернулись за мной? – прошептал он. – Вы же могли убежать.

Йормун сел на корточки перед мальчиком, их лица оказались на одном уровне. Он и сам не знал, зачем вернулся и выдернул парнишку из толчеи. Магнара затоптали бы и не заметили, думал он. Может, вспомнил брата, а может, просто пожалел. Но теперь Йормуну подумалось, что мальчишка может стать хоть немного полезным и рассказать историю, которая сыграет ему на руку.

– Потому что тот, кто подстроил все это – настоящий колдун. И колдуну для ритуалов нужны мальчики. Особенные. С живыми глазами и смелым сердцем. Таким, как у тебя.

Магнар почувствовал, как по спине пробежал холодок, но это был уже не прежний, парализующий страх. Это было щекочущее нервы чувство причастности к чему-то огромному и страшному.

– Я его видел? – едва слышно спросил он.

– Видел. Тот старик в капюшоне, что сидел у фонтана, когда мы проходили. Тот, что кормил воробьев. Он смотрел на тебя. И шептал. Ты не слышал, но птицы вокруг него дохли и падали на камни. Я это заметил. Поэтому и увел тебя. Отобрал у него.

Ложь лилась плавно и убедительно, обрастая правдоподобными, жуткими деталями. Йормунганд чувствовал, как слова обретают плоть в воображении мальчика, строят новую, более захватывающую реальность, где он, Магнар, не случайная жертва, а цель темных сил, а Йормун – загадочный защитник.

– Он… он что, хотел меня забрать? – голос Магнара дрогнул.

– Он уже начал. Твое любопытство, твоя тяга ко мне – это были его чары. Он навел на тебя морок. Но я его рассеял, когда назвал тебя по имени у твоего дома. Помнишь?

Магнар кивнул, широко раскрыв глаза. Да, помнил. И теперь этот простой жест обрел магический смысл.

– Что нам делать? – решительно спросил мальчик, чувствуя, как страх окончательно сменяется готовностью к действию.

– Ждать. Скоро сюда придет твоя мать. Ее я не мог предупредить, да и не стал бы уязвлять материнскую душу раньше времени. Но теперь она должна знать правду. И кое-что еще.

Он замолчал, прислушиваясь. Беспорядочные крики на площади стали упорядочиваться в грозные, ритмичные возгласы: «Найти! Сжечь!». Охота вступала в новую фазу.

– Магнар, – голос Йормуна стал жестким, деловым. – Когда она придет, скажи ей, что я не причинил тебе зла. Что я жду ее у старой ивы за южными воротами, там, где тропа к броду расходится. Только ее. Понимаешь? Никого больше. Пусть принесет мою сумку и какой-нибудь нож возьмёт из дома, – сказал Йормун. – И денег, и еды. А не то колдун вернется и заберет тебя!

Йормуну не хотелось говорить последних слов, но он опасался, что иначе Эмма забоится и не придет. А ему нужна помощь.

Мальчик, завороженный серьезностью тона, повторил фразу шепотом, слово в слово. Это было похоже на пароль, на заклинание, и от этого становилось страшно, но и волнительно тоже.

– А теперь, – Йормун встал, – ты останешься здесь. Не выходи, пока не услышишь голос матери. Даже если будет казаться, что все стихло. Договорились?

Договорились, – кивнул Магнар, чувствуя груз ответственности.

Йормун снова выглянул в щель, затем бесшумно отодвинул покосившуюся дверцу и растворился в темноте словно его здесь и не было.

***

Эмма металась по окраине площади, уже почти не надеясь, а отчаянно цепляясь за последние соломинки. Голос ее сел окончательно, а в груди выл один сплошной, немой вопль. Она обошла уже все знакомые Магнару закутки у конюшен, заглянула в пустую кузницу – нигде.

И вот, когда ей казалось, что земля уходит из-под ног, из узкого прохода между «Седым Конем» и забором выскочила знакомая, испачканная сажей фигурка.

– Мама!

Она не помнила, как пробежала эти десять шагов. Схватила его, вдавила в себя, ощущая под пальцами целостность его костей, теплоту кожи, стук сердца – живого, невредимого. Слезы, которых не было все это время, хлынули градом, смешиваясь с грязью на его щеке.

– Где ты был? Клянусь Луной, я тебя привяжу! – рыдала она, тряся его за плечи, и снова прижимая к себе.

– Мам, тише, все хорошо, – бормотал Магнар, сам едва сдерживая эмоции. – Он меня спас. От другого. От настоящего.

Эмма отдернулась, держа его на расстоянии вытянутых рук. Ее глаза, налитые слезами, стали жесткими и проницательными.

– О чем ты? Кто «он»? Тот торговец?

– Он не колдун! Ну, то есть, не тот, который князя… То есть князя вообще не он… – Магнар запутался в словах, но твердо помнил главное. – Он сказал ждать тебя. Он сказал передать тебе, где встретиться. Только тебе одной. И еще… еще слова. Для других.

Мальчик, оглянувшись по сторонам, потянул мать за рукав обратно в темноту прохода, подальше от чужих глаз и ушей. И там, торопливо и сбивчиво, выложил все и про старика-колдуна у фонтана, и про то, как люди Йормуна на улице будто не видели, смотрели сквозь него, и про просьбу о встрече. Эмма нахмурилась – старик там иногда и правда сидел, но воробьев не кормил.

Она взяла Магнара за подбородок, заставила посмотреть себе в глаза.

– Ты точно не пострадал? Он тебе ничего не сделал? Не давал пить, не велел что-то запомнить, кроме этих слов? Странные слова какие-то произнёс?

– Нет, мама. Клянусь! Он не злой.

Эмма глубоко вздохнула. Она не хотела идти. При виде Магнара у нее как черная вода с души схлынула, но не до конца. Несмотря на противоречивые описания, Эмма не секунды не сомневалась, что Нид из Ирмунсуля и есть тот самый колдун. Но все же, а если Нид молодой и симпатичный бродяга, который ничего плохого Эмме и ее семье сделать не может. Или может? И просит ведь немного, всего лишь помочь ему продолжить путь. Эмма прикусила губу.

– Хорошо, – сказала она тихо, смиряясь с выбором, который на самом деле не был выбором. – Мы идём домой. Прямо сейчас.

– Мам, он сказал, что там, у ивы…

– Я знаю, что он сказал! – резко оборвала она. – Я сама решу, что делать. Домой!

***

Больше всего на свете Йормун желал, чтобы пошел дождь. Вода придала бы ему сил, которых он лишился, пока сидел меж костров. Во рту ощущался кислый вкус яблока, Йормуна тошнило. Стража, думал он, оцепит ворота и будет досматривать стены, грузы, путников. Йормун шел к реке, которая текла через город. Мелкая, грязная и медленная, она несла воды сквозь город как бремя, насыщаясь ядом и отходами.

Под каменным горбом моста, воняющего мочой и рыбой, кипели не воды, а страсти. Городские отбросы собрались вокруг костра и с пеной у рта решали судьбу княжества.

– Старая карга вцепится в власть когтями! – гаркнул бродяга с лицом, похожим на испорченную картофелину. Он ловко плюнул, сбив муху в полёте, и хрипло заржал. – Хигергранц сдуется, как пузырь в луже! Сварит из него похлёбку, ей-богу!

– Дурак сопливый! – огрызнулся другой, похожий на стог сена после урагана. – Молодая-то засунет его под юбку и будет она там всем заправлять! У нее ума-то поболе, чем у старухи. Думаешь, старый ее за красоту взял?

– Законная жена – это не с грядки огурец! – встрял еще один, рябой и с бельмом на глазу. – Она главной будет!

– Каким ухом ты это услышал, старый крот? – вклинился третий, с редкой седой щетиной, торчащей во все стороны. – У молодой ребёнок в пузе! Законный наследник! Кровь с молоком, а не твоя прокисшая требуха!

– Да только родит – не родит, а решать надо сейчас. Мож, не родит? Освальд не пальцем деланный, он Хигергранца сожрет – не заметит.

– А тебе-то что с того, а? – «стог сена» вскипел, размахивая руками, как ветряная мельница. – Тебе Освальд Хмурый в рот насрал, что ты за него горой? Он тебя, бродягу, за медный грош на кол посадит!

– Оскорбления оставь при себе, мешок с блохами! – рябой внезапно воздел грязный палец, изображая важность. – Мы тут политику ведём, а не в сортире дерёмся! Серьёзные материи!

– Политику? – завыл седой. – Да ты политику из помойного ведра выловил, вместе с объедками! Освальд тебя купил, как суку! Я видел – монету бросил, а ты хвостом вилял!

– Врёшь, как сивый мерин! Кто не ссыт – выходи, поговорим! – оскорбился рябой.

– Да вы оба с говном мешаны! – заорал кто-то из темноты. – Нищая сволочь, а туда же – князей судите! Да вас всех на кол бы, да вокруг площади!

Йормун тенью скользнул мимо.

А под мостом уже звенели глиняные кружки, пущенные в ход, и начиналась «серьёзная дискуссия» кулаками. Выборы нового князя были в самом разгаре.

***

Луна, как выщербленная серебряная монета, пряталась за рваными тучами, когда Йормунганд вышел к реке. Вода здесь была не водной гладью, а чёрной, дышащей субстанцией, пахнущей гнилыми водорослями, нечистотами и чем-то древним – запахом ила, копившегося со времён первых камней Брикбека. Мелкая, но коварная, она булькала вокруг валунов, пряча под мутной пеленой острые камни и глубокие ямы, способные утащить неосторожного под воду. Утонуть здесь было по-своему унизительно – не в пучине океана, а в городской помойной жиже.

Но для Йормуна вода никогда не была просто водой. Ещё в Ирмунсуле он наблюдал, как дождевые потоки выгрызают канавы в камне, он чуял её истинную природу. Вода была первым зеркалом, первым путём и первым поглотителем. Она помнила всё, что видела, и в её памяти можно было утонуть не только телом, но и разумом.

Он снял разорванный плащ и сапоги, спрятал их в расщелине полуразрушенной мельницы. Холодный ночной воздух обжег кожу. Оставалось порадоваться собственной предусмотрительности. Пока он изготавливал амулеты, которые так выгодно продал недавно, кое-что он сделал и для себя самого.

В холощёном мешочке Йормун загодя смешал соль добытой с кровью из собственной слезы, которую пролил в миг отчаяния, глаз крысы и несколько своих волосков, рыжих, как ржавчина на железе.

Йормун сел на корточки у самой воды, так близко, что грязная пена лизала его босые ступни, оставляя липкие следы. Он не рисовал кругов и не зажигал огня. Его ритуал был тихим, как само течение.

«Hverr rennr, hverr veit, hverr dylr», – начал он нараспев, на древнем наречии, которое учил не по книгам, а по шёпоту снов. «Кто течёт, кто ведает, кто скрывает».

Он всыпал соль в левую ладонь, смешал её с пеплом, а волоски вплел в эту серую смесь.

«Ek er einskis sonr, ek er vatns bróðir». – «Я сын никого, я брат воды».

Ладонь он поднёс ко рту и слизнул смесь. Вкус был отвратителен, но за вкусом пришло иное ощущение – будто изнутри его самого полилась прохлада. Он протянул руку над водой, не касаясь её.

«Láttu mig sjá sem duft í þínu spegli. Láttu mig heyra sem hvísl í þínu straumi. Láttu mig vera sem skuggi á þínu djúpi». – «Позволь мне видеть, как пыль в твоём зеркале. Позволь мне слышать, как шёпот в твоём потоке. Позволь мне быть, как тень на твоей глубине».

Он медленно, как в замедленном танце, ступил в воду.

Холод обжёг его до костей, заставив зубы стиснуться. Грязь уступила под его весом, обволакивая лодыжки вязкой, живой хваткой. Это был не ритуал очищения. Это был ритуал осквернения, слияния с самой грязью мира. И в этом осквернении рождалась сила.

С каждым шагом вперёд, в направлении течения, мир вокруг начинал меняться. Для постороннего глаза Йормун был всего лишь тёмным, неясным силуэтом, едва отличимым от тени на воде – если бы кто-то вообще смотрел в эту чёрную бездну. Но для него самого реальность раздваивалась.

Грязная река в его восприятии начала светиться. Не чистым светом, а тусклым, болотным сиянием, как будто со дна поднимались гниющие куски забытого золота. Не металл, а сгустки памяти, силы, лжи и страха, что осели за века. Он опустил руку ниже поверхности, и холод сменился странным, пульсирующим теплом.

Сила, грубая и неочищенная, вливалась в него, как тяжёлый, тёплый сироп. С ней приходили и обрывки – не видения, а ощущения. Мгновенная вспышка страха ребёнка, уронившего в воду игрушку. Глухая ярость мужчины, швырнувшего в реку окровавленный нож. Призрачный шёпот сплетен, унесённых течением. Это было не истинное предвидение, а эхо прошлого, что вплеталось в настоящее. Он «видел», что стражники у моста будут смотреть на огни города, а не в тёмную воду. Он «знал», что патруль у слива проходит раз в полчаса. Вода делилась с ним не будущим, а памятью о тысяче подобных ночей.

Используя эти обрывки знания, он двигался. Он не плыл, а скорее позволял течению нести его, лишь изредка отталкиваясь от дна, чтобы скорректировать путь. Его тело, благодаря ритуалу, потеряло часть своей плотности в восприятии мира; вода принимала его, прикрывала его тепло и движение собственными всплесками и волнами. Он был пылью в её зеркале, шёпотом в её потоке.

Вот и первый пост – деревянный настил, где обычно сидели рыбаки. Двое стражей в потёртых кольчугах стояли, прислонившись к перилам, и делили флягу чего-то крепкого. Их голоса, грубый смех и плеск жидкости долетали до Йормуна. Он замер, прижавшись к тени под настилом, где сгнившие сваи создавали лабиринт из тёмных углов. Он не думал: «Они меня не увидят». Он знал, как знает камень на дне, что взгляд скользнёт по нему, приняв за бревно или скопление тины. Он вобрал в себя неподвижность и терпение самой реки. Стражники, посмеявшись, двинулись дальше, их шаги отдавались по дереву над самой головой Йормуна.

Далее – каменная арка водостока, извергающая в реку зловонный поток. Здесь патрулировали чаще, и Йормун уловил слабый образ – стражник, спотыкающийся о камень на берегу. Когда новый патруль, двое молодых парней, зашуршали сапогами по гальке, Йормун уже был не под аркой, а за её выступом, слившись с мокрой, покрытой слизью стеной. Один из стражей действительно споткнулся и чертыхнулся, привлекая внимание напарника к берегу, а не к воде. Они прошли, ругаясь.

Сила, взятая из реки, начинала иссякать, превращаясь в тяжесть в костях и лёгкий озноб. Ритуал имел цену. Но цель была близка – низкая стена, огораживающая тылы княжеских амбаров. Последний отрезок.

Здесь течение замедлялось, образуя почти стоячую, особенно вонючую заводь. И здесь же, на небольшом выступе, сидел часовой. Он был бдителен, его взгляд скользил по воде. Просто прижаться к тени было недостаточно. Йормун почувствовал сквозь воду смутное беспокойство, исходящее от этого человека. Этого было достаточно.

Йормун сделал последний глоток воздуха и полностью погрузился под воду.

Мир сузился до абсолютной, давящей черноты, пронизанной лишь тусклым внутренним свечением золота нитей на дне. Звук биения собственного сердца заглушил всё. Грязь коснулась его лица. Он не двигался, позволив течению, слабому здесь, нести его прямо под выступ, где сидел стражник. Мгновения под водой тянулись вечностью. Лёгкие начали требовать воздуха. Но он ждал. Ждал, пока эхо воды не сказало ему – часовой отвел взгляд.

Йормун всплыл беззвучно, как пузырь болотного газа, уже в тени стены, в трёх шагах от того места, где сидел человек. Он выдохнул медленно, через стиснутые зубы, и втянул новый глоток воздуха, не поднимая головы. Часовой за его спиной таращился на поверхность воды.

Мокрый, дрожащий от холода и истощения, облепленный чёрным илом и склизкой речной растительностью, Йормунганд выполз на берег. Ритуал завершился. Сила, взятая взаймы у грязной реки, ушла, оставив после себя лишь холодную пустоту в желудке и лёгкий, чуждый звон в ушах – отголосок чужих воспоминаний. Он был на территории врага. Он был невидим. Он был жив. И вода, его временная сестра, продолжала течь позади, унося следы его прохода и храня его секрет в своём грязном, бесстрастном сердце.

***

Старая ива за южными воротами в ночной тьме походила на скелет, одетый в клочья гниющих листьев. Эмма пришла не одна. Рядом с ней, тяжёлый и неумолимый, как дверной косяк, стоял Торгейр – стражник с тяжелым лицом и глазами, пустыми, как два заледеневших колодца. В руке он сжимал короткую секиру, лезвие которой тускло отсвечивало в лунном свете. Эмма опасливо поглядывала то на него, то вокруг. Она держала факел и старалась встать так, чтобы свет не падал на стражника.

Йормун вышел из тени ствола, казалось, материализовавшись из самой темноты. Его взгляд скользнул по Эмме и замер на стражнике.

– Вот значит как, – сказал Йормун. – И почему ты правела только одного? Не слышала про пламя изо рта и мой высокий рост? А ну как обращу вас в червяков?

– Хватит шёпота, змеиное отродье, – голос Торгейра был низким и глухим. – Я прикончу тебя здесь и сейчас, как и каждую нечисть.

Йормун развел руками, Эмма попятилась.

– Но всё еще не прикончил, – сказал Йормун. Он убрал влажные волосы с лица и снова посмотрела на Эмму.

– Могла хотя бы сумку прихватить, – проворчал он.

– Скажи, ты и в самом деле едешь в Гардарику, как сказала эта женщина? – вдруг спросил Торгейр.

Вопрос повис в воздухе, неожиданный и острый. Йормунганд медленно поднял бровь.

– Что тебе до Гардарики, стражник Брикбека? – спросил он, и в его голосе послышался лёгкий, почти насмешливый интерес.

– Отвечай.

– Правда, – сказал Йормун.

– Зачем? Что ищешь в ледяных землях, куда даже вороны на зиму не летят?

Йормунганд помолчал, будто взвешивая что-то. Он снова взглянул на Эмму.

– Исполняю поручение. Для человека по имени Гарриетт. Он искал могущественного колдуна и нашел его. Признаюсь, я не хотел ехать и ничего не обещал ему. Но теперь вот… – Йормун снова развел руками. – Изменил решение.

Торгейр коротко хохотнул, будто оценил шутку. Он опустил секиру и чуть расслабился. Теперь Йормун и Эмма смотрели на него с недоумением.

– Я так и знал, – сказал Торгейр. – Едва услышал, что ищут рыжего сына Лодура. Сразу подумал о тебе, Йормунганд.

– Ты даже имя мое произнес правильно, – сказал Йормун. – С первого раза! Стой! Ты откуда меня знаешь?

Эмма вскрикнула и прикрыла рот рукой. Она попятилась еще дальше, потом бросила факел и побежала.

– Она приведет еще стражу, – обеспокоенно сказал Йормун ей вслед.

– Нас здесь уже не будет, – сказал Торгейр. – Пусть говорит, что хочет.

Он медленно опустил секиру, но не выпустил её из рук.

– Гарриетт, – произнёс он, растягивая слово. – Серый Гость. Его посыльные неделю не выходили на связь. Князь Сиги уже начал подозревать недоброе.

– Так вот оно что. Ты не стражник Брикбека! Ты глаза и уши Сиги в чужом гнезде. И князь Хейдмар был тебе не господином, а мишенью.

Торгейр кивнул.

– Ты отправишься в Гардарику, – сказал он без всякой угрозы. – Но не один. Твоя голова – твой пропуск. Моё слово – твоя защита перед Сиги. Ты расскажешь ему всё. О смерти его брата. О Гарриетте. О том, что случилось с тобой по пути.

– А что я получу взамен? – спросил Йормун. – Помимо того, что ты не раскроишь мне череп здесь и сейчас?

Торгейр выразительно на него посмотрел.

– Хуже не будет, – пробормотал Йормун. – Пешком идем или как?

– У нас есть лошади неподалеку. Верные люди помогут нам в любой момент. Я не единственный верный Сиги. Хех, а ведь именно я принесу добрые вести и колдуна в придачу. Может даже наградят.

– Может быть, – сказал Йормун.

– А правда, что ты сварил в вине скальда, натравил чудище на Ларс-Эрика и поимел дюжину Дочерей? – спросил Торгейр с любопытством. – Не знай я про кончину князя от твоих рук, не поверил бы.

– Давай-ка лучше выбираться отсюда, – ответил Йормун со вздохом.

## Глава 12

– Интересно, – отвлеченно думал Йормун, пригнувшись к шее лошади, – откуда конь знает, куда ступать? У меня бегать сквозь лес не получалось.

Йормун вынул ноги из стремян и ухитрился собраться в комочек на седле. Резко разогнувшись, он подпрыгнул и вцепился в сук раскидистого ясеня, конь без седока поскакал дальше, сквозь колючие заросли. Йормун подтянулся, вскарабкался на сук, добрался до ствола и полез наверх, прячась в кроне. Снег обсыпался, но, если преследователи не поднимут головы – сойдет. Обняв ногами ствол, он снял со спины самострел, зарядил его и начал ждать.

Воздух звенел от морозной свежести, солнце мягко пробивалось сквозь ветви, каркнула ворона. Йормун прикрыл глаза и одними губами прошептал короткое заклинание, когда мимо дерева пронеслись три всадника.

Через пару мгновений послышался шум ломаемых веток и лошадиный топот, со стороны дороги появился еще один всадник. Он не торопился, Йормун направил в его сторону самострел и затаил дыхание. Крепко сбитый верзила неопределенного возраста, на гнедом коне, остановился возле ясеня, прислушался к звукам удаляющейся погони, и натянул поводья, поворачивая обратно. Йормун облегченно выдохнул и в этот момент верзила посмотрел наверх. Йормун увидел, как он, прищурившись, смотрит на него, и выстрелил прямо в прищуренный глаз.

Верзила покачнулся, вырвал болт из глаза, распахнул рот, но не закричал. Йормун спрыгнул с дерева, едва не переломав себе ноги, н успел схватить уздечку гнедого. Верзила, все еще пошатываясь, потянулся было за мечом, Йормун всадил ему в горло нож. Прятать тело времени не было, Йормун бросил его на палую листву, в тень, чтобы не сразу заметили, вскарабкался в седло и поскакал к дороге, стараясь не думать пока об остальных преследователях.

Выехав на дорогу, он пустил коня шагом, прислушиваясь к звукам возможной погони, каждый шорох теперь казался ему подозрительным, и он ожидал нападения с любой стороны. Вскоре лес сменился полями, уже виднелась деревенька, вполне мирная на первый взгляд. Йормун протер глаза, он не планировал останавливаться где-то раньше полудня, но запоздалый страх и усиливающаяся тревога заставили его всматриваться в дома.

***

Торгейра умер три дня назад в одной из харчевен по пути. Поначалу Йормун принял его смерть за случайность, за внезапную болезнь, которая сожгла его изнутри. Но когда он сокрушенно сидел у постели бывшего стражника, а хозяйка харчевни с охами и вздохами помогала ухаживать за больным.

– Экая беда. Экая беда приключилась с батюшкой-то вашим. Ах бедный, бедный, молодой совсем, – причитала она всякий раз заявляясь то с горячим бульоном, то с теплой водой. – Его бы Дочери какой показать, а то помрет ведь. Что о моем дворе люди подумают?

– Поблизости есть Башня Дочерей? – спросил Йормун, прерывая ее причитания. – Или лекарь? Травник?

– Да нет, иначе я бы сама послала уже, – отвела взгляд хозяйка. – Бывают проездом, да редко теперь. Теперь все реже. А все она. Все она виновата!

– Кто? – не понял Йормун.

– Политика! – выдохнула хозяйка с возмущением. Йормун продолжал вопросительно на нее смотреть.

– Политика! Все она. Дура, виновата! Во всех бедах наших виновата, – сказала хозяйка, ловко поворачивая постанывающего в забытье Торгейра. – Так старик мой, пока жив был, все время говорил, что это она только и виновата! Он дураком не был. Нет, господин мой, не был. Ох, и любил костерить эту политику, пока сидел на скамеечке. Сядет этак на скамеечке ковыряет снасти свои, да и костерит на чем свет стоит эту политику.

– А от чего умер твой старик? – спросил Йормун.

– А рыбешкой своей отравился, – сказала хозяйка. – Всякая бывает. Может, ядовитая какая была, может, кость не в то горло пошел. А захлебнулся за едой и так и умер.

– Кто теперь ловит вам рыбу? – спросил Йормун, чуть нахмурившись. Рыба в харчевне была хороша. Такой он не ел даже в Ирмунсуле.

– Сынок мой, радость, солнышко мое! – радостно сообщила хозяйка. – До того хорошо ловит, что и нам хватает, и на продажу. Раньше-то еле концы с концами сводили, а теперь вот и деньжата появились. Сын-то потом у меня дело примет, да и дочку обеспечили – не пропадет.

– Есть дочка? Ни разу не видел. Почему же она вам не помогает, хозяюшка? – спросил Йормун.

– На то девки есть, – отмахнулась хозяйка, бросила на Йормуна короткий взгляд и прикусила губу.

– Да что это я, – будто спохватилась она. – Вы-то, молодой господин, ужином-то не побрезгуйте? Худой такой, плащ на плечах болтается.

– Он и должен болтаться, – возразил Йормун, – это же плащ. Не хочу. Очень огорчен болезнью… отца.

Он мало походил на Торгейра, и хотел поначалу назваться учеником или племянником, но ушлая хозяйка сама придумала за него легенду, и сама же в нее поверила. Йормун не возражал.

Когда хозяйка не смотрела, он старался сам помочь Торгейру. Но если с Фенриром его объединяла кровь, то с Торгейром неделя пути. Они успели ускакать далеко, Йормун и забыл, какие это наслаждение – передвигаться на оседланной лошади. А не ан своих двоих

Торгейр хорошо знал окрестности. Без страха и сомнения заходила на деревенские ярмарки, встречавшиеся им по пути. Йормуну купил простую и теплую одежду и новые сапоги, за что он был втайне признателен. На землю уже ложился первый тонкий снег, который смешивался с песком на дороге и держался рваными клочьями в тени.

Обеды в харчевнях казались вкусными, даже если Торгейр бранил их. Постели – мягкими, девушки – красивыми, пусть Торгейр предостерегал Йормуна.

Ванадис больше не являлась Йормуну во снах.

Иногда, в промежутке между сном и явью, ночью и рассветом, когда зыбкий сумрак окутывал и разум, и землю, Йормун слышал вдруг короткий женский вдох, хотя рядом никого не было. Он выстругал знак отводящий взгляд и повесил себе на шею, рядом с подарком сестры – последним, что осталось от него прежнего.

Все шло своим чередом, пока в одном из постоялых дворов Торгейр не слег с жаром, затрудненным дыханием, а спустя ночь – скончался. Йормун склонен был винить еду, которую им подавали. Ток крови Торгейр говорил ему об этом. Но он тоже ее ел, и ничего.

Когда Торгейр вздохнул последний раз, Йормун прижался лбом к его руке. Он прикрыл глаза, вслушиваясь, как жизнь уходит от человека.

– Беда какая! – всплеснула руками хозяйка. Он только вошла. Вытирая мокрые руки о фартук. От нее пахло чесноком и хлебом, горьким пивом, сладкими орешками. Она походила на нянюшку, которую мать держала при низ когда-то.

– Надо бы его похоронить, – сказал Йормун, отпуская руку Торгейра.

– Дров понадобится немало, – нахмурилась хозяйка. – Денег-то хватит? Без обиды говорю, господин. Пока можете на нашем погосте оставить, как еще кто умрет – Дочерь зараз их вместе в небо-то и отправит. А ежели у вас обычаи другие, – хозяйка покачала головой, показывая, что она такие обычаи не одобряет. – То можете его пока камнями завалить, да похоронить по весне, когда земля отмерзнет. Ежели вернетесь.

Йормун смотрел на женщину выпучив глаза. Ему казалось, что из-за особенностей местного диалекта, он понимает не все слова, поэтому сосредотачивался, когда она говорила.

– Так Дочери у вас все же есть? – ошеломлённо спросил он.

– Нет. То есть… есть одна. Но она чужаков не врачует.

– Почему ты не сказала мне?

– А толку? – пожала плечами хозяйка. – Что есть, что нету, для вас все без толку. Сын мой с рыбалки вернётся – перенесет тело, Дочерь его подготовит, да в пепел обратит, ежели пожелаете. Дрова нынче дороги, ах как дороги.

И хозяйка заворчала по поводу дороговизны дров. Йормун закрыл лицо рукой, ее речь лилась мимо его, пока она не положила руку ему на плечо.

– Да идите уже, господин мой, поешьте. Что же, я понимаю – горе. Но и кушать надобно. Вы молодой – силы нужны. Покушайте. Я уж накрыла. Экий вы молодой, да худющий, глаза только и сверкают.

Йормун не стал спорить с хозяйкой. Сделает как она скажет, отдаст последнюю дань усопшему, а дальше – дальше он снова свободен ехать куда вздумается. Он даже чуть улыбнулся при этой мысли, хорошо, хозяйка не видела.

– Экий молодой, да ладный, – пробормотала хозяйка ему вслед. – Как жалко.

***

Отпечатки копыт в неглубоком снегу как будто уходили в сторону. Следы телеги, пешие следы. Йормун не был следопытом, но сообразил, что преследователи, скорее всего, разделились и решили объехать окрестности. Он не хотел ехать в деревню, чуял в ней ловушку, но он не знал этих мест и не знал, как далеко следующая и не будут ли его поджидать и там. Чем дальше он ехал, тем дальше и реже встречались человеческие поселения.

Йормун устал бежать. Хотелось есть и отдохнуть в тепле.

У первого же плетня Йормун спешился, прислушался. Залаяла собака, ей ответила вторая, вскоре присоединилась еще одна и раздался грубый мужской окрик. Из труб валил дым. Йормун медленно шел, ведя за собой коня.

– А вы кого ищете, дяденька? – окликнул его юный голосок. На Йормуна смотрела девчушка лет восьми, худенькая, взъерошенная, с розовыми щечками. В руке она держала топор, рядом во дворе валялись расколотые чурки.

– Здесь проезжали другие дяденьки? Трое? – спросил Йормун и показал пальцами – сколько. Девчушка задумалась, чуть склонив голову.

– Я не видела, – сказала она. – В деревню сейчас много приехало – столько! – Она растопырила свободную пятерню. – То ли ищут кого, то ли ждут. Туда езжайте.

Девочка показала направление топором. Йормун кивнул и полез на коня.

– Только сворачивать не пытайтесь, все равно ведь к своей судьбе придете, – сказала девчушка.

– Что? – оглянулся Йормун, но девочка уже ловок собрала наколотые дровишки и убежала в избу.

Йормун пожал плечами и двинулся в путь в сторону от того, который показала ему девочка.

***

После недолгих раздумий Йормун решил просто уехать. Взять лошадей, деньги и оставить тело на попечение хозяйки постоялого двора. Она разберётся и без него.

Хотелось есть. Кроме Йормуна за столом сидели еще пара проезжих постояльца. Рыжий Тобальд приехал прошлым днем. Немногословный купец, он ехал со своей телегой от деревни к деревне и торговал топорами. Упряжью и прочими полезными вещами на ярмарках. Двое его крепких слуг поочередно ели на кухне и следили за нехитрым товаром. На взгляд Йормуна стоил он немного, ни одного доброго меча, но для деревенских – телега была полна сокровищами.

– А ножи продаешь хорошей работы? – спросил Йормун Тобальда, присев за стол.

– Хорошей, – сказал торговец. – Никаких других у меня не водится. Ежели вы охотник или лихих людей опасаетесь то, может, чего еще найдется. Поглядим после трапезы. Монетой платить будете, али обменом?

– Как выйдет, – сказал Йормун. Девушка, работающая на хозяйку, скоро налила ему гороховой похлёбки с курицей. Не пожалела целой ножки. Йормун отломил хлеб.

– Слышал, батюшка ваш ночью преставился, – сказал другой постоялец. – Экая жалость. А здоровый на вид человек был. Что приключилось с ним?

– Желудочная хворь, – сказал Йормун.

– Заразная? – встревожился торговец.

– Нет, иначе и я б слег, – сказал Йормун. Он ничего такого в себе не чувствовал, кровь его оставалась чистой, в отличие от Торгейра.

– Бывает, что яд для одного, для другого безвредна, – продолжил разговор второй постоялец. Его звали Тревор, говорил он с жутким акцентом, частил слова, но Йормун, на удивление, понимал его лучше, чем местных. Тервор явился из очень далеких земель, за морем, писать историю и звучать местные обычаи, как он говорил. То есть являлся заморских соглядатаем, который должен выедать чем люди живут, что у них есть, и можно ли с ними торговать или воевать.

Йормун таких не любил. Сами безвредные, они как блохи расползались по чужим землям и провозили с собой чуму чужеземного вторжения.

Но вида не подавал, успел насмотреться на таких еще в Ирмунсуле. Принимали их хорошо, провозили до замка по мечу Гримнинга переброшенного с одного береза речки на другой. Показывали высокие стены из цельного белого камня вырезанные прямо в скале, источники. Пугали чудовищами, таившимися в местных лесах, чьи лохматые головы можно было увидеть издали над деревьями.

Тоска сжала сердце, Йормун понял, что скучает по дому. Тревор дружески похлопал его по плечу.

– Будет вам, – сказал он. – Хороший человек был ваш батюшка, он сейчас в лучшем из миров.

Йормун изогнул губы в благодарной улыбке.

– Ежели болезнь не заразная, – сказал торговец вдруг. – то, может, продадите мне коняшку его?

Йормун потер подбородок, разглядывая торговца.

– Добрая лошадка, – согласился он осторожно. – Но и цена должна быть доброй.

– Самострел, нож, камень и десять монет серебром, – не моргнув, выпалил Тобальд.

Йормун прищурился. Торговец явно знал цену лошадям. Или знал что-то еще.

– А не боитесь, господин хороший, что конь краденый? – встрял Тревор с любопытством заезжего писца, которому лишь бы историю поинтереснее записать.

Тобальд хмыкнул.

– Если господин скажет, что конь его – значит, его. А спросит кто – скажу, у сироты купил, которому не на что хоронить отца. Не в обиду будь сказано.

Йормун хотел ответить, но вдруг краем глаза заметил движение. Девушка, что подавала похлебку, стояла в проеме кухонной двери и смотрела на него. На Йормуна часто смотрели девушки, он не удивился бы. Но не так, как эта. Йормун поболтал похлебку ложкой.

– Ваша похлебка, – негромко сказал Йормун, встречаясь с ней взглядом, – очень вкусная. Передайте хозяйке мою благодарность.

Девушка моргнула. На мгновение в ее глазах мелькнула растерянность, но тут же лицо приняло прежнее, услужливо-пустое выражение.

– Передам, господин, – сказала она и скрылась на кухне.

Йормун медленно перевел дыхание. Пальцы сами собой потянулись к амулету на шее – подарку Хель.

Здесь что-то не так.

– Так что с конем? – напомнил Тобальд.

Йормун заставил себя вернуться к разговору.

– Самострел покажите, – сказал он. – И нож.

Торговец довольно кивнул и вышел во двор, к телеге. Тревор, поняв, что интересного больше не будет, уткнулся в свою миску. А Йормун снова покосился на кухонную дверь.

Оттуда пахло чесноком и хлебом. Йормун медленно, стараясь не привлекать внимания, отодвинул миску.

На улице мороз пощипывал щеки. Тобальд уже возился у телеги, вытаскивая из-под рогожи самострел. Рядом топтались его слуги, жуя хлеб с салом и поглядывая на Йормуна с ленивым любопытством.

– Глядите, – торговец протянул оружие. – Работа цвергов, не хуже ваших северных. Легкий, бьет далеко, тетиву менять – одно удовольствие.

Йормун взял самострел в руки. Легкий, верно. Удобный. Приклад гладкий, отполированный ладонями многих хозяев. Но взгляд его скользил мимо оружия – туда, к окнам харчевни.

В одном из них, за мутным стеклом, мелькнул силуэт. Женский. Стоял неподвижно и смотрел во двор.

Йормун почувствовал, как по спине пробежал холодок. Тот самый, что всегда приходил перед дракой. Или перед смертью.

– Беру, – сказал он, не глядя на самострел. – И нож. И камень. И десять монет.

Они ударили по рукам. Лошадка перешла из рук в руки.

– Вы ведь часто путешествуете, много где бываете, – сказал Йормун, когда слуги торговца ушли за лошадью. – А скажите, знаете, где находятся земли Лодура?

– Хм, Рыжий много где бывает, да нигде подолгу не гостит. Говорят, женился, говорят на Севере его царство. Говорят, там великанша родила ему чудовищ.

– Вот как.

– Я сам его не видел, но слухи такие ходят. Сказки бабьи.

– Точно, сказки, – дернул уголком губ Йормун.

– А зачем вам?

– Так, был у меня знакомец, говорил, что в землях Лодура живет. Я думал найти его.

Тобальд покачал головой.

– Это он соврал вам, господин. Как есть соврал. Лодур если чем разживется – тут же потеряет. Катится как перекати поле. Если бы не сила его, да не побратим – давно бы болтался в петле как разбойник, а так – принимают, угощают, терпят. Ну или что-то про Север правда.

Йормун кивнул. Все это он и так знал, нов се равно спрашивал, вдруг узнает что-то новое. Он не хотел, очень не хотел, представать перед новой женой отца, но хотел увидеть хотя бы его.

***

Деревня спускалась к реке пологим склоном, припорошенная снегом как хлеб мукой. Избы стояли ровными рядами, ни одна не косилась, ни одна не жала плечами, как обычно жмутся друг к другу деревенские дома. Здесь каждая изба глядела на дорогу с одинаковым, спокойным безразличием, и от этого безразличия веяло холодом посильнее предзимней стужи.

Йормун оглянулся на девочку, но и она уже ушла. В колун остался воткнут топор.

Дым из труб поднимался ровными столбами – ни ветерка, ни завихрения, будто само небо боялось дышать над этим местом. Запахи тоже замерли. Ни навоза, ни прелого сена, ни кислого духа квашни – ничего, от чего сжимается желудок городского путника. Только морозная пустота и сладковатый, почти неуловимый душок тлеющих углей.

Собаки лежали у ворот, положив морды на лапы, и провожали проезжающего глазами, в которых не было ни злобы, ни любопытства – только тусклое, усталое ожидание. Ждали они, казалось, не чужака, а чего-то другого. Чего-то, что должно было случиться здесь уже давно, но всё откладывалось.

На окнах – ни огонька. За мутными, пузырчатыми стёклами не теплились лучины, не мелькали тени. Избы смотрели на мир слепыми, бельмастыми глазами и молчали.

Йормун сглотнул. Конь под ним шел спокойной неторопливой поступью. Парень уже передумал останавливаться в деревне. Лучше уж в поле, под плащом и голодным, чем здесь. Не умрет, не умер же до сих пор.

И тут одна из дверей – крайняя, та, что ближе к реке – скрипнула. Медленно, со стоном ржавых петель, она приоткрылась. Из щели на Йормуна смотрел глаз. Неподвижный, не моргающий, обведённый синевой дряблых век. Смотрел долго, пристально, изучающе.

А потом дверь закрылась.

***

– Не покидай нас так быстро, господин, – произнесла хозяйка. Она стояла у порога и следила за Йормуном почти тем же взглядом, что и ее работница недавно. – А как же сыновья дань усопшему.

– Вы женщина умудренная опытом, – ответил Йормун, который хотел было поняться за немногочисленными вещами. – Я доверяю вам во всем.

Он взял хозяйку за руку и вложил в ее широкую ладонь серебряную монету.

– Никто не позаботиться об отце лучше, чем вы, – сказал он, серьёзно глядя ей в глаза. Хозяйка не отвела взгляд. Спрятала монету в рукав и даже не поклонилась.

– На часок, господин. Вы и не ели совсем, хоть воды испейте на дорожку.

– Не надо, – сказал Йормун и хотел протиснуться мимо. Хозяйка на его взгляд, была женщиной не сколько толстой, сколько здоровой. Таких побиваются худощавые мужички, да и не худощавому будет непросто такую заломать. Поэтому ему пришлось остановиться, когда она положила тяжелую руку ему на плечо.

– Никто вас не хватится, – сказала хозяйка и добавила после паузы, – если вы еще денек отдохнете. Впереди дорога долгая.

– Ага, – сказал Йормун и понял по ее взгляду, что женщина ему не поверила.

– Пей, – сказал она и поднесла к его губам кружку. Йормун оглянулся. Торговец уже скрылся со слугами в конюшне. Тревора их возня разве что развлечет, на подмогу он не кинется. Об остальных и говорить нечего.

– Пей, дочка моя тебя быстро приберет, очнуться не успеешь, – прошипела хозяйка. – А не очнёшься – невелика потеря. Лишь бы ласточка моя счастлива была. Самой Ваенадис будет служить, солнышко. Пей, пей, отродье.

Йормун сжал губы.

«Дочка хозяйки и есть Дочерь», – осенило его.

Надо было бросить сумки, флягу, еду и сразу садиться на лошадь – и ехать отсюда к такой-то матери. Теперь хозяйка железной хваткой держала его, и пахнущая чесноком жидкость плескалась у его рта. Йормун вывернулся и бросился бежать. Он успел сделать несколько шагов, как хозяйка засвистела, закричала что раненная кабаниха.

Из-за дома выехало четверо всадников. Йормун пролетел мимо выглянувшего посмотреть в чем дело Тобальда. Вскочил на первую же попавшуюся лощадь с седлом.

– Эй, стой! – крикнул торговец. – Не та!

Йормун ударил пятками в бока. Думать было некогда, он опять должен был бежать.

***

Йормун оторопело поглядел на закрытую дверь и снова огляделся. Ему будто щипало затылок. Чужой конь начал беспокоиться, переступать и всхрапывать.

– Ай, сын Лодура! – вдруг раздался невозможный в этом месте голос. Йормун медленно повернул голову.

– Ну что вы смотрите так, будто призрака увидели, господин Йормунганд из Ирмунсуля, – сказал с широкой улыбкой Гарриетт.

## Глава 13

– Господин Йормунганд, вы будто призрака увидели, – сказал Гарриетт. Он ничуть не изменился, будто только вчера угощал Йормуна свиными рульками.

– Гарриетт из Гардарики, – сказал Йормун.

Гарриетт кивнул.

– Так и есть, господин. Не ожидал вас здесь встретить. Совсем не ожидал. Про вас ходят разные слухи. Нехорошие. Хотя, как посмотреть. Помнится, мне вы говорили, что колдун из вас такой себе. А оказалось – ого-го. Уже и сказки сочиняют, бродячие театры по ним пьесы разыгрывают.

– Именно что сказки, – сказал Йормун. Он не торопился спешиваться. Смотрел на бывшего слугу сверху вниз.

– Да вы не бойтесь, – сказал Гарриетт с самой искренней улыбкой. – Я рад вас видеть. Правда рад видеть вас в добром здравии. Я ведь вам и помог сбежать тогда, помните?

– Помню, – сказал Йормун.

– Так, может быть, освежим воспоминания, а заодно и горло? – сказа Гарриетт. – За кружкой настоечки какой-нибудь. Ягодная брага чудо как хороша, медовуха вот есть. А может, есть хотите? Отощали за время странствий.

Йормун наконец спешился. Гарриетт ловко перехватил у него поводья и повел коня рядом.

– Приметный конь, – сказал он. – Как раздобыли?

– Случай помог, – сказал Йормун. – Я думал, тебя поймали и вздернули после моего побега. Я знаю, что говорили, что ты мой сообщник, но вернуться уже не мог.

Гарриетт кивнул.

– Вот настолько смерть рядом прошла, – показал он маленькую щепоточку, – но не в первый раз мы с ней разминулись. И не в последний, как мне думается. Никто поначалу не говорил, что это вы убили скальда. Сказали, мол, сам поскользнулся и угодил в чан. Говорили, прижал мол девку одну, а она его толкнула неудачно. А потом пошли шепотки, да и в погоню людей снарядили. Да и Дочери забегали что вошки по лысине. И пошли шепотки, что на девку навели морок. Иначе с чего ей скальда пихать, он всем девкам страсть как нравился.

– Хель… моя сестра, как она?

– А, помнится, ей скальд тоже приглянулся. Хотя вот она-то горевала недолго. Она-то и рассказала, что это вы королевского скальда толкнули. Вроде как защищали ее честь от подлого изменника. Ну и не нравился он вам.

– Понятно, – произнес Йормун внезапно одеревеневшими губами.

– Начали смотреть как было дело и тут же выяснили, что видели нас вдвоем, да и во время побега тоже, – продолжил говорить Гарриетт. Они свернули с главной деревенской улице и пошли вдоль пустующих огородов и голых деревьев. Люди по-прежнему прятались в домах.

– И выяснили, что я вас, господин, завербовал. С самого Ирмунсуля.

– Для чего? – спросил Йормун нахмурившись.

– Да князя убить и деток его передушить, конечно же! – воскликнул Гарриетт и расхохотался.

– А разве про деток – это не пророчество? Я едва прибыл в Гладсшейн, мне только про него и говорили. Что я убью любимого сына Альфедра.

– А вы убили? – спросил Гарриетт с интересом.

– Только если хозяин этого коня был его внебрачным сыном, – сказал Йолмун.

– Нет, – вздохнул Гарриетт. – Не был.

***

Деревня не нравилась Гарриетту. За время странствий он насмотрелся всяких деревень и всяких чудовищ. Клыкастых, зубастых, бывших когда-то людьми или животными. Однажды в море он видел спину змеи огромную как горный хребет, видел и мелких троллей, которые крали детей. Хуже же были люди, которые пытались якшаться с силами, которых не понимали. Но именно таких Гарриетт и искал ради своего господина.

Только не нашел никого.

А потом судьба над ним посмеялась.

После смерти скальда в Гладсшейме, Гарриетта схватили. Альфедр – старый воин и маг допросил его лично, тяжело глядя в глаза. Гарриетт каждое мгновение ждал начал пыток и потому говорил прямо, откровенно, рассказывал все, о чем его спрашивали и о чем не спрашивали – тоже рассказал. Потому что знал – когда вот-вот начнут пытать не надо строить из себя героя. Гарриетт не был героем, он выполнял просьбу своего князя, но его князя рядом не было. А палачи были.

Его все же побили. Сильно, но не покалечили. На прощание Альфедр сказал: «Передай моему сыну, что ему рыжего щенка бояться нечего». А потом Гарриетта выкинули за ворота. Он лежал там пару дней, прежде чем проходящий караван с переселенцами подобрали его из жалости.

Слов Альфедра Гарриетт не понял, он не знал о пророчестве касающегося Йормуна, но на всякий случай их запомнил. И решил вернуться. Теперь Гарриетт знал, что сделал все, что мог. И если князь решит забрать его жизнь в искупление неудачи – пусть так и будет.

Только судьба продолжала хохотать, упрев руки в бока над посланником князя Сиги.

Он встретил Рыжего Лодура неподалеку от Гладсшейна. Тот, со своим немногочисленным отрядом будто поджидал его в одной из деревень по пути следования каравана. Знал о нем и пожелал встретиться.

– Знаю о твоих злоключениях, серый странник, – сказал Гарриетту рыжебородый князь, закутанный в красный плащ. Волосы на голове цветом походили на соль с перцем. Некогда красивый, черты лица его начали оплывать под воздействием возраста и частых возлияний. Но все-таки, Гарриетт чувствовал, неудержимая сила жила в нем, во взгляде зеленых глаз, в небрежной позе.

Один из воинов встал позади Гарриетта – на всякий случай.

Гарриетт молча поклонился. В конце концов, и князь с ним не поздоровался.

– О чем вы говорили с моим сыном? – спросил его Лодур прямо.

– О том, что отцы подчас не любят своих сыновей, – ответил Гарриетт. Он наделся, что его не убьют после этих слов. Долгие годы он искал встречи с Рыжим, хотел просить у него помощи для князя, и вот судьба свела их, но не так, как он хотел.

***

– С деревней что-то не так, – сказал Йормун. Он спешился и вел коня за поводья. Гарриетт бросил на него быстрый взгляд.

– Да ладно? – произнес он с нарочитой веселостью. – А что такое? Бабы некрасивые?

– Я видел только девочку, она была обычной, только разговаривала странно. По-взрослому.

– В деревнях дети быстро растут, – сказал Гарриетт.

– Нет, не в этом дело, – сказал Йормун. – Так ты не видишь? Не чувствуешь?

Они подошли к дому старосты. Хорошему бревенчатому дому с покрытой соломой крышей. Собака встретила их молчанием, подняла было голову и тут же положила обратно на лапы. Гаррииетт озадаченно посмотрел на нее.

– Не то, чтобы не видел и не чувствовал. Только как вас увидел, подумал, а не ваших ли это рук дело? – признался он.

– Нет, – сказал Йормун удивленно. – Мне-то это зачем? Наводить густой морок – это надо по уши в озере сидеть и то вряд ли получится.

– В озере? – не понял Гарриетт.

Йормун махнул рукой, мол, неважно. Они стояли у входа и медлили войти. Гарриетта тяготило предчувствие нехорошего, будто сдавило горло. Он только вышел из дома, хотел пройтись, увидел всадника и решил проследить – кто таков. Гарриетт только вышел из этого самого дома, где за столом сидели его товарищи и ждали его возвращения. А теперь страшился толкнуть дверь, и чувство было, будто десятилетия прошли прежде, чем он снова оказался у дома старосты. Воздух загустел, Гарриетт открыл рот, чтобы прокашляться.

– Эй! – с тревогой окликнул его Йормун. Гарриетт моргнул и все прошло.

– Вон он, – сказал Йормун и скинул с плеча самострел. Он пристально глядел куда-то за спину Гарриетта. Улыбнулся, но взгляд оставался холодным. – Я так и думал, что сил требуется много и надолго его не хватит. Но силен!

– Кто? – спросил Гарриетт тупо таращась на Йормунганда.

– А пес его знает, – сказал ирмунсулец, вскинул самострел со взведенной стрелой и выстрелил.

***

Допрос Лодура сопровождался не побоями, как было у Альфедра. Но Гарриетт предпочел бы, чтобы его побили. Он понял, как самонадеянно было желать личной встречи с Рыжим, и что тот ему не поможет.

– Что? Сравниваешь меня с моими сыновьями? – усмехнулся Лодур заметив, что Гарриетт его разглядывает. – Похожи на меня?

– Младший очень похож, – признался Гарриетт.

– А старший, значит, не мой? – прищурился князь. – Садись, серый. Не люблю говорить, когда надо голову задирать.

Воин позади поставил скамью и чуть отошел. Скамья оказалась низкая, неудобная. Теперь Гарриетту приходилось смотреть на князя снизу вверх и еще и пожимать под себя ноги. «Хорошо хоть на колени не поставил», – подумал он. – «С Рыжего сталось бы».

Лодур не сводил с него зеленых глаз – таких же, которые Гарриетт видел у Йормуна, но здесь они горели не юношеским огнем, а холодным, расчетливым пламенем опытного игрока.

– Ты искал встречи со мной, – Лодур откинулся на спинку кресла, поглаживая рыжевато-седую бороду. – Я здесь. Рассказывай.

Гарриетт сглотнул. Легенда, которую он нес столько лет, рассыпалась в прах под этим взглядом. Он открыл рот, чтобы заговорить о Сиги, о проклятии, о своей преданности, но Лодур перебил его, даже не повышая голоса:

– Только давай без сказок о бедном изгнанном князе, который ищет отцовского благословения. – Лодур усмехнулся, но усмешка вышла кривой, невеселой. – Сиги Альфредсон сейчас рвет глотки где-то у границ Гардарики, пытаясь сколотить себе княжество покрупнее, чем у папаши. Проклятие на его чреслах? Брат мой брякнул сгоряча, а твой князь и поверил. Если хочешь, дам какой-нибудь заговоренный камушек и личную расписку, что это и есть лекарство. Может поможет, а может нет. Скорее нет. Я бы молился Луне, но Сиги решил все по-своему.

– Тогда мне и говорить, в общем-то, не о чем, – пожал плечами Гарриетт и улыбнулся очаровательной улыбкой пройдохи. В долгом и трудном пути приходилось брать на себя многие роли. Была среди них и такая. Лодур вернул ему улыбку.

– Да что ты? – сказал он вкрадчиво.

– Йормунганду из Ирмунсуля я рассказал ровно то же, что и вы мне только что, – сказал Гарриетт. – Вдруг бы и он согласился на какой-нибудь заговоренный камушек и благословение. Амулет можно выгодно продать. Они всегда в цене.

– Нуждаешься в деньгах? – быстро спросил Лодур. Гарриетт не успел ответить. Лодур рывком снял с пальца кольцо и бросил Гарриетт под ноги. Тот остался сидеть.

– Вижу, что нет.

– Деньги всегда нужны, но не любой ценой.

– Ты провел немало времени рядом с моей семьей. От самого Ирмунсуля и до Гладсшейна. Тебя наняла моя жена?

– Госпожа Ангрбода нуждалась в опытном проводнике. А я надеялся еще раз попытать удачи у Альфедра. Только меня на порог не пустили. Рожей не вышел, – Гарриетт снова улыбнулся, хотя уже понял, что на Рыжего не подействует. Он рассказал про события, свидетелем которых был, без утайки. Про беспамятство Фенрира. Про помешательство Хель на скальде, и что об их связи болтали на каждом углу. О смерти скальда на свадебном пиру и внезапном бегстве Йормунганда.

Гарриетт предполагал, что все это Лодур знает и сам.

– Думаешь, это мой сын убил того бастарда? – спросил Лодур задумчиво.

Гарриетт снова пожал плечами.

– Кто знает, да и имеет ли это значение? – сказа он. – Что так. что эдак, скадьд мертв, а Йормунганд в бегах.

– Что за свадебный пир? – спросил Лодур. – Кто женился?

Гарриетт вытаращил на него глаза. Рыжий не мог этого не знать! Он что, не знал?! Все знали!

– Госпожа Ангрбода и Ньерд – владетель побережья. Свадебный пир был скорым, должно быть договорились заранее, – сказал он. – Ангрбода вскоре уехала с мужем в его земли.

– А дети?

– Госпожа Хель вернулась, а Фенрир остался поправлять здоровье. Я слышал, он не вынес бы долгого пути обратно.

– Значит, жена моя устранилась, Дочка сядет в Ирмунсуле. Старший сын в бегах, а младший в заложниках, – Лодур провел рукой по лицу. – Ловко.

– Это ведь не единственные ваши дети, – сказал Гарриетт и тут же чуть язык себе не откусил.

– Не единственные, – согласился Лодур.

– Их ведь зовут Йормунганд, Хель и Фенрир, – сказал Гарриетт внутренне сжимаясь. А госпожа Ангрбода вправе решать свою судьбу сама, раз уж…

– Раз уж что?

– Раз уж вы не заявили на нее права ранее, и счастливо женаты на другой.

– Своим ли голосом говоришь? Это жена моя… Ангрбода вела такие речи? – спросил Лодур.

– Дети, – сказал Гарриетт честно. – Фенрир до последнего ждал, что свадьба расстроится, Хель поняла ранее, а как поняла, что отец ее не придет и свадьба ваша в Гладсщейне не считается, бросилась в объятия скальда. Йормун же желал вернуться и не выносить сватовства более. Только долг перед родными держал его.

– Вот теперь ты говоришь интересные вещи, серый, – Лодур жестом приказал всем выйти. Воины послушались, остался лишь один – караулить Гарриетта. С непроницаемым лицом стоял он и глядел в спину гардарикца. Он старался не смотреть на князя. Тот, кто видел Лоудра впервые, счел бы, что он похож на скалу под ледяной шапкой – так же холоден и неприступен. А чувствует лишь гнев и раздражение.

Старый вояка хорошо знал своего господина и знал, каково ему было не терять лицо перед лазутчиком Альфедрова отродья. Порой Лодур делал странные вещи, но сердце у него на месте. Если бы не тяга к путешествиям, давно бы стал владетелем обширных земель. Но даже красавица Ангрбода не смогла удержать его возле себя хоть сколько-нибудь долго. А теперь в череде жен и любовниц появилась молодая Сигюн.

– У меня мало осталось глаз и ушей в Галдсшейне. С некоторых пор мы с побратимом не в ладах, – внезапно начал объяснять Лодур. Лицо его смягчилось, а голов стал ласковее. Гарриетт насторожился, по спине побежали мурашки, захотелось обернуться на дверь.

– Я ничего не знаю, – сказал он облизнув губы.

– Врешь, – спокойно констатировал Лодур. – Мой мальчик бежал из Гладсшейна, перебив полгорода и прихватив с собой какого-то проходимца с твоей родины. И этим проходимцем был ты. У меня есть пара трюков пострашнее Альфредровых пыточных. Я, знаешь ли, не люблю пачкать руки, но ради вестей о сыне…

Он не закончил фразу, оставив ее висеть в воздухе, как занесенный для удара меч.

– Я правда ничего не знаю, – сказал Гарриетт. – Мы не были близки так. как близки друзья.

– Ты назвал его Йормуном, – возразил Лодур. – Мой сын мало кому позволяет так себя называть.

– Да все зовут его Йормуном! Йормунганд – с непривычки язык сломаешь. Будь я ему другом, звал бы Йор.

Лодур издал смешок.

– Йормунганд достиг земель Ларс-Эрика и сбежал оттуда. Он зачаровал чудище, чтобы оно нападало только на людей князя. Даже Дочери боятся что-то предпринимать, – продолжил Гарриетт.

– Куда он пошел? – спросил Лодур скорее себя, чем Гарриетта.

– Искать отца, – сказал Гарриетт. – Ирмунсуль в другой стороне.

– Это хуже всего. Мне его не найти. Он укрался от глаз Дочерей, Фригги, Альфедра. Но и от моих тоже, – Лодур потер переносицу.

– Он еще даст о себе знать. Как у Ларс-Эрика, – пробормотал Гарриетт в утешение. – Только Сигюн вряд ли будет рада, если вы его отыщите.

Лодур отнял руку от лица и устало посмотрел на Гарриетта.

– Все-то ты знаешь, серый. И Ангрбода тоже знает про Сигюн?

Гарриетт кивнул.

– Конечно, Фригга сразу рассказал ей и подсунула эту морскую крысу. Что ж… – Лодур помолчал, и Гарриетт увидел, как в глубине его глаз что-то неуловимо меняется. – Она ждала меня почти двадцать лет. Двадцать лет, мать твою! А этот… этот приполз и забрал ее за одну ночь?

Гарриетт промолчал.

– Хель, наверняка это она надоумила Йормуна отравиться не домой, а на мои поиски. Она ловко расчистила себе место. Моя дочь, горжусь! – Лодур снова невесело хохотнул. – Фенрир остался в заложниках. Сигюн родит мне еще детей, но это будут другие дети.

Гарриетт молчал.

– Если ты в странствиях встретишь Йормунганда сына Лодура, и его жизнь окажется в твоих руках, то помоги ему. Тогда я помогу твоему князю.

– Можно верить? – вскинулся Гарриетт.

– Фригга настроила против меня побратима, а теперь еще и втянула моих детей. Старый осел будто ослеп на оба глаза и идет у нее на поводу. Мне многое предстоит сделать, но как случится оказия – тебя я смогу найти, серый, не сомневайся.

Гарриетт кивнул, большего и не требовалось.

– Иди, – сказал Лодур. Лицо его снова окаменело, спина выпрямилась.

И Гарриетт ушел.

***

«У него все время был взведен самострел?»

Гарриетт не успел оглянуться. Его будто сшибло волной. Колени подогнулись, и он едва успел подставить руку, чтобы не разбить нос о мерзлую землю. Он услышал быстрые шаги и снова тренькнул болт. Ругательство Йормуна и снова быстрые шаги.

– Стой, стой, Лодуров щенок. Третий раз ты не успеешь, – добродушно прохрипел едва знакомый низкий голос. Гарриетт приподнялся и оглянулся.

Цверг. Кряжистый, низкорослый как весь их род, бородатый и с топором в руке. Местный кузнец.

«Ну конечно, кто же еще»

Йормун отбросил самострел и вдруг резко присел. Топор свистнул у него над головой. Он старался выровнять дыхание, зашептал заклятие, шевеля губами. Отбежал на несколько шагов.

Цверг приближался не спеша. Он ухмылялся, но темные глаза горели вовсе не азартом битвы. С силой он выдернул топор и замахнулся снова. Йормун успел откатиться. Лезвие чиркнуло рядом.

– Так и будешь ползать в пыли? – спросил цверг. – А я-то ждал большего. Схватки. Рыжий дрался как мужчина. А вот ты слабак.

– Не стал бы отец с тобой драться, – выдохнул Йормун. Он снова отбежал, дугой обходя цверга.

– Думаешь, побрезговал? – цверг сплюнул. Он снова развернулся с топоров в руке. На этот раз не бросил, пошел вперед, на Йормуна.

Йормун столкнул с лавки позабытое ведро с водой. Она взметнулась от земли острыми осколками льда. Йормун щелкнул пальцами и острия вонзились в цверга. Тот едва успел локтем прикрыть глаза.

– Ты и так умеешь, – пробормотал цверг. Он опустил топор. Осколки льда упали на мерзлую землю. – Слышь, малой, ты слишком далеко забрел. Пошел не той дорогой. Воротайся назад.

– Что так? – спросил Йормун обшаривая взглядом двор. Больше источников воды не осталось.

– Луна велит тебе вернуться, – сказал цверг.

Йормун невольно вздрогнул.

– Луна? Луна велит? Так ты караулил меня по наущению Дочери? – Йормун тихо и неприятно засмеялся. – Живым или мертвым, да?

– О том не ведаю, – сказал цверг. – Я ведь убью тебя, змееныш. Помереть хочешь?

Йормун задумался на мгновение, хочет ли он помереть. Что, если цверг в самом деле убьет его, и все закончится вот так. Прямо здесь. Мгновения хватило, чтобы цверг оказался рядом. Он ударил Йормуна ногой в живот и замахнулся для последнего удара.

– Слабак, – сказал цверг.

Йормун зажмурился. Ладони прижались к земле, и он что есть силы воззвал к ледяной крошке, впитавшейся в землю, к горечи и ярости. Глаза окрасились в золотой. Зрачок вытянулся.

Цверг отшатнулся. Золотая пыль взметнулась вокруг него.

– Что за?.. – вырвалось у цверга. Йормун резко сел, сложил пальцы в руку и резко выкрикнул:

– Is til flammer, vann til is, – он придумал заклятие на ходу. Но руку выбрал верную. Она замерцала, охватывая весь двор, повторяя рисунок его шагов. Цверг стал сердцем ее, влился в магический рисунок. И начал сопротивляться.

Он и в самом деле оказался силен.

На опущенном топоре ярко вспыхнули руны, он задолжал, точно живой. Йормун прищурился, он не мог больше бежать, иначе морок кончится. Цверг силен, но не настолько же.

Лезвие топора раскалилось, руны полыхали и Йормун ощутил желание крови, желание убить, вонзиться в его полть и прервать жизнь. Ножом не отбить, щит не поставить. Йормун внутренне заметался, потому что оставалось либо отпустить, либо подставиться.

Цверт дернулся всем телом, замер, вытаращив глаза. выдохнул – сипло, удивлённо, будто не мог поверить, что такое вообще возможно. Топор выпал из ослабевших пальцев, тяжело и безжизненно.

Гарриетт, стоявший за спиной цверта, опустил деревянную молотилку, которую подобрал возле сарая. Цверт качнулся, медленно, как подрубленное дерево, и рухнул лицом в землю. Крови не было. Гарриетт присел рядом на корточки, проверил, дышит ли.

Йормун так и сидел, тяжело дыша, и смотрел, как Гарриетт спокойно и деловито проверяет, жив ли кузнец. Рука, державшая нож, мелко дрожала – то ли от холода, то ли от только что осознанной близости смерти.

– Спасибо, – выговорил Йормун наконец.

Гарриетт пожал плечами и протянул ему руку, помогая встать.

– Не за что. Ты мне еще живьем нужен, господин Йормунганд.

***

– Тяжелый, шельма, – пробормотал Виззард, взваливая цверга на плечо. Только Виззард мог поднять и унести цверга в одиночку. Гарриетт немного завидовал человеку с такой развитой мускулатурой. Тот, кто мог подумать, что у Виззарда при этом мало мозгов, сильно рисковали. Здоровяк соображал быстро, вперед не лез, своего не упускал.

– Гарриетт, подсоби маленько, – попросил он, подергивая плечом, чтобы уложить цверга поудобнее. Цверг, не смотря на порядком намятые бока, и не думал смириться. Извивался, старался веревку перекусить, лягнуть кого ненароком.

Гарриетт осторожно обошел его кругом.

– Слышь, ты, – сказал Гарриетт цвергу, – Малыш-коротыш, если будешь кочевряжиться, еще раз огрею по башке и скажу, что так и было.

Цверг притих, злобно сверкая глазами.

– Гы гы, так и съел бы, – сказал Торвалль. От предков из подземных гор Торваллю остались лишь имя, да широкие грудь и пузо. Издали он походил на большую бочку, по недоразумению умеющую ходить и говорить. Сочувствия пленнику он не выказывал, только глазел с любопытством.

– А этого, второго ты знаешь? – спросил Виззард Гарриетта. – Откуда у него конь Бернара? В лесу нашел? Не его ли мы гнали поэтому самому лесу? И Бернар болтом застрелен.

– Да, в Гладсшейне видел его как- то раз, – сказал Гарриетт небрежно. – Самострел и коня он нашел, в том я точно уверен.

– А я вот нет. Вдруг он лазутчик? – сказал Виззард с укоризной. – Его бы тоже по башке и связать. Или прикопать, будто не было.

– Нет. Нет. Нельзя спугнуть. Он не лазутчик, а изгнанник.

– Это ведь он уделал цверга-кузнеца? – Виззард понизил голос и покосился в сторону ирмунсульца. Йормун ответил затравленным взглядом.

– Я его уделал, – сказал Гарриетт веско. – Виззард, ты к чему ведешь?

– Нахрена он тебе нужен?

– Недавно князя убили, говорят, не обошлось без ирмунсульского колдуна, – сказал Гарриетт. – Что, если судьба послала мне того, которого я искал долгие годы.

– А я слышал, что то был переодетый Альфедр. Пришел испытать своего воспитанника, а тот вместо хлеба и вина усадил его меж костров, – сказал Виззард.

Гарриетт хмыкнул.

– Думаешь, Альфедр вышел бы из своей норы без сопровождения в пару сотню человек? Я в эту историю не верю, но и подозревать каждого ирмунсульца тоже не дело.

– Каждого. Как будто они у нас косяками ходят. Так что?

– Не нашего ума это дело. Князь сам решит, – сказал Гарриетт. Он не хотел смерти Йормуна. Не хотел гнева Лодура и не хотел, чтобы люди прирезали парня из мести за Бернара. Мужику не повело, бывает. А вот повезло ли Гарриетту, будет видно.

## Глава 14

– Ну и? – Йормун подтянул колени к подбородку и исподлобья уставился на Гарриетта. Голова раскалывалась от боли, отдавая в виски. Видел Йормун в полумраке плохо, но все же дос