# Золотые земли. Комплект из 3 книг Ульяны Черкасовой

Ульяна Черкасова

Лесная ведьма, чародей, книжич и слуга.

Дара, Милош, Вячко и Ежи бросают вызов судьбе.

Невозможно обхитрить богов в их игре человеческими жизнями.

Но все четверо обязательно попытаются.

Славянское фэнтези Ульяны Черкасовой одним комплектом!

В комплект входят три книг Ульяны Черкасовой из цикла «Золотые земли»: «Сокол и Ворон», «Совиная башня», «Птицы Великого леса».

Дружба и предательство, древнее колдовство и безжалостная воля Мораны, богини-Пряхи. Четверым друзьям придется пройти через многое, чтобы найти любовь, узнать цену верности и обрести себя.

Погрузитесь в мир Золотых Земель, полный опасностей, приключений, магии – и надежды.

# Ульяна Черкасова. Золотые земли. Комплект из 3 книг Ульяны Черкасовой

## Птицы Великого леса

© Черкасова У., текст, 2022

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2022

⁂

> Золотая краска есть печать иного царства

> «Исторические корни Волшебной сказки» Владимир Пропп


### Пролог

Великий лес

518 год от Золотого рассвета

Великий лес ожидал. Его время истекало.

Время опадало вместе с листвой с деревьев, утекало с водой в ручьях, струилось, бежало между камней и корней древних елей, уходило вслед за солнцем.

Времени оставалось слишком мало.


Человек коснулся домовины окровавленной ладонью, вскинул голову к верхушкам деревьев, и лес медленно, устало скрипя, проложил тропу. Ступал человек неторопливо, он был стар и слаб, он тоже умирал. Мох проседал под его ногами, колючие лапы елей задевали макушку, и он лениво отводил их в стороны.

Он шёл долго, упорно. Мимо проехал чёрный всадник на чёрном коне. Человек даже не повернул головы.

Стемнело, а тропа всё не кончалась. Дыхание человека стало хриплым, шаг тяжёлым, но он не останавливался. Так же на ходу он достал нож, снова порезал ладонь и оставил кровавый отпечаток на ближайшем стволе, на другом, на третьем.

Лес посчитал, что этого достаточно.

Мимо проехал белый всадник на белом коне.

Резко, точно по щелчку пальцев, рассвело, и бледные лучи солнца пробились сквозь ветви деревьев.

Тропа привела к озеру. На берегу стояла старая, покрытая мхом каменная домовина. Человек прошёл по берегу ручья, остановился у домовины, погладил ладонью по её крыше. На воде встревоженно закрякали утки и отплыли подальше.

Осторожно человек опустился на колени, заглянул внутрь домовины, но она оказалась пуста.

– Зачем? – прошипел змеиный голос за спиной. – Зачем ты приш-шёл?

Человек чуть повёл головой в сторону, но не обернулся. Уголок его губ приподнялся в улыбке.

– Зачем ты привёл меня к источнику?

– Чтобы ты увидел…

Лёгкий жаркий ветер пробежал по поверхности озера, бередя воду, дыхнул влагой в лицо человеку.

– Увидел что?

– Ш-што будет потеряно…

– Я и без этого знаю, потому и пришёл, – он хотел повернуться, но вовремя остановил себя.

Лес дышал ему прямо в затылок, и ноздрей коснулся запах прелой листвы и свежей смолы.

– Знаеш-шь… но не видиш-шь…

– И что же я должен…

Человек не успел договорить. На голову ему накинули шкуру, схватили за плечи, потянули назад, спиной впечатали в землю, и та разверзлась под ним, поглотив целиком, сразу.

И трава мгновенно выросла на том месте. Плоть человека обратилась в прах и напитала собой землю. Красные копыта красного коня потоптались по той земле, выравнивая могильный холм, и подземные воды омыли человека, и кровь его пролилась в те воды и, смешавшись с ними, потекла по лесным ручьям и дальше в извилистые реки. Она убегала, а источник иссыхал, и чёрная пустая тварь подползала ближе к лесу, и там, где лапы её касались земли, расцветали ледяные цветы измороси.

Он наблюдал из речных вод, он слушал вместе с деревьями, которые напитал своей кровью, он следил золотыми горящими глазами каждой бесплотной тени, что бродила вокруг, как зима подбиралась всё ближе, как она касалась листьев деревьев, и те облетали на промёрзлую землю.

– Если источник иссякнет, ничто уже не остановит…

– Если источник иссякнет, ничто уже не напитает…

– Если источник иссякнет…

Бесплотные потерянные души замерли на самой границе Великого леса, устремив взгляд на мир людей. Если источник иссякнет, они отправятся искать жизнь в другом месте. Они будут забирать чужие жизни, чтобы спасти свои.

Прах, подхваченный ветром, взлетел в небо. Великий лес тянулся с севера на юг, с востока на запад, и, кажется, не было ему конца. Далеко внизу ярко пылало озеро, а на берегу горела его могила, звала назад к себе. И прах вместе с дождём обрушился на берег и снова напитал землю и стал частью её, и кости вновь окрепли, и мясо наросло на тех костях, и он выкарабкался из могилы, но уже не человеком.


Медведь резко распахнул глаза. Он по-прежнему лежал на земле, всё так же шумели волны на озере, облизывая песок, беспокойно крякали утки, и ветер шуршал в камышах.

Осторожно он пошевелил медвежьей своей лапой. Его старое имя должно было быть позабыто вместе с прошлой жизнью. Больше он не слуга своего бога, тот давно умер. Отныне тело и душа его только наполовину принадлежали человеку, на другую половину он стал частью Великого леса, частью силы, что даровала жизнь земле.

– Сколько осталось времени? – тихо, не шевелясь, спросил Медведь.

И лес ответил ему, едва шелестя листвой, уже не из-за спины, не чужим женским искажённым голосом, но откуда-то с вершин сосен вздохнул протяжно:

– Ещё есть… но оно истекает…

### Часть первая. Мёртвая земля

#### Глава 1

Ратиславия, Лисецкое княжество

544 г. от Золотого рассвета, месяц лютый

В завывании ветра слышался голос.

Снег бился в ставни, рвался в щели. Даре казалось, что она видела, как ветер полз от закрытой двери по дубовому полу, тянулся белыми лапами к печи, и вокруг тонкой паутинкой расползался морозный узор.

Остальные не замечали ничего, они спали безмятежно. Позади тихо сопела Веся, и только тепло её тела согревало Дару. Не будь сестры рядом, она, верно, замёрзла бы насмерть.

Огонь в крови потух, и в груди чернела пустота. Разве так должно было быть? Разве ушла Морана, потеряла над ней власть, если смерть и зима владели Дарой до сих пор?

Холодно, как же было холодно. По коже бежали мурашки. Старый Барсук рассказывал, что злые духи ночи и мрака колют кожу тысячей острых когтей, вгрызаются в плоть тысячью клыков. Верно, они выпьют всю жизнь из Дары, осушат досуха.

«Всё это лишь глупости, дурные выдумки», – сказала она себе и опустила голову на подушку.

Её бил озноб, страх глодал изнутри.

Дара вслушивалась в злую песню зимней вьюги, в каждый шорох за окном. Ей чудилось, что по крыше ползал кто-то большой, тяжёлый, он скрёб по печной трубе когтистыми медвежьими лапами. Под ставни пролезла бледная худая рука.

Когда лесная ведьма стала такой трусихой? Когда золото угасло в крови и смешалось со смолой, или раньше, в княжеских покоях Златоборска?

Сестра спала мирно, крепко. Даре хотелось прижаться к ней ближе, но было жалко разбудить.

От печи шёл жар, но Дара его не чувствовала.

Ей вспомнился Совин, где холод каменной твердыни окружал со всех сторон, где от зимы спасал один только Милош. Где он? С кем? Чьи золотые волосы привиделись в речной воде? Дара всхлипнула от обиды. Как бы ни хотелось ненавидеть сокола, а больше всего на свете она желала снова с ним встретиться.

«Хотя бы на миг».

Черно было вокруг, тихо. Только вьюга билась в двери.

Стук.

Дара вырвалась из дрёмы, подскочила на печи.

Неужто дурной сон?

Веся по-прежнему спала, даже Стрела, примостившийся на лавке у стены, не вздрогнул.

Дара прищурилась, пригляделась. Рассвет занимался по ту сторону двери, ярко пылал, словно в сени заглянуло утреннее солнце. Нет, не рассвет – то огонь чародея, что теперь куда сильнее лесной ведьмы.

– Уходи, – еле слышно прошептала девушка.

В сенях раздались тихие шаги, заскрипела дверь, и чужак удалился. Кто забыл запереть избу на ночь?

Горица перевернулась на другой бок, Стрела почесал во сне щёку. Они спали слишком крепко, словно на них наслали морок.

Медведь не уходил со двора, он дожидался лесной ведьмы. Дара и объяснить не могла, как это почувствовала, откуда узнала, но поняла ясно, что волхв не уйдёт, покуда с ней не увидится.

Что случится, если Дара не выйдет?

Позади вдруг закашляла Веся. Сестра задрожала, затряслась, и грудь разорвал страшный кашель. Она так и не проснулась, с закрытыми глазами схватилась руками за шею, словно пытаясь сдержать хрипы. Рот её вдруг почернел.

Дара склонилась над сестрой, коснулась ладонью щеки. Что это? Что льётся из её рта?

Пахло кровью.

– Хватит! Я иду! – выкрикнула Дара в отчаянии.

Никто так и не проснулся.

Но Веся вдруг снова вздохнула полной грудью, шумно, жадно и заснула крепче прежнего.

Дара спустилась с печи, оделась в полной темноте.

В распахнутую сенную дверь заносило снег, целый сугроб успело намести. Дара вышла на улицу.

Вокруг избы кружил в хороводе ветер.

Медведь ждал прямо напротив крыльца. Он стоял на задних лапах. Огромный, страшный, дикий. Не зря его издревле звали хозяином леса, среди зверей нет никого сильнее.

– Что тебе нужно, Дедушка?! – слова унёс прочь исступлённый ветер.

Чудовищный зверь чернел огромной тенью среди седого снега. Он молчал, и точно назло вьюга завизжала сильнее, и дверь позади с грохотом захлопнулась. В страхе задребезжали ставни на окнах.

Снег колол щёки, летел в глаза. Дара прикрыла платком лицо, прищурилась, но всё равно с трудом различила волхва напротив.

– Ты можешь сколько угодно угрожать моей сестре, но я снова заполучу силу и тогда отомщу! – пригрозила Дара, кусая губы. – Отступи! Я сильнее тебя!

Он не шевелился. Медвежья голова замерла высоко, гордо. Его будто вовсе не тревожила вьюга.

Ветер задувал под подол. Дара поёжилась.

– Что молчишь? – тихо спросила она в отчаянии.

Медведь будто её не слышал. Может, он вовсе не понимал человеческой речи?

Он опустился на передние лапы.

Дара в ужасе шагнула назад.

Не человек то был в звериной шкуре. Даже не волхв в чужом обличье.

Медведь хищно сверкнул золотом глаз.

Ноги Дары подкосились. Она рухнула без сил, как птица раскинула беспомощно руки, уткнулась лицом в снег, попыталась подняться, но не смогла. Тело не слушалось её, не ей оно принадлежало. Снег засыпал сверху, рос в высокий курган, последние искры золота утекали прочь, и Дара обращалась в лёд и воду, чтобы впитаться в сырую землю по весне, прорасти травой, остаться в земле и землёю стать. Она чувствовала, как прорастали через её тело травы, как её кости обвивали корни деревьев, как разрывали они грудь, как пожирали черви плоть, как чёрные косы обращались в прах, как бежало стремительно быстро время, утекало золотым ручьём прочь, и не осталось на всём белом свете ничего от дочки мельника и ведьмы.

И став землёй, она услышала, наконец, её стон, почувствовала запах гниющей плоти. Жизнь её иссякала. Огонь в сердце потухал.

Она умирала.

И когда минули сотни зим, когда лес забрал своё и позабыл о том, когда земля остыла, и погасли все золотые огни, то тени стали пусты и голодны, а Дара проснулась на печи.

Позади спокойно дышала Веся. Тихо было за окном.

Дара прислушалась к дыханию сестры, повернула голову, чтобы подсмотреть, как заплетает волосы сонная Горица. Женщина стрельнула злыми глазами, поджала недовольно губы. Промолчала. Она была теперь тиха, не говорила с Дарой, не ругала её. В том молчании и покорности слышался страх.

Лесная ведьма сожгла Совин – об этом знали даже в Лисецком княжестве, что уж говорить о тех, кто едва спасся в том пожаре?

Дару саму удивляло, как стыдно, неловко и неуютно ей становилось рядом с Горицей, как невыразимо больно было признавать, что не только разрушенный город её вина, но десятки, быть может, сотни смертей. Рдзенцы были жестоки к Даре, они разорвали бы ведьму на куски и сожгли на костре, как поступили до этого с Чернавой. «Будь у них власть и сила, они бы уничтожили и её дочь, а после их души не терзали бы сожаления», – так повторяла себе Дара каждый день перед сном, чтобы не думать об огне и дыме. Её загнали, как дикого зверя, и зверь оскалил зубы, он бился до последней крови. Зверь оказался сильнее человека, так за что его винить? За человеческую кровь на клыках?

И всё же молчаливое осуждение гнало Дару прочь. Она осторожно слезла с печи, стараясь не разбудить сестру, оделась, стыдливо озираясь на спящего Стрелу. Странно было делить избу с чужим мужчиной, но он теперь всегда находился рядом, стерёг Весняну, словно верный пёс.

Горица покосилась на Дару, но не стала ни о чём спрашивать, промолчала и, верно, вздохнула с облегчением, когда за той закрылась дверь.

Вьюга стихла, и небо стало ослепительно-ясным. Снег мягкой периной стелился под ногами. Ночью замело тропинки и дорогу, Дара проваливалась в сугробы по колено, спускаясь к ключу.

Они прибыли в деревеньку к северу от Лисецка прошлым вечером, когда солнце уже клонилось к земле. Хозяйка избы, где разместили их с Весей, разволновалась из-за прибытия гостей, посетовала, что питьевой воды на всех не хватит, и тогда Дара с Весей вызвались сходить к ключу. Находился он недалеко, сразу за крайним домом, в овраге. Спуск был крутым, резким. За ночь ступени занесло, и теперь Дара спускалась долго и осторожно, хватаясь за плетень, едва видневшийся из сугробов.

Стало тревожно, что вьюга замела и ключ, но, к счастью, его прикрывал собой большой камень, а вода пробивала путь в высоких сугробах.

Чем ниже спускалась Дара в овраг, тем выше поднимались вокруг заснеженные сосны. Весело журчал ключ, звал к себе, торопил. Сквозь мохнатые ветви деревьев прорывался солнечный свет, играя бликами на чёрных стволах.

Дара наконец пробралась к ключу и достала нож из кармана. Этот нож всем уступал скренорскому, который подарил Ярополк, и годился разве что для готовки, но плоть он резал так же хорошо, как и репу. Дара привыкла к боли, но всё равно закусила губу, провела лезвием по ладони. Горячая кровь задымилась на морозном воздухе.

Силы осталось совсем мало, и Дара понимала, что рана станет заживать долго, почти как у обычных людей. Но любопытство, мучительное, болезненное, оказалось сильнее. Чего стоила небольшая рана взамен на ответы?

Дара подобралась ближе к тому месту, где вода вырывалась из-под земли, опустила руку под струю, и кристальный, переливающийся на солнце поток окрасился алым. Она пришла к ключу за ответами, и один вопрос только крутился на языке, но проклятое сердце подвело, обмануло разум, и губы прошептали:

– Милош…

Имя слетело с языка, и не вернуть его было назад. Дара замерла, вглядываясь в воду, ругая себя за глупость. К чему тратить время и силы на человека, ставшего почти врагом?

Струя била в её ладонь, тысячью брызг разлеталась в стороны, но дальше, по гладким камням бежала вода, и ведьма смотрела на игривые переливы, на тёмные камни, на тающий под натиском воды снег и кромку льда, смотрела до рези в глазах, до слёз на щеках, смотрела, пока не увидела в чудных бликах знакомую зелень глаз и непослушные пшеничные пряди, голые ветви нависших берёз и убегающую вдаль дорогу.

– Куда ты идёшь?

Яркий солнечный луч выстрелил из-за ветвей, и Дара зажмурила от боли глаза. Она отпрянула и только тогда поняла, что солнце по-прежнему светило высоко над ней, а вовсе не в водах источника.

Рука онемела от холода, и кровь почти остановилась. Дара поспешила вновь опустить её под воду. На этот раз она сосредоточилась на том, что было по-настоящему важно. Ей нужно было узнать, что задумал волхв.

– Дедушка, – проговорила она, нахмурилась и сжала плотно губы, разглядывая поток.

– Я здесь, – откликнулся голос.

Дара вздрогнула, обернулась.

Дедушка стоял на вершине оврага, над самым камнем. Лесная ведьма смотрела на волхва снизу вверх, разглядывала внимательно его медвежью шкуру, пытаясь найти ответы, не задавая вопросов.

– Ты звала, – Дедушка казался спокойным, ничего нельзя было прочесть по его лицу: ни гнева, ни сожаления.

– Нет, – выдавила Дарина. – Я говорила с водой. Встречи с тобой я хотела бы избежать.

– Боишься меня?

– Не тебя, а твоих намерений. Это тебе стоит бояться меня и моей силы.

– Силы? – усмехнулся волхв. – А то я не знаю, что у тебя её по-прежнему нет? Пожелай я, так ты бы плясала послушно под мою дудку, но я даю тебе право выбора, внученька. А бояться не меня стоит, а того, кто тебе силу подарил.

– Хорош выбор, которого и нет вовсе.

Дара спрятала замёрзшую ладонь в рукавицу, поправила платок на голове, выкрадывая простыми, незамысловатыми движениями крохи времени, чтобы подумать.

– Ты напустил на меня морок сегодня ночью?

Она вновь подняла глаза на старика. Он стоял, ссутулившись, смотрел пристально, но всё ещё равнодушно.

– Нет, этой ночью я был далеко отсюда, проверял, как там мой Дружок, не оголодал ли за зиму один. Нехорошо собаку оставлять одну, да куда с собой вести? – зачем-то поделился Дедушка с Дарой, словно с верным товарищем. – Но Хозяин велел мне возвращаться и проследить за тобой. Он хочет, чтобы я тебе помог.

– Как именно? – Дара старалась скрыть тревогу.

Значит, это не Дедушка приходил во сне. Но кто тогда? Морана? В ней не могло быть того же огня. Разве что сам леший напомнил, кому Дарина обязана своей силой и кто легко заберёт её вместе с жизнью.

– Ты ослабла, но если отправишься со мной, то я отведу тебя к золотому озеру в Великом лесу.

– Ты говорил, что сила сама вернётся.

– Так и будет, но это займёт немало времени, Морана же останется править до самой весны, она не даст тебе окрепнуть.

– Не пропаду, – высокомерно бросила Дара. – Сам Снежный князь меня теперь бережёт, уж он в обиду не даст.

Дедушка улыбнулся и покачал головой.

– Ему нужна лесная ведьма, а не девчонка с мельницы.

Неужели волхв считал, что Дара пойдёт с ним в Великий лес?

В стороне зашумели потревоженные птицы, взлетели в небо, и закачались ветви елей, а с них водопадом осыпался пушистый снег.

– Да-ара! – позвал звонкий голос.

Она оглянулась, взволнованная. Как бы не наткнулась сестра на волхва. Как увести её от беды?

Но не успела Дара и подумать, как поступить, а Дедушка уже исчез. Он скрылся на лесных тропах, спрятался за заснеженными деревьями и ничем себя не выдал, когда на краю оврага показалась Веся.

– Так и знала, что ты здесь.

Дара щурилась, глядя наверх, солнце било прямо в глаза, и сестра будто купалась в ярком свете, искрилась золотым теплом. Но вот она сделала шаг в сторону, ступила на тропинку, что вела к ключу, и вновь стала обычным человеком.

– Как ты догадалась?

– Тебя всегда тянуло к воде. То к реке, то к запруде, – сказала Веся, легко пробираясь по протоптанной Дарой дорожке. Сестра была румяна, из-под платка выбивались медовые пряди волос, глаза улыбались. Она подошла ближе, посмотрела внимательно, с пониманием на бегущую воду. – Что тебя тревожит?

– Всё, – призналась Дара. – Леший и князь, Милош и Дедушка. Моя слабость и мои грехи, – проговорила она на удивление легко.

– Грехи?

Дара прикусила губу, задержала дыхание и неожиданно для самой себя проговорила:

– Я людей убила, Веся.

Она зашептала, будто опасаясь, что их подслушают:

– Ты понимаешь, сколь многих я убила?

Сестра облизала губы, по лицу её пробежала тень.

– Ты виновата, но они же сами на тебя напали. Я помню, как нас окружили, когда мы убегали и потеряли тебя в толпе. Думаю, у тебя не осталось выбора.

Добрая, милая Веся. Она пыталась оправдать даже самые чудовищные поступки.

Дара хотела бы промолчать, но, начав говорить, уже не смогла остановиться. Слова срывались с губ одно за другим.

– Дело не только в пожаре, – она боялась смотреть в глаза сестре и потому отвернулась к ключу. – Раньше. Я убила Охотника в Гняздеце. Помнишь тот день? Я убила его ножом, пролила кровь собственными руками. А после стражника в Совине. Вороны велели мне принести его в жертву, чтобы сломать защиту города. Я убила его, когда он лежал без сознания, совсем беззащитный.

Веся молчала, но Дара кожей чувствовала её взгляд и невольно сжималась под ним.

– А ещё раньше… в первый раз я убила в Златоборске. Случайно, клянусь, случайно. Её звали Добрава, она была полюбовницей княжича Вячеслава.

– Я думала, он ошибся, – проговорила Веся. – Думала, княжич неверно всё понял.

– Всё он правильно понял, – Дара заговорила хрипло, тихо, и каждое слово давалось через силу. – Я не хотела её убивать, видят боги, не хотела, но убила. А потом бежала, чтобы самой спастись.

Сестра молчала. Не замер мир вокруг, всё так же журчал ключ, разрушая снежные оковы, всё так же шумел зимний лес, только сестра не произносила ни слова, и от этого было страшно.

– Брат Лаврентий, верно, сказал бы, что я попаду за это в промёрзлую пустошь после смерти.

– Не знаю, – произнесла наконец Весняна. – Неважно, что бы он сказал.

Дара подняла на сестру виноватый взгляд. В глазах у Веси стояли слёзы.

– И ты обо всём этом молчала? Почему ничего мне не рассказала?

– Чтобы ты не возненавидела меня ещё больше.

– Возненавидела? Как я могу ненавидеть тебя? – жалобно спросила сестра.

И она прижала Дару к себе, обняла, уткнулась носом в ухо, спрятанное под платком.

– Как ты могла так подумать? – вздохнула она тяжело, надрывно. – Да, я злюсь на тебя порой, всякое бывает, но я же люблю тебя, всем сердцем люблю. Я что угодно могу тебе простить. Дарка, это всё ведь тебя съедало, убивало. Зачем ты так? Как вообще выдержала одна?

– Весь, ты не слышала, что я сказала? Я убийца. Я Моране служила, ей жертвы приносила. Десятки жертв, сотни. И до того, как она меня заставила, я тоже творила страшные, чудовищные вещи. Я и сама чудовище.

Веся чуть отстранилась, чтобы заглянуть ей в лицо. Слёзы горели на румяном от мороза лице. Такие же горькие слёзы лились из глаз Дары.

– Дара, мы в этой беде вдвоём, никак иначе. Вдвоём и справимся. Нельзя одной всё на себе тащить. Для этого родные люди и нужны, понимаешь? Чтобы помогать.

– А что изменилось от того, что ты теперь всё знаешь? Веся, разве ты можешь что-то исправить? Разве ты можешь меня защитить? Я не говорила тебе ничего, чтобы уберечь.

– Значит, отныне мы будем беречь друг друга, – упрямо сказала Веся. – Не знаю, что я могу сделать. Вряд ли многое, но вместе всё равно легче. Мы что-нибудь придумаем, вот увидишь. Теперь-то, когда между нами больше нет тайн, всё наладится.

Простодушная, милая её сестрёнка.

Дара улыбалась, жалея уже, что раскрылась, но на душе и вправду стало легче.

– Я совсем забыла, – утёрла щёки Весняна. – Великий князь велел тебя найти. Мальчишка от него прибегал, искал тебя.

– Зачем?

– Уж со мной-то князь не делится, что и почему он делает. Велел прийти, вот и всё, что знаю, – она улыбнулась сквозь слёзы. – Пошли, приведём тебя в порядок, нельзя в таком виде Великому князю на глаза показываться.

Дара тоже постаралась улыбнуться в ответ, сняла рукавицу с целой руки и опустила под струю ледяной воды, умылась.

– Кожу изуродуешь! – возмутилась Веся. – На морозе да ледяной водой! Жиром бы помазать теперь.

– Пошли, – усмехнулась Дара, вытираясь уголком платка. – Нельзя заставлять князя ждать.

Будь на то воля Весняны, так Дару перед встречей с Ярополком нарядили бы, как невесту. Но сама Дарина лишь переплела косы, умыла лицо да вычистила тщательно зубы углём.

– Вот, возьми, – Веся надела Даре на руку обручье. – Ростислав подарил, – покраснела она. – Ты поноси, потом вернёшь.

– Веся, – чуть строго сказала Дара, возвращая подарок. – Не нужны мне ни обручья, ни другие украшения. Я к князю по делу иду, а не глазки строить.

Горица крутилась всё время неподалёку, рядом с хозяйкой дома, и, видимо, подслушивала. Она вдруг оглянулась, взгляд её не выражал ничего хорошего. Дара поднялась и поспешила закончить сборы.

– И без того уже много времени потеряла, – буркнула она, всё ещё чувствуя на зубах угольную крошку. – Пойду поскорее.

Каждый день они останавливались на ночёвку в разных деревнях, каждый день продолжали свой путь. Все избы и деревни перемешались в памяти, и Дара не могла отличить одну от другой. Но вот, спросив дорогу, она нашла, где ночевал минувшей ночью Великий князь. Дара одёрнула платок и постучалась. Но ни на первый раз, ни на второй никто ей так и не открыл, и Дара сама заглянула в сени.

– Хозяева, – позвала она негромко. – Есть кто?

Из-за тяжёлой деревянной двери доносились голоса. Дара прислушалась. Говорили мужчины, обсуждали что-то, и, кажется, голос Ярополка тоже можно было различить.

Дара не решилась заходить, осталась ждать в сенях. Через какое-то время из-за двери выглянул мальчишка лет четырнадцати с ведром в руках. Он вылил помои на улицу и, только когда вернулся, обратил внимание на Дару.

– А, ты, – узнал откуда-то он. – Князь тебя позже примет. Жди.

И Дара, замерзая в сенях, ждала ещё лучину.

Когда дверь наконец распахнулась и стали выходить воеводы и бояре, Дара встрепенулась, готовясь к встрече с Ярополком.

Мужчины бросали на неё мимолётные взгляды, никто не признал в ней лесную ведьму, один только человек оглядел с неприязнью и сморщил длинный нос.

Дара задержала дыхание, словно её обдало тяжёлым смрадом. Она узнала это узкое болезненное лицо, то был брат Мефодий, поверенный Пресветлого Отца.

Священнослужитель промолчал, даже не поздоровался, торопливо вышел из сеней, и Дара могла видеть, пока не захлопнулась дверь, как он торопливо семенил прочь от избы.

Снова показался знакомый мальчишка, поманил Дару рукой. Она зашла внутрь, радуясь теплу, остановилась на пороге, чтобы оглядеться.

– Да озарит Создатель твой путь, Великий князь, – произнесла она.

Ярополк оторвался от бумаг, разложенных перед ним на столе, и холоп тут же поспешил убрать их, но князь его остановил.

– Оставь, – буркнул он. – Нашёл платье?

Юноша развёл руками.

– Ищу, – выдавил он виновато. – Разве тут сразу найдёшь?

– Так ты постарайся, – нахмурился Ярополк. – Давай, поспеши.

Холоп согнул спину в поклоне и кинулся прочь из избы. Дара проводила его взглядом, осмотрелась снова. Никого больше не было. Она осталась с князем наедине.

– Мне сказали, ты меня звал, – Дара прошла ближе к столу, развязала на голове платок, и длинные косы упали ей на плечи.

– Ты всё как девчонка, – улыбнулся Ярополк. – С двумя косичками. Девки в твоих летах одну косу плетут и ленту в волосах носят.

– Так другие девки в невесты годятся, а я ничьей невестой не буду, – Дара сама не поняла, откуда появились вызов в её взгляде и сталь в голосе.

– Нет, значит? – Князь смеялся одними глазами.

– Нет, – хмыкнула Дара и на этот раз без приглашения села за стол напротив, с любопытством ожидая, как поведёт себя Ярополк.

Он заметил перемену в её поведении, но не сказал ничего и даже будто остался доволен.

– И кем ты будешь?

– Ведьмой.

– Просто ведьмой?

– Может, княжеской.

Ярополк вдруг расплылся в белозубой улыбке и засмеялся открыто и весело, так, что самой хотелось захохотать в голос.

– Однако, Дарина, ты забавная.

Она поджала губы. Не забавной она хотела бы выглядеть.

– На днях, помнится, ты всё уходила от ответа, заверяла меня, что силы у тебя больше нет и что мне на службу ты не годишься.

– Я передумала. Буду рада послужить тебе, князь.

Ярополк смотрел как всегда пристально, и Даре хотелось съёжиться под его взглядом.

– И сила к тебе вернулась?

– Пока нет.

– Никому об этом не говори, – предупредил князь. – Сегодня к вечеру мы прибудем в Лисецк. Ты поедешь со мной впереди. Умеешь сидеть в седле?

– Нет, – Дара в одно мгновение растеряла снова всю уверенность. – Отец учил меня ездить на лошади, только без седла.

Снежный князь смотрел на неё со странным непривычным восхищением.

– Так даже лучше, да, – решил он.

И вдруг нахмурил брови, огляделся по сторонам.

– Займи себя пока чем-нибудь. Мне нужно закончить дела.

И Ярополк будто сразу о ней позабыл, он обмакнул перо в чернила и принялся писать.

Дара поднялась из-за стола. Дом был чужой, незнакомый. Девушка не знала, куда себя деть, и подошла к красному углу, присела на лавку так, чтобы видеть блестящий золочёный сол.

Текло время мучительно долго, Ярополк читал письма и отвечал на них, а Дара сидела на лавке без дела и изнывала от скуки и любопытства. Зачем князь велел ей остаться? Мог бы приказать явиться ко времени в начало обоза.

От безделья Дара разглядывала вышивку на занавеси красного угла, скребла ногтями лавку и почти начала засыпать, когда дверь распахнулась, и в избу ввалился княжеский холоп с большим свёртком в руках.

Ярополк оторвал голову от писем.

– Нашёл? – без всяких предисловий спросил он.

– Мужская только, но с плеча боярского сына, ему всего пятнадцать. Она девка рослая, ей пойдёт.

– Девки с тобой на кухне росли. За языком следи, – осадил князь.

Дара слушала их разговор, наблюдала, как парень разворачивал свёрток, но так и не могла пока догадаться, о чём шла речь.

Между тем холоп развернул свёрток и вынул из него чёрную соболиную шубу. Густой мех лоснился, блестел при свете свечей. Дара загляделась и невольно сравнила шубу со своей простой одёжкой.

– Примеряй, – велел ей неожиданно Снежный князь.

Девушка посмотрела на него с удивлением. Ярополк улыбался высокомерно, но довольно.

– Я бы и рад найти что получше, но в походе женский наряд днём с огнём не сыскать. Давай, надевай, – чуть развязнее произнёс он.

Дарина поднялась, оставила на лавке свою облезлую шубку и подошла к холопу.

– Третьяк, помоги госпоже лесной ведьме, чего стоишь как истукан?

Холоп подскочил ближе, помог надеть шубу. Меха оказались тяжёлые, они упали на плечи, и с непривычки стало сложно пошевелиться. Дара успела позабыть, что в Златоборске носила такие же неудобные кафтаны с длинными рукавами, и теперь стояла, замерев на месте.

– Недурно, – заключил Ярополк придирчиво. – Нравится?

– Спасибо за щедрый подарок, князь, – проговорила вежливо Дара.

– Сама покорность, – хмыкнул мужчина. – Откуда только что взялось?

Она вскинула горделиво подбородок, посмотрела прямо в голубые глаза. Подо льдом плескался огонь.

– Что ж, раз ты готова, то можно и выступать, – решил Снежный князь. – Третьяк, скажи всем собираться через две лучины.

– Слушаюсь, – проговорил холоп и тут же вынырнул из избы, словно за ним гнались собаки.

Ярополк поднялся, собрал бумаги, разложил по стопкам, пару писем свернул и спрятал за пазуху, остальные убрал в кожаную суму.

– Не страшно? – спросил он.

– Чего мне бояться? – насторожилась Дара.

– Раньше в Златоборске тебя величали лесной ведьмой за глаза, а между тем тебя попытались убить. Как думаешь, что будет теперь, когда я назову тебя своей придворной чародейкой и разрешу ехать подле себя?

Он оглянулся, посмотрел оценивающе, пронзительно.

– Ты догадался? – удивилась Дара. – Что меня пытались убить?

– Сомневаюсь, что ты бы стала травить Горяя. А вот поверить в то, что кто-то пожелал избавиться от лесной ведьмы, легко.

Дара тяжело вздохнула.

– Ты знаешь, кто это сделал?

– Подозреваю, доказательств у меня пока нет.

– И кого ты подозреваешь? – Она сделала шаг навстречу, словно боясь не услышать ответ.

– Брата Мефодия.

Дара хотела спросить о чём-то, но в голове всё смешалось, и она осталась стоять, открывая рот, как рыба, выброшенная на берег.

– И Пресветлого Отца, конечно. Но он бы не посмел сам марать руки, скорее всего велел Мефодию выполнить всю работу, – рассуждал Ярополк. – Храм опасается, что чародейская власть закрепится в Ратиславии. Послушного Горяя они могли стерпеть, но не лесную ведьму.

– И как доказать их вину?

– А нужно ли доказывать? Даже у меня нет власти над храмом, я не могу обвинить Пресветлого Отца в том, что он преследует ведьму, ведь Империя это одобряет.

Стало сложно дышать под ледяным взором Снежного князя, а он продолжил, усмехаясь:

– Но если я прав в своих подозрениях, то Мефодий поспешит предоставить нам новые доказательства.

– Хочешь сказать, что он снова попытается меня убить?

– Уверен, – улыбнулся Ярополк.

– Отчего ты смеёшься? Это совсем не смешно, – голос Дары дрогнул от страха и возмущения.

От ядов не могли спасти чары, от клинка не отбиться обычной девушке, а от Охотников не спрятаться даже могущественной ведьме. Существовало ли на свете хотя бы одно-единственное место, где она могла почувствовать себя в безопасности?

– Я мог бы приставить к тебе стражника, но кто тогда поверит, что ты великая лесная ведьма, которая спалила Совин? – улыбался Ярополк. – Все должны быть уверены, что ты можешь испепелить Лисецк одним взмахом руки.

– Обязательно так и поступлю, как только получится, – процедила со злобой Дара.

А она хвасталась Дедушке, что её защищал Снежный князь.

Ярополк подошёл ближе.

– Я не могу защищать тебя открыто, чтобы не вызвать подозрений, но не думай, что я во второй раз упущу тебя, Дарина. Видят Создатель и все твои лесные боги, этого не случится.


В деревне стоял невыносимый гам. Длинная вереница из людей, лошадей и повозок растянулась от избы старосты, куда созвал всех Ярополк. Он прощался с хозяевами, благодарил деревенских за гостеприимство и обещал побороть степняков в ближайшее время.

Дара оставалась в стороне, наблюдала, как суетился народ, как спокойно держался в образовавшейся сутолоке Ярополк. Она рассматривала лица опытных дружинников и молоденьких парней, недавно призванных в ополчение, и ловила на себе их изучающие взгляды, когда заметила в толпе Стрелу.

Он подошёл к Великому князю, поклонился и показал себе за спину. Ярополк обратил внимание наконец на несколько рядов ополченцев. Одеты они были бедно, а вооружены совсем просто. Кто-то из них держал булавы и кистени, другим повезло заполучить топоры, но становилось ясно с первого взгляда, что они были не бывалыми дружинниками, а вчерашними землепашцами и пахарями.

Ярополк подошёл к новобранцам, поздоровался с ними, о чём-то спросил, чего Дара расслышать не смогла, и уже развернулся и пошёл обратно, когда взгляд Дары вдруг зацепился за знакомые черты. Сколько раз она видела эти светлые глаза, эту широкоплечую медвежью фигуру.

– Богдан, – одними губами беззвучно прошептала Дара.

Её охватили радость и замешательство. Хотелось кинуться к нему навстречу, обнять, расспросить о родном Заречье, о Барсуке и Ждане, о самом Богдане, но она наткнулась на недоверчивый, злой взгляд. Юноша тоже заметил её, нахмурился, отвернулся, словно вовсе не желал видеть Дару.

Она не успела прийти в себя и совладать с замешательством, когда к ней подошёл Ярополк.

– Третьяк, помоги госпоже лесной ведьме забраться на коня, – велел он холопу. – Выступаем.

#### Глава 2

> Внешний вид золотой, сердце – камень.

> Монгольская поговорка

Степи

Месяц лютый

Вячко очнулся на дне глубокого поруба, когда высоко ещё стояло холодное слепящее солнце. Оно скрылось пугающе быстро, и Вячко поначалу был этому рад. Глаза слезились, он почти ничего не видел, и темнота принесла облегчение. Но с наступлением ночи холод пробрал его до костей.

Гладкие глиняные стены поруба уходили высоко вверх, человеку было бы не по силам выбраться самому. Вячко даже не пытался.

Голова у него кружилась, и всё тело болело от побоев.

Вокруг было тихо. Ни дикие звери, ни люди не проходили мимо. За весь день у края поруба не показалось ни одной живой души.

Его оставили в рубахе и лёгких портах, без сапог, но в самом начале ошеломлённый от слепящего света и боли Вячко даже не почувствовал холода.

Рядом с соломенным тюфяком лежали мешок с едой и бурдюк с водой. Вячко не боялся яда, но всё равно не притронулся к пище. Он не чувствовал голода, только усталость и тошноту. Не будучи в силах подняться на ноги, он дополз до тюфяка, осушил бурдюк до последней капли и тут же провалился в беспамятство.

Он проснулся всё так же ночью, дрожа от холода. Кто бы ни бросил его в поруб, позаботившись о пропитании, о тепле он позабыл.

Вячко стучал зубами, скрутившись калачиком у стены. Он забрался под соломенный тюфяк, но лежать на холодной земле оказалось вовсе невыносимо, тогда он зубами и руками разорвал влажную смердящую ткань тюфяка и вытащил наружу мокрое гниющее сено, сел на горсть, обложил себя слипшимися пучками. Нужно было двигаться, чтобы согреться, но Вячко знал, что ему не хватило бы сил даже подняться на ноги.

Он подтянул ближе мешок и нащупал внутри лепёшку, отломил кусок и засунул в рот, пососал. Заставить себя есть он по-прежнему не мог.

Мешок стоило постелить поверх сена.

Вячко так и сделал, и когда сиденье его было готово, он снова обложил себя сеном.

Почему он не кричал? Почему не звал на помощь?

За всё время, что Вячко просидел в порубе, он ни разу не попытался докричаться до кого-нибудь, а когда решил попробовать, голос вдруг его подвёл.

Долго и тихо Вячко в отчаянии хрипел, пока не выбился из сил.

Ветер донёс до него запах дыма, но разум уже был затуманен, он не понял, что это могло означать близость костра и людей. Вячко откинул голову назад, уткнувшись затылком в стену, и вздрогнул от резкого вскрика. В степи что-то завыло, зарычало, и скоро снова затихло.

Небо было чистым, чёрным, усыпанным звёздами, точно кафтан жемчугом. Вячко никогда прежде не замечал, как ярко они светили, хотя не раз оставался ночевать под открытым небом.

Вячко смотрел на звёзды, задрав голову, и мысли становились вязкими, как кисель, текли всё медленнее и покрывались льдом, как Вышня и Звеня с наступлением зимы. Увидит ли он снова когда-нибудь их берега? Увидит ли Златоборск? Вячко всегда любил возвращаться домой, даже теперь, когда его никто там не ждал…

Могла ли Добрава оказаться среди звёзд? Души правоверных уходят на небо к Создателю, так говорили Пресветлые Братья.

Сверху мелькнула тень, но он не придал тому никакого значения.

А потом сверху слетела огромная птица. Вячко не успел увернуться, медленный и бессильный, он тихо закричал, сжал кулаки, прикрыв голову, и птица рухнула на него, погребая под собой, точно ком снега. Он вырвался, оттолкнул её ногами, пнул несколько раз пятками и вдруг понял, что перед ним лежало тяжёлое шерстяное одеяло.

Сверху раздался смех, он слился со звоном бубенцов и скоро затих.

Княжич вскинул голову, пытаясь увидеть, кто это был, но над ним чернело чистое звёздное небо.

Весёлый девичий смех зазвучал уже где-то в стороне, и Вячко подумалось, что то могли бы быть духи степи, пусть и вряд ли бы они принесли ему одеяло. Он закутался, снова прислонившись спиной к стене поруба, и постепенно стал согреваться.

– Спасибо, – шепнул он в никуда.

Добрава смеялась похоже: задиристо, звонко. Была ли она теперь среди звёзд?


Его разбудила чужая ругань. Два голоса – женский и мужской – кричали так отчаянно и горячо, что Вячко вдруг пожелал узнать их некрасивый резкий язык, чтобы понять, о чём шёл спор.

Женщина говорила громко и яростно, с ней не сравнилась бы ни одна торговка на златоборской ярмарке. Голос срывался то на рычание, то на шипение, и казалось, что в груди у неё прятались или скрутившиеся в клубок змеи, или стая диких собак.

Некоторое время Вячко растерянно слушал чужую ругань, пока наконец не спохватился, что незнакомцы могли пройти мимо, а он так бы и остался в яме. Сквозь кашель прорвался больной хрип:

– Эй! Эй, там! Помогите мне! Люди! Я здесь, здесь!

Слава Создателю, к нему вернулся голос.

Из-за края поруба выглянули две головы: на него смотрели бородатый пожилой мужчина и миловидная девушка. Вячко от удивления раскрыл рот. Злобной крикливой бабой оказалась совсем юная девушка с длинными чёрными косами. С головы её, покрытой шапкой с острым мысом, свисал шёлковый красный платок. Девушка сощурила тёмные раскосые глаза, внимательно оглядев княжича, и исчезла в проёме.

И снова её голос прозвучал грубо и дерзко.

Вниз сбросили верёвочную лестницу.

Вячко неуверенно посмотрел наверх. Мужик помахал ему рукой и сказал что-то на своём языке, явно поторапливая.

– Покопошишь, – прозвучал надменный девичий голос, но хозяйка его больше не показывалась.

Вячко в нерешительности замер, взявшись рукой за нижнюю перекладину, и с опозданием понял, что последнее слово незнакомка сказала по-ратиславски, пусть и неверно.

– Ты говоришь по-ратиславски?

– Да, хорошьё, – со смешным говором ответила девушка, оставаясь вне поля зрения. – Давай! Лэзь!

Княжич ухватился за следующую перекладину и подтянулся. Избитое, покалеченное тело заныло, и Вячко чуть не сорвался. Он засипел, скрипя зубами, и резко подпрыгнул, поставив ногу на нижнюю ступеньку. Дальше взбираться стало легче, пусть каждое движение и отдавалось пронзительной болью.

Наверху дул пронизывающий ветер. Стоило Вячко высунуть голову наружу, как в лицо ему полетел колючий снег, растрепало длинные кудри. Бородач схватил его за шкирку, точно кутёнка, вытащил. Тут же ему на шею набросили верёвку. Он не успел толком ничего понять, как за верёвку потянули, и Вячко упал на колени.

– Тэбе нужэн лэкарь, – сказала девушка.

Длинные загнутые мысы её сапог выглядывали из-под просторного одеяния. Вячко поднял голову, разглядывая незнакомку. Она забрала второй конец верёвки из рук мужчины и теперь держала Вячко как собаку, на поводке.

– Выглядэшь похано, – презрительно прищурилась она, задрав гордо голову.

Мужик ногой подтолкнул к нему свёрток одежды и старые дырявые сапоги.

Вячко с отвращением посмотрел на обувь, но поспешил обуться. От сапог воняло так, будто в них кто-то умер.

– Погано, – тяжело дыша и облизывая пересохшие губы, выдохнул Вячко.

– Что? – девушка свела на переносице чёрные брови.

– Правильно говорить: погано.

– Я хорошо знаю твой язык, – надменно и неожиданно почти чисто произнесла девушка и мотнула головой. Раздался весёлый перезвон – на концах длинных чёрных накосников девушки висели бубенцы, и они издавали звонкий задорный звук при каждом её движении.

Вячко хотел выразить сомнение, но зашёлся очередным приступом кашля.

Девушка сняла с плеча бурдюк и отдала княжичу. Он едва удержал его в слабых руках, зубами выдрал пробку и жадно отпил. Сухое горло раздирал кашель. Вячко громко глотал воду, задрав голову. Он принял питьё у незнакомцев, ничего не спросив, понадеявшись лишь на удачу. Разве не дурак?

Бородач стоял рядом, не говоря ни слова, и ждал. Когда Вячко наконец напился, то развернул свёрток, это оказался мужской тёплый кафтан, какой принято было носить в вольных городах: подбитый овечьей шерстью, расшитый диковинными узорами. Вонял он ещё хуже, чем сапоги. Но холод беспокоил куда сильнее, чем запах.

Вячко попытался подняться, но руки задрожали и подогнулись, тогда он просто сел на зад, оглядываясь по сторонам. Сознание лихорадило, и ясность мысли вернулась не сразу.

Яма, в которой его держали, находилась в безлюдной степи. Куда ни глянь вокруг – ничего, только редкие низкие кустарники, выглядывавшие из-под снега. Чуть в стороне паслись четыре лошади, навьюченные большими мешками, а ещё дальше у потухшего костра лежали три неподвижных тела.

Вячко нахмурился. Ясно стало, откуда взялись и сапоги, и кафтан. Похоже, в них и вправду кто-то умер.

– Кто вы такие?

Девушка горделиво задрала подбородок, разглядывая княжича. Она накрутила конец верёвки себе на запястье. Ветер трепал её длинный красный платок, пытаясь сорвать с головы.

– Мы спасли твою жизнь, княжьич, что ещё ты хотешь знать?

Вячко заворожённо наблюдал, как девушка крепче перехватила поводок, и в груди у него всё холодело. Раз незнакомцы убили его похитителей, то стоило бы принять их за друзей, но слабо верилось в такую удачу. Кто мог послать их? Купец Вихрор, в доме которого их схватили? Какой-то другой торговец или вельможа, что имел связи с его отцом или братом? Или, быть может, кто-то из ратиславцев, живших в Дузукалане?

– Вы их убили? – Вячко кивнул головой в сторону мёртвых.

– Турар и Санжар, – сказала девушка, точно эти имена должны были что-то значить для Вячко. – Санжара я убила уже после, чтобы не болтал. – Она поправила с особым значением длинный кривой кинжал на поясе.

– А этот, – Вячко мотнул головой в сторону бородатого, – не разболтает?

– Турар верен, как пос, – сказала она довольно. – Я могла бы отрэзать ему ухо, а он бы не пискнул.

– А как звать тебя?

Она растерялась на мгновение. Порыв ветра дёрнул её красный платок, и она отвлеклась, крепя ткань обратно к шапке.

– Это тебэ пока знать нэ нузно, – решила она. Смятение так явно читалось на её лице, что Вячко охватило любопытство.

– Почему?

– Мэньше болтай! – гаркнула заносчивая девица, стрельнула чёрными глазами в Турара и сказала ему что-то на одном из языков вольных городов. Вячко не смог разобрать, на каком.

Бородатый с недоверием покосился на княжича и побежал к лошадям, взял одну за поводья и повёл к ним.

– Сможишь сидэть в сэдле? – сердито дуя губы, спросила девица.

Вячко сомневался, что у него получится подняться на ноги. Никогда прежде не был он настолько слаб и беспомощен.

– Не знаю, – неохотно признал он. – Куда ты меня повезешь?

– Дальши.

Девушка направилась навстречу Турару, дёрнула рукой, потянув поводок, и Вячко пришлось поспешить следом. Она подошла к одной из трёх оставшихся лошадей, легко вскочила в седло, направила её в сторону княжича. Тонконогая лошадка под ней двигалась изящно, порхала, точно маленькая птичка.

– Цвэток, – вдруг воскликнула девушка, поведя пегую лошадь вокруг Вячко. Верёвка обкрутилась о его ноги, и Вячко пришлось вертеться на месте, чтобы выпутаться.

Он выглядел жалко и смешно, а девушка захохотала в голос.

– Что?

– По-вашему, ратич, меня зовут Цвэток. – И она улыбнулась вдруг так солнечно, что показалась Вячко удивительно красивой. Бубенцы в накосниках зазвенели громче. Красный платок взвился вслед за ней алой волной. В ней было столько силы, что Вячко невольно был рад подчиняться.

Турар остановил крепкую кобылку, хлюпнул недовольно носом и схватил княжича под плечи. Тот не успел даже возмутиться, как здоровый мужик закинул его на лошадь. Вячко упал животом на седло и закричал от резкой боли. Верёвка затянулась на шее туже. Животное взволнованно заплясало под ним, и Вячко схватился что было силы за гриву, нащупал ремень уздечки, вцепился, чувствуя, как непослушное тело завалилось на бок. Турар пробурчал что-то сердито и схватил княжича за ногу, заставив того кричать ещё сильнее.

Цветок рассмеялась звонко и зло.

– А я слышать, что ты сильный воин, – хохотала она. – Как мог у Великого князья быть такой слабый сын?

Вячко стиснул зубы, когда Турар потянул его ногу на себя, перекинул через спину лошади и засунул в стремя, потом помог так же вдеть вторую ногу. Бородач всё с таким же хмурым лицом погладил лошадь по морде, успокаивая, а после достал из седельного мешка верёвку и связал княжичу руки так, чтобы тот всё же мог держать поводья. Вячко через боль и судороги выпрямился в седле, отпустил сжатую побелевшими пальцами гриву.

– Так что, княжьич, – не унималась Цветок, – твоего отца Шибан сын хана Бахадура так легко убил, потому что он тожье слабак?

Вячко захотелось её ударить.

– Что за мерзкий у тебя язык? – процедил он сквозь зубы.

Ветер сорвал его ядовитые слова и унёс прочь. Услышать их мог один только Турар, но он, кажется, совсем не понимал по-ратиславски.

– Куда вы меня повезёте?

– В город, – на удивление легко ответила Цветок. – Теперь все знать, что ты похитил. Там больше не ищьют.

– Ищут, – невольно поправил Вячко.

Цветок посмотрела на него искоса, не повернув головы.

– Ищут, – повторила она куда лучше прежнего.

– Верно, – одобрил юноша и с удивлением заметил улыбку на смуглом лице.

– Моя мать из ваших земель. Белая луна её звал отец, – поделилась вдруг Цветок, чьи глаза сделались непрогляднее самой чёрной ночи. – Я давно ни с кем не говорить на языке ратичей.

– Ратиславцев, – снова поправил княжич.

– Мать говорить: ратичей, – упрямо заявила девушка.

Турар подвёл двух оставшихся лошадей, одна из них была привязана длинной верёвкой ко второй. В отличие от лошади под девушкой эти два животных были куда ниже и крепче, как и кобыла Вячко. Турар сел в седло одного из них.

Цветок кивнула, удобнее взялась за поводья и, не предупредив ни словом, ни знаком, ударила пятками по бокам лошади, заставляя ту сорваться с места, и почти сразу пустила животное вскачь.

Вячко закусил губу, чтобы не закричать от тряски в седле, и пнул свою кобылу пятками, стараясь не отставать. Если лошадь под девушкой убежит далеко вперёд, Вячко потащится за ней уже по земле и удавится.

Алый платок развевался за спиной наездницы, манил, как огонь мотылька. Звенели бубенцы, косы били по спине.

Вперёд, вперёд! Ветер засвистел в ушах, обжёг лицо.

Вячко немного привык к скачке, выпрямил спину, сжал покрепче поводья. Постепенно он свыкся с болью. Лошадь под ним стала послушнее, пошла быстрее и легче.

Цветок гнала, точно за ними была погоня. Вячко несколько раз оглядывался, терзаемый подозрениями, но со всех сторон виднелась лишь безлюдная степь. Похитители увезли его далеко от города.

Но скоро животные стали уставать, и Цветок сжалилась над ними, потянула на себя поводья так, чтобы дальше её лошадь скакала рысью. Некоторое время они двигались медленно, и Вячко заметил, как Цветок стала всё чаще оглядываться на запад, где солнце уже клонилось к земле. Зимний день был пугающе короток.

– Ну что, не помрёшь? – спросила с издёвкой девушка. – Тогда вперёд. Поторопись, а то зайдёт солнце, и духи степи заберут твою душу.

Ветер и снег вновь полетели в лицо. Они кусали щёки и кололи глаза, слёзы, солёные и жгучие, потекли по лицу, но Вячко молча терпел. Тряска и холод сбивали с мысли. Воспоминания, похищенные ударом и длинной ночью, становились чуть чётче.

Его людей убили. Выжил Вторак, должен был. Кто ещё? Горазда разрубили на глазах у Вячко. Зуй, Зуя тоже не стало. Синир мог бежать, если ему повезло чуть больше остальных. Главное, что Втораку удалось спастись. Пока колдун жив, надежда не потеряна, без него же Вячко не справился бы.

Он не отводил взгляда от платка, хвостом вившегося за наездницей. Цветок больше не оборачивалась.

Кто её прислал? Вихрор?

Их явно поджидали в доме купца. Но были ли напавшие подосланы чужаком или их впустил сам Вихрор? Можно ли было вновь ему довериться?

Вячко бы поостерёгся.

Горазд и Зуй мертвы. И Синир, быть может, тоже. Скренорский ублюдок немыслимо раздражал Вячко в последние дни, а теперь он и вспомнить не мог, почему. Они были семьёй.

Мышца на щеке задёргалась, и Вячко потёр лицо окоченевшей ладонью. У него не было с собой рукавиц. Все вещи: шуба, сапоги – всё осталось в доме Вихрора. И меч тоже.

Будто молния его поразила. Вячко чуть не вывалился из седла. Меч отца!

Пропал.

– Цветок, – позвал он, и собственный голос показался чужим. – В вещах убитых был меч?

– Меч? – чуть повернув голову, переспросила девушка.

– Ратиславский боевой меч. Не длинный, такой можно удержать в одной руке, без украшений и драгоценных камней, но со знаками совы и медведя на рукояти.

– Нет, княжьич, у них не было мечей, только сабли. Мечи в седле неудобны.

– А в мешках? Вы осматривали их мешки?

– Я не падальщик, чтобы в вещах мёртвых рыться, – фыркнула с презрением девушка и тут же продолжила: – Турар рылся. Э, Турар, – она обратилась к своему спутнику, и тот помотал головой в ответ на её вопрос. – Турар говорить, что не было никакого меча. Только золотое солнце, знак вашего бога. Твой?

Вячко залез рукой под рубаху, ощупал шею и грудь, но так и не нащупал цепочки с солом.

– Мой, – сказал он.

– Ваш бог злой, он обижал женщин, – вдруг продолжила Цветок.

– А Аберу-Окиа породила всех нечистых духов на земле, – Вячко и сам не знал, зачем вступил в этот спор.

– Она была предана испепипе… Испел… – Цветок запнулась, не в силах выговорить.

– Испепеляющим, – подсказал ей Вячко.

Кажется, она только сильнее рассердилась.

– Да. Вашим богом, – яростно сверкая глазами, произнесла Цветок. – Он хотел больше власти. Мужчины всегда хотят власти.

– Мой бог не велит пленить колдунов и неволить женщин.

– Он велит их убивать, – хмыкнула Цветок и со злостью стукнула пятками по бокам лошади, вихрем умчалась вперёд, и Турар вместе с Вячко пустились следом за ней. Верёвка на шее княжича уже не так мешала, он приноровился к ней, даже привык.

Снова снег полетел в лицо, дыхание сбилось от дикой скачки. Вячко, кажется, никогда так не гнал лошадь. Животное под ним летело стрелой, и удивительно было, какой быстрой оказалась маленькая крепкая кобыла.

Ноги в чужих сапогах разболелись, Вячко натёр мозоли. Руки покраснели и покрылись цыпками. Снег падал за ворот, и ветер проникал под одежду. Вячко казалось, что от него так воняло, что он был готов лишиться сознания.

Солнце садилось всё ниже, а лошади уже громко хрипели от усталости. Вячко хотел позвать Цветок, что по-прежнему была впереди, уговорить её помедлить, дать животным передохнуть, когда впереди забелели стены города.

Руки точно по своей воле натянули поводья. Усталая лошадь споткнулась и остановилась. Верёвка на шее Вячко дёрнулась. Турар первым заметил, что княжич отстал, и лихо свистнул.

Цветок тут же развернула лошадь, оглянулась. Она была удивлена, словно не ожидала вовсе, что её пленник посмеет не следовать за ней, как послушный щенок.

Теперь, когда город был рядом, Вячко не боялся больше безлюдной степи, но и бой Турару он дать не мог. У него не было оружия, врукопашную он теперь не одолел бы здорового мужика. Что ему оставалось?

– Что такой? – раздражённо спросила Цветок, когда её лошадь подошла ближе.

– Куда ты меня ведёшь?

Девушка повела чёрной бровью, надула губы, задумалась.

– К большой мужчина, я не называть его имя, пока мы не в безопасности, – сказала она наконец. – Он велел мне проследить, чтобы люди Луны тебя не убили.

– Люди Луны?

Цветок нахмурила лоб и ответила не сразу.

– По-вашему, жрецы. Богословы. Они служить Луноликой Аберу-Окиа. Они похищать тебя у Вихрора.

– Что? – растерялся Вячко. – Почему?

В уме он перебрал уже всех возможных похитителей. То были люди Шибана, его сторонники, другие купцы, вроде Вихрора, и даже сам Вихрор. Какое храму до него дело?

– Они знать об халтэурх – о рабы. Знать, что ты хочешь освободить их. Это грех, – девушка поджала сердито пухлые губы. – Но большой мужчина не желает твоей смерти.

– И что же он желает?

– Мести, – чёрные глаза сверкнули ненавистью. – Шибан должен умереть. Ты, княжьич, помогать.

В наступающих зимних сумерках лицо девушки казалось почти пугающим. Прямо и гордо она восседала в седле, точно истинный воин, и Вячко вдруг поверил, что она могла спокойно убить наёмника Санжара, как только он перестал быть ей полезен. Вячко увидел ярко и чётко, как маленькая девушка, чья рука была вдвое тоньше его, отправилась ночью в дикую степь, чтобы вызволить из плена княжича из северных земель.

– Как тебя зовут?

Цветок улыбнулась.

– Позже я ответить на твои вопросы. – Она то на удивление чисто говорила по-ратиславски, то делала глупые ошибки, и речь её становилась гортанной и резкой.

Вдруг сразу, как по волшебству, стало темно, точно сверху землю накрыли огромным покрывалом. Вячко оглянулся. Солнце скрылось за низкими тучами далеко на западе.

– Будет снег, – сказала Цветок отстранённо. – Поспешим.

Она закрыла лицо своим красным платком, закрепила другой его конец на шапочке так, что на виду остались только её глаза.

Турар достал из седельного мешка шапку и серый длинный плат, спешился и поднёс их княжичу. Коротким ножом он перерезал верёвки на его руках и на шее, забрал повод из рук Цветка, убрал обратно в мешок.

– Спрячь волос и лицо, – велела княжичу Цветок. – Ты заметный, как белый жеребец среди овец.

– Как будто у вас не бывает ратиславцев, – пожал плечами Вячко, но нацепил шапку, обмотал лицо, скрывая волосы, подбородок и нос, как это делали жители степи. – Многие из нас рыжие.

– Но сейчас все ищут рыжего ратича. Быть может, нескольких уже зарезали. – Цветок направила лошадь чуть в сторону, и бубенцы весело зазвенели. – Не поднимай глаза, прячь лицо, не смотри ни на кого. Твои глаза могут тебя выдать. А теперь езжай следом за мной. Я поеду второй.

Турар двинулся первым.

– Вы уезжали втроём, – догадался Вячко. – На мне одежда этого Санжара?

– Да, – коротко ответила девушка.

– Ну и смердил же он.

– За это я его убила, – она хихикнула пугающе весело.

– Если ты и цветок, то на редкость ядовитый, – не выдержал Вячко. – Из тебя знахарка сделала бы яд или сварила смертоносное зелье.

Громкий хохот был ему ответом.

– Ох, княжьич, насмеши, – залилась она смехом, но быстро притихла и стала на удивление молчалива.

Белые стены города нависли над ними, точно скалы. Вячко натянул повыше платок и опустил голову, разглядывая свои красные руки.

Турар впереди обменялся парой слов со стражниками на воротах, и их пропустили, не взимая дани и ни о чём не расспрашивая. Турар ехал первым, и Вячко не мог толком ничего разглядеть, но когда с воротами поравнялась Цветок на своей тонконогой лошади, стражники согнули спины в глубоком поклоне.

Кто она?

Девушка, что ругалась и кричала как торговка на рынке, теперь держалась величественно, точно княгиня.

Несмотря на наступающую ночь, Дузукалан встретил их ещё людными шумными улицами, грязью под копытами лошадей и сворой нищих попрошаек. С визгами они окружили лошадь Цветка и начали хватать девушку за подолы одежды. Турар выхватил саблю и пару раз ударил ею плашмя по худым спинам. С криком попрошайки разбежались в поисках новой жертвы. Вячко надвинул шапку ниже на лоб и огляделся, не поднимая головы.

Впервые он увидел вольный город не из-за высоких стен, не при свете пламенника тёмной ночью, а в вечерних сумерках.

Богатый, шумный, грязный и прекрасный Дузукалан. Стены его были построены из белого камня, в предместьях у моря люди жили в ветхих лачугах, но внутри дворцы и поместья пестрели яркими красками разноцветных мозаик. Точно диковинная птица, город сверкал разными оттенками голубого, зелёного, золотого. Вячко чуть не свернул шею, когда они проезжали мимо храма Аберу-Окиа – он был чёрным с золотом, на крыше его горела золотая луна, окружённая звездами.

Вячко привык, что разные племена, часто не похожие друг на друга, жили в ратиславских княжествах, но Дузукалан всё равно поразил его. Он мог бы поклясться, что за всё время ему не встретился ни один похожий на другого человек. Горожане все носили разные одежды, кричали на разных языках, даже внешне они ни капли не были похожи.

Из какого племени происходила Цветок? К кому она вела княжича?

Вячко послушно направлял коня следом за девушкой и лишь иногда замечал, как она осторожно оборачивалась, проверяла, не сбежал ли пленник. Даже если бы он скрылся теперь от своих похитителей, то куда бы пошёл без денег и оружия?

Где-то в городе должны были жить и ратиславцы, но Вячко даже не представлял, как их можно найти. Путника, не знающего ни одного местного языка, могли быстро заметить.

В конце концов, Цветок и Турар до сих пор его не убили, и это внушало надежду.

Узкие грязные улочки вели дальше от ворот и долго вились между лавок, площадей, бедных домишек и роскошных дворцов. Лошади жались к стенам, и ногой Вячко чертил по известке хижин. Люди толкались, лезли прямо под копыта. Нигде не видел Вячко такой толкучки, даже торговый Старгород не знал столь огромной толпы. Смердело невыносимо, ещё хуже, чем от одежды, доставшейся от мертвеца.

Солнце скрылось, и зачадили пламенники и костры.

Наконец улочка привела их к большой площади, по сторонам которой стояли богатые дворцы, к одному из них направили лошадей Турар и Цветок.

Ворота распахнулись, приглашая в сад, где в ряд с голыми высокими деревьями стояли белые каменные фигуры людей и животных. У Вячко от восторга перехватило дыхание.

– Слэзай, – позвала тихо Цветок.

Вячко, ошеломлённый богатством и красотой зимнего сада, чуть не свалился на землю, когда спешивался с лошади.

По обе руки от Цветка встали служанки в тёмных одеяниях, обитых мехом и вышитых золотой нитью. Какой богач мог позволить так одевать своих слуг?

Девушка развернулась и пошла прямиком к дому. Турар остался во дворе, отдал поводья лошадей подбежавшим конюхам. Вячко оглянулся в нерешительности на бородача и поспешил за Цветком.

Он остановился, прежде чем ступить на белые каменные ступени широкого крыльца. Резные деревянные двери, украшенные звёздами и луной, открыли стражи в богатых доспехах. Цветок не оборачивалась, и Вячко пошёл за ней, с трудом переставляя ноги.

Его всё ещё не убили, повторил он себе. Это уже было неплохо.

Путников встретил просторный зал, залитый светом десятков свечей. Вячко наступил сапогом на мягкий ковёр и запачкал его снегом и грязью. Он остановился в нерешительности, сражённый смесью стыда и восхищения. Ни один ратиславский князь даже не мечтал о таком богатстве.

– Чей это дом?

Цветок, окружённая служанками с обеих сторон, остановилась и наконец обернулась.

– Ты гость хана Барджиля, да благословлять и приумножать дни его Луноликая, – голос девушки неожиданно до неузнаваемости переменился, стал ласковым и тонким, и Вячко в недоумении уставился на неё. – Тэперь ты под его защита. Следуй за мной.

Она пошла дальше по ослепительно-белым залам, слепившим своей роскошью.

Хан Барджиль. Вячко никогда не слышал о таком. Сколько ханов прежде правили вольным городом? Десять? Двадцать? Знатные семьи Дузукалана до последнего лета делили власть поровну, пока Шибан не свергнул их всех. Отчего он не убил ханов, когда захватил власть? Ханы не братья ему, а соперники.

У Вячко путались мысли, а глаза слезились от блеска золота.

Мечислав или отец говорили, что Шибан казнил многих глав знатных семей в городе. Как спасся хан Барджиль?

Белые ступени и мягкие ковры проплывали под ногами, звенели бубенцы на платьях и в косах служанок. Вячко и Цветок были словно случайные гости во дворце хана. Пыль и снег осели на их одеждах и въелись в кожу. Девушка не открыла своего лица, хотя Вячко посчитал, что уже можно было снять шапку с платком и вдохнуть полной грудью.

Позолоченные двери одна за другой отворялись перед ними, а дворцу всё не было конца.

Наконец они дошли до одной из комнат, совсем маленькой в сравнении с просторными залами. Вдоль стен стояли сундуки с книгами, и Вячко готов был поклясться, что даже во владении златоборского храма не было столько рукописей.

– Молчи, когда говорит хан, – предупредила Цветок. – Со всэм соглашайся и останься жить. Он хочет быть щедр к тебе и предложить великий дар.

Предвкушение и страх водили когтями по позвоночнику, и Вячко чувствовал, как липкий леденящий ужас пачкал его кожу, затуманивал зрение и обвивал паутиной лёгкие. Что за щедрый дар мог предложить хан? И какова была его цена? Вячко вдруг охватила злость на брата. Ярополка всю жизнь готовили к этому, его учили, как говорить наравне с князьями и королями, как не просить, а требовать. А Вячко служил в дружине отца и исполнял его приказы, точно ему не уготовано было так же править землями, точно он и способен только клонить спину и слушать приказы.

Ярополк даже со связанными руками не стал бы пленником. Отец и после смерти внушал людям больше уважения, чем его младший сын.

Быть может, Вячеславу никогда и не отдадут Приморский или Новисад, но Ярополк с детства не любил делиться.

Распахнулись двери напротив, и показался хозяин дворца.

Вячко предстал перед ханом, точно провинившийся сын перед разгневанным отцом.

Барджиль смотрел хмуро, исподлобья. Длинный пояс едва удерживал вместе края голубого, расшитого золотом халата на его выпирающем пузе. Пальцы хана были усыпаны перстнями, точно всю свою сокровищницу он пытался унести с собой. Седая борода выглядела жидкой и даже драной. Всем своим видом хан вызывал отвращение, отталкивал.

– Чичак, – произнёс он хрипящим голосом, и слово показалось Вячко смешным и чудным.

Хан поманил к себе рукой, и Цветок сорвалась с места, подбежала к нему маленькими шажками, склонилась в поклоне и поцеловала руку. Её служанки отступили, встали за спиной княжича.

– Чичак, – повторил хан и дальше заговорил на удивление ласково и благодушно, погладил девушку ладонью по щеке, скрытой под платком.

Слишком откровенно, чтобы она была наёмницей. Да и какая наёмница из девчонки, умевшей управляться только с кинжалом? Кто она? Его полюбовница? Ханы часто помимо жён держали наложниц в своих дворцах. Но разве позволительно наложнице покидать дворец и вызволять чужих мужчин из плена?

Наконец Цветок встала по правую сторону от хана, и тот обратил внимание на княжича, вмиг лицо его переменилось. Не сразу, но Вячко понял, что странным показалось в хане Барджиле. Он не улыбался льстиво и сладко, как принято было у дузукаланцев, он смотрел прямо и презрительно, точно на мелкую букашку, на смердящего пса, что заляпал дорогие ковры, и от его взгляда Вячко всё сильнее чувствовал, как ярость распалялась в груди, как жгла сердце и горло. Он заставил себя выпрямить ноющую спину и расправить плечи. Вячко стащил с головы шапку с платком и бросил к своим ногам.

И заговорил, ослушавшись совета своей похитительницы:

– Кто ты такой? Зачем меня похитил и что задумал? Если решил меня использовать, то у тебя ничего не получится.

Барджиль надул толстые, точно ватрушки, губы, одними глазами повёл в сторону Цветка. Девушка выступила за толмача и перевела вопрос. И Вячко отчего-то готов был поспорить, что она не сказала ни слова из того, что он на самом деле произнёс.

Но хан глазами впился в Вячко, и между бровей у него залегла глубокая морщина. Он оборвал девушку, повёл рукой, зазвенев золотыми браслетами на запястье.

Цветок бросила сердитый взгляд на княжича, но заговорила голосом, что был слаще мёда:

– Славный хан Барджиль, да благословлять его дом Луноликая, спрашивать, есть ли ты недоволен гостеприимством?

– Разве я здесь гость? – разозлился Вячко. – Гостем я был в доме купца Вихрора, а с тех пор я только пленник в руках то одних, то других.

– Вихрор, – повторил хан, громко засмеявшись, а после так громко и сердито выругался, что Вячко и без помощи толмача догадался о значении его слов.

– Купец Вихрор никто, княжьич, – сказала Цветок. – Его родные сыновья предать его и доложить каган Шибан о тэбе. Вихрора казнить на этот рассвет. Тебя защитить можьет только славный хан Барджиль.

Речь девушки походила на песню, но в глазах сверкали молнии. Вячко прочитал предостережение в её взгляде и сцепленных руках, он приметил, как похож сделался славный хан на разъярённого кабана, и сказал:

– И зачем хану Барджилю защищать меня?

Цветок не стала переводить его вопрос и с удивительной самонадеянностью ответила сама:

– Потому что каган Шибан казнить глав великих родов, а тех, кого не казнить, обокрасть, – голос её журчал, как вода, голова была чуть склонена в знак покорности, но слова выражали одну лишь ненависть. – Он забрал себе сыновей, он пообещал лучших дочерей своим псам. Он утащать золото себе.

– Почему никто не остановил его?

– Многие бояться Шибан, потому что так велят люди Луны. Они говорить, он сын Аберу-Окиа. Некоторые семьи встать с его сторона, – пояснила Цветок. – Другие испугались. Те, кто нет, погибли. Два хана и их семья больше нет под светом Луны.

– И какой путь выбрал хан Барджиль?

– Хан Барджиль ждал, мудрый человек всегда ждать, когда псы грызутся.

– Значит, храм на стороне Шибана? – задумался Вячко. – Тогда почему они спрятали меня в степи? Почему сразу не отдали кагану?

– Я пока не знать.

Вячко посмотрел на Барджиля, тот наблюдал за ним так внимательно, что могло показаться, что он понимал, о чём шла речь.

Отец предупреждал, что многие из великих родов Дузукалана не пожелают мириться с властью Шибана. Но зачем им привлекать на свою сторону ратиславского княжича без войска да без власти?

– И что славный хан Барджиль желает от меня? – чуть покорнее произнёс Вячко.

Цветок перевела вопрос, и хан ответил ей всего пару слов, но речь девушки вышла такой долгой, что стало ясно, что не раз прежде она обсуждала всё с Барджилем.

– Хан знать, что ты хочеть освободить рабы и увести с собой. Славный хан помочь тебе с этим, княжьич. Ты уйдёшь из города и поможешь своему брату, Вэликому ратиславскому князю. Когда каган Шибан собэрёт весной войско и приведёт к тебе, ты поразить его и убить Шибан. Взамен за помощь ты и твой брат платить нам дань ещё дэсять лет.

Вячко раскрыл рот, и слова рвались наружу, но язык не слушался.

– Все ратиславские князья будут слать своих людей и своё золото. За это их города будут стоять.

– То есть ты просишь, чтобы мы спасли вас, а потом ещё и дань вам отдавали? – рассвирепел Вячко. – В чём же тогда наша выгода?!

– Вы будете жить, ты будешь жить, княжьич, – спокойно пояснила Цветок. – Славный хан Барджиль помогать увести осквернённых колдунов от власти храма, с ними победа на твоей стороне.

– А что, если Шибан тогда передумает? Он останется без главной своей силы. Может, и вовсе решит не вести войско на верную смерть.

– Не передумает, – лицо девушки оставалось безмятежным, точно лесное озеро, но Вячко видел её злые глаза. – Он обещать Рдзения. Их король пришлёт много люди в подмогу.

– Что?

– Шибан не пошёл бы на Ратиславию, если не знать точно. Рдзения пришлёт войска с другой стороны. Без колдунов вы не устоять.

А после, если княжества не падут, обескровленное войско не сможет обороняться от дузукаланцев и будет вынуждено отдать последнее ханам, чтобы просто выжить.

Но даже с колдунами против натиска с двух сторон Ратиславии не выстоять. Вторак был слаб и истощён, когда с него сняли чары дузукаланских жрецов. Много ли толку будет от остальных? Пусть они станут подмогой против кагана, но западные границы останутся беззащитны. К весне Ярополк стянет всех людей в Лисецк, а в столице останутся одни скренорцы.

Вячко почувствовал, как разболелась голова. Что делать? Что делать?

– Рдзения просить себе ваши западные города. Шибан брать остальное. Если ты согласиться, ваши города останутся вашими, а за это вы будете платить дань дэсять лет, – повторила Цветок. – Если ты согласишься, княжьич, хан Барджиль пришлёт на помощь ещё наёмников. Много. Дэсять тысяч.

Десять тысяч людей за десять лет дани. Не выйдет ли, что больше людей Ратиславия потеряет, посылая рабов в Дузукалан?

– Не вижу смысла от твоей помощи, хан. Мы потеряем золото и людей что на войне с Шибаном, что расплачиваясь за твою помощь.

– Разница есть, – не дожидаясь ответа хана, произнесла Цветок. – Шибан желать все ваши земли себе. Вы или платить нам дань, или все умирать.

Вячко опустил взгляд, не в силах собраться с мыслями.

– Я не князь и не могу принимать такие решения сам, – выдавил он.

Барджиль сказал что-то громко и хрипло.

– Придётся, – перевела Цветок.

Вячко встретился взглядом с ханом. Значит, тот и вправду понимал его язык, быть может, не всё, но понимал.

– Даже если я дам тебе обещание, хан, это не будет значить, что смогу его выполнить, – обратился он напрямую к Барджилю.

– Придётся, – повторила Цветок. – Только давая обещание, ты получать свобода. А в знак доверия и дружбы ты возьмёшь в жёны дочь славного хана Барджиля.

С губ Вячко сорвался смешок.

– Дочь? В жёны?

Он переводил взгляд с девушки на хана, и улыбка медленно таяла на его лице.

– Ты и есть дочь?

– Всех сыны хана забрал себе каган, – рассказала зачем-то Цветок. – Остались только дочери. Моя мать ратиславка, – напомнила она. – Я знаю твой язык, княжьич, я тебе подхожу лучше всех.

Буря, что бушевала в глазах Цветка, ошеломила Вячко. Он стоял поражённый, не в силах вымолвить ни слова. Что за шутку сыграли с ним нечистые духи и сама Аберу-Окиа! Если он откажется, так сразу лишится своей головы. Хан не станет держать у себя бесполезного пленника и не осмелится ни потребовать выкуп у Ярополка, ни отдать его Шибану, слишком опасно это для него самого. А значит, он вовсе избавится от Вячко, если поймёт, что от него не будет никакого толка.

А девчонка! Эта ядовитая невыносимая девчонка, что так дерзко грубила ему вначале, а теперь разыгрывала из себя покорную деву. Неужто она и вправду решила, что из их свадьбы выйдет что-то хорошее?

Лицо её оставалось непроницаемым, кротким, но Вячко видел, как испытующе Цветок на него глядела.

– Как тебя зовут?

Девушка оглянулась на отца, и он ответил сам:

– Чичак.

– Это значить цветок по-вашему.

Вячко почувствовал, как растерянность и смятение в его душе пожирал огонь, как ярость и отчаяние брали над ним верх. Он сжал руки в кулаки, чтобы не было видно, как тряслись его пальцы.

– И ты желаешь меня себе в мужья, Чичак, дочь славного хана Барджиля?

– Я покорна воле отца и счастлива стать женой будущего ратиславского князя, – как и положено хорошей дочери, ответила Чичак.

Вячко почувствовал кровь во рту, так сильно он от злости прикусил щёку.

От дочери хана избавиться будет непросто. Её не сошлёшь в монастырь, не отравишь. Её жизнь – залог мира.

– Тогда скажи славному хану, что я безмерно благодарен за его предложение, но не могу столь опрометчиво принять решение, мне нужно время на раздумье.

– Надо торопиться, славный княжьич. Снег скоро сойдёт. Зима близко к исходу, – с заметным недовольством сказала Чичак.

Наглая девчонка. Немыслимо было, чтобы хоть одна приличная девица посмела предлагать себя в жёны, а она даже не покраснела. И следа смущения не было на её лице, только наигранная покорность, едва скрывавшая воинственную решительность.

– Мне нужно время, – теряя терпение, повторил Вячко.

Хан выслушал перевод от своей дочери, посуровел ещё больше и снова заговорил.

– Ты, верно, считать, что у тебя есть помощь в городе? – перевела Чичак. – Но твоя одна надежда – это помощь славного хана Барджиля.

Княжич холодно посмотрел на девушку. Хан трижды хлопнул в ладоши.

И тогда двери в комнату распахнулись, и Турар втащил окровавленного Вторака, бросил колдуна прямо к ногам княжича.

– Ты можешь рассчитывать только на хана, – повторила Чичак.

#### Глава 3

Ратиславия, Лисецк

Месяц лютый

– Князь! Великий князь едет!

Бежал народ со всех сторон, торопился, роняя шапки на бегу. Ребятня радостно визжала, охали восхищённо бабы, склоняли покорно головы мужики, и все они жадно разглядывали Ярополка Снежного.

Одного князя недавно принял уже город Лисецк, его же проводил к Калиновым холмам на вечный покой.

Минул месяц, и новый князь вошёл в город, а подле него верхом на коне без седла, в мужской шубе и с двумя девичьими чёрными косами ехала лесная ведьма, и нельзя было сказать, кто больше вызывал любопытства у людей – Снежный князь или его спутница.

Дара держала голову высоко. Она крепко цеплялась в поводья лошади и людей перед собой не различала, видела лишь их шапки да пёстрые платки. Конь под ней волновался, окружённый со всех сторон шумной толпой, и Дара стянула рукавицу, чтобы погладить его по холке.

– Страшно? – хмыкнул рядом Снежный князь.

– Вовсе нет, – поджала губы девушка.

Ярополк улыбнулся весело.

– А бледна, словно смерть, – он подъехал ближе, добавил ещё тише: – Это они тебя боятся, лесная ведьма, а тебе бояться нечего.

Только тогда Дара огляделась внимательнее по сторонам, всмотрелась в горящие любопытством и ужасом глаза, прочитала в них почтение и восхищение, страх и восторг. Она – лесная ведьма, которая наслала на город Совин смертельное пламя. Её страшились, точно чумы.

Мысль эта заставила Дару расслабить пальцы, вздохнуть спокойнее. Её опасались, считали могущественной ведьмой, но при этом не бежали прочь, не кидали камни, а смотрели с благоговением, как на грозное языческое божество.

Княгиня Злата так же сожгла рдзенский город, тоже была лесной ведьмой, только она погибла в огне, который породила. Дарина выжила.

Конь будто почуял её уверенность, задышал спокойнее, послушно пошёл вперёд чуть поодаль от княжеского скакуна.

Только пару седмиц назад Дара прокралась в Лисецк тайком и после бежала, скрываясь от княжича Вячеслава. На этот раз весь город вышел к ней навстречу, а у княжеского терема поприветствовал Ярополка и его людей сам князь Чернек.

Он был стар, красен лицом, одутловат и не понравился Даре с первого взгляда.

Внимательный, цепкий взгляд оказался у Чернека, Дара сразу почувствовала на себе его пристальное внимание. Чернек смотрел так, будто знал о ней больше других.

Великому князю поднесли хлеб с солью, и Ярополк принял угощение, расцеловал Чернека по имперскому обычаю, а после вдруг поднялся по широкому крыльцу, оставил позади себя хозяина города и поднял руку к небу.

– Тише! – разнеслось по двору. – Князь говорит.

– Князь…

Ярополк ждал, а шум затихал, замолкал люд вокруг княжеского терема, все взгляды обратились к Снежному князю.

– Народ Лисецка! – начал он.

Дара вскинула голову, чтобы лучше видеть Ярополка. Высокий, широкоплечий, он возвышался надо всеми во дворе, и, казалось, что нельзя до него дотянуться, пусть и отделяло его всего несколько ступеней.

– В Ночь костров в вашем городе умер мой отец, Великий князь Мстислав, прозванный Мирным, – продолжил Ярополк. – Убийца его – трусливый пёс Шибан, который сам нарёк себя государем вольных городов. Он прислал в Лисецк колдунов, чтобы лишить моего отца жизни. Он прислал и других убийц за мной в Златоборск, но, как видите, вот он я, стою перед вами живой и здоровый, – Ярополк развёл в стороны руки, улыбнулся, блеснув белыми зубами. – Обломал я пару клыков псу Шибану, убил его лучших колдунов.

Тяжёлую тишину прорезали неуверенные смешки. Толпа зашепталась негромко, но мгновенно замолкла, стоило Снежному князю продолжить:

– Ранее осенью Шибан спалил Нижу и убил моего старшего брата, – стёрлась улыбка со смуглого лица, льдом обожгли глаза. – Из всех Вышеславичей я один остался у власти, но не забывайте, люди Лисецка, что мои предки основали ратиславские города, и весь мой род стоит на их страже. Я зубами вгрызусь в землю, но не сдам больше ни пяди нашей земли. По весне степняки пойдут сюда, к этим самым стенам. Но родом и именем своими клянусь, что Шибан близко не подойдёт к городу. Я встречу его в поле, в честном бою, и на этот раз ему не застать нас неожиданно, не подослать своих татей, не спалить деревень и не скрыться в степях. Здесь, в Лисецке, я соберу лучших воинов всех ратиславских княжеств. Те, кто был со мной в городе Снежном, знают, как я расправляюсь с врагами, знают, чего стоит моя месть. Весь север, весь остров Скренор узнали цену моей ярости. А сюда, в Лисецк, я пришёл не только с лучшими воинами, принёс не только свой меч.

Князь замолчал, оглядел толпу, внимавшую каждому его слову.

– Помнишь ли, народ Лисецка, мою бабку княгиню Злату? Она пришла из Великого леса, чтобы разнести слово Создателя по всей ратиславской земле и чтобы отдать свою жизнь, но не подпустить к нашим городам клятых рдзенцев. Создатель призвал Злату к себе и на долгие годы оставил ратиславские границы без чародейской защиты. Мы не лойтурцы и не рдзенцы, чтобы страшиться колдунов и ведьм, мы чтим силы, что даны самим Создателем, самой матерью-землёй, мы знаем, как использовать эти силы во благо. И потому в пору несчастья, когда степняки рвутся к нашим городам, Создатель послал нам новую лесную ведьму. Дарина…

Ярополк обернулся к ней, протянул руку, а Дара застыла на месте, не смея пошевелиться. Княжеский холоп подтолкнул её легонько в спину.

Окаменели ноги. Страшнее это оказалось, чем идти на поклон Моране-пряхе, страшнее, чем когда обливали чёрной кровью ворона в ночном лесу. Все люди, что собрались на княжеском дворе, не сводили теперь глаз с дочки мельника, и Дара чувствовала их любопытство и страх.

– Лесная ведьма…

Ярополк ждал, в голубых глазах читалось нетерпение. Дара поднялась на крыльцо, встала рядом на ступень ниже.

Снежный князь продолжил:

– Вы должны были слышать о новой лесной ведьме, это она сожгла Совин, отомстила за нашу княгиню Злату и князя Ярополка Змееборца. И она поклялась мне поступить так же с войском Шибана, когда оно пойдёт на Ратиславию. Ну что, Лисецк, веришь, что я, Великий князь, принесу победу?

Он улыбнулся широко. Толпа неуверенно шепталась, разглядывая Дару. И вдруг кто-то, кажется, из людей князя, выкрикнул:

– Верим!

И народ тут же подхватил:

– Верим! Верим!

– Спали степняков!

– Дотла спали!

Дара истуканом застыла на ступенях терема. Глаза бегали от одного лица к другому. Радость и ярость, вера и боль – их чувства смешались в жуткое месиво. Люди улыбались, но лица оставались злыми, а из глаз текли слёзы. Дара растерянно оглядывалась по сторонам, и каждый выкрик, каждый взмах руки вырывал из прошлого воспоминания, которые ей хотелось забыть. Она смотрела на ликующий народ, а видела перед собой Забытый переулок, наводнённый разъярёнными людьми.

Но толпа не накинулась на лесную ведьму, не разорвала на куски. Толпа приветствовала её, улюлюкала весело, хвалила её преступление и на новое зверство понукала.

Они не чувствовали запаха гари, не видели сожжённые тела, они не отнимали чужие жизни, задыхаясь от восторга. Они никогда не были на её месте.

Дара оглянулась на Ярополка, и он прочёл удивление в её глазах, понял незаданный вопрос.

– Они ждут, что ты спасёшь их жизни, убьёшь их врагов, пока они сами будут прятаться за городскими стенами.

– Я уничтожила Совин, – возразила Дара. – Там были люди… невинные…

– Сколько раз рдзенцы палили Старгород? – успел только сказать Ярополк, как к нему подошёл грузный князь Чернек и вовлёк в разговор.

Дара осталась в одиночестве среди толпы, ожидая Снежного князя.

– Да озарит Создатель твой путь, госпожа лесная ведьма.

Позади стояла высокая женщина. Была она немолода и сухощава, будто после долгой болезни, и вокруг рта и на лбу её застыли морщины, как если бы она постоянно хмурилась.

– Княгиня Лисецкая Здебора желает встретиться с тобой, – сказала женщина и указала на крыльцо княжеского терема, где на самом верху стояла старая женщина в богатых одеждах, наблюдая за лесной ведьмой.

– Так что она прячется? – удивилась Дара. – Все здесь собрались.

Незнакомка скривила тонкие губы.

– Иди за мной, госпожа лесная ведьма, – бросила она с презрением. – Княгиня тебя ждёт.

Дарина оглянулась на Ярополка, но он был окружён боярами, и каждый желал с ним поговорить, каждый требовал внимания. Княгиня Здебора тем временем ждала. Не стоило настраивать её против себя. Неохотно Дара поднялась по ступеням крыльца.

Княгиня оказалась худа, как тростинка. Шуба выглядела огромной, слишком тяжёлой на узких плечах. Зимы давно забрали её молодость и красоту, однако остались при ней стать и гордость.

Дарина поклонилась низко, с почтением, приветствовала хозяйку Лисецка, и княгиня слегка улыбнулась в ответ, пригласила пройти на женскую половину дворца.

Ступала Здебора неторопливо, будто вымеривала каждый шаг, и мало обращала внимания на снующих вокруг девок-чернавок, на склоняющих головы боярынь и даже на свою гостью. Она провела Дарину в горницу, где коротала дни за вышивкой, принимала боярских жён и вела с ними беседы и где теперь за столом накрыли обед для княгини и её гостьи.

Дара замешкалась, оказавшись в богатых палатах. Внутри было тепло, даже жарко, и стоило снять шубу, но под густыми соболиными мехами скрывались старые простые одёжки, которые она получила ещё в Пясках от старухи Здиславы.

Здеборе помогли раздеться служанки, и Дара смогла рассмотреть золотую нить на длинных рукавах и жемчужную вышивку на груди.

– Не стесняйся, дорогая гостья, раздевайся. Здесь жарко натоплено, – произнесла княгиня, и её служанки тут же подскочили к Даре.

Дара осталась в своей штопаной льняной одежде, гордо расправила плечи и села за стол. Она не отвела глаз от княгини, а та не смогла скрыть презрения.

Все яства на столе выглядели немыслимо вкусно. Стояли там и жареный поросёнок, и треска, и пряники. В походе даже Ярополк питался простой кашей, порой курятиной, а Даре и при жизни в Златоборске не выпадало счастья отведать подобных кушаний, и теперь, оставшись наедине с княгиней, она растерялась.

Немногословной оказалась Здебора. Она ела осторожно, откусывала маленькими кусочками, и Дара засмущалась самой себя, простых своих привычек. Обычно она громко чавкала – за это её даже Горица ругала, – и теперь кусок не лез в горло. Она решилась только откусить немного от пряника, запила водой и села, ожидая, пока княгиня решит закончить эту пытку.

– Князь Чернек попросил меня позаботиться о тебе, – произнесла наконец Здебора, отложив в сторону тонкий нож, которым нарезала рыбу. – Он наслышан о новой лесной ведьме и рад, что ты будешь защищать наш город.

Дарина кивнула, проговорила что-то невнятное в ответ. Здебора смотрела внимательно, каждый жест подмечала, каждое слово.

– Ты, дорогая гостья, верно, устала с дороги. Всё-таки пусть ты и могущественная ведьма, но всего лишь женщина. Маланья, – позвала она, и тут же на пороге возникла рослая служанка, которая встретила ранее Дару на крыльце. На поясе её висела большая связка ключей. – Проводи нашу гостью в её опочивальню, позаботься обо всём.

– Слушаюсь, княгиня, – поклонилась Маланья.

Дара не спешила идти за ключницей.

– Я бы хотела сначала обсудить дела с Великим князем, – сказала она. – Быть может, я нужна ему.

– Если будешь нужна, так он за тобой пришлёт. – Взгляд у Здеборы был строгий, колючий. – Великий князь теперь с моим мужем беседует, у них разговор важный и долгий, после совет намечается. Женщины в государственных делах не разбираются, тебе не стоит беспокоить князя.

– Это ему решать, – вырвалось у Дары.

Лишь глаза выдавали недовольство княгини.

– Я хочу сначала встретиться с Великим князем и послушать, что он скажет. – Дара медленно поднялась из-за стола, посмотрела на княгиню сверху вниз. – Пришли, княгиня, мне холопку, чтобы помогала и дорогу в тереме показывала, за это благодарна буду. А пока нет у меня времени на отдых. Как ты и сказала, для дела я в Лисецке, для его защиты.

Здебора подняла кубок, сделала глоток и только после сказала:

– Маланья, проводи гостью, куда она пожелает.

– И ещё, княгиня, прошу тебя поселить вместе со мной мою сестру Весняну.

– Рада буду вас у себя принять. – Губы Здеборы растянулись в улыбке.

Глаза княгини оставались бледными, холодными, точно у рыбы.

Здебора оказалась права, Ярополк был занят. Дара прождала почти две лучины, пока не вышел Третьяк и предупредил, что совет затянется надолго.

После Третьяка стали выходить из дверей дружинники и знатные бояре, Дара приметила среди них Стрелу и позвала. Странно было говорить с ним после их знакомства в Совине, после того, как Дара узнала, зачем Стрела на самом деле находился в Рдзении. Повернись всё иначе, окажись рядом княжич Вячеслав, так, быть может, Стрела не стал бы беседовать с Дарой и тут же перерезал ей горло. Но теперь он стал женихом её сестры, дружинником её князя. Они были на одной стороне. Пока что.

– Не знаешь, надолго ли затянется совет? – спросила Дара, мучительно пытаясь вспомнить настоящее имя Стрелы.

– Думаю, да. Великий князь пока только нам раздал распоряжения, с ним остались воеводы и князь Чернек. А ты чего ждёшь?

Дара замялась, не ответила. Не объяснять же дружиннику, что она надеялась поговорить с Ярополком о Здеборе, попросить совета, как вести себя дальше?

– Скажи, – вместо этого попросила Дара, – я видела с тобой ополченцев, которых ты показывал князю. Среди них был один парень из деревни Мирной, откуда он там?

– Мирная принадлежит моему дяде, он собрал ополченцев и отдал под моё начало, чтобы я привёл их на службу к Великому князю.

Дара не решалась говорить дальше, и Стрела сам предложил:

– Устроить вам встречу?

– Если можно.

– Тогда чего время терять? Пошли, заодно займусь их размещением.

Дара оглянулась на закрытые двери в последний раз и пошла за Стрелой.

В городе стояла суматоха. Не готов оказался Лисецк к княжескому ополчению. Немало людей он принял, когда прибыл в город Мстислав Мирный, но ещё больше привёл с собой Ярополк.

Стрела направился прямиком к длинной гриднице, где жили дружинники, и попросил подождать снаружи.

– Как звать твоего товарища?

– Богдан из деревни Мирной. Скажи, что его ищет дочка мельника Молчана.

Стрела кивнул и быстро взбежал по ступеням, хлопнув тяжёлой дверью.

Дара ждала в нетерпении, волновалась, дёргала черный мех своей шубы. Ей не давал покоя тяжёлый взгляд Богдана, когда они увиделись поутру. Отчего так недружелюбно он смотрел, словно Дара ему враг?

Из гридницы выходили люди, и каждый раз, когда распахивалась дверь, Дара вздрагивала. Ей было страшно встретить Богдана, как если бы он стал навьим духом, явившимся из мира мёртвых, из прошлой жизни.

– Вот твой товарищ, – наконец на пороге показался Стрела.

Позади него стоял Богдан. Рядом с ладным юрким Стрелой деревенский парень казался неказистым. Невысокий, широкоплечий, он был сложён, как медведь, а одет в простой овечий тулуп. Дара невольно сравнивала Стрелу и Богдана и отчего-то думала, как странно, как чудно было бы, окажись здесь Милош. Он бы, верно, посмеялся над её девичьим увлечением, даже устыдил бы за «дурной» вкус. А ведь когда-то Дара была почти влюблена в него, и не только она. Многим девушкам из Мирной и Заречья нравился Богдан.

Он не изменился, остался прежним в сотнях вёрст от родного дома, а Дарина за минувшие месяцы прожила десяток разных жизней и почти позабыла, какой была дочка мельника.

– Не задерживайся, – велел Стрела Богдану. – У меня со всеми вами ещё разговор будет. А ты, Дарина, передай, пожалуйста, Весняне, что я вечером загляну.

Строгим, удивительно серьёзным сделался Стрела, Дара с трудом узнавала его.

– Хорошо, Ростислав, – вспомнила она наконец его имя. – Передам. Заходи, будем ждать.

Приглашение вышло неискренним. Нехорошо, что парень ходил к незамужним одиноким девушкам, злые люди могли напридумывать сплетен про Весю, опорочить её честь. За себя Дара не беспокоилась, лесной ведьме терять нечего.

Стрела ушёл, и Богдан спустился с крыльца, глянул на Дару искоса, из-под ресниц.

– Да озарит Создатель твой путь, госпожа лесная ведьма, – хрипло произнёс он. – Давно не виделись.

– Здравствуй, Богдан, – Дара рассматривала его, думая, как лучше начать разговор. – Какая же я тебе госпожа? – усмехнулась она.

– Так все тебя теперь госпожой величают.

– Ты меня всегда Даренькой звал, – напомнила она.

– Так то я звал дочку мельника, а не лесную ведьму… Нашла ты, значит, свою мать, – метнул он острый взгляд, в самое сердце попал.

Все в деревне верили, что мать Дарины сама лесная ведьма, только Старый Барсук и Молчан знали, что случайная рдзенская чародейка выносила ребёнка и сбежала.

– Нашла, – признала Дара. – Только она мертва, её казнили Охотники.

– Ты за это спалила Совин?

– И за это тоже.

Мимо то и дело сновали люди, одни заходили в гридницу, другие выходили, Дара с Богданом мешались всем на пути. Они отошли в сторону, встали под закрытыми окнами, неловко глядя в разные стороны, только не друг на друга. Странной вышла их встреча, словно два незнакомца пересеклись случайно, и говорить им оказалось не о чем, каждое слово рождалось тяжело.

– Расскажи, пожалуйста, как там дед Барсук, как Ждана? Давно их видел?

– Неплохо они, здоровы, это главное. Зареченские от них ушли, как только общую избу поставили. Старый Барсук снова ходит, но на мельнице он теперь совсем не помощник. Не знаю, как Ждана по весне одна справится.

Заныло сердце, на глазах неожиданно, пугающе быстро выступили слёзы.

– Как ты оказался в ополчении? Зачем согласился идти на войну?

– Никто меня не спрашивал. Приехал боярин, велел людей собирать, меня выбрали, так как я здоровый и сильный. Вот, теперь сражаться учат.

Они снова неловко помолчали. Дара кусала губы, Богдан глядел куда-то вдаль, топтался на месте, смешивая снег с грязью.

– Я могу попросить Великого князя отпустить тебя домой, – предложила Дара. – Он пойдёт мне навстречу.

Богдан вдруг посмотрел прямо ей в глаза, пронзительно, обиженно.

– Не надо, госпожа лесная ведьма, – процедил он. – Всё в порядке, не я один из Мирной пришёл, своих не брошу.

– Ты единственный сын у отца, кто будет ему помогать?

– А сейчас не только мой отец наследника может потерять, у всех так, – упрямо сказал Богдан. – Ты, госпожа, не сердись, а я пойду. Боярин Ростислав меня одного ждать не будет, за опоздание ещё и выпороть велит. А сестре своей, раз она тоже тут, мои добрые пожелания передай.

– Богдан! – Отчаяние прозвенело в голосе. Дара протянула руку, пытаясь ухватить юношу за локоть, но он быстро взбежал на крыльцо.

– Прощай, госпожа, – громко хлопнула дверь.

Дарине стало тошно и мерзко, словно помоями её облили. Что она сделала, чтобы Богдан её ненавидел? Вспомнились тут же собственные насмешки и издёвки, злые игры, в которые она играла с парнем. Но никогда прежде Богдан не говорил с ней так холодно. А теперь словно стена между ними выросла. Что же выходит? Он мог простить ей жестокость, но не превосходство?

Солнце уже клонилось к земле, быстро тускнели краски.

Дарина поспешила вернуться в княжеский дворец, на женскую половину и велела служанке найти её сестру.

Их с Весей поселили в большой тёплой палате, и пусть на двоих стояла лишь одна кровать, но она была мягкой и тёплой, застеленной меховыми шкурами. На полу лежали пёстрые ковры, а на стене напротив кровати висел бледно-синий гобелен лойтурских мастеров. Только в Рдзении, в домах Михала и ландмейстера Охотников Дара видела похожие гобелены, обычно рисовали на них цветы и сады, диковинных зверей и красивых девушек. На этом неизвестный мастер изобразил древний замок на берегу реки и толпу, что смотрела, как Охотники сжигают на костре женщину.

Языки пламени посерели от времени, чёрными тенями стали люди на берегу, лишь голубые воды и лазурное небо сохранили былую яркость, но нельзя ошибиться, невозможно не узнать Охотников, невозможно забыть лойтурские стяги и знаки ордена Холодной Горы.

Дара слишком хорошо помнила, как пахла палёная человеческая плоть.

Руки задрожали, горло словно сжала удавка, и из груди вырвался крик. Страшный, истошный.

Дверь отворилась, вбежала перепуганная служанка, замерла посреди комнаты.

– Что случилось?.. Госпожа, – растерянно проговорила она.

– Вон! – рявкнула Дара. – Пошла вон!

Девка кинулась прочь, а Дара сама поспешила за ней.

– Стой, – рявкнула она в спину убегающей девушке.

Служанка обернулась, лицо её вытянулось, побледнело от страха, но она не посмела ослушаться.

– Отведи меня к Великому князю, – приказала Дара.


В покои Снежного князя она вошла неуверенно. Гнев успел затихнуть, но страх по-прежнему глодал сердце.

Ярополк сидел у печи в резном кресле, застеленном шкурами, пил из простой деревянной кружки. У печи копошился Третьяк, ворочал дрова кочергой, дабы распалить огонь.

– Вечер добрый, Дарина, – приветствовал князь.

Он взглянул на неё мельком и сделал глоток.

– Что стряслось? – Князь вытянул руку, и Третьяк тут же поспешил забрать у него кружку.

– Как ты понял, что что-то стряслось?

– Мне бы хотелось верить, что ты соскучилась по мне, но это вряд ли, – он произнёс это будто игриво, но во взгляде не читалось никакого интереса, одна усталость. – Так что случилось?

Дара покосилась на Третьяка, но Ярополка будто не беспокоило его присутствие, значит, при холопе можно было говорить.

– Я повздорила с княгиней Здеборой.

Ярополк едва заметно переменился в лице.

– Быстро ты… Рассказывай.

Дара оглянулась по сторонам, подумывая присесть, но лавки стояли далеко от кресла князя, и девушка решила остаться на ногах. Да и рассказ вышел коротким. Дара искренне повинилась в собственном дурном нраве и высокомерии, поведала, как черства была с ней княгиня и как сама Дара резко отвечала на холодное гостеприимство.

– Старушка Здебора не меняется, – проговорил себе под нос Ярополк. – Третьяк, что скажешь?

Холоп собирал грязную посуду на столе, чтобы унести из покоев.

– Скажу, Великий князь, что у неё пуговицы на кафтане со рдзенскими совами, я успел заметить, когда Чернек её тебе представлял. А ещё мне рассказали, что в местном храме Пресветлый Брат – лойтурец. Говорят, Здебора его с собой привезла, ещё когда замуж выходила, она ему и помогла так высоко подняться.

– Лойтурец, значит, – хмыкнул Ярополк. – Впрочем, чего ещё ждать от Здеборы? Княгиня рдзенка, – пояснил он Даре. – Чернек взял её в жёны по настоянию моего деда, она в родстве с Болеславом Лисицей из совета Старшей Совы. Древний рдзенский род, сильный. Его предки основали Лисецк. Неудивительно, что лесной ведьме Здебора не рада.

– Так что мне делать? Она же смерти моей хочет, – Дара услышала, как предательски дрожал собственный голос.

Ярополк повёл бровью, нахмурился.

– Не показывай никому своей слабости. Быть может, даже продолжай быть заносчивой и наглой, – усмехнулся он. – Пусть злится. Здебора верит, что властна надо всеми в Лисецке, так покажи ей, что это не так. Ты же лесная ведьма.

Он оглядел внимательно Дару с ног до головы, и улыбка тут же потухла.

– Она тебя в этом видела?

Дара неловко поправила складки старой понёвы, кивнула.

– Совсем забыл, что из всех нарядов у тебя только шуба. Третьяк…

– Завтра подберу новые платья.

– Сегодня, – велел Ярополк. – И ещё бусы, перстни, гривны – возьми из моих сундуков всю эту ерунду, если чего не найдёшь, то купи. И вот ещё, найди моё Писание. Оно должно быть в…

– Знаю. – Холоп шустро метнулся в угол спальни, поднял крышку одного из сундуков и достал нечто, обёрнутое багряным бархатом.

– Вот, возьми моё «Слово на Рассвете», Дарина, – сказал Ярополк, и девушка приняла из рук холопа книгу, развернула ткань.

Священное Писание было в тяжёлом позолоченном переплёте, от золотого сола посередине к краям расходилась медовыми лучами янтарная россыпь.

Дара бережно держала книгу, поражаясь её красоте. На всю Мирную только у брата Лаврентия имелось Писание, было оно не в золотом, а в кожаном переплёте. Троутосец привёз «Слово» с Благословенных островов и дорожил им больше, чем собственной жизнью. Сама Дара почти не держала в руках книг, отец учил её писать на кусках бересты, а то и вовсе рисовал буквы палкой на земле. Теперь же ей досталось настоящее сокровище.

Девушка подняла глаза на Ярополка, он улыбался, и Дара осторожно, со странным, священным почти трепетом открыла первую страницу. На ней изображено было имперское кайло Константина-каменолома.

– Спасибо, Великий князь, – поблагодарила Дара. – Я буду беречь твой подарок.

– Надеюсь. Только учти, что Писание тебе не для красоты, а для дела. С завтрашнего дня дважды в день будешь ходить на службу в храм. Молись там поусерднее, чтобы ни у кого и сомнений не возникло, что ты веришь в Создателя, а не в Перуна с Мокошью.

– Но я же лесная ведьма…

– И что с того? Пусть силу тебе даст хоть сама Аберу-Окиа, покуда ты используешь её во благо, народ будет тебя любить. И бояться, раз эта самая сила у тебя есть. А правды никто знать не должен. Будем надеяться, что до весны никто тебя не раскусит.

Дедушка говорил, что зима не позволит лесной ведьме окрепнуть, не даст золоту в крови разгореться. Солнце не будет греть до самой весны, а Дарина останется не сильнее деревенской знахарки.

– Будем надеяться, – повторила девушка за Ярополком. – Спасибо за твой подарок и за советы, Великий князь.

Ярополк чуть склонил голову к правому плечу.

– Счастлив порадовать тебя, Дарина.

Дочка мельника плохо различала, что таится за сладкими речами, да и сама говорить красиво не умела, но ей немало пришлось услышать лживых ласковых слов от Милоша.

Она постаралась улыбнуться.

– Я счастлива просто быть здесь, подле тебя, Великий князь.

Ярополк не поверил бы, заметь он смущение на её лице, не поверил бы он и преданности или восхищению. Лесная ведьма улыбнулась лукаво, так, как улыбалась Милошу зимними ночами.

– Где бы я могла столькому научиться? Думаю, любопытно будет поиграть с лисецкой княгиней.

– Не заиграйся, Дара. Здесь нужен опыт.

– Но у меня хороший учитель.

– Лучший, – поправил Снежный князь, и Дара рассмеялась его шутке, сверкнула тёмными глазами из-под ресниц.

– Лучший, – повторила она. – Спокойной ночи, князь.

В спальне на женской половине терема ждала сестра. Весняна уже расстелила постель, взбила подушки и теперь тихо, почти испуганно пыталась ругаться со служанкой, которая хотела навести порядок в комнате.

Дара остановилась на пороге, наблюдая, как девушки упрямо перетягивали друг у друга серебряный кувшин для воды.

– Мы с сестрой справимся без твоей помощи, иди, – сказала Дара.

Служанка посмотрела на лесную ведьму с нескрываемым возмущением. Дара равнодушно выдержала её взгляд. Странно, чудно было девке прислуживать простолюдинкам, пусть и вольным. Верно, только страх перед ведьмой или боязнь ослушаться княжеского приказа удерживали её здесь.

– Поутру ты мне понадобишься, проводишь в храм на рассветную службу, – предупредила Дара служанку, прежде чем та выскользнула из их с сестрой покоев.

Веся с раздражением грохнула кувшин на стол.

– Да как же так? – вздохнула она с возмущением. – Дара, что же нас теперь и кормить с ложечки будут, как маленьких? Она меня привела сюда, сказала, что мы с тобой будем жить вместе, а потом как начала хозяйничать, меня вообще не слушала.

– У знатных людей принято, что за них всё слуги делают, даже умываться и одеваться помогают, – сказала Дара, и так странно было ей вспоминать о своей жизни в Златоборске, пояснять сестре то, что стало для неё привычным. – Но её злит, что мы с тобой простолюдинки. Ничего, смирится. И ты привыкнешь. Неловко это, правда, поначалу. Главное, что мы теперь вместе.

– Верно, ты права, – согласилась Веся, продолжая осматривать спальню, как вдруг взгляд её упал на гобелен. – Ох, Дарка, ты видела?

– Да.

Пару мгновений они с сестрой стояли рядом, разглядывали побледневший от времени костёр и горящую на нём ведьму.

– Холодно что-то у нас, ты не мёрзнешь? – невинным голоском спросила Дара. – А то дров никто не принёс.

– Не холодно вовсе, – честно ответила Веся. – Ты раздевайся поскорее и залезай в постель, смотри, какие тёплые шкуры.

– Лучше огонь в печи пожарче растоплю.

И Дара рванула гобелен со стены. Ткань затрещала в одном углу и легко порвалась. Девушка дёрнула сильнее, ещё раз, ещё и, наконец, бросила гобелен себе под ноги.

– Что ты делаешь? – испугалась Веся. – Он, должно быть, такой дорогой!

– Ничего, расплачусь с княгиней как-нибудь, – процедила упрямо Дара и протащила гобелен по полу.

На столе в ларце для рукоделия лежали ножницы.

– Веся, помоги, – пропыхтела Дара, усердно разрезая ткань. – Возьми нож и рви эту тряпку помельче, целиком в печь не влезет.

Когда пришёл поздним вечером Стрела, девушки кидали лоскуты ткани в открытую печь, и огонь пел весело, принимая угощение. Ростислав присел рядом на постеленную на голый пол лисью шкуру, взял из кучи огрызок гобелена.

– Охотник, – тут же узнал он длинный меч со знаком Холодной Горы.

Дара молча забрала у него лоскут и кинула в огонь.

– Расскажи, – попросила она. – Только честно, зачем Ежи привёл меня к вам? Что вы ему обещали?

Стрела оглянулся на Весю, будто спрашивая её разрешения, и только после ответил:

– Мы с Небабой угрожали ему, грозились убить. Парниша испугался до смерти, он бы кого угодно привёл, не только тебя. Правда, взамен он взял с нас обещание вывести из города Весю и остальных, кого получится.

– Значит, Ежи знал, что вы пришли по мою голову.

– Конечно, знал, да и был не слишком против.

– Ясно.

Веся прильнула к Даре, положила голову на плечо сестры.

– Он не со зла, подумай только, как страшно ему было. Ты видела Небабу? Он же здоровый, что медведь.

– Страшно, конечно, – согласилась Дара мрачно. – Скажи ещё кое-что, Стрела, кому ты теперь служишь? Княжичу Вячеславу или Великому князю?

– Я состою в дружине Великого князя. Пока Мстислав правил, мы под его началом ходили, только князь все дела по дружине княжичу передал. Теперь выходит, что мы Ярополку служим.

– Значит, княжичу ты больше не подчиняешься? – Дара повернулась к Стреле, чтобы лучше видеть его лицо.

Огонь в печурке пылал ярко, почти как солнце.

– Нет.

– И если он прикажет меня убить, ты ослушаешься?

Ростислав не выдержал её взгляда, обернулся вновь на Весю, ища совета.

– Ну и вопросы ты задаёшь, – пробурчал он. – Плохо же тебе, наверное, спится, раз такие мысли мучают.

– Будут мучить, раз жених сестры помышляет о моём убийстве.

– Дара, да что ты говоришь такое? – ахнула Веся, хватая её за руку. – Ростислав никогда не навредит тебе, я же его невеста, а ты будущая своячница.

Стрела не сказал ничего, а Даре больше слов и не требовалось.

Веся поднялась, чтобы позвать холопа и попросить принести им ужин. Её тихий ласковый голос был слышен из-за двери. Дара прислушалась, повернулась к Стреле.

– Постарайся справить свадьбу до весны, – прошептала она.

– Что? – он удивлённо распахнул глаза. В его зрачках отражались огоньки свечей, их тёплый свет делал грубое разбойничье лицо мягче и приветливее.

– Тише, я не хочу, чтобы Веся услышала, – едва слышно сказала Дара. – Пожалуйста, постарайся справить свадьбу до наступления весны. Веся меня не послушает, но когда станет твоей женой, то будет обязана тебе подчиняться. Ей не место здесь. Она будет в опасности. Пожалуйста, женись на ней поскорее и отправь к себе домой. Я боюсь за неё.

– Я тоже, – прошептал Стрела.

Они смотрели друг другу в глаза, не мигая, и, кажется, впервые между ними возникло согласие.

– О чём шепчетесь? – раздался голосок Веси.

– Думаем, что бы ещё из княжеского дворца на растопку отправить, – усмехнулась Дара и подвинулась в сторону, чтобы сестра могла сесть между ними.

Веся взяла Дару за руку, положила голову на плечо Ростиславу. От печи шло тепло, и зима за окном стала не так страшна.

Гобелен скоро прогорел, наступило позднее время, и пора пришла гостю прощаться.

После, когда Веся готовилась ко сну и переплетала толстую косу, Дара осталась сидеть у огня и рассказала о встрече с Богданом. Веся от волнения готова была сразу побежать к нему в гридницу.

– Он что-нибудь рассказал о домашних? Как мать с отцом? Как дед? – распереживалась она. – Всё хорошо?

– Все здоровы, – соврала Дара.

Богдан мог случайно упомянуть, что Молчана больше нет на свете. Как Веся это переживёт?

«Как переживёт Ждана весну? – пришло отчего-то на ум. – Как она будет одна работать на мельнице?»

Если мачеха не справится, то они со Старым Барсуком умрут от голода, некому будет им помочь.

«Но, верно, Ярополк мог бы послать к ним холопа в помощь, а то и двух. Быть может, он даже подарит мне холопов, если я попрошу», – подумала Дара.

Раз Великому князю нужна лесная ведьма, так лучше ему постараться заслужить благодарность и верность Дарины.

Только мало толку от ведьмы без силы.

Дара заглянула в нутро печи, вгляделась в самую сердцевину огня, потянула золотую нить, затянула покрепче, привязывая к запястью.

Неожиданно печка громко охнула, содрогнулась, и огонь погас. В спальне стало совсем темно, даже свечи потухли.

Дара заморгала, ослеплённая вспышкой силы. Кровь её ярче вспыхнула на мгновение.

Этого было мало.

#### Глава 4

Ратиславия, Златоборск

Месяц лютый

Стольный град запомнился Милошу другим. В начале лета он увидел его ярким, шумным, нарядным. Тогда Златоборск пестрел богатыми теремами, слепил разнопёрыми красками, радовал глаз весёлыми нарядными девушками и заморскими гостями. Златоборск был беззаботен и весел, как и положено богатому городу, что стоит далеко от границ и не знает войн, который не сторожат цепные псы, носящие знак Холодной Горы.

Зимний Златоборск побледнел и будто даже обезлюдел, хотя на каждом углу сидели теперь беженцы в изношенных одеждах и с усталым равнодушием просили милостыню. По-прежнему галдела ярмарочная площадь, но торговали теперь не дорогими тканями и драгоценными камнями, а мукой, рыбой и репой. Исчезли с улиц горделивые троутосцы и шумные бидьярцы, не видно стало купцов из вольных городов и с островов Лу Ху Чу, всех их заменили хмурые скренорцы.

Резкая грубая речь северян звучала отовсюду, и Милошу вдруг ратиславский язык показался мягче и приятнее, чем прежде. Он поймал себя на том, что вместе с другими ратиславцами недружелюбно косился на скренорцев, избегал их тяжёлого взгляда и торопился пройти мимо, когда замечал на своём пути.

И, что чудно, его куда охотнее теперь принимали местные, чем прежде. Милош остановился на постоялом дворе в предместьях и поначалу сторонился хозяина и его жены, но в первый же вечер неожиданно разболтался с обоими.

От хозяина пахло чесноком и хмелем, он поставил перед гостем кружку с пенящимся пивом, нарезал хлеба и сала и присел за стол сам. Милош не приглашал его, да и не был единственным посетителем в зале, оттого ещё сильнее удивился неожиданному дружелюбию.

– Попробуй сала, – вместо приветствия сказал хозяин и сам положил в рот толстый кусок с тонким ломтём хлеба. – Моя жена с Трёх холмов, из ваших, её мать научила, как правильно засаливать. Хорошо выходит. – Он облизнулся и вытер рукой жирные усы. – Я Ачим, будем знаться, – и хозяин протянул над столом всё ту же грязную руку.

Милош с плохо скрываемым отвращением посмотрел на сальные мужские пальцы, но сдержался, пожал руку хозяина.

– Милош.

– Что ж, Милош, далеко путь держишь или здесь, в Златоборске останешься? – Ачим покрутился на стуле, усаживаясь поудобнее, разложил локти на столе и принялся с двойным усердием за сало с пивом.

– Ещё не решил.

Милош поглядел на поставленную перед ним кружку и тоже сделал глоток. В животе было пусто с самого утра, а хозяйка всё не несла заказанный ужин. Чесночный дух дразнил, манил, и юноша взял кусок сала, положил на хлеб.

– Хорошо сало, – признал он. – И вправду как рдзенское.

– Ну, так, – хмыкнул Ачим. – Врать не буду. В Златоборске больше никто так сало не делает, как моя жена.

Голод одолел брезгливость, и Милош накинулся на угощение, он ел жадно и так же жадно вдыхал запахи хлеба, хмеля и чеснока.

Ачим наблюдал за ним и пил пиво. Милош ловил на себе взгляд хозяина и никак не мог разобрать, что тот означал.

– Помню, точно так же после Хмельной ночи вы все шли через Златоборск, – сказал Ачим. – Сначала один, два, а потом сразу толпой. Думал, всей Рдзеней так к нам и перейдёте, ан нет, остались ещё, значит.

Милош перестал жевать, замер, посмотрел напряжённо на хозяина.

– Остались? – спросил он невнятно с набитым ртом.

– Чародеи, – пояснил Ачим. – Или ты не потому сюда прибежал? Даже до нас дошли вести, как Охотники свирепствуют после пожара. На днях, говорят, запалили такой костёр на берегу Модры, что даже до Старгорода дошёл дым. Люди от ужаса и смрада прямо на улицах падали, прости Создатель, – и он осенил себя священным знамением. – Запах человеческой плоти… он… ну, ты-то, верно, знаешь лучше моего.

Кусок хлеба встал поперёк горла.

– Да не боись, не выдам тебя, – заверил Ачим. – Ты в Златоборске теперь, городе княгини Златы, а не на лойтурской горе.

Недоверие точило сердце. Милош внимательно рассматривал собеседника, мечтая заглянуть ему в голову.

– Разве ваш князь не внук Императора? Он же носит кайло на своих знамёнах.

– Верно, – согласился Ачим. – Только кайло это тебе не знак Холодной Горы, да и вообще, князь взял к себе на службу лесную ведьму. Любопытно даже, что на это скажет его дед?

– Лесную ведьму?

На губах Ачима мелькнула улыбка. Он, довольный расспросами гостя, откинулся назад, ещё больше выпятив круглый живот, и продолжил:

– Наш Великий князь теперь в походе, собирает ополчение в Лисецке, к весне готовится. Видел, небось, сколько скренорцев на улице?

Милош кивнул и засунул в рот ещё кусок сала, лишь бы не проговориться, не выдать жгучее нетерпение. Но Ачим как назло продолжил рассказывать про северян:

– Их всех с собой княгиня привела, она теперь правит заместо мужа, перебралась из Снежного вместе с наследниками, а с собой позвала людей отца, этих проклятых северян. Зуб тебе даю, недолго они будут такими мирными, от этого народа жди беды. Любой скренорец хуже дюжины рдзенцев.

Хозяин будто и не заметил, что оскорбил гостя, он пил пиво большими глотками, оттого всё больше пьянел и становился болтливее. Милош молча ел уже пустой хлеб, позабыв про обещанный ужин, и слушал.

– Я ж помню, как раньше, ещё до того, как Ярополк в Снежном стал править, скренорцы деревни разоряли. У меня невестка с севера, она до сих пор плачется, что её отца в плен уволокли. Великий князь часто дружину посылал, да только без толку. Звери они, эти скренорцы, а не люди. Перуну по-прежнему молятся и другим богам, каким-то чужим, о которых даже здесь не слыхивали. Безбожники, одним словом. От таких жди беды, – повторил он. – Вот они сюда осенью притащились, сначала немного их было, а теперь тьма-тьмущая. Пресветлый Отец народ успокаивает, говорит, что скренорцы для охраны, для мира, значит, что княгиня их с собой привела, и они ей подчиняются. Только в городе уже мира нет. Как так нас скренорцы охраняют, если честным девкам от них спасу нет? А торговцы жалуются, что их обдирать стали, откуп требуют в три раза больше, чем раньше. Мне пока везёт, мой двор далеко от городских стен, не добрались ещё. Но скоро распухнут от алчности, мало им станет, тогда-то и начнётся…

– Что начнётся?

– Так ясно, что: власти захочется больше, а княгиня и рада будет всё под себя подмять. Уже, говорят, будто она с Фиофано цапается. Две бабы под одной крышей никогда не поладят.

– Что ты опять на баб наговариваешь?

Перед Милошем на стол поставили деревянную тарелку с пшённой кашей, а рядом копчёную колбасу.

Хозяйка упёрла руки в боки, гневно поглядывая на мужа.

– Чем языком чесать, шёл бы разобрался с нашим гостем из угловой комнаты, а то он жалуется, что у него клопы в кровати.

– Клопы? Леший бы его задрал, – заворчал Ачим. – А шёлковых простыней ему не подать?

– Вот и узнай, может, и подать, – хмыкнула презрительно женщина и посмотрела с любопытством на Милоша.

Ачим поднялся неохотно и ушёл, ругаясь себе под нос, а хозяйка осталась возле стола.

Полная, румяная женщина напомнила Горицу своим видом и привычкой понукать и ругать почти ласково. Разве что рушником она, как матушка, не замахивалась. Милош улыбнулся ей и спросил с некоторой опаской:

– Сильно ваши клопы кусаются?

– Да ты пойди найди хоть одного, соколик. Если получится, я тебя в свою постель пущу.

– Муж возражать не станет?

– Старый боров так дрыхнет, что и не заметит, – хохотнула хозяйка, и Милош рассмеялся то ли шутке, то ли родному мягкому рдзенскому говору.

Женщина не спешила уходить и внимательно, без всякого стеснения разглядывала гостя.

– Что ты, насовсем из Рдзении? – вдруг с материнской жалостью спросила она.

– Наверное, – пожал плечами Милош и взял наконец ложку, зачерпнул немного каши. – Только не знаю, куда здесь податься.

– А что ты умеешь?

Милош некоторое время сомневался, стоило ли говорить о себе правду, но всё же ответил честно:

– Я лекарь, обучался в Совине. Но, говорят, в Ратиславии каждая деревенская бабка разбирается в травах, да ещё и заговоры читает.

Женщина оглядела Милоша с головы до ног.

– Каждая, да не каждая, учёным лекарям князь будет рад, он теперь разных людей привечает.

– Да уж, слышал, что даже лесную ведьму, – будто невзначай обронил Милош и улыбнулся весело. – Неужели правда ту самую, из Великого леса?

– Так говорят, – выгнула бровь хозяйка. – Она ещё осенью в Златоборск с княжичем Вячеславом пришла, но после исчезла, и ходили слухи, что она убила кого-то на княжеском дворе. Но раз Великий князь её принял обратно, значит, врали.

Милош повёл глазами по сторонам. Народ в зале вёл себя тихо, каждый держался отстранённо, и в каждом Милош подозревал недоброе.

– Что же, князю всё равно на заветы храма? Создатель велел гнать ведьм и колдунов прочь.

– Соколик, наш князь сам внук лесной ведьмы и потомок Константина-каменолома, ему-то лучше знать, чем Пресветлым Братьям, что хорошо, а что худо. И уж не нам за него решать. – Она поджала губы и наморщила веснушчатый нос.

«Пусть и рдзенка по рождению, а говорит, как ратиславка», – отметил Милош.

– Твоя правда, не нам решать за князей, – согласился он мягко.

В ту ночь Милош не смог заснуть. Кровать и вправду кишела клопами, а из окон дуло, как если бы вместо ставней на них висело решето. Голова помутилась от выпитого на голодный желудок пива, Милош кутался в тулуп и плёл сеть заклятий, чтобы согреть холодную постель.

Ночной Златоборск был на удивление живым и шумным, но не для обычных людей – для чародеев.

Милош слушал непривычные шорохи и шепотки, щурился и видел даже сквозь стены, как вдалеке по улицам гуляли духи.

С тех пор как Милош покинул Совин, ему будто стало легче дышать. Пусть с города спала защита Охотников, но только здесь, далеко от их владений, навьи духи не боялись бродить среди людей. Их даже стало больше, чем прежде, особенно в Златоборске, словно что-то манило их в столицу.

Это сводило с ума и пьянило сильнее хмеля.

Милош продолжал плести заклятия, когда вздрогнул от необъяснимого волнения. Странная тревога прокатилась волной по улице, нахлынула, опалила первобытным ужасом и понеслась дальше. Он привстал и огляделся по сторонам, чтобы убедиться, что не отсюда кричала беда, а из-за стен постоялого двора.

Он подошёл к окну и распахнул ставни, пуская внутрь северный ветер. Сорвалось заклятие, рассеялась сеть, и в комнате тут же стало холодно, но Милош уже не обратил на это внимания. Он вгляделся внимательно в тёмную улицу, в чёрное небо без единой звезды, в далёкие размытые тени, что гуляли по округе.

Кромешная ночь царила вокруг, безлюдная, но только для человека. Вдалеке бил колокол, и с каждым ударом тише, темнее становилось вокруг. Огни потухали одни за другими, один детинец на высоком холме по-прежнему был ярко освещён.

Что-то странное творилось в городе. Там, за высокими стенами Златоборска, нечто чужое двигалось по площадям и переулкам.

Милош скинул тулуп, спрятал под тюфяком свёрток с драгоценностями и разделся догола, оставил одно лишь соколиное перо на груди. Кровь забурлила, запела, и кости начали ломаться, обращаясь в крылья и лапы.

Засвистел ветер, улетела вниз земля. Соколом чародей взмыл над городом и оглядел Златоборск уже с высоты.

Под сильными крыльями раскинулось чёрное поле, а в нём горели золотые звёзды. Не на небе, на земле – то навьи духи гуляли мимо домов. Медленно они плыли по окраинам столицы, но в сердце её, там, где стоял княжеский дворец и беспокойно пылало золото, что-то чёрное кралось хищным зверем, пробиралось всё ближе ко двору, разгоняя духов в разные стороны.

Милош бросился вниз, ещё сам не зная, зачем. Чем ближе становился княжеский двор, тем яснее проступали образы и слетали обманные чары.

То крался не зверь, не чёрная бесплотная тень. Человек.

Сокол резко вильнул в сторону, за башенки часовни, когтями зацепился за крышу и вскарабкался выше, чтобы выглянуть из-за укрытия во двор.

Стража будто не замечала незнакомца, хотя тот даже не скрывался. Он стоял посреди двора, смотрел прямо на окна терема, как будто мог видеть сквозь стены, как будто долго искал кого-то и наконец нашёл.

Человек скрывал лицо за высоким воротом и пушистой меховой шапкой – не разглядеть ничего.

На стенах детинца волновались духи, кружили хороводом, но ни один не смел приблизиться.

Сокол-чародей смотрел и с удивлением понимал, что этот человек ему знаком. Он уже видел и ощущал эту пустоту, холод, голод и алчность.

Чёрный человек сделал неуверенный шаг и снова замер. Ещё шаг, ещё один. Он ступил на крыльцо, оставаясь по-прежнему незамеченным, поднялся, отворил тяжёлую дверь и скрылся за ней.

Духи сорвались с места. Огромная тень проползла по крыше мимо Милоша, чуть не сбила сокола и нырнула в трубу.

«Домовой», – узнал чародей.

Дух-хранитель в княжеском дворце был сильный, здоровый, но даже он не остановил чужака.

Почему?

Любопытство терзало Милоша почти нестерпимо, и его тянуло пробраться во дворец, проследить за незнакомцем. Если бы Милош обратился теперь человеком, так остался бы совсем голым. А соколу во дворце было не место. Птица – не кошка, ей тяжело оставаться ловкой и тихой, крадясь по коридорам.

Милош сорвался с крыши и облетел дворец кругом, приглядываясь, прислушиваясь. Птица иначе ощущает, чем человек, но даже в соколином облике чародей видел пустоту, что гуляла внизу.

Внутри дворца тень долго металась от двери к двери и наконец остановилась. Нашла.

Оборотень опустился на крышу. Когти скребли по дереву, когда птица пыталась забраться на окно, заглянуть за ставни.

– Чего это там? Нетопырь, что ли? – раздалось внизу.

Милош замер, чуть не упав с узкой ставенки. Лапы сокола созданы, чтобы перебить хребет ворону или схватить зайца, а не карабкаться по стенам.

– Нетопырь? Зимой? Да ну, это птица.

– Какая, к лешему, разница? Эта дрянь в окно княжны долбится. Шарахни её копьём, – послышался второй голос.

Но прежде чем стражники попытались дотянуться наконечником копья до окна терема, сокол неловко сорвался, рухнул на самую землю, взметнул снег крыльями и взлетел, словно пьяный, качаясь и припадая вниз и снова взмывая уже быстрее и улетая прочь от княжеского двора.


Утро встретило мокрой промёрзлой постелью и больной головой. Мутило, крутило желудок и члены. Тело, отвыкшее от обращений, ломало и трясло. Милоша бил озноб, когда в дверь громко застучал хозяин постоялого двора.

– Эй, господин лекарь, вставай скорее, дело есть! – Если бы Милош не повесил засов, так Ачим, верно, зашёл бы, не церемонясь.

– Чего тебе надо? – пробурчал Милош еле слышно. Голос его не слушался, тело плохо подчинялось. Он оторвал голову от постели, не в силах подняться.

Ачим его не услышал и продолжил стучаться.

– Вставай, говорю, тебя к княгине требуют!

Милош закрыл рот рукой. Что за дрянь подливал ему вчера хозяин?

– Соколик, – послышался голос хозяйки. – По всему городу умелого лекаря ищут, пойди, помоги княжне.

Ногами удалось нашарить сапоги, только никак не получалось обуться. Милош плюнул на затею и босиком доплёлся до двери, поднял тяжёлый засов и чуть не упал на месте. Голова кружилась.

– Да ты совсем зелёный, соколик, – ахнула хозяйка, когда отворилась дверь. – Тебе самому лекарь нужен.

– Мда, не умеют рдзенцы пить, – крякнул Ачим. – Чего, добрый господин, совсем поплохело?

Милош только икнул в ответ и снова зажал рукой рот. Говорить он не мог и не желал, развернулся, поплёлся обратно к кровати, упал на холодные влажные простыни и закутался в одеяло с головой, поджимая длинные ноги.

Хозяйка закружила вокруг него, заквохтала, точно курица.

– Ачим, принеси гостю тёплой воды и горячей похлёбки, – раздавала она указания, а сама уже вытащила чародея из-под одеяла и принялась коротким гребешком расчёсывать светлые локоны. – Как же тебя развезло от простого пива-то, – приговаривала она с укором, пока нежные пальцы приводили в порядок его волосы.

– Пиво у тебя, хозяйка, хуже сала удаётся.

– Ты бы за такие гроши не жаловался, – оскорбилась женщина. – Ох, горе моё луковое, просто надо уметь пить.

– Я умею.

– Умел бы, так от пива бы тебя не косило.

Милошу хотелось сказать, что он не приучен пить дешёвое пойло бедняков, он привык к имперскому вину, но пришлось промолчать. Да и вряд ли дело было только в пиве. Тело отвыкло от чар, от обращений, и ночные волнения повлияли на него не меньше, чем хмель.

Вернулся Ачим, Милош умылся тёплой водой, хозяйка заставила его съесть немного похлёбки. Постепенно к телу вернулась жизнь, а к разуму ясность мысли.

– Так с чего вы меня подняли с утра пораньше? – сгорбившись над миской, Милош громко хлебал похлёбку.

– Обед уже, – крякнул смешливо Ачим.

– Княгиня с самого утра клич по городу бросила, ищут лекарей, зовут всех, кто есть в Златоборске. Молодая княжна приболела, помощь нужна. Я и подумала сразу о тебе. Раз ты работу ищешь, так это самый лучший способ на княжескую службу попасть.

Милош встрепенулся, выпрямился.

– Молодая княжна? – повторил он.

Ночью стражники говорили, что это под её окнами летал сокол, значит, именно к ней в комнату прокрался неизвестный гость.

– Княжна Мирослава, единственная дочь усопшего князя. Уж не знаю, что приключилось, но княгиня всех подряд созывает. Обычно при дворе есть свой проверенный лекарь, но, видать, приключилось что.

– Говорят, ещё осенью его лесная ведьма убила, – тихо, как страшную тайну, произнёс Ачим.

– Ведьма знахаря убила? Брешут. Ворон ворону глаз не выклюет.

– А, чтоб вас и вашу болтовню, – Милош схватился за голову. – Говорите тише.

Хозяйка деловито подняла с пола разбросанную одежду, отряхнула и оглядела с презрением.

– Пойдёшь в таком на княжеский двор, так засмеют, – заключила она.

– Пусть смеются, пока не увидят, на что я способен, – насупился Милош и протянул руку за одеждой. – Но твоя правда, хозяйка, стоит пойти помочь княжне.

Если он собирался попасть на службу к ратиславскому князю, то этот случай выпал как нельзя кстати. К тому же Милош мог наконец узнать, зачем незнакомец проник во дворец и искал княжну.


Никогда прежде, пожалуй, даже во время жизни своей в Гняздеце, когда целыми днями Милош оставался соколом, а по ночам брёл по дороге в Совин, не выглядел он так жалко. Одежда на нём была самая простая, много раз перештопанная, изношенная и сальная после долгой дороги. В пути Милош не рисковал одеваться в богатые одежды, чтобы никому в голову не пришло искать у него не то что драгоценности, которые он прятал за пазухой, но даже кошель с грошами. Но то было в пути, теперь ему предстояло встретиться с княжеской семьёй. Со слов Дары Милош понял, что пусть они, как и вся знать, холодны и высокомерны, но чародеев ценят и уважают. Только одно дело – одарённый чародей, а другое – лекарь-бродяга. Встречают всё же по одёжке. Хозяйка постоялого двора была права.

Впрочем, раз княгиня бросила клич, значит, плохи были дела у княжны Мирославы, не ждало время, и потому Милош сомневался, прежде чем отправиться на торговую площадь. Его опыт общения с рдзенской знатью заставил задержаться, пройтись по торговым рядам, присмотреться к готовому платью. Ясно, что было оно в разы хуже того, что шили на Милоша по заказу в Совине. С лотков продавали поношенные чужие кафтаны или те наряды, что не смогли выкупить у швей заказчики. Но Милош был высок и хорошо сложён, и даже чужое платье смотрелось на нём ладно. Он выбрал кафтан с меховой подкладкой, принадлежавший ранее, по словам купца, некому троутоскому благородному господину. Под кафтаном вышло спрятать драную рубаху и порты, только сапоги, увы, Милош так и не подобрал. Тогда он надел пару перстней Часлава, его же жемчужную серьгу и направился к княжескому терему.

Нелепый, верно, был у него вид: сверху каменья и меха, а снизу стоптанная кметская обувь, поэтому на княжеском дворе его приняли с ожидаемой враждебностью.

– Значит, ты лекарь? – с сомнением спросил скренорец, стоявший на входе.

– Странствующий ученик имперского целителя, – пояснил Милош и горделиво вскинул голову, поправил немытые волосы так, чтобы стражник разглядел и перстни на пальцах, и серьгу в ухе. – Слышал, княгине нужны мои знания и умения.

– Как сказать, княгиня Фиофано ищет умелых лекарей, а не голодранцев-обманщиков.

– Я как раз умелый лекарь, – с презрением процедил Милош. – Так что не трать моё время попусту и проведи к княгине.

Стражник шмыгнул кривым носом и почесал затылок.

– Подожди тогда, господин умелый лекарь, – передразнил он. – Я сообщу о тебе, а там пусть решают.

Милош остался во дворе и уже начал сомневаться, что его пропустят, когда скренорец вернулся и с недовольной миной разрешил войти. Видимо, немного желающих отозвались на приглашение княгини.

От серого морозного утра Милош скрылся в тёмных сводах дворца и поначалу ослеп, оказавшись в полумраке, где лишь редкий свет из-за закрытых ставней падал на стены и чертил на них светлые полосы.

Чародея встретила ключница, от её цепкого взора даже в полутьме не укрылись старые сапоги Милоша, но женщина ни словом о них не обмолвилась.

– Идём, господин лекарь, – позвала она. – Если поможешь княжне Мирославе, Великая княгиня тебя щедро наградит.

– Великая княгиня лекаря не ищет, – перебил скренорец. – А Фиофано больше не Великая княгиня.

Лицо ключницы перекосило. Оскорбление жгло ей губы, так и норовило сорваться, но она сдержалась.

– Ты, господин лекарь, не вздумай жульничать, – обратилась ключница снова к Милошу. – За обман у нас то же наказание, что и за воровство.

– И какое же наказание у вас за воровство? – полюбопытствовал Милош.

– Отрубают руки.

– Вряд ли мне такое понравится. Руки в работе лекаря пригодятся.

Внутри было темно и душно. Пахло смолой, но с каждым шагом по прогибающимся половицам в ноздри всё сильнее бил знакомый мерзкий смрад.

Кровь.

– Что случилось с княжной Мирославой?

Ключница чуть повернула голову, но передумала отвечать, поджала губы плотно, взмахнула длинной косой и пошла дальше. У тяжёлой двери стоял стражник, он был не из простых – на поясе висел меч, а в ухе болталась серьга, усыпанная бриллиантами. Смугл, черняв, и нос у стражника длинный, хищный. Троутосец.

– Откуда есть?

– Из Рдзении теперь, а до этого учился на Благословенных островах.

Троутосец осмотрел Милоша с сомнением и спросил на родном наречии:

– Где жил?

Не зря прошли уроки Стжежимира, Милош отвечал по-троутоски пусть и с сильным рдзенским говором, но бойко:

– Нигде. Я скитался, учился у разных людей, а учитель мой родом с Айоса, он был учеником самого Виссариона Акинского.

– Ну-ну, – недоверчиво пробубнил стражник, но всё же распахнул перед целителем дверь.

Чтобы войти внутрь, пришлось согнуть шею, дабы не удариться головой о притолоку.

На столе горел глиняный светильник, возле него, сложив руки на подлокотниках кресла и выпрямившись, будто кочергу привязали к спине, сидела Фиофано. Полная, одутловатая женщина, давно растерявшая известную на весь свет троутоскую красоту. Лицо покраснело, к мокрым щекам прилип белый платок, покрывавший голову. Возле княгини сидели служанки: одна обмахивала хозяйку опахалом, другая обтирала тончайшим платком, смоченным в воде, багровые щёки.

– Ты целитель? – княгиня не пошевелилась, только стрельнула чёрными глазами. Пальцы, унизанные золотыми перстнями, сжали резные подлокотники кресла.

– Я, Великая княгиня, – Милош поклонился, как умел, на рдзенский манер, пожалуй, недостаточно низко для ратиславской княгини. Но та стерпела.

– Кого лечил?

– Разных людей, всё больше знатных.

– Кого-нибудь от лютой смерти спас? От неизбежной смерти? От чёрного глаза?

– И с волховством сталкивался, если ты хочешь знать, Великая княгиня.

– Сам чародей?

Милош медленно разжал сведённые судорогой пальцы. От его ответа слишком многое зависело. Чего она желала? Простого человека, обученного лекарскому делу, или могущественного чародея, способного выхватить нить жизни из рук самой Морены-смерти?

– Мои родители были.

– Волховать можешь или нет? – нетерпеливо спросила княгиня.

– Отвечай по делу, – строго велела стоявшая за спиной ключница.

Милош посмотрел на неё из-за плеча с ледяным высокомерием, перевёл взгляд обратно на княгиню.

– В наше время такие вопросы задают на допросах в темницах или сразу на костре. Я пришёл не отвечать на вопросы, Великая княгиня, а помочь твоей беде. Есть ли разница, как я это сделаю и кто я такой?

Фиофано едва заметно покачала головой и махнула рукой.

– Делай, что умеешь, – сказала она.

Милош задержался на мгновение, он готовился, что княгиня пригрозит наказанием и даже смертной казнью за неудачу, но Фиофано не произнесла больше ни слова.

Девушки-чернавки поднялись, подвели чародея к большой постели, и только тогда среди взбитых подушек, меховых шкур и шёлковых покрывал Милош разглядел бледное, осунувшееся девичье личико.

Молодая княжна потерялась среди великолепия убранства. Щёки её были белы, как снег, волосы спрятаны под платком, а сама она лежала, укрытая до подбородка так, что наружу виднелись только нос и глаза.

Милош подошёл ближе.

– Что с ней случилось?

– Такой её нашли утром, лежала ни жива ни мертва, – полушёпотом ответила одна из чернавок. – Стали будить, она не просыпалась, приложили зеркальце, то запотело, а мы уж испугались, что госпожа отдала Создателю душу.

– Тьфу-тьфу-тьфу, – вторая девушка постучала по деревянному изголовью.

– Как прошла ночь?

– Тихо, спали все.

– И княжна спала одна? – допытывался Милош.

Он огляделся по сторонам, рассмотрел золотой сол в углу, большое мутное зеркало на столе и ларцы с украшениями, гребешки и ленты – всё, чем пестрели покои Мирославы.

– Нет, я здесь же дремала, у двери, как всегда, – ответила одна из чернавок.

– И ничто тебя не разбудило? – усомнился чародей.

– Тихо было, а мимо меня мышь не проскочит.

Не мог незнакомец зайти неслышно, не разбудив никого. Если девушка не врёт, открывающаяся дверь должна была её задеть. Но если неизвестный – чародей, то в его силах усыпить любого. В конце концов, он прошёл мимо стражи незамеченным.

Милош обошёл постель, покрутил головой, щуря глаза. Нет следа чар, не видно потухших плетений и сетей. Не в колдовстве дело, не только в нём.

– Мне нужно осмотреть княжну.

– Так вот она.

– Всю, – предупредил Милош. – Я должен понять причину её недуга.

Чернавки оглянулись с возмущением и страхом на княгиню.

Фиофано кивнула и отвернулась.

Милош откинул в сторону меховое покрывало и тяжёлые стёганые одеяла, стянул с девичьего тела тонкую шёлковую простыню и велел служанкам раздеть княжну догола. Девушки с молчаливым ропотом выполнили приказ.

Но осматривать всё тело не было нужды. На нём не нашлось ни изъяна, таким чистым и изнеженным оно было, только на сгибе локтя виднелся длинный струп. Кончиками пальцев Милош осторожно провёл по нему.

Как чисто и быстро всё зажило.

Он присел, оказался на одном уровне с Мирославой. Милош моргнул пару раз, прищурился и посмотрел искоса на княжну. Тёмной, безжизненной и бездыханной она казалась, холодной, как зимняя ночь, но в глубине, немыслимо далеко сияли золотые звёзды.

Кровь Златы не так слаба, как можно было ожидать. Но выпита досуха.

– Она потеряла много крови, – заключил Милош.

Фиофано села вполоборота, перевела мрачный взгляд с одной чернавки на другую.

– Кто из вас убрал всё здесь?

– Великая княгиня…

– Которая из вас? Ты, Забава? Не поверю, что Белуна додумалась.

Девушки рухнули в ноги Фиофано.

– Великая княгиня, клянусь Константином-каменоломом и семью его сыновьями, не было здесь крови, – заголосила Забава. – Белым-бела рубаха княжны Мирославы, посмотри сама! Это та самая рубаха, в которую её одели ко сну прошлым вечером. В спальне не пролилось ни капли крови, я же здесь спала, я бы не могла не заметить, если хоть бы волос на голове княжны иначе лежал. Чародей врёт!

Фиофано грозно и недоверчиво посмотрела на Милоша, но продолжила обращаться к чернавкам:

– Что же тогда, Мирослава прогуляться ночью вышла, пролила кровь свою и вернулась?! И уходила она не иначе как через окно?

– Не спеши винить девушек, Великая княгиня, – попросил Милош. – Не думаю, что сделанное им под силу.

– А кому да?

– Не знаю, – честно признался Милош. – Может, другому чародею.

– Уж не тебе ли?

– Зачем бы я пришёл сюда при свете дня, если мог прокрасться ночью так, что никто бы и не заметил?

– Не знаю. – Фиофано стала походить на надутую жабу, поджав тонкие губы и сощурив тёмные глаза. – Но другие чародеи в городе не объявлялись.

– Только те, о которых ты знаешь, Великая княгиня, – поправил Милош. – В Златоборске теперь много чужаков: беженцы из Рдзении и со всей Ратиславии, скренорские воины.

Фиофано нахмурила брови и снова отвернулась.

– Ты сможешь спасти мою дочь?

– Постараюсь сделать всё возможное. Вели служанкам распалить огонь поярче в печи.

Милош разглядывал мертвенно-бледное, как похоронный саван, тело княжны Мирославы. Огня будет недостаточно. Самого Милоша на это дело недостаточно.

– И пусть девушки никуда не уходят. Они мне тоже понадобятся.

Чернавки вздрогнули, схватились за руки, ища защиты друг у друга, и одновременно попятились.

– Не бойтесь, девушки, – улыбнулся Милош обаятельно, как умел, но впервые в жизни это не сработало. – Я вас не обижу.

#### Глава 5

Ратиславия, Златоборск

Месяц лютый

Ачим поставил перед Милошем пиво.

– Я не просил.

– Это угощение, платить не нужно.

Хозяин бесцеремонно уселся за стол. Милошу едва удалось скрыть разочарование. Меньше всего ему хотелось с кем-либо общаться.

– Ты доброе дело сегодня сделал, господин чародей, а доброе дело должно быть вознаграждено.

Милош с сомнением посмотрел на пивную пену, чуть не перелившуюся через край. Ему-то казалось, что сегодня он заслужил куда больше, чем кружку пива. Впрочем, так же считала княгиня: тяжёлый кошель приятно оттягивал пояс, но тратить заработанное было жалко.

Милош отпил и слизнул пену с верхней губы.

– Что, сало закончилось?

– А? – растерялся хозяин и весь как-то скуксился.

– Дурная затея – пить без закуски, – скучающе и немного надменно пояснил Милош.

Ачим выглядел перед ним провинившимся ребёнком. Он, видимо, боролся с жадностью, подумывал, как выкрутиться, но то ли совесть, то ли закон гостеприимства взяли над ним верх.

– Лада, подай дорогому гостю сала, – крикнул он в сторону.

Хозяйка повернула голову, улыбнулась Милошу, поймав на себе его взгляд.

Милош пригубил хмельной напиток и почувствовал, как сжался пустой желудок.

– Найдётся у тебя что мясное? – поборов себя, он решил, что награда позволяла и покутить разок. Конечно, при себе у Милоша было немало драгоценностей, но тратить их раньше времени он не желал, да и хвастать богатством в пути небезопасно.

Ачим отвёл в сторону глаза, призадумался.

– Поищу, господин чародей. Уж для тебя поищу. Сейчас туго с этим. То, что есть с осени, бережём, покуда война на пороге, но для тебя не жалко.

– С чего так?

– Так доброе дело, доброе, – приговаривая так, Ачим встал и поторопился на кухню.

Милош призадумался, не стоило ли заказать себе на пошив новое платье, когда место хозяина за столом заняла его жена. В руках у неё была миска с нарезанным тонкими ломтиками салом, дольками чеснока, ржаным хлебом и парой пирогов.

– Спасибо тебе, красавица, – подмигнул женщине Милош и тут же разломил пирог, он оказался с яйцом и луком.

Лада присела, сложила руки на столе и покачала головой, расплываясь в довольной улыбке.

– Ох, соколик, – вздохнула она.

– Что? – спросил с набитым ртом Милош и не сдержал довольного стона. – Какие у тебя, хозяйка, пироги! Сто лет таких не пробовал.

Уж какая была Горица мастерица на кухне, но пироги ей такие не давались, впрочем, как и сало.

– Руки у тебя золотые. Была бы у вас с Ачимом дочь, так я бы женился. Особенно если бы она удалась красавицей в мать, – опрометчиво пообещал он.

Улыбка стёрлась с румяного лица хозяйки.

– Была у нас дочь, – кусая губы, проговорила она.

Кусок застрял у Милоша в горле. Он прикрыл рукой рот и откашлялся.

– Я не знал.

– Откуда тебе? Ты человек в городе новый, это остальным известно, как мы её по осени искали, все деревни в округе обошли, – Лада отвела взгляд, краски стёрлись с её лица, даже будто серебро показалось в волосах. – Не могу сказать, что Жегота моя была красавицей, но умницей так точно. Рыжая, вся в отца. Ачим, пока не поседел, точно огонёк был.

– Что с ней случилось?

– Если бы я только знала. Пропала моя Жегота без вести, даже похоронить её по-божески не могу. А она мне везде видится, в каждой девушке. Однажды, клянусь, мне показалось, что я увидела её как живую вместе с княжичем Вячеславом. Но… куда моей Жеготе до княжича?

– Может, ещё найдётся, – без особой надежды сказал Милош. – Девушки порой сбегают из дома с хлопцами.

– Дай бог, – осенила себя священным знамением женщина. – Так что уж, соколик, – она отёрла руки о передник, поднимаясь из-за стола, – помоги княгине Фиофано, спаси её дочку. Нет хуже горя, чем терять родных детей. Она в последние полгода уже похоронила мужа и сына, жалко её.

– Княжне уже лучше, теперь она выздоровеет, – заверил Милош.

Уголок губ Лады дёрнулся.

– Вот и хорошо. – Она собралась уходить, но задержалась, спросила: – Не позвала тебя княгиня Фиофано на службу?

Милош пожал плечами. Он и сам надеялся получить приглашение, но Фиофано обещала позвать его ещё только раз, чтобы проверить здоровье княжны Мирославы.

– А должна? – спросил он и откусил от второго пирожка, тот был с капустой.

– Её сын Ярополк Снежный взял же к себе лесную ведьму. Я подумала, что и мать будет рада держать рядом с собой чародея. Да хотя бы назло новой Великой княгине.

– А что с ней?

– Говорят, Ярополк не только на службу взял лесную ведьму, но и в полюбовницы, – Лада шмыгнула носом. – Она девка молодая, сильная, княгиня Гутрун её, верно, всей душой ненавидит.

– Ты что несёшь, дура? – точно из-под пола рядом вырос Ачим.

– Мать свою – ведьму дури, а меня не смей, – хмыкнула Лада.

– Думай, с кем говоришь, – напомнил жене мужик.

– С дураком ратиславским.

– Видать, и вправду дурак, раз на тебе, рдзенке, женился.

Хозяйка фыркнула, забрала пустую кружку из рук Милоша и ушла на кухню.

Ачим проводил её хмурым взглядом и обратился к чародею:

– Свинины, тушённой с капустой да с морковью не желаешь?

– Отчего же, очень даже желаю, – сказал Милош, а самому уже стало жалко денег. Неизвестно, когда ему снова удастся заработать, а что награда от Фиофано, что честная добыча от Часлава могли пригодиться в будущем для чего-то другого, большего. Так не стоило ли пока обойтись простой кашей?

Но Ачим уже ушёл, и Милош остался один. Он угрюмо уставился на потёртую столешницу, пересчитывая мысленно свои сбережения и отгоняя проклятые, навязчивые, точно мухи в летнюю жару, мысли о Даре.

Значит, она была в Лисецке, служила князю и, быть может, не только её чародейский дар впечатлил Ярополка.

Великий князь был богат и знатен.

«И наверняка страшен, как водяной», – с отвращением подумал Милош, вспоминая тёмное одутловатое лицо его матери Фиофано.

– Совсем изголодался, что ли?

– А?! – Голос Ачима вырвал из забытья. Милош вскинул голову, растерянно разглядывая хозяина.

– Да смотрю, господин чародей, уже и пальцы себе кусаешь. Скоро принесу твой ужин, подожди ещё немного, – попросил хозяин и пошёл относить миску с пшённой кашей другому гостю.

Милош сжал тонкие пальцы.

В животе урчало, а на душе было вовсе погано. Милош едва дождался ужина, быстро поел и задолго до того, как погасили огни на постоялом дворе, ушёл спать.

Княжна Мирослава забрала немало сил, пусть Милош и черпал их из двух чернавок. Но, хочешь не хочешь, а всё равно потянешь из себя жизнь, плетя заклятия – такова неизменная плата. Главный источник всегда всё равно – чародей.

Постель снова оказалась холодной, а простыни влажными. Милош повалился без сил, закрыл глаза и пообещал себе, что вот-вот встанет и позовёт хозяина, потребует истопить в комнате и сменить бельё, но не смог даже поднять головы.

Он спал урывками, то и дело просыпался, точно выпрыгивал из-под набегающей волны, чувствовал, как дрожал от холода, но не мог совладать со сном и проваливался снова в забытье.

Так длилось бесконечно долго, пока из тишины безлунной ночи его не вырвал далёкий стон.

Оборвалась жизнь. Ещё одна. Бесплотный дух растаял в темноте, живой огонь рассыпался на сотни искр.

Милош подскочил на кровати, как ужаленный.

Неслышный для обычного человека вой разнёсся над городом. Не было сомнений, откуда он доносился.

Пару мгновений были потеряны, пока Милош размышлял, одеваться и бежать самому или вылететь соколом прямо из окна, чтобы подоспеть быстрее. Но много ли от него толку в птичьем обличье?

Он чуть не упал на тёмной лестнице, ударился о стол мизинцем на ноге и едва не потерял сапоги.

– Кто здесь?! – завопил Ачим. Мужик выскочил в одной рубахе да портах с топором в руках.

– Заткнись, – прошипел Милош сквозь боль. – Это я, пустошь тебя поглоти. Ку-у-урва, на кой здесь столько столов?

– Так это, люди тут жрут, – ошарашенно проговорил Ачим. – А ты куда собрался?

– Княжну вашу спасать, – натягивая рукав кафтана, проговорил Милош.

Он снял засов и распахнул дверь. В лицо ударил снег. Милош выбежал из-под навеса и увяз в выросших за пару лучин сугробах. Улицу замело, ветер и снег заслоняли видимость.

– Курва, курва, – повторял в отчаянии Милош и упрямо бежал вперёд, собирая снег подолом кафтана. Одежда тянула и задерживала его, и когда он уже приблизился к городским воротам, то скинул бестолковый ратиславский наряд.

– Кто идёт? – рявкнул стражник.

Милош ругнулся, вспомнив, что забыл отвести случайным прохожим глаза.

Отточенное мастерство превозмогало слабость. Пальцы сами сплели нить, золото вспыхнуло ярче.

– Куда он пропал?! – воскликнул стражник.

– Ёж, ты видел, ты видел? Он только что тут был.

– Чародей…

Милош пробежал мимо стражников. Колдовство сработало, но в глазах чародея потемнело, и дыхание сбилось.

Быстро он, однако, привык к той силе, что подарило фарадальское чудо, куда тяжелее оказалось привыкать заново к врождённым способностям. Будь у Милоша сила Дары, со своими знаниями и умениями он мог бы свернуть горы. Но он родился обычным чародеем, и силу приходилось постоянно черпать из окружения.

Пар вырывался изо рта. Снег и ветер толкали назад, к воротам, но Милош бежал по безлюдной улице, месил ногами снег, пару раз падал, поскользнувшись на льду.

В стороне мелькнули духи, сверкнули огненными глазами.

Высокие терема чёрными безликими тенями проносились мимо, княжеский двор становился всё ближе. Показалась покатая белая от снега крыша.

Кто-то большой и лохматый сидел наверху терема. Длинные лапы опустились на землю, и чудовищное мохнатое тело, точно огромная гусеница, поползло следом, протянулось от крыши дворца до его крыльца.

Милош остановился напротив. Нигде не видно было стражников.

Существо тоже замерло, выжидая.

Это был домовой, которого он видел прошлой ночью. Дух стал ещё больше. Отчего он снаружи, не внутри? Что прогнало его?

У правого плеча прошмыгнула тень.

– Мы обещали защищать, – шепнула она.

– В уплату за гостеприимство, – раздалось в стороне.

– За жаркие костры длинной ночью…

– Защищать…

Милош огляделся вокруг. Двор наводнили духи: незнакомые, чуждые. В темноте пламенем сияли их глаза, колыхались тени одеяний, и лишь редкие из них явились во плоти.

– Оно нас пьёт, – домовой медленно поднял руку и показал на вход во дворец. – Опустошает.

– Забирает огонь.

– Забирает ж-жизнь, – подхватили голоса.

Милош вглядывался в чёрные силуэты, вслушивался в шёпот.

Тело напряглось, готовое к удару. Всё естество его кричало об опасности. Пусть навьи духи не спешили нападать, одно их присутствие заставляло мурашки бежать по коже.

– Спас-с-си, – горячее дыхание опалило затылок.

Милош сделал шаг к крыльцу.

Снег пошёл сильнее, скрывая всё вокруг, пряча от глаз бездыханные тела стражников. Наконец Милош нашёл их: они лежали за крыльцом.

– Как с этим бороться? – спросил чародей, не оборачиваясь.

– Железом. Огонь оно пьёт.

Домовой зацепился длинной рукой за навес над крыльцом, подтянул своё тяжёлое тело и вскарабкался обратно на крышу, зашуршал, скрываясь в печной трубе.

Остальные духи с опаской сторонились дворца. В могильной тишине они смотрели ему вслед.

Милош открыл дверь.

В темноте нелегко оказалось найти дорогу к покоям княжны. Милош поднялся по лестнице и остановился, пытаясь вспомнить, в какой стороне жила Мирослава.

Он прищурился, надеясь заметить всполохи золота.

Мохнатая лапа коснулась ладони. Чародей едва не закричал. Внизу, у самых ног, сверкнули яркие глаза домового. Он стал ростом с малого ребёнка и теперь едва доходил Милошу до колена.

– Веди, – он с трудом сдержал порыв отвращения.

Дух потянул направо, повёл мимо закрытых дверей. Порой половицы скрипели под ногами, но не слышно было ни голосов, ни храпа, ни одного постороннего звука. Весь дворец будто застыл.

Свободной рукой Милош повторял знаки заклятий, вспоминал уроки Стжежимира и размышлял, получится ли потянуть силу из домового, если понадобится.

Дверь в покои княжны оказалась приоткрыта.

Домовой нырнул в темноту и пропал.

Милош ступал как можно тише, опасаясь хоть звуком выдать себя раньше времени. Ещё не глазами, но сердцем он почуял, что пришёл слишком поздно. Тот теплящийся слабый огонёк, что горел в Мирославе, потух. Было темно и холодно.

Только редкие всполохи золотых искр разлетались в стороны от чёрного бездонного колодца.

Наконец Милош узнал, где видел прежде эту пустоту.

У двери беспробудно спала девка-чернавка.

Над постелью княжны склонился человек, мужчина. Во мраке не разглядеть было его лица, но и без того перед глазами возникли его смуглая кожа и гордый лик.

– Гармахис, – вспомнил имя Милош.

Южанин вскинул голову.

Медленно, осторожно, точно боясь спугнуть дикого зверя, Милош подошёл к столу, щёлкнул пальцами, выбивая искру. Загорелась свеча, и получилось наконец разглядеть лицо Гармахиса. Он стоял, сгорбившись, опираясь руками на столбики кровати. Взгляд его был мутный, одурманенный.

Рядом на постели лежала золотая маска, уродливая, как древнее божество. Милош прищурился и с удивлением заметил, что она сияла. Яркая нить тянулась от неё к южанину.

– О, хозяин курильни, – Гармахис тоже узнал Милоша. – Не думал, что снова встретимся.

Он говорил мягко, растягивал звуки, почти пел незнакомую песню из тёплых южных песков. Перед Гармахисом лежала мёртвая девушка, напротив стоял его враг, а он пьяно и счастливо улыбался.

– Вот, значит, кто её, – он замолчал, кажется, позабыв слово, – вернул. Так у меня получилось опустошить её дважды. Спаси-ибо.

– Почему именно её?

– Из-за крови земли, – как нечто само собой разумеющееся сказал южанин. – В этих землях её по-прежнему много: в духах, в людях. Но такой, как у неё, мало даже здесь.

– Как у неё? – Милош спрятал руки за спину, прищурился.

Если быть осторожным и ловким, то получится потянуть силу из самого Гармахиса, поразить его же оружием. Беспокойным бурлящим морем новая колдовская сила плескалась в южанине. Пока Гармахис не привык к ней, нетрудно будет забрать её обратно.

– Чистой. У тебя такая была, – южанин склонил голову набок. – Я помню, как она сияла. У принца не было даже капли, а ты горе-ел.

Он растягивал слова, будто рассказывал сказку.

– А у княжны, значит, яркая?

– Была, – Гармахис глупо засмеялся, содрогаясь всем телом.

Полученная сила одурманила его.

Милош едва сдерживал ярость, глядя на весёлое смуглое лицо. Всё напрасно, все усилия ни к чему не привели. Княжна была мертва. На этот раз Гармахис был жаден, ненасытен, опустошил её досуха. На лице Мирославы застыл ужас, рот скривился от беззвучного крика. Смерть её была мучительной.

– Значит, ты поэтому сошёлся с Карлом? Надеялся его тоже опустошить? – Милош тянул из Гармахиса слово за словом, выторговывал каждое мгновение. Сила рвалась из него, бурлила, не успев привыкнуть к чужому телу. Столько в одной княжне быть не могло, и тогда стало ясно, о чём говорили духи, почему они рассыпались огненной пылью. Гармахис как-то научился забирать их жизни, убивать иначе, чем делали это Охотники.

– Ка-а-арл… древний род. Из самой земли, почти как и мой. Но выдохся. Ослабел. Эта девушка друга-ая… В её роду кровь ещё свежая. Любопытно, каковы братья…

Гармахис наслаждался обретённым даром, любовался убитой княжной, как дорогим подарком. Смуглые пальцы в тяжёлых золотых перстнях ласково погладили раскрытые бледные девичьи губы.

Милош сдержал злость, сосредоточился на разрывах, на неровностях в силе, где легче всего было вырвать нить. Гармахис напитывал силой маску, так, может, стоило попробовать именно там?

Когда Гармахис напал во время пожара, то не мог колдовать. Его дар спал, как спал он и в княжне. Южанин не был чародеем, один Создатель ведал, зачем ему сдалась колдовская сила.

Но с клинком он не менее опасен.

– Бабкой княжны была лесная ведьма, – сказал Милош. – Она, видимо, освежила кровь рода.

– Лесная ведьма? – с любопытством повторил Гармахис.

– Не советую с ней связываться, – процедил чародей и резко дёрнул нить на себя.

Ошалевший от его силы южанин не сразу понял, что случилось.

Милош не медлил со следующим ударом. Заклятие отбросило Гармахиса в стену. Свеча вспыхнула ярко, огонь взметнулся к самому потолку, лизнул дерево. Силы в руки хлынуло так много, что не сразу удалось с ней совладать.

Гармахис рухнул на пол. Руки его безвольно упали по бокам, как у тряпичной куклы.

Из пламени сплелась сеть, Милош растянул её и кинул на противника, тот вдруг откатился в сторону и прямо по полу, точно кот, кинулся в ноги. Сверкнул нож.

Милош отпрыгнул. Сеть опала на пол, поймала пустоту.

Клинок вгрызся в дерево совсем рядом с его ногой.

Милош перехватил нить крепче, прыгнул на Гармахиса и обкрутил полыхающую нить, которую тянул из самого Гармахиса, вокруг его шеи, затянул удавку. Другой рукой он зачерпнул огонь из свечи в ладонь и ударил Гармахиса в лицо.

– На, жри.

Южанин страшно закричал. Нож упал куда-то в сторону. Свеча потухла, но Милошу хватило и света золотой нити, что душила Гармахиса.

Загрохотали тяжёлые сапоги по лестнице.

– Тревога!

– Сюда! – закричал Милош.

Гармахис ударил его головой в живот, подмял под себя и кулаком припечатал к полу. Захрустел сломанный нос, и Милош почувствовал во рту собственную кровь.

– Курва, – просипел, захлёбываясь, он.

Он пытался вырваться, брыкался, но Гармахис был тяжелее и сильнее. Он ударил ещё несколько раз в лицо и вдруг отпустил.

Топот.

– Хватайте его!

В коридоре началась возня. Милош не мог ничего разглядеть в темноте. Он с трудом поднялся, утёр кровь с подбородка и побежал следом за Гармахисом.

Оба стражника уже были убиты.

Шаги южанина доносились с лестницы.

Милош кинулся за ним. Пролёт, ещё один.

Он распахнул дверь и выскочил на крыльцо. Никого. Даже духи спрятались. Как только этот подонок сумел их так запугать?

Позади во дворце нарастала суматоха, будто заклятие разом спало с его обитателей.

Милош разглядывал снег у крыльца в поисках следов.

С неба сыпало, как из мучного мешка. Цепочки следов вели в разные стороны. Эти принадлежали Гармахису? Или другие: больше, размашистее?

Милош прислушался к огню в крови. Справа чернела ледяная пустота. Гармахис.

Лихорадка боя быстро спала, боль и слабость мешали идти. Тонкая рубаха не защищала от снега и мороза, и Милош быстро замёрз. Кружилась голова. Ублюдок Гармахис хорошенько его приложил.

«Зато его легко теперь будет опознать по обгорелой морде», – удовлетворённо подумал Милош.

Несколько раз он порывался вернуться в тепло княжеского дворца, спрятаться от ненастья под крышей, но упрямо продолжал идти, искать, выглядывать, вынюхивать, как собака, следы огня и чар.

Но Гармахис поглотил даже их. Вокруг чернели ночь, снег и пустота.


– Чародей, это ты? – окликнули издалека.

В Совине никто бы не осмелился так прямо задать подобный вопрос.

Милош утёр кровь, льющуюся из носа, и повернулся. После схватки с Гармахисом даже самое простое заклятие сплести никак не выходило. Это было одновременно смешно и грустно: целитель не мог помочь самому себе.

Небо на востоке уже посветлело, и Милош смог на расстоянии разглядеть незнакомца: на поясе висел меч, на плечах дорогая шуба. Он был из дворца.

– Я, – он наклонился и зачерпнул с земли горсть снега, приложил к носу. – Чего тебе?

Незнакомец, громко топая, подбежал. Из-под шапки в ухе совсем не по-ратиславски сверкнула серьга, да и для местных мужчина оказался на редкость смуглым. Троутосец.

– Великая княгиня тебя ищет.

Милош оглядел его с головы до ног. Для троутосца в Златоборске одна Великая княгиня – Фиофано, будь на его месте скренорец, так повёл бы к жене Ярополка Гутрун.

– Как ты меня узнал? Мы раньше не встречались.

– Предположил. Теперь, когда в городе скренорцы, простой парень бродить ночью по городу не будет.

Чародей изогнул удивлённо правую бровь.

– И зачем княгиня меня ищет?

– А ты не знаешь?

– Знаю, – мрачнее прежнего сказал Милош. – Что, обвинишь меня в смерти княжны?

– Это не мне решать, а княгине. С ней разговаривать будешь. Идём.

Милош с сомнением снова оглядел троутосца. Пусть сил осталось мало, но мастерства хватит, чтобы через боль и муку задурманить разум на время. Он мог бы сбежать. Но не стоило ли сначала услышать, что скажет Фиофано?

– Ну, пошли.

Троутосец не смог скрыть удивления:

– Как легко ты, однако, согласился.

– Думал, вязать меня придётся? Чего тогда тебя одного послали?

– Остальные ото сна никак не отойдут. Твоё колдовство?

– Не-а, – протянул лениво Милош.

Он вздёрнул повыше нос, слизнул кровь с верхней губы и пошёл вперёд троутосца, точно это он его вёл, а не наоборот.

Гармахис не был чародеем, но мог наслать морок и убить навьих духов. Не просто убить, но высушить их, забрать всю силу. Он стал могущественнее прежнего, но всё так же рассчитывал в первую очередь на оружие, а не на чары. Так кто же он такой?

Милош шагал быстро, держал спину прямо, но когда за ним закрылась тяжёлая входная дверь во дворец, то пошатнулся и чуть не упал.

– Эй, ты чего? – троутосец схватил его за локоть, пытаясь поддержать.

– Не трогай, – вырвался Милош, взмахнул раздражённо руками. – Без тебя… обойдусь.

Он недолго постоял, глубоко дыша. Минувшая ночь опустошила его, лишила сил и чувств. Но он чародей, а не какой-нибудь кмет. Он не должен показывать свою слабость.

– Идём, – буркнул он троутосцу.

Внизу у входа было тихо, но чем ближе подходили они к покоям молодой княжны, тем громче становился протяжный вой.

Женщины пели с безудержным горем. В ушах зазвенело от их голосов. У входа в спальню и в самой опочивальне собралось столько людей, что яблоку было негде упасть.

Никто не обратил внимания на Милоша, не до него было. Завывали девки и бабы, на разные голоса, наперебой восхваляли убитую княжну, её молодость и красоту, ум и доброту – всё, что принято было вспоминать в таких случаях. Среди плачущих баб растерянно топтались гридни, и сами, видимо, не знали, чем теперь могли помочь. Чародей и его сопровождающий встали на пороге, протиснуться дальше казалось невозможным.

Ставни на окнах по-прежнему были закрыты, но по всей ложнице горели свечи, и каждый, кто приходил к покоям, приносил новую свечу – как свет Создателя для души Мирославы, чтобы та не потерялась в холодной пустоши и согрелась от огня, чтобы увидела во мраке путь в царство единственного бога.

– Скажите Великой княгине, что я привёл чародея! – выкрикнул троутосец, но голос его потонул в гомоне страдающей толпы.

Милош прислонился к дверному косяку, боясь упасть.

Перед глазами мельтешили зарёванные, изуродованные горем лица.

Немыслимо было представить, чтобы так пошло и лживо вели себя при рдзенском королевском дворе, а знатные женщины и их служанки смели рыдать в голос, как простые кметки.

Всё это зрелище до глубины души было Милошу противно.

– Тише, – прошептал он и взмахнул рукой.

Погасли разом все свечи.

Поднялся дикий визг.

И одна-единственная свеча зажглась возле чародея.

Люди с воплем кинулись в стороны, смели всех, кто стоял позади, вжались друг в друга. Милош посмотрел на их перекошенные от ужаса лица, и его губы невольно растянулись в улыбке.

Великая княгиня осталась там же, где была. Она сидела на постели дочери, прижимая к груди Мирославу. Фиофано была простоволоса, одета в одну рубаху. Она не кричала от боли и не рыдала от горя, лицо её оставалось неподвижно и уродливо, точно у мертвеца.

Она смотрела на чародея равнодушно, окаменевшее лицо блестело от слёз. Чёрные с проседью волосы опадали на плечи и касались лба дочери.

– Это сделал ты?

– Нет, Великая княгиня, клянусь тебе в этом. Но я узнал, кто это был.

За спокойствием Фиофано скрывалась страшная буря, куда более страшная, чем гнев самой лесной ведьмы. Милош увидел в глазах княгини холодную беспощадность.

– И этот человек не остановится на содеянном, – продолжил вкрадчиво Милош. – Я думаю, что он отправится за твоим старшим сыном. Он ищет всех наследников княгини Златы… Скажи, Великая княгиня, здесь была маска?

Она не ответила, отвернулась и долго смотрела в сторону. Пугающая тишина повисла в покоях. Люди жались к противоположной стене, выжидая. Милош подумал, что в любой момент они были готовы сорваться с места и бежать прочь. Это странно и страшно. Никогда прежде никто его так не боялся.

– Пресветлый Отец, – позвала негромко княгиня, и из толпы тут же вынырнул низкий крепкий мужичок в храмовой рясе.

– Да, Великая княгиня?

– Покажи чародею записи Горяя.

– Те, что ты приказала сжечь, матушка?

– Те самые.

– Всё исполню.

Фиофано даже не посмотрела на своего собеседника. Нежно она взяла в ладони лицо дочери, расцеловала в щёки, прижала к груди, баюкая любимое дитя.

– И посадите пока чародея под замок, – велела она. – Чтобы не сбежал.

– И в мыслях не было, Великая княгиня, – с почтением поклонился Милош.

#### Глава 6

Ратиславия, Лисецк

Месяц лютый

Загорелись лампады одна за другой вокруг золотого сола. Дара и Здебора из всех прихожан вошли в храм первыми, раньше них здесь были только сыновья настоятеля, они готовили зал к службе, разносили священный огонь от свечи к свече.

Княгиня задержала внимательный взгляд на побелевших пальцах Дары, крепко сжимавших Писание, и удивлённо повела выбеленной старостью бровью.

Ключница Маланья повсюду следовала за своей госпожой, как дикая птица следила за каждым её жестом, ловила каждый взгляд. Она заметила, как привлекло «Слово на рассвете» внимание Здеборы, и произнесла ядовитым голосом:

– Не знала, что лесные ведьмы молятся Создателю да ещё умеют читать.

– Не знаю, как другие ведьмы до меня, но княгиня Злата, верно, читать умела. Великий князь не взял бы безграмотную в жёны.

Даже если Здеборе и было что сказать о княжеских вкусах, она промолчала и сделала вид, что вовсе не слышала разговора ключницы и ведьмы. Она прошла ближе к солу, остановилась там, где обычно молилась княжеская семья. Дара и Маланья встали позади.

– Третьяна рассказала, что тебе княжеские подарки не пришлись по нраву, – не унималась ключница. – Или в лесу так заведено – сжигать дары?

Ногтями Дара впилась в золочёный переплёт.

– Ты, Маланья, верно, о лойтурском ковре говоришь?

– Это называется…

– Гобелен, знаю, видела немало лойтурских работ в Совине, – приврала Дарина. – Только, как и любой ратиславке, мне всё лойтурское и рдзенское омерзительно, не раз они наши земли кровью поливали.

Княгиня стояла прямо, твёрдо, точно камень. Дара прожигала её спину взглядом и говорила намеренно громко, надеясь, что слова достигнут ушей Здеборы. Рдзенка молчала, терпела, хотя оскорбление было столь явным и наглым, что у Дары запылали румянцем щёки. Раздражение, как зуд, выводило её из себя. Даре так хотелось задеть княгиню, отомстить за высокомерие и пренебрежение.

– Третьяна – это служанка, которую княгиня любезно ко мне приставила? – спросила Дара у Маланьи. – Я встречала её всего дважды, она не назвала своего имени.

Ключница переменилась в лице.

– Только дважды? Ты уж седмицу в Лисецке, Третьяне велено тебе помогать.

– Я сама справляюсь почти со всем, а с остальным помогает сестра. А та девушка давно уже не приходила.

Маланья сделала шаг вперёд, шепнула слишком громко на ухо Здеборе:

– Третьяна, служанка, которую ты, княгиня, к лесной ведьме отправила, пропала. Может, случилось что? Третьяна – надёжная девка, послушная. Прежде никогда не пропадала, пока новой гостье прислуживать не стала.

Дара затаила дыхание. Никак ключница намекала, что лесная ведьма сделала недоброе с девушкой?

– Лень случилась у Третьяны, как у всех ратиславцев, – с презрением бросила Здебора. – Наша гостья девку сразу к работе не приставила, вот она и рада лодырничать. Найди её, разберись.

Маланья недовольно скривилась и бросила недоверчивый взгляд на лесную ведьму, а Дара раскрыла Писание и с нарочитым вниманием принялась рассматривать страницы. Пусть брат Лаврентий и учил когда-то дочек мельника, что молитва приносит душевный покой, на этот раз она не помогала.


– Думаешь, княгиня что-то затевает? – взволнованно спросила Веся.

– Всё может быть. Даже если служанка сама из города сбежала, может, войны испугалась, княгиня наверняка обвинит меня в убийстве.

Девушки лезли по сугробам, продвигаясь по знакомому Даре пути к реке. Русло Хвостика терялось в глубоких снегах, но приметная роща указывала на берег, на то самое место, где однажды Дедушка запалил костёр и изгнал зиму из крови Дарины.

– Это здесь случилось? – спросила сестра.

– Угу.

Весняна озиралась по сторонам, впечатлённая рассказом об обряде.

– Столько всего с тобой стряслось, а я даже не знала, – вздохнула она.

Дара удивлённо посмотрела на неё.

– Ну и что?

– Ну и ничего, – надулась Веся. – Пусть я мало что могла сделать, но хотя бы поддержала тебя, а от некоторых глупостей так точно бы отговорила.

– Каких, например?

– Тебе не стоило снимать защиту с Совина. Весь город сгорел из-за этого, много людей погибло, – с жалостью сказала Веся.

Дара перехватила покрепче бур и продолжила спускаться к реке.

– Морана убила Чернаву. Что бы она ещё натворила, если бы я ослушалась?

– Из-за тебя Морана как раз натворила дел, а до этого в городе было безопасно.

– Безопасно от духов, но не от людей. Только благодаря пожару мы и спаслись от Охотников. Что до Воронов, так им защита города не мешала. Если бы я не выполнила их требований, Здислава отомстила бы мне.

Веся что-то пробурчала за спиной, но Дара не расслышала. Да и без того слова сестры разозлили её не на шутку, внутри всё кипело. Верно, если бы у Дары была прежняя сила, так она расплавила бы лёд на реке в одно мгновение.

– Отговорила бы ты меня от глупостей, – фыркнула Дара. – Уж ты-то глупости не делаешь, с незнакомыми парнями из дома не сбегаешь и к чародеям на шею не вешаешься.

– А вот и не вешаюсь, – вспыхнула Веся. – Я серьёзно, по-настоящему влюбляюсь.

– Ага, сначала серьёзно влюбилась в незнакомца, который сразу двум сёстрам глазки строил, а теперь серьёзно влюбилась в разбойника, который хотел убить твою сестру. Так-то всё у тебя серьёзно, Веся, а? Поэтому так быстро под венец со Стрелой бежишь? – уколола Дара. – От большой любви?

Весняна обиженно насупилась, и на глазах у неё выступили слёзы.

– Что ты-то знаешь о большой любви? – пропищала она, готовясь разрыдаться.

– Я любить неспособна, ты разве не знаешь? – зло бросила Дара и выхватила у сестры лопату.

Пока расчищали снег и по очереди буравили лунку, спорить было некогда. Но как только показалась вода, Веся сказала важно:

– Раз ты вернёшь свою силу, так используй её, пожалуйста, разумно. Ладно?

– Постараюсь никого не убить, – хмыкнула с обидой Дара и отбросила в сторону тяжёлый бур.

Она стянула рукавицу, остановилась у лунки в нерешительности.

– Что такое?

– Не уверена, что получится, – призналась она неохотно. – Я не очень представляю, как это делать. Мне говорили, что вода и огонь – главные источники силы, но как её получить? Я за прошлый вечер сожгла столько дров, что хватило бы на целую седмицу, а силы с того получила жалкие крохи.

Лицо у Веси было по-прежнему красное от непролитых слёз, губы дрожали, но она сказала примирительно:

– Можно пробовать раз за разом, собирать силу потихоньку, по капле, раз уж быстрого способа нет. А времени у нас достаточно.

– Князь недоволен моей слабостью.

– Твоя сила ему до весны без надобности.

– Если княгиня Здебора всё узнает, то, наверное, сразу подошлёт убийц. Сейчас она боится лишь потому, что я лесная ведьма. Или Брат Мефодий снова попытается меня отравить.

– Думаешь, он попробует?

– Уверена.

– Божий человек этот Мефодий, а на убийство готов пойти, – покачала головой Веся.

– Меня убивать можно, я же ведьма, – горько улыбнулась Дара.

Она закатала рукав повыше, присела и опустила руку в лунку. Обожгла ледяная вода. Пальцы онемели.

Ничего, кроме боли и холода. Ничего, что она не могла вынести. В прежние времена Дара зимой каждую седмицу полоскала бельё в такой же ледяной воде, не жалела коченеющих пальцев, стирала долго, старательно, смывала мыльную пену, оттирала въевшиеся пятна, зная, что мачеха обязательно заметит малейший изъян на ткани.

Тогда дочка мельника не боялась отморозить пальцы и изуродовать кожу, куда больше она переживала, что придётся выслушивать замечания мачехи и выполнять работу по второму кругу. Так с чего бы она стала такой неженкой?

Живая проточная вода несла в себе силу. Она стоила того, чтобы руки загрубели и побагровели, она стоила боли и кратковременных мучений. Жизнь Дары того стоила.

Она сжала зубы и пошевелила пальцами, прислушиваясь к ощущениям, постаралась нащупать огненный след в потоке, но лишь поймала рукой пустоту.

Веся молча наблюдала за сестрой и, видимо, приметила, каким озадаченным сделалось её лицо.

– Что такое?

– Ничего, – разочарованно произнесла Дара. – Не получается.

Она вынула руку из воды и торопливо опустила рукав, надела рукавицу.

– Но раньше же выходило…

– Не совсем так. В Пясках я, наоборот, отдала всю силу, всю сразу, вместе с силой Мораны, так хотела от неё избавиться. А как её забрать меня никто не учил. С огнём легче. Он яркий, сильный.

– Только жара его не хватает. Что же нам, опять город спалить, чтобы тебе огня хватило?

Дара посмотрела на сестру и с удивлением заметила, что та едва сдерживала смех.

– Тоже мне шутница.

Веся всё же звонко рассмеялась своей злой шутке, слёзы испарялись из её ярких глаз. Буря между сёстрами утихла на время.

– Ладно, придумаем что-нибудь ещё, – с надеждой сказала Весняна. – Или снова на воде попробуем завтра. Тут, верно, приноровиться нужно. Не зря чародеи с детства раньше обучались в Совиной башне, непросто это всё. Нужно знать, как эти ваши нити плести и хватать.

– В лесу у меня всё так легко выходило, – Дара подняла бур, Веся отряхнула лопату, и вместе они пошли назад к берегу.

– Может, леший тебе помогал.

– Может быть. Или сила там течёт иначе. В Великом лесу всё не так, как здесь, даже время идёт быстрее, и нет ни страха, ни тоски. Я жила несколько месяцев совсем одна, но для меня прошла будто только пара седмиц. Я думала, что буду скучать по дому, по тебе и деду, но нет. Мне было так мирно там, так покойно. Одиноко, конечно, но самую трошку. Когда я повстречала княжича, то даже боялась с ним говорить, так странно было находиться рядом с человеком. А уж в городе я вовсе всех дичилась.

– Ты всегда всех дичилась, – возразила Веся.

Она шла следом за Дарой по узкой тропке. Мокрый снег проваливался под ногами, стоило только свернуть с протоптанного пути.

– Ты не думала, что леший околдовал тебя? Раз ему нужно было тебя удержать…

– Думала, – призналась Дара и остановилась, чтобы оглянуться на сестру. – Так и было, пока не пришёл княжич. Тогда он сразу прогнал меня из леса. Он хотел, чтобы я пошла именно с Вячеславом, он специально свёл нас тогда.

– Так от кого леший хочет, чтобы ты родила ребёнка? От Ярополка или от Вячеслава?

Дара опустила бур в снег.

– Да хоть от их отца, будь он жив. Главное, чтобы от Вышеславича. Дедушка сказал, что они ведут род от чародейки, от Старшей Совы.

– Кого?

– Есть в Совине былина, будто раньше там стоял зачарованный лес, а в нём жила могущественная чародейка, она вышла замуж за князя, и от них пошёл род Вышеславичей.

– Ещё одна лесная ведьма?

– Угу, – Дара от волнения облизала губы, чувствуя, как их кусает мороз. – Когда я стала догадываться, что лешему от меня нужно и кто такой Дедушка, то долго гадала, почему он отпустил меня в Рдзению. Ведь я ему нужна была здесь, рядом с князьями. А потом поняла, что дело всё в крови Вышеславичей, ведь принц Карл тоже из их рода.

– А Вороны хотели тебя с ним свести, – нахмурилась Веся. – Что же, они с лешим заодно?

– Не думаю. Но, быть может, Моране тоже нужен ребёнок?

– Зачем?

– Не знаю, я просто рассуждаю, – всплеснула руками Дара и чуть не выронила бур. – Когда я была в Пясках, там в одном доме завёлся игоша.

Веся вздрогнула от одного упоминания навьего духа.

– Здислава научила меня, как умертвить игошу насовсем, а после забрала его тело и сварила.

– Сварила? – ужаснулась сестра.

– Я так думаю, – в носу засвербело от одного воспоминания о запахе жареного мяса. Ни курятины, ни говядины у них со Здиславой в Пясках не было и неоткуда было взяться, но наутро после смерти игоши в избе стоял сильный мясной дух.

– Она что же… людоедка? – выдавила в оцепенении Веся. – Пусть игоша и мёртвый младенец, пусть колдовством изуродованный, только всё равно человек. Ох, я бы в жизни не подумала, что бабушка Здислава на такое способна. Я же с ней под одной крышей жила…

Губы Дары скривились в ехидной улыбке.

– Чего ещё ждать от слуги самой смерти?

Она обернулась к роще и невольно вздрогнула от воспоминаний. Ей показалось на мгновение, что вихрь закружил у кромки льда, но нет, то лишь ветер столкнул с деревьев ворох снега. Морана оставила Дару, забыла.

«Что, если ей действительно нужен ребёнок князя?»

– А что ты хочешь?

– Что? – Дара не расслышала вопроса сестры, оглянулась через плечо.

– Чего ты сама хочешь? Если бы не война и не всё остальное, что бы ты стала делать?

– Вернулась бы домой, – без раздумий ответила Дара, и на лице сама собой расцвела улыбка. – Ты разве нет?

Веся убрала с разрумянившегося лица прядь медовых волос.

– У меня жених есть. Куда Ростислав, туда и я. А дружиннику и сыну боярина вряд ли есть дело до нашей мельницы.

Лицо Дары вытянулось, улыбка потухла.

– Да, конечно, – пробубнила она. – Как иначе?

Она всегда знала, что сестра выйдет замуж и оставит её одну. У Дары была только мельница, хотя теперь и её не осталось.

– Кто это?! – вдруг воскликнула Веся.

– Где?

– Там, на берегу.

Дара повернулась и увидела, как качались потревоженные ветви на краю рощи, как сыпался на землю снег.

– Там была девушка, наша служанка, которую ищет княгиня, – Веся сорвалась с места и поторопилась вперёд. – Бежим, Дарка, догоним её.

Она обогнула сестру и поспешила дальше по льду.

– Ты уверена? – Дара перехватила покрепче бур и поторопилась за сестрой. – Далеко же. Погоди!

– Уверена, у меня глаз, что у сокола, – громко пыхтя, проговорила Веся, но даже не подумала остановиться. – Скорее, скорее.

Она отбросила в сторону лопату, чтобы та не мешала.

– Да зачем мы её преследуем? – Дара отставала, таща за собой тяжёлый бур.

– А зачем она прячется? Давай, скорее.

Дара бросила бур и кинулась по сугробам следом за сестрой. На краю рощи был вытоптан снег, и тропа вела дальше, за деревья. Значит, Весе не почудилось.

– Она за нами следила, – Веся остановилась на опушке, опасливо разглядывая петляющие между деревьев следы. Она всегда побаивалась леса. – А княгиня говорит, что служанка пропала. Значит, или эта Третьяна что-то затевает, или княгиня сама ей велела спрятаться, чтобы обвинить тебя в её исчезновении.

Дара хмуро посмотрела на сестру и первой вошла в рощу.

– Тебе могло и показаться, что это она, – проговорила она с сомнением. – Мы далеко стояли.

– Пока не догоним её, точно не узнаем.

Дара покачала головой и согнула спину, проходя под склонившимися низко ветвями.

– Твоя правда.

Девушки утопали по колено в сугробах, под подол и в валенки забивался снег, ноги быстро промокли. Сёстры пробирались через рощу по следу, но не видели впереди никого и ничего, кроме оголённых деревьев.

Следы вели сквозь рощу и длинной узкой тропкой шли к посаду. Когда Дара и Веся выбежали в поле, то увидели только чью-то спину далеко впереди.

– Ну что, она? – задыхаясь, усмехнулась Дара. – Со спины не поймёшь.

– Почти уверена, что она, – упрямо выдохнула Веся. – Сейчас людей поспрашиваем. Кто-нибудь должен был её видеть.

– Нужно вернуться, – выдохнула Дара. – Мы на берегу бур и лопату оставили.

– Завтра заберём, когда снова пойдём. Давай поспешим. Ой, гляди! Медведь!

Она схватилась за сердце, уставившись в сторону. Дара прищурилась и узнала в далёкой тёмной точке золотое сияние. Дедушка так и не оставил её в покое.

– Как близко к городу подошёл. Это медведь-шатун, раз проснулся посреди зимы, так точно зол, как бес. Задерёт ещё кого-нибудь.

– Этот не задерёт, – хмуро сказала Дара. – Пойдём. Не бойся, он далеко.

– Да, надо догнать эту девку, – решительно кивнула сестра.

Она откинула растрёпанную косу за спину, подобрала подол тяжёлой от прилипшего снега понёвы и пошла вперёд.

– Неугомонная, – Дара стянула рукавицу, спрятала под платок прилипшие к потному лицу волосы и побежала за Весей, а та будто вовсе не знала усталости, неслась вперёд, как пуганый заяц.

Прохожие в посаде смотрели на запыхавшихся девушек с насмешкой. Веся без капли стеснения останавливала случайных встречных:

– Добрый господин, а вы не видели здесь молодую девицу? Такую же, как мы?

– Это как?

– Вся в снегу, запыхалась от бега.

– Не видел, – незнакомец покосился на них с недоумением и поспешил уйти прочь.

Веся заметила стражника, повторила свой вопрос.

– А зачем она вам?

– А она у нас кошель украла, – тут же нашлась Веся. – Мы её от самой реки преследовали, но так…

– У лесной ведьмы украла? – с недоверием спросил стражник.

Дара толкнула Весю локтём.

– У моей сестры, конечно, – хмыкнула она и нарочно сделала голос грубее. – Возьми воровка у меня хоть медяк, так упала бы на месте замертво. Так что, проходил тут кто?

– Кто-то, конечно, проходил. Старуха с внуками на санях проезжала, старик вязанье на продажу нёс, вот и всё. Не было никаких девиц. Девицы теперь в одиночку за городом не ходят.

Дара переглянулась с Весей, схватила её за руку и потащила в город.

– Тут тебе не деревня, народу много. Ищи её теперь, свищи.

– Можешь не сомневаться, Дара, это она была, я её хорошо запомнила, сколько времени ругалась с ней, пока ты не пришла. Ух, вредная такая, – горячо воскликнула она. – Теперь ещё замышляет что-то против нас.

– Ладно, – отмахнулась Дара. – Нечего голову ломать, рано или поздно, она появится, а у меня есть задача поважнее. Я даже представить не могу, как вернуть поскорее силу.

Покривила Дара душой, было у неё простое решение, стоило только выйти за городские стены и приблизиться к лесу, позвать по имени Дедушку или дождаться, пока за ней прилетит сова.

– Князья, – прошептала на ухо Веся и дёрнула Дару за рукав.

Ярополк шёл по улице вместе с Чернеком, и за ними вереницей следовали бояре и воеводы. В стороне ступала неторопливо княгиня Здебора с другими знатными женщинами.

– Великий князь, смилуйся!

– Славный князь, молиться за тебя буду.

Будто бы из ниоткуда на улице возникли попрошайки. То один, то другой выскакивали они со всех сторон и бросались под ноги князьям. Гридни хватали одного попрошайку и оттаскивали прочь, но тут же из толпы вылезал другой и так же жалобно завывал, так же протягивал руки вперёд и норовил ухватиться за подол княжеской шубы.

Простой народ глядел на них со стороны с неодобрением, брезгливо, но держался пока в стороне.

Один из попрошаек был бос, только драные тряпки опутывали его ноги, а руки, которые он тянул к Снежному князю, покрывали свежие струпья.

– Бедняжки, – прошептала Веся. – Отчего им никто не поможет?

– В храме их обычно кормят, а других чужие беды не беспокоят. Здесь слишком много бродяг, и каждый день приходят новые.

– Вот бы и поставили один сруб на всех.

– В городе так не принято, – пожала плечами Дара. – Каждый сам по себе.

Запел колокол, и Дара вздрогнула от неожиданности. Звук вырывал захороненные воспоминания об огне и криках. Она взяла Весю за руку, пытаясь успокоиться. Сестра покосилась на неё озадаченно.

Люди высыпали на узкие улочки Лисецка, их прибывало всё больше и больше, и шум нарастал, весь город стал походить на потревоженный улей.

Но вместе с горожанами на улицу спешили и бездомные. Худые, измождённые, обмороженные, они находили откуда-то невиданную силу и расталкивали горожан, прорываясь всё ближе к князьям.

Горожане вначале держались отстранённо, слегка презрительно, но, когда одного из попрошаек гридень толкнул на землю и тот проскользил на животе, ударившись головой о колесо телеги, по толпе разнёсся довольный смех.

Снежный князь хмурился, толпа преградила ему путь, пятилась неохотно, разгоняемая гриднями, и все, кто шёл с Ярополком, теперь медленно, шаг за шагом продвигались к городской площади. Чернек раскраснелся, задышал тяжело и будто хотел отдать гридням какой-то приказ, но Ярополк остановил его, положил руку на плечо по-дружески, улыбнулся, проговорил что-то негромко.

– Что происходит? – растерянно спросила Веся.

– Как что? Фарадалов казнить будут, – из-под руки Веси вылезла низенькая старушка и, ловко расталкивая всех локтями, пролезла дальше, ближе к князю.

Дара переглянулась с сестрой.

– Эй, народ лисецкий! – пронёсся над толпой голос Ярополка. – Так и будем толкаться на улице или пойдём суд над преступниками вершить?

Дару и Весю отнесло в сторону, откуда нельзя было разглядеть Снежного князя, только услышать его голос. Сёстры крепко взялись за руки, опасаясь, что их разделят. Веся тесно прижалась к Даре, она крутила головой по сторонам, глаза у неё стали огромными, точно две плошки.

– Так ты сначала наши жалобы выслушай, князь, – выкрикнул кто-то. – Чего чужаков судить, когда свои жизни не дают?

– Сколько ещё нищету будут в город пускать? – взвизгнула в стороне баба.

– Нечего бездомным в городе делать! – поддержали с другого конца улицы. – Они кошельки у честных людей срезают.

– И кур крадут!

Народ толкался. Дару пихнули в бок локтем, наступили каблуком на ногу.

– Давай уйдём, – попросила она сестру.

– Подожди, я хочу только…

– Народ злится. Как бы чего не вышло, – прошептала настойчивее Дара.

Безудержная, беспощадная ярость толпы была ей слишком хорошо знакома.

– Ох, ладно, идём, – согласилась Весняна, и Дара скорее потянула её за руку.

Девушки стали пробираться в сторону, прочь от городской площади.

Вновь зазвенел колокол, созывая вече.

– Разошлись! Дайте дорогу князьям! – заревели гридни и пошли на толпу, выставив перед собой оружие.

Люди попятились, бабы завизжали возмущённо и испуганно.

– Дай пройти! – выкрикнула в отчаянии Дара. – В сторону!

– Лесная ведьма, – выдохнул кто-то с ужасом.

Дара грозно сверкнула глазами, выпрямила спину и крепче сжала руку сестры.

– Дорогу! – звонко потребовала она.

И незнакомый рослый мужик сам уступил дорогу и притянул к себе жену, отводя подальше от лесной ведьмы.

Наконец сёстрам удалось выбраться на свободное пространство.

– Думала, задавят, – проговорила взволнованно Веся.

Дара оглянулась на площадь, слушая призывный гул колокола.

– Не знаешь, за что фарадалов казнят?

– Первый раз слышу. Украли, наверное, что-нибудь. Пойдём, пойдём скорее. Нечего смотреть на такие ужасы.

– Как думаешь, их сожгут на костре?

Веся остановилась, посмотрела с пониманием на Дару.

– Вряд ли. Не слышала, чтобы у нас кого-то сжигали. Говорят, будто обычно головы рубят или вешают, – произнесла она и добавила тут же поспешно: – Пошли, у меня ноги замёрзли.

Теперь она вела за собой Дару, подбадривала нарочито пустой и весёлой болтовнёй. Веся рассказывала о поясе, который намедни начала вышивать для жениха, о височных кольцах, которые купил ей Ростислав, о том, что никак не получится уже собрать достойное приданое к весне.

Девушки зашли в княжеский дворец, торопливо преодолели его длинные путаные коридоры и закрылись, наконец, в своих покоях.

Веся скинула валенки и подлетела босиком к окну, распахнула ставни, пропуская внутрь свет. Дара осталась в дверях, сбивая снег с обуви, отряхивая понёву. В тёплой натопленной комнате лёд начал таять, и на пол потекла вода.

– Снимай одежду, а то простудишься, – поторопила Веся.

Она сама бросила новую, подаренную женихом шубку и подскочила к печке, открыла заслонку и разворошила угли.

– К вечеру снова придётся истопить, – посетовала она. – В княжеском тереме тепло быстро выдувает.

– Палаты здесь все слишком большие, – отозвалась равнодушно Дара.

– Ты как? – Сестра развязала пояс, стянула одежду.

– Не очень. Просто вспомнилось всё сразу.

– О пожаре?

– И о том, что было до него, как за нами по городу гнались, как били. Я думала, что рассудка лишусь от страха. В некотором смысле так и вышло…

Дара замолчала. Не обо всём было легко рассказывать сестре. Что, если бы Веся не поняла, отвернулась? Но куда тяжелее было держать всё в себе.

– Когда на нас напали в Забытом переулке, – через силу произнесла Дара. – Я спаслась не только благодаря жыжу. Сама я тоже колдовала.

Стараясь не смотреть на Весю, Дара продолжила говорить, и глаза её остекленели, словно бусины, смотрели перед собой и ничего не видели.

– У меня тогда всё легко получалось. От злости, наверное. Я тянула силы из самой себя и даже не чувствовала этого, хотя Милош предупреждал, что нельзя долго колдовать, иначе умрёшь. И Тавруй меня о том же предупреждал, он ведь потому и умер.

– Тавруй? Наш Тавруй? Колдун из Заречья?

– Он взял с меня клятву, что я спасу ему жизнь, а я эту клятву нарушила. Его дух меня преследовал, грозил смертью. Тогда… в Совине, во время пожара он отомстил. Я не сразу поняла, что случилось, слишком испугалась, думала, что умираю. Наверное, я бы сама никогда не догадалась. Подозревала, но не знала наверняка, – Дара старалась не смотреть на сестру. – После, уже в Пясках, Здислава объяснила, что я потеряла ребёнка, – она заговорила намеренно быстро, чтобы за потоком слов скрыть чувства. – Понимаешь, для заклятия всегда требуется источник. Ты или берёшь силу из себя, или тянешь из других. Получилось, что я тянула из ребёнка силу, когда колдовала, и поэтому он… В общем, так я и рассчиталась с Тавруем.

Слёзы рвались наружу, но так и не хлынули.

– Ребёнка? От Милоша? – спросила негромко сестра.

Дара кивнула и вздрогнула от неожиданности, когда Веся оказалась рядом, обняла, поцеловала невесомо в щёку. Некоторое время они стояли молча, прижимаясь друг к другу.

– Не знаю, как так вышло… я пила снадобья, которые давал мне Милош, но они не сработали, и ребёнок… Всё равно… Всё бессмысленно.

– С другой стороны, Дарка, куда бы ты теперь с ребёнком? – вдруг сказала Веся.

Вместо слёз вырвался какой-то дурной, нездоровый смех.

– Вот уж не думала, что ты такая бессердечная.

– Но правда, сама подумай, зачем тебе ребёнок незаконнорождённый, да ещё теперь, когда война на носу? – сестра взяла её лицо в свои руки, заставила посмотреть на себя и улыбнулась. – Всё, что ни делается Создателем, всё к лучшему. Значит, не стоило этому ребёночку рождаться. Ничего хорошего бы его в этом мире не ждало.

Так зло говорила Весняна, только чтобы её утешить. Даре подумалось, что она совсем не знала сестру.

– С такими родителями его не ждало ничего хорошего, – согласилась она и принялась раздеваться.

На языке вертелись болезненные, честные слова о том, как тошно и одиноко Даре было в Пясках, как всю душу ей перевернул один взгляд маленького зеленоглазого Олешки и как опустошило в самом начале известие о нежданном потерянном ребёнке. Зачем Здислава только рассказала об этом? Дара сама бы никогда не узнала, только мучилась бы догадками.

Точно раскат грома, до княжеского дворца докатился крик. Девушки вздрогнули, прислушались. В городе шумела возбуждённая толпа, голоса людей издалека походили на жужжание улья.

– Что такое? – тихо пропищала Веся.

– Может, народ радуется, что фарадалов казнили?

Веся поёжилась, отошла в сторону, развесила сушиться мокрую одежду на стол и лавки, расплела косу и принялась расчёсываться.

– Как думаешь, а где теперь Милош?

– Не знаю и знать не хочу, – сердито бросила Дара.

– А, ну-ну, – послушно согласилась Веся. – Я, кстати, вот что подумала насчёт князя.

По голосу её сразу стало ясно, что не о лисецком правителе зашла речь.

Дара наконец избавилась от потной одежды, натянула сухие колючие чулки и чистую рубаху. Она сжала плотно губы, приготовившись выслушать сестру, и пообещала себе, что не будет резка с ней. Но Веся первыми же словами разозлила Дару:

– Я думаю, он влюблён в тебя.

– Ох, Веся! – вырвался возглас против воли.

– Правда-правда, – она перекинула длинные блестящие волосы за спину, уселась на постели, подбираясь ближе к сестре. – Как он на тебя глядит – я со стороны смотрю, так всё равно сама порой краснею.

– Глядит и глядит, вовсе влюблённым его это не делает, – пробурчала Дара и попыталась выхватить у Веси гребень. – Повернись, помогу расчесаться, – предложила она, надеясь, что это заставит сестру позабыть про князя.

– А вот и нет, на меня он ни разу так не смотрел, – с лёгкой обидой сказала Весняна и вытянула руку с гребнем в сторону так, чтобы Дара не могла дотянуться. – И я вот думаю… Перестань, выслушай сначала!

– Да о чём тут говорить?! – вспылила Дара, пытаясь вырвать гребешок. – Даже если бы князь полюбил меня, то всё равно я должна держаться от него подальше.

– Из-за ребёнка?

– И ещё потому, что он женат.

Веся прикусила губу, сдерживая хихиканье.

– То есть лешего ты уже и не боишься? Всего-то беда, что у князя жена есть?

Дара закатила глаза и вздохнула тяжело.

– Как ты всё выворачиваешь.

– А ты зарделась, что маков цвет!

– Вовсе нет, – упрямо сказала Дара и добавила спокойнее: – Наверное, можно было бы что-нибудь придумать, догадалась же Злата, как обвести лешего вокруг пальца. Но я такого способа пока не знаю, да и Ярополку нужна только из-за своей силы.

– А если?..

– Нет никаких «если», Веся, – перебила сестру Дара.

– Всё же, думаю, тебе стоит быть с ним приветливее. Если он полюбит тебя, то ему всё равно станет, есть у тебя сила или нет.

– На что ты меня подталкиваешь? Стать княжеской полюбовницей?

Разговор вновь стал злить, а не веселить, и глупая болтовня Весняны не казалась больше забавной.

– Если князь пожелает, то может снова стать холостым, Дарка, – Веся отбросила гребень на подушки и подсела ещё ближе. – Ты же молодая девица, пригожая. – Она убрала сестре за ухо прядь смоляных волос. – Какие князь подарил тебе перстни, серьги да гривны. Я в жизни таких не носила, – улыбнулась она ласково. – Какие наряды он тебе прислал, глаз не оторвать! Разве будет богатый мужчина одаривать так простую девицу, которая ему не мила?

– Ох, Веся, это же всё для виду, чтобы меня уважали. Ярополк говорил, что княжеская ведьма должна выглядеть богато, чтобы знать её уважала.

– А я думаю, что дело в другом. Что ты его очаровала…

– Да Милош легче бы очаровал князя, чем я, – вспыхнула Дара от смущения и злости. – Такой прохвост кому угодно запудрил бы мозги…

Она испугалась самой себя. Отчего вдруг снова заговорила о Милоше безо всякой причины? Зачем вспомнила? Зачем вслух назвала его имя?

– Хотя, может, даже у него ничего бы не вышло, – продолжила она с нарочитым равнодушием. – Ты совсем не знаешь князя, Веся.

– А ты знаешь?

Раздался стук в дверь.

– Весняна! Ты здесь? – Дара сразу узнала голос Стрелы. Он звучал взволнованно, даже испуганно.

Девушки не успели и слова сказать, а дружинник снова обрушил кулаки на дверь.

– Веся!

– Здесь, здесь, – сестра вскочила с кровати, метнулась сначала встретить жениха, но остановилась у самого порога. – Обожди.

В суматохе девушки забегали по ложнице, быстро оделись в чистые платья, но, когда Дара уже хотела поднять затвор, Веся остановила её.

– Подожди. Я же без обручьев.

– И что?

– Это знак помолвки!

– Твой жених ждёт, открывай скорее, – прошипела раздражённо Дара.

– Как же я без украшений?

– Открывай давай.

Пришлось подтолкнуть Весю к двери, она ни с того ни с сего засмущалась своего простого вида, словно не прошла вместе со Стрелой всю дорогу от Совина до Лисецка и жених не видел её уставшей, замёрзшей, грязной и голодной. А Стреле и вправду не было дела до обручьев. Стоило двери отвориться, он ворвался в комнату, оглядел невесту с головы до ног и прижал к груди.

– Слава Создателю, – выдохнул он, уткнувшись носом в висок Веси.

Даре стало неловко. Она отвернулась, как если бы происходило что-то непристойное. Ей хотелось уйти прочь, а то и исчезнуть вовсе.

– Что случилось? – спросила она сухо.

Стрела поднял голову. Не выпуская Весняну из объятий, он погладил её по голове, как маленькую девочку.

– В городе беспорядки, вы не слышали?

Веся отпрянула от юноши, заглянула ему в глаза.

– Что?

– Сегодня князь судил фарадалов, которые покушались на его брата. Говорят, они прокляты, – Стрела говорил быстро, проглатывал половину звуков. – Ну и вывели их на лобное место, народ собрался, князь огласил, значит, приговор, что за такое одно наказание – смерть. Палач уже вышел. И тут из толпы мальчишка выбежал, фарадальчонок, он из этих, из того же табора, племени, значит, и ножом в князя.

– Что?

– Говорю же, ножом в князя, прямо под рёбра, заправски так, умело, знает дело. Рука у сучонка твёрдая. Мальчишку в темницу, а князя сюда. В городе беспорядки. Народ фарадалов на куски разорвал, ни палач, никто не уберёг. А потом на беженцев пошли. Там бойня. Я хотел сначала помочь страже, а потом вспомнил про вас, и сюда.

Он тараторил без остановки, гладил Весю, целовал в щёки и губы, но Дара уже не видела этого. В ушах гудело. Точно рой мух жужжал вокруг, чернота накрывала, наступала, и слух улавливал лишь раздражающий шум.

– Мне надо идти, – разорвал пелену голос Стрелы. – Я помогу в городе, чем могу. Заприте дверь. Не выходите, пока я не вернусь. Весенька, слышишь? Прошу тебя, не бойся, просто оставайся здесь.

Он чмокнул её в нос, улыбнулся криво, точно его перекосило.

– Да, да, конечно, – повторила растерянно девушка.

– Стрела, я с тобой, – проговорила Дара с трудом. – Ты иди в город, а я к князю. Веся, слышала? Оставайся тут.

Сестра что-то пискнула в ответ, но слова уже не достигли ушей Дары. Она выбежала из ложницы в чём была – в распоясанном платье, с расплетёнными косами.

Каблуки сапожек стучали дробью по деревянному полу.

Если князь умрёт, у неё не останется защиты ни от людей, ни от духов.

Если князь умрёт, лесная ведьма не будет нужна даже лешему.

Если князь умрёт…

Дыхание сбилось то ли от бега, то ли от страха. Дара взлетела по ступеням наверх, к покоям, где поселился Ярополк.

В коридорах толпились люди. Бояре и их жёны, холопы и дружинники. На разные голоса они перекрикивали друг друга, толкались, ругались, точно простой люд на городской площади.

Бабы завели протяжный плач. Дара испугалась, что опоздала, и нечем уже помочь, да и некому.

– Что с князем? – она схватила первого попавшегося мужчину за плечо, даже не разобрала, с кем заговорила.

– Ранен князь, за лесной ведьмой послали. – Мужчина повернулся и замер с раскрытым ртом.

Дара узнала в нём воеводу Горыню, хотела уже пройти мимо, но помедлила, оглянулась.

– Мне нужен живой баран или козёл. Любую скотину приведи.

Горыня посмотрел на неё с высоты своего исполинского роста со страхом и трепетом. Мужик, что вдвое шире был дочки мельника, опасался её!

Жадное любопытство и странное, будоражащее довольство заставили Дару задержаться, насладиться сполна видом воеводы.

– И побыстрее, если жизнь князя дорога, – твёрже сказала она, и Горыня тут же сорвался с места, умчался прочь.

Дара расправила плечи.

– Разойдитесь, – прикрикнула она. – Дайте пройти.

Сначала только холопы заметили девушку, один из них узнал лесную ведьму, и по толпе пронёсся тревожный шепоток. Один за другим люди принялись расступаться, и вот уже освободилась дорога к покоям князя.

Лесная ведьма прошла неторопливо, чувствуя каждый взгляд, как укус, как плевок. Никто не сказал ей ни слова, но ярче звуков была тишина.

В дверях как цепной пёс стояла Маланья. Она одна не пошевелилась.

– Тебя велели не впускать.

– Кто велел? Великий князь за мной послал.

Маланья усмехнулась презрительно:

– Князь за лекарями да знахарями посылал, а не за убийцей и поджигательницей. Когда фарадалам погребальный костёр надо будет запалить, тогда и позовём тебя. Пойди прочь, пока стражу не позвала.

От гнева позабылось всё на свете.

Даре хотелось вцепиться ногтями в лицо ключницы, выдрать рыжеватые косы и бить, бить, пока кровь не зальёт её усмехающееся лицо, и она даже не успела задуматься, что слишком резко, слишком сильно переменилась в поведении Маланья.

– Тебя кто тут поставил? – из комнаты выглянул Третьяк, оглядел ключницу с головы до пят и подвинул в сторону. – Не видишь, лесная ведьма пришла. Не мешай ей.

– Княгиня Здебора велела…

– Княгиня Здебора лесной ведьме не хозяйка, а Великому князю и подавно. А тебе и вовсе нечего делать возле покоев князя. Топай отсюда.

Маланья вскипела, точно позабытое молоко на печи.

– Ты кому тут указываешь, холоп? Невольный будет вольной говорить, что делать?

Ключница полезла вперёд, на порог. Она толкнула Третьяка в грудь, вмазала ему ладонью по лицу, завизжала, закричала, а юноша ловко вывернул ей руку да пнул под зад коленом.

Народ загоготал, захохотал на разные голоса. Слетела напускная печаль, забылись переживания. Стенания сменились смехом, а Маланья зарычала, сгорая от стыда.

– Какого лешего тут творится? – из княжеских покоев выглянул боярин и оглядел внимательно всех собравшихся. – Кто начал этот беспорядок?

Он говорил негромко, и в светлых глазах не отражалось ничего, кроме лёгкого беспокойства. В ухе сверкала серьга, длинные светлые волосы лежали на плечах, в короткую бороду по имперскому обычаю вплетены были золотые бусины. Дара узнала его, не раз она видела боярина на совете у Ярополка, только имени вспомнить не могла.

– Ты пришла, – он заметил её, улыбнулся мягко, как старой знакомой. – Идём, тебя ждут.

Дара шагнула вперёд, зачарованная мягким голосом.

– Не отвечай княгине Здеборе, что бы она ни говорила, – шепнул на ухо боярин. – Дай мне со всем разобраться.

Он чуть придержал её за локоть, проводя мимо слуг и других бояр, из одной горницы, где раньше Ярополк встречал Дару, в другую, где вокруг широкой постели собрались князь Чернек и его жена, воеводы и Брат Мефодий.

Ярополк лежал на подушках, оголённый по пояс, лицо его посерело. Он плотно сжимал губы, голубые глаза горели лихорадочно, и он впился взглядом в лесную ведьму, как только она показалась на пороге.

На груди князя лежала пропитанная кровью повязка, и служанка прижимала её крепко одной рукой, а другой отирала кровавые струйки, что текли на простыню.

– А вот и моя… спасительница, – выдавил Ярополк.

Дара сорвалась с места, подлетела к постели, отстранив чернавку в сторону, и замерла с протянутой к багровой повязке рукой.

– Кто её сюда пропустил? – от волнения рдзенский говор Здеборы стал сильнее обычного. – Я же велела…

– Велела нарушить приказ Великого князя? – удивлённо спросил светлобородый боярин. – Потому что сам Ярополк позвал за госпожой лесной ведьмой.

– Моя жена хотела сказать, что стоило позвать и других знахарей, – выдохнул громко Чернек, и если бы Дара поглядела его в сторону, то увидела бы, как он схватил Здебору за руку, стараясь сдержать её пыл. – Лесные ведьмы известны за свою разрушительную силу, а не целительские навыки.

– За лекарями послали, но в городе беспорядки, вряд ли выйдет быстро их привести. К тому же кто может быть могущественнее лесной ведьмы в любых чарах?

– Князь, – Ярополк разлепил сжатые губы, – я тебе всегда рад, но теперь оставь меня с моей лесной знахаркой. Колдовству не нужны лишние глаза.

– И правда, а то вдруг даже смотреть, как оно творится, – греховно? – без тени улыбки добавил боярин.

Брат Мефодий попытался выпросить разрешение остаться, чтобы читать молитвы и оберегать князя от нечистой силы, но и он, и все остальные, за исключением единственной служанки, Дары и князя, были выдворены из покоев.

Наступила неожиданная, оглушающая тишина. Ярополк устало прикрыл глаза. Дара выдохнула медленно, приводя мысли в порядок.

– Я сама позабочусь о князе, – она забрала тряпицу из рук служанки, ополоснула в воде и с силой отжала. – Принеси мне побольше чистой воды и пошли кого-нибудь за травами. Пусть найдут полынь, ромашку и крапиву.

Служанка кинулась исполнять приказания, а Дара подошла к печи, подбросила поленьев, разворошила прогоревшие головешки, распаляя огонь.

Вернулся боярин, имени которого она так и не вспомнила.

– Воевода к тебе просится, лесная ведьма, – сообщил он. – Не один.

– С козой? – спросила Дара.

– С овцой, – невозмутимо, без тени издёвки ответил мужчина. – Если будешь резать её, давай я велю убрать ковёр с пола.

– Не надо.

Дара захлопнула заслонку и вернулась к постели князя.

Ярополк дышал тяжело, натужно. Губы его побледнели, а постель вокруг побагровела теперь, когда служанка перестала смывать кровь.

В дверях жалобно заблеяла овечка. Горыня тяжело протопал, держа вырывающееся животное.

– Вот, госпожа лесная ведьма, – сказал он недовольно и опустил овцу на пол.

Она тут же дёрнулась, бросилась в сторону, но мужчина удержал её за верёвку, повязанную на шею.

Боярин сложил руки на груди, изогнул правую бровь, наблюдая за ними.

– Что ещё тебе понадобится?

– Травы, за ними я уже послала, – выговорила Дара, не глядя на мужчин. – Воевода, – обратилась она, – привяжи животное, чтобы не сбежало.

Овца брыкалась, как если бы злой дух в неё вселился. Чуяла, бедняжка, беду. Горыня схватил животное в охапку, привязал к ножке кровати, и когда уже поднялся и собрался отойти в сторону, овца лягнула его копытом в колено. Воевода стерпел, не издал ни звука и ушёл поскорее прочь. Дара заметила, как, обернувшись на пороге, Горыня осенил Ярополка священным знамением.

Боярин молча наблюдал за Дарой, а она растерянно стояла между овцой и князем и не знала, с чего начать. Ей хотелось скрыться от любопытного взгляда, но отчего-то боярину она приказать не посмела.

– Теперь всё, – произнёс мужчина раньше, чем Дара успела заметить вернувшуюся служанку.

– Я всё принесла, госпожа, – пролепетала она еле слышно, поставив в стороне большой таз с водой.

– Тогда уходи.

На согнутом локте служанки висела корзина, на дне которой лежали засушенные пучки трав. Сухие, ломкие, хрупкие. Дара забрала корзину, кончиками пальцев взяла лист крапивы и, медля, повертела перед глазами.

Служанка на мысочках тихо, точно мышка, выскользнула из покоев.

– Иди, Святослав, – сказал Ярополк.

Боярин, оглянувшись, тоже вышел.

Дара бросила крапивный лист обратно в корзину, выбрала несколько веточек посеревшей полыни и крапивы.

Зафырчал огонь, когда отворилась заслонка печи, подуло в лицо жаром. Дара подожгла щепку и подпалила пучок трав. Потянулся дым серой струйкой, в нос ударил резкий запах.

Дара прошлась вдоль стен, окуривая ложницу князя.

Тряслась кровать, овца вырывалась и блеяла. Издалека, из-за дверей доносились голоса собравшихся, и Дара кожей чуяла их страх. Пучок трав в её руках подрагивал.

Горький дух полыни заполнил комнату, и домовой заворочался в углу за печкой, уползая дальше, прячась в тенях.

Дара оглянулась на дверь, но там никого не было. Боярин ушёл.

Визгливо закричала овца, стуча копытами по полу.

– Добей уже или меня, или эту проклятую овцу, – раздался голос Ярополка.

Овца заблеяла ещё громче и противнее, точно назло призывая скорую смерть.

– Надеюсь, не придётся, – сказала Дара.

– Боишься убивать? – сверкнула из-под чёрных ресниц небесная лазурь. Даже будучи при смерти, он умудрялся смущать одним только взглядом.

– Нет. Но не хочу.

– Так-то лучше, – хмыкнул Ярополк. – А то я стал опасаться, что ты изменилась.

Дара подошла к постели, поставила на пол у изголовья миску с травами так, чтобы дымок не затух. Она придвинула серебряный таз с водой, окунула тряпицу.

– Когда я встретил тебя, ты была смелее. Отчаяннее.

Губы пересохли от волнения. Дрожащими руками Дара потянулась к повязке, стянула, оголяя грудь и живот. Под рёбрами дрожала, точно живая, тонкая глубокая рана, а из неё била кровь.

– Ловко меня, да?

– Помолчи.

Ярополк усмехнулся и закусил губу, глотая собственный смех.

Дара прикрыла глаза, перевела дух.

Снова заблеяла овца.

Когда лесная ведьма тащила Старого Барсука из ледяной хватки Мораны, её переполняла сила. Огонь плескался в крови, но даже его не хватило, тогда Дара была выпита до дна. Теперь жизни в ней было столько же, сколько в обычном чародее. И всё равно больше, чем в любом человеке. Но даже одной жизни чародея недостаточно, чтобы разделить её с другим и оттащить его от границы Нави.

Дара промыла рану водой с ромашкой. Она медлила, не решалась. Лицо Ярополка поменялось пугающе быстро: потемнело, окаменело, и только глаза горели прежним огнём.

Овца крутила головой, выпучивала глаза и не замолкала. Дара протянула руку в её сторону, пошевелила пальцами, нащупывая тонкую ломкую нить короткой овечьей жизни. Потянула.

Животное заплакало почти по-человечьи, и рука ведьмы дрогнула.

Дара прикусила губу, вызывая злость и боль. Ухватила солнечный поток крепче, обкрутила вокруг запястья Ярополка, касаясь невесомо его смуглой кожи. Он смотрел, не отрываясь, внимательно и жадно, точно не из него утекала жизнь, точно в нём жажды и силы было больше, чем в самой лесной ведьме. Но Дара заметила, как плотно он сжимал губы, как дрожали судорожно его пальцы.

Овца заблеяла снова, жалобнее и тише. Чем бледнее становилась натянутая нить, тем тише вело себя животное. Вскоре оно легло на пол, опустило голову и, кажется, заснуло.

Дара закрыла глаза. Дым обволок её разум. Отяжелели веки. Руки сами собой удерживали одну нить, что тянулась от овцы к Ярополку, другую от раскалённой печи к князю и искали другую, яркую, жаркую, чтобы вырвать из самой Дары и подарить князю.

Из тёмных углов, из-за ставен и из-под лавки выползли анчутки. Чёрными точками они закружили вокруг, подбираясь ближе медленно, шаг за шагом. И вот один из них коснулся лохматыми лапами ноги Дары, другой взобрался ловко на спину, к шее, царапая острыми когтями, кусая редкими зубами. Дара чуть не выпустила нити, когда попыталась смахнуть анчуток. Не глядя даже, она поняла, что пучок полыни потух, иначе духи не осмелели бы.

Вдалеке, на границе темноты, переливался золотыми красками рассвет. Из сна, из небыли возникли тёмные стены землянки и высокие чёрные сосны, возносившиеся высоко к ночному небу. Оттуда, где встало солнце, или прямо из темноты лесной землянки загорелись ярким пламенем знаки. Один – как две птицы, соединившиеся в объятиях.

– Что ты на мне рисуешь?

Дара вскинула голову и встретилась взглядом с Ярополком. Он приподнялся на подушках, разглядывая свою грудь. Окровавленным пальцем Дара выводила на ней замысловатый знак.

Она не могла вспомнить, для чего он предназначался. Все знания лешего точно дремучий лес, где не разобрать прямой тропы, всё скрыто в тенях и зарослях. А Дара не самый лучший проводник.

– Рана затянулась, – удивилась она.

– Даже шрама не останется.

Ярополк попытался встать, но упал обратно на подушки, скривился в раздражении.

– Я думал, ты вылечишь меня до конца.

– Я спасла тебе жизнь.

Снежный князь вдруг сделался недовольным и злым.

– Слышишь? В городе беспорядки, даже отсюда я слышу крики. Я нужен там. Поставь меня скорее на ноги! – его голос прозвучал требовательно, как у избалованного ребёнка.

Дара прислушалась и только теперь разобрала далёкие вопли и глухой шум, что доносились с улицы.

– Ты потерял слишком много крови, – она выпрямилась и опустила руки в таз, смывая кровь. – Я ведьма, а не богиня. Радуйся, что вообще жив.

– Вот и знакомая язвительность, – буркнул себе под нос Ярополк. – Неси мою одежду.

Дара изогнула правую бровь и осталась стоять, где стояла.

– Давай, – нетерпеливо приказал князь. – Помоги мне одеться. Это приказ.

Дара сделала шаг и споткнулась об овцу. Та лежала неподвижно на полу. Девушка присела, коснулась ладонью тёплого бока. Животное дышало, и губы Дары дрогнули в лёгкой улыбке.

Она покачивалась, когда шла к сундукам с княжескими одеждами.

– Не этот кафтан, другой, синий, – Ярополк оказался придирчивым и избирательным, почти как Милош.

Дара принесла кафтан князю.

– Смой кровь, – Ярополк говорил твёрдо, но сам не мог поднять руку.

Вымоченной в ромашковом растворе ветошью Дара водила по груди и животу князя. Всё это время она чувствовала, как горели щёки, и старательно прятала взгляд. Когда же она осмелилась посмотреть на Ярополка, то увидела довольную улыбку.

– Тебя даже смерть не исправит, – сердито процедила Дара.

– Хах, так лучше, лучше злись, – широкая ладонь вдруг коснулась её щеки, провела по растрёпанным волосам.

Ярополк был пугающе близко.

Дара задержала дыхание.

Но князь вдруг её отпустил и сам, видимо, пожалел о потерянных на ерунду силах, нахмурил брови, глядя в потолок.

– Теперь помоги одеться. Хотя ты долго провозишься. Позови Третьяка.

Точно в тумане Дара добралась до дверей. У порога на полу сидел холоп. Он вскочил на ноги, как только увидел её.

– Князь зовёт, – проговорила с трудом Дара.

Она не стала возвращаться, прошла мимо собравшихся, и если кто и заговаривал с ней, то Дара не услышала ни слова. Издалека, как из колодца, она различала звон вечевого колокола и мужские голоса.

По стенке, боясь упасть, она спустилась по лестнице, туда, где находились её с сестрой покои.

У входа стояла Маланья с двумя гриднями. Дара остановилась в нескольких шагах от них.

– Что нужно?

– Княгиня велела запереть тебя под замком, – хмыкнула Маланья презрительно. – Пока князь Чернек не вынесет приговор, тебе нельзя никуда выходить.

– Приговор? За что?

Ключница смотрела на неё с нескрываемым гневом.

– Будешь притворяться невиновной? Никого ты не обдуришь.

Дара сжала кулаки и с отчаянием осознала, что у неё остались крупицы силы и с двумя здоровыми мужиками она никак не могла совладать. Невольно она попятилась, но убежать бы ни за что не успела.

Маланья распахнула дверь в ложницу.

Дару схватили под руки и затолкали внутрь, бросили на пол. Кубарем она прокатилась по ковру, ударилась о сундук, но даже сразу не заметила этого, оглянулась по сторонам.

Веси нигде не было видно.

Один из гридней на мгновение задержался на пороге, посмотрел на Дару с презрением и захлопнул дверь.

#### Глава 7

Ратиславия, Лисецк

Месяц лютый

Скоро серые сумерки заползли в ложницу. Дара зажгла свечу, села за стол, облокотившись локтями. Никто не принёс дров для печи, и в покоях быстро похолодало.

От усталости потянуло в сон, но Дара не поддавалась слабости. До рези в ушах она вслушивалась в тихие голоса за дверью, пытаясь понять, что происходило снаружи. Пару раз она думала, что нужно бежать, но сил осталось слишком мало.

«Князь должен за мной прийти, – уговаривала она себя. – Если я сбегу, будет только хуже. Все решат, что я виновна и боюсь наказания».

Знать бы только, в чём её обвиняли. Неужто за исчезновение простой служанки княжескую ведьму могли посадить под замок? Не посмели бы. Дело должно было быть серьёзнее.

Из города по-прежнему доносились крики. Дара несколько раз порывалась открыть ставни и попробовать что-нибудь рассмотреть, но в ложнице и без того было холодно.

Один раз ближе к закату приходил Стрела. Дара слышала из-за двери его звонкий голос, когда он уговаривал стражников «решить всё по-братски», как всучивал им взятку, а после угрожал от имени князя, и по его словам девушка отчего-то поняла, что Великий князь не имел к этому никакого отношения. Стрела врал, это поняли и стражники, и он ушёл ни с чем прочь.

Вряд ли бы он явился спасать Дару по собственной воле. Скорее всего Стрелу прислала сестра. Это означало, что с Весей всё было в порядке.

С приближением ночи сильнее ощущался холод.

Когда последний свет ещё брезжил на горизонте, Дара увидела, как из её рта вылетело облачко пара. Девушка продрогла до костей. Кровь замедлила свой бег. Пальцы окоченели, и она едва могла ими пошевелить.

Хотелось закричать, позвать на помощь, но слова застряли в горле, губы не слушались.

Город беспокойно шумел. Бесконечный злой вой разносился по Лисецку, и даже подумать было страшно, что творилось на улицах. Сколько людей пострадали в ту ночь? Против кого обратилась разъярённая толпа?

Медленно догорала свеча, сверкала тусклым огоньком, разгоняла мрак и холод.

Дара долго, не отрываясь, смотрела на огонёк, стараясь не заснуть, и всё же беспокойно задремала, опустив голову на стол.

В окно постучались.

– Да-ара, – позвал голос, звеня льдом и снегом.

Девушка вскинула голову, повернулась на звук, замерла. Было темно. Свеча потухла.

– Да-а-ара, – ударил в ставни северный ветер.

И так же резко, как зазвучали, голоса вдруг затихли. Разгулявшаяся пурга зарыдала. Ветер забрался в щели, заколыхал скатерть, свисавшую низко до самого пола. Дара поджала ноги и прижала к груди, пытаясь согреться.

Она дрожала от холода и шёпотом повторяла себе, что это был лишь страшный сон, морок и ничего больше. Утром за ней придёт Ярополк, он заберёт её с собой, уведёт прочь из княжеских покоев. Дара попросит найти ей избу, где она сможет мирно жить с сестрой, где никто не посмеет перешагнуть их порог. Она узнает такие заклятия, создаст такие обереги, которые никого близко к ней не подпустят.

Темнота бередила воображение, и в каждом углу виделся женский силуэт. Перед глазами замелькали белые пятна.

– Это сон, – прошептала Дара в отчаянии. – Это всё только сон.

И тут над окном что-то стукнуло.

Тук!

Тук!

Ещё раз, ещё. Всё чаще и быстрее, всё громче и сильнее.

– Ты обещала свою жизнь мне.

– Ты отдала её нам, – подхватили ветра.

– Заплати своей жизнью или чужой.

– Жизнью.

– Отдай мне Хозяина леса. Отдай мне его силу, и я отпущу тебя.

– Отпущу-у-у…

– Не трону сестру, не отниму деда, пощажу князя, не заберу сокола.

С губ сорвался судорожный всхлип.

«Забери его, забери Милоша, только не трогай меня», – хотела закричать Дара, но не посмела. Слова могли иметь слишком большую силу.

Если бы только было чем разжечь огонь в печи, если бы пламя в крови лесной ведьмы оставалось по-прежнему ярким, то мороз не посмел бы рваться внутрь, он держался бы вдалеке, за городом, у реки и кладбища, где ему и место.

– Я не хочу обижать тебя, Дара, не хочу обрезать твою нить раньше времени. Но ты обещала мне жизнь, свою жизнь, – голос качался на ветру, звенел сосульками, что нависли под крышей, стучал в ставни комьями снега. – Ты сама пришла ко мне, сама надела оперение. Ты поклялась, Дара. Но я помилую тебя, помилую, если ты отдашь мне жизнь лесного духа.

Дара повернула голову к окну.

Она через силу разлепила губы. Слова рождались с невыносимым трудом, через боль:

– Как… убить… лешего?

Снег дробью забил в ставни. Ветер прошептал:

– Когда он будет перерождаться… Позови меня… Подпусти… Я заберу его…

Ратиславия, Златоборск Месяц лютый

Где-то сверху, над чуланом, где заперли Милоша, пели женщины тихо и тоскливо, как принято петь все ратиславские песни.

Приглушённый звук пробивался сквозь деревянные перекрытия и ломался, теряя значение слов и чистоту звуков, и оттого эта печальная песня казалась до боли похожей на ту, что пела когда-то давно его мать.

Он редко вспоминал о ней, об отце и сестре.

Раньше, когда Милош только пришёл в дом Стжежимира, то не забывал их ни на день, ни на миг, каждую ночь во сне видел обжигающий воздух и взвивающийся к небу пепел, каждый раз снова и снова он оказывался в разрытой могиле, куда скидывали тела, и рыдал отчаянно, пытаясь вытащить из-под незнакомого чародея тонкую руку матери. Он просыпался и рыдал до хрипа, пока Горица качала его на руках. Он до сих пор помнил смрад, который разнёсся по всему городу. Тела не успевали сжигать, и Совин так крепко провонял трупным запахом, что люди теряли сознание прямо на улице.

Стжежимир стал поить Милоша травяными отварами, и те прогнали сны прочь. Ночи потекли спокойно, и однажды снотворное уже не понадобилось. Травы, чары и время забрали кошмарные сны навсегда. Все эти годы Милош редко вспоминал семью. Лицо матери, голос отца, смех сестры – всё забылось, всё стёрлось, обратилось в огненные искры, что исчезали в ночном небе.

Но теперь, окружённый пылью и тьмой, в далёком пении Милош вдруг угадал старое воспоминание о первой женщине, чьи песни он слышал в детстве, о доме, что сгорел вместе с Совиной башней.

Воспоминание оглушило его и прогнало страх перед неизвестностью, заставило позабыть о стражнике за дверью, о княгине и погибшей княжне. Он сидел на полу, не чувствуя холода, не видя черноты перед собой, только тонкий огонёк свечи и постель сестры, что в их доме стояла напротив его кровати, руки матери, поправлявшие одеяло на его груди. Издалека, из позабытого, сгоревшего прошлого он услышал голос матери. Нежный, ласковый.

Раскатом грома громыхнула раскрытая дверца чулана. Милош сощурился от света, слепо, точно сова, уставился перед собой.

– Да озарит Создатель твой путь, – произнёс голос, и не сразу, но всё же удалось распознать в человеке Пресветлого Отца.

– Да не опалит он тебя, – неуверенно отозвался Милош.

– Выходи, сынок, – позвал Пресветлый Отец голосом столь приятным, что стало не по себе. – Нашлись для тебя покои поудобнее.

Оцепенение спало, мир распался на сон и явь. Милош вдруг расслышал заунывный вой откуда-то сверху и удивился, как он мог принять его за колыбельную. Окоченевшее тело с трудом разогнулось, ноги подкосились, и Милош схватился за косяк.

– И куда меня поведут? – мрачно спросил он, глядя сверху вниз на Пресветлого Отца.

Приземистый широкий мужичок сложил руки на животе, улыбнулся довольно, точно после хорошего обеда, но не ответил.

Милош шмыгнул носом, пыль, кружившая в чулане, забилась ему в ноздри. Он громко чихнул, едва успев прикрыть рот рукой. На пальцах осталась кровь.

– Ты болен? – обеспокоенно спросил Пресветлый Отец.

– Нет.

К чему пояснять служителю Создателя, как влияли на чародея его силы? Только дать лишний повод позлорадствовать о том, что сама природа убивает колдуна.

Милош растёр кровь по щекам и подбородку, оглядел хмуро Пресветлого Отца и гридня, стоявшего позади.

– Идём, – позвал священнослужитель.

Он пошёл первым, за ним Милош, а следом гридень.

– И куда меня ведут?

– Великая княгиня попросила кое-что тебе показать.

– Записи вашего бывшего чародея, да? – припомнил Милош.

Они пошли наверх, а не спускались вниз к погребам и темницам, и это показалось хорошим знаком. Значит, его не хотели пока убивать.

– Сюда, – позвал Пресветлый Отец и остановился у одной из дверей, достал связку ключей.

Одна-единственная свеча горела на столе, но даже в полумраке Милош ещё раньше, чем увидел глазами, почувствовал кожей лёгкий укол чужих чар.

– Кто здесь раньше жил?

Спальня казалась нежилой: постель была не застелена, а печь не истоплена. Пресветлый Отец смешно выпятил губы, прежде чем заметить:

– Как проницательно, однако.

– Так кто?

– Княжеский чародей. Он умер этой осенью.

Милош внимательно наблюдал за священнослужителем, удивляясь его спокойствию.

– Ты, Пресветлый Отец, допустил, чтобы при князе был чародей? И говоришь об этом так спокойно?

– Он не колдовал, а если всё же использовал чары, то только для целительства… да некоторых исследований.

Пресветлый Отец громко вздохнул и подошёл к одному из сундуков, откинул крышку и, кряхтя почти по-старчески, достал ворох берестяных грамот.

– Княгиня велела показать это тебе, – сказал он и, с трудом удерживая весь ворох, положил на стол, несколько грамот слетели на пол. – Горяй писал о том, о чём ты сегодня упомянул. О крови княжеских сыновей и потомках княгини Златы.

– А о княжне?

– Княжну Мирославу Горяй не трогал, девушек не должны касаться подобные вопросы…

Милош едва сдержал презрительный смешок.

– Как тебя зовут, Пресветлый Отец? Моё имя тебе известно, а мне твоё до сих пор нет, хотя ты держишь меня пленником.

Мужчина помотал головой.

– Ты, чародей, не мой пленник, а княгини Фиофано, ибо ты подозреваешься в убийстве княжны.

– Ты в это и сам не веришь.

Пресветлый Отец поднял глаза и посмотрел в лицо Милошу.

– После смерти Горяя я ознакомился с его записями, и пусть мне не понравились его рассуждения, но я склонен верить в их правоту, а это означает, что и ты, скорее всего, не врёшь. К тому же… минувшей осенью княжич Вячеслав предупреждал меня о чём-то подобном.

– О чём?

– О странном чужаке из южных земель, – мужчина нахмурился, явно не желая говорить больше. – Прочитай записи Горяя, и тогда, надеюсь, тебе всё станет ясно. А что до моего имени, так зовут меня Седекий.

Милош слегка склонил голову в знак почтения.

– Я вернусь поутру после рассветной службы, чародей, – пообещал Седекий и вышел прочь.

Милош стащил меховую шкуру с кровати, замотался в неё, точно в плащ, сел за стол, обтёр лицо льняной скатертью, запятнав кровью, и подтащил поближе к себе груду записок.

Свеча на столе была ещё почти целой, но Милош с тяжёлым вздохом подумал, что она успеет прогореть до конца, пока он прочитает все записи.

Мелкий кривой почерк испещрял десятки и десятки грамот. Княжеский чародей вёл записи беспорядочно и сумасбродно, и, видимо, кто-то уже после его смерти собрал всё вместе.

Умершего чародея волновала княжеская кровь, но не только прямых наследников Златы, а всего правящего рода. Задолго до лесной ведьмы ведь жил князь Вышеслав, который первым стал править в Совине. Что златоборский князь, что рдзенский король – все произошли от него.

Записи Горяя походили то на бред сумасшедшего, то на чёткий рассказ учёного человека, а порой за нагромождением слов Милош едва разбирал основную мысль.

Речь шла то о Великом лесе, то о Совиной башне, то о Злате, то о её муже и старой войне, на которой он был ранен.

Горяй верил, что золотая сила досталась княжеским детям, только она спала и не могла пробудиться. Больше всех чародея волновала сила Ярополка и Вячеслава, а младшую их сестру Мирославу он всё-таки проверил однажды тайком и отметил, что дар её был слабее, чем у братьев.

И всё-таки Гармахису хватило этих крох, чтобы убить княжну.

Кроме родовой наследственности раз за разом Горяй упоминал старую войну, в которой участвовал Ярополк Змееборец. Милош пусть и вырос в Рдзении, но даже до него дошла эта былина: молодой князь был ранен в битве со Змеиным царём, а его раны залечила лесная ведьма, которую он после взял в жёны. Всё это случилось задолго до того, как Горяй пришёл на службу к ратиславскому князю, но отчего-то прошлое не давало ему покоя:

«Змеиные цари пересекли море, а рядом богатства Империи. Зачем на болота? Зачем в леса?»

«Князя не ранили. Князя когтями драли, кусали, грызли. Шрамы я сам видел».

«Змеиные цари не боги, но подобны богам».

«Они скрывали лица. А были у них лица?»

Милош отложил грамоту, уставившись перед собой в пустоту. Пламя свечи раздвоилось перед глазами.

Леший – не бог, но многие ратиславцы его таковым считали, ведь могущество его велико, и силу Хозяина питали золотые воды источника.

Гармахис прибыл из Бидьяра, где раньше правили Змеиные цари. Что, если он так же верил в старых царей-богов, как верили ратиславцы в лешего? Что, если Гармахис желал ту же силу? Или уже обладал ею, пусть и в малой мере, раз так легко убивал навьих духов?

Принца Карла Гармахис не тронул, хотя возможность у него была, зато напал на Милоша, пока в нём ещё оставался дар фарадальского чуда. Значит, рдзенский род Вышеславичей ослаб, а ратиславский благодаря свежей крови Златы, наоборот, окреп.

И Гармахис будет искать князя Ярополка и его брата.

С улицы раздалось пение. Милош поднялся, приоткрыл ставни. На заднем дворе вокруг большого костра собрались скренорцы. Они пировали. Умерла княжна, а они праздновали. Милош скривился.

– Мирослава! – вдруг выкрикнул кто-то, и все северяне вскинули кубки.

Милош вернулся за стол, поднёс к свече следующую грамоту и прищурился, пытаясь разобрать почерк Горяя.

«Дарина, – знакомое имя сверкнуло ярче, чем пламя свечи. – Необузданная. Взрывная. Долго была заперта и теперь горит слишком ярко. Опасно».

Милош отложил грамоту и сцепил руки под подбородком.

Змеиные цари и леший. Больше, чем чародеи, но меньше, чем боги. Чем бы они ни были, золотая сила изменила их самую суть. И Гармахис желал эту силу.

«Совы. Лесные ведьмы? Должен быть договор. Совиная башня? Знаки».

И десятки рисунков заклятий. Милош по очереди сравнивал каждый с тем, что видел на потолке и стенах спальни Горяя.

«Договор. На крови?»

С улицы по-прежнему доносились громкие голоса. В дверь постучались. Заглянул бородатый мужчина в длинной серой рясе.

– Я принёс тебе воды, гость, – произнёс он. – Пресветлый Отец велел покормить тебя позже, когда он сам вернётся.

– Спасибо.

Мужчина хотел уйти, но Милош его остановил:

– Что там скренорцы раскричались? Погибла княжна, а они празднуют.

– О нет, гость, – Пресветлый Брат намеренно избегал любых других обращений. – Они не празднуют, а справляют тризну. Их воевода сватался к нашей княжне. Они скорбят, просто, как и все дикари, делают это некрасиво.

Он закрыл за собой дверь.

Свеча прогорела почти до конца, когда последняя берестяная грамота была прочитана. Милош потёр уставшие глаза и опустил голову на стол.

Его не казнят, а даже если попытаются, он сбежит. Но лучше он пойдёт к новому ратиславскому князю, к этому Ярополку. Милош придумает, как стать ему полезным. Ярополк уже приблизил к себе лесную ведьму, он должен согласиться взять Милоша. Может, однажды князь даже согласится собрать других чародеев?

Из поблёкших воспоминаний возник тёмный зал, стены которого гудели от силы, и старые камни, испещрённые знаками.

Милош резко поднял голову, сбросив с себя сонливость.

Он схватил подсвечник и посмотрел наверх, сощурил глаза, но так ничего и не увидел в полумраке. Прямо в сапогах Милош взобрался на стол и поднёс свечу ближе к потолку, он весь был испещрён колдовскими знаками, но только некоторые из них оказались ему знакомы.

Внутри Совиной башни стены тоже были испещрены узорами. Каждый зал, каждый коридор был защищён древними чарами, но они не помогли, когда пришли Охотники. Милош провёл пальцем по одному из знаков, вспоминая его значение.

«Источник наполняющий» – так его называл Стжежимир.

Учитель не любил старые обычаи и древние знаки, он говорил, что они слишком привязывали человека к чужеродной этому миру силе.

Дара сказала однажды, что в Великом лесу она вырезала себе знаки на теле, хотя не понимала их значения.

«Договор», – это слово постоянно повторялось в записях Горяя.

Мать Дары заключила договор с Великим лесом, сделав её лесной ведьмой. Старшая Сова заключила договор с князем Вышеславом, когда они вместе основали Совин. Значит, похожий договор можно было заключить снова.

Что, если изначально Совиная башня зависела от источника золотой силы или древнего бога? Быть может, тем источником была Старшая Сова или иное могущественное существо? Или озеро у башни? И что, если чародейские знаки связывали тот источник с башней, но со временем потеряли своё могущество? Или иссохли ключи, наполнявшие озеро силой?

Или просто божество Совиной башни умерло, как умерли все Змеиные цари?

Ратиславия, Лисецк Месяц лютый

Утро ослепило ярким светом. Дара чуть не свалилась с лавки, когда распахнулась дверь.

– Слава Создателю, – на пороге стоял Ярополк. – Твоя сестра устроила такой плач, будто ты уже мертва, а стражники клялись, что ночью ты призвала саму Морану.

– Мне её звать не надо, – щурясь спросонья, пробормотала Дара. После ужасов, что преследовали её во снах, она не сразу поняла, что Снежный князь стоял перед ней наяву. – Почему ты так долго не приходил?

Ярополк удивлённо вскинул брови, взгляд его потемнел.

– Я пришёл сразу, как узнал, что случилось. В городе всю ночь творились беспорядки, только сейчас получилось успокоить толпу. Тебя же никто не тронул?

Девушка покачала головой.

– Тогда, может, тебе лучше пока оставаться здесь?

– Что?

– Княгиня требует над тобой суда. Среди знати, что управляет городом, уже поднялись возмущения. Здебора убедила их, что ты убила свою служанку.

– Что за глупости?! – вскипела Дара. – С чего бы мне её убивать?

– Тише, – Ярополк подал знак кому-то в коридоре, чтобы его ждали, и прикрыл дверь.

Князь подошёл ближе. Дара непроизвольно поправила растрёпанные волосы, потёрла заспанное лицо.

Теперь, когда Ярополк приблизился, стало ясно видно, какие глубокие тени залегли под его глазами, как за одну ночь впали щёки.

– Тут холодно, как в погребе, – заметил он.

– У меня нет дров, – негромко проговорила Дара, но сама подумала, что, даже несмотря на нерастопленную печь, в её покоях должно было сохраниться тепло. Значит, ночная гостья не приснилась, это её пляска прогнала жар, а дыхание застудило всё вокруг.

Но всё ли, что пряха нашептала – правда? Умели ли лгать древние боги?

Ярополк сел рядом на лавку.

– Я пришлю новую служанку… хотя лучше пусть Третьяк тебе поможет. Боюсь, что княгиня воспользуется положением и не пожалеет убить ещё одну девушку.

Он снял шубу и накинул на плечи Даре. Меховой воротник пах морозом и потом, девушка закуталась в него, как в одеяло.

– Думаешь, княгиня действительно убила Третьяну?

– Так её звали? Как моего холопа, – лицо Ярополка было мрачнее тучи. – Что ж, думаю, да. Тело пока не нашли, зато всю её семью зарезали в собственном доме.

– Что? – ахнула Дара.

– О, вот теперь я точно верю, что это сделала не ты. – С губ сорвался смешок.

В груди закипели гнев и обида.

– Ты всё-таки подозревал меня?! По-твоему, я чудище?

– Нет, но нрав у тебя дурной, – князь улыбнулся, и неподдельное, какое-то мальчишеское веселье загорелось в голубых глазах.

Ярополк поправил шубу на плечах девушки, затянул плотнее воротник. От его рук несло жаром. Неудивительно, что он не боялся холода.

– Что мне теперь делать? – Дара опустила взгляд, смущённая близостью и пристальным взглядом.

– Оставаться здесь и не попадаться лишний раз на глаза княгине, – посоветовал Ярополк. – Она настроена против тебя, а на её стороне местный храм.

– Я ведь туда на каждую службу ходила, как ты и велел.

– Пресветлые Братья упёртые.

– Разве ты не можешь приказать им лучше ко мне относиться?

Голубые глаза засверкали ещё ярче, когда Ярополк рассмеялся. Он погладил Дару по щеке, точно ребёнка.

– При необходимости прикажу всех тебя полюбить, госпожа княжеская ведьма, но куда важнее, чтобы у них не было ни малейшего повода тебя обвинить. Пока храм считает тебя убийцей, народ будет в это верить.

– Какая разница, что считает народ? – слова задели Дару куда сильнее, чем хотелось показать. Чужая ненависть жгла так же больно, как огонь пожара.

– Мне важно, чтобы лесную ведьму любили простые люди.

Дара посмотрела на Ярополка исподлобья, пытаясь понять.

– На их поддержке держится моя власть, – как маленькому ребёнку, пояснил он.

– Ты князь из рода Вышеславичей. Что ещё нужно для твоей власти?

– Куда больше, чем это, увы, – улыбка Ярополка стала печальной. – Ну что с тобой? – он ласково коснулся её подбородка, приподнял голову чуть выше, заглядывая в глаза.

– Как долго мне придётся здесь оставаться? – голос дрогнул, хотя Дара изо всех сил старалась не показывать слабости.

Она знала, что когда вновь останется одна, ложница будто станет меньше, а стены подступят ближе, вернутся ночные страхи. Одна, без сестры, Дарина может снова услышать чужие голоса, как бы плотно ни закрывала уши.

– Пока я не придумаю, как унять княгиню.

– Она же не…

– Она тебя не тронет, клянусь. Я пришлю своих гридней, чтобы стояли на страже, – пообещал князь и неожиданно притянул девушку к себе, захватил в медвежьи объятия.

Дара неловко прижалась щекой к тёплой груди и услышала размеренный стук сердца. Громкий, сильный.

– Ты же не думаешь, что я дам в обиду свою маленькую лесную ведьму? – горячее дыхание шевелило волосы на затылке.

Дара не нашлась, что ответить.

– Ты спасла мне жизнь вчера, можешь считать, что за это я простил твои проказы.

– Какие ещё проказы?

Князь чуть склонил голову, так, что его губы оказались рядом с её.

– Тот поцелуй у реки я не забыл. Ты тогда сильно меня укусила, даже губа распухла.

Щёки запылали от стыда. Дара вырвалась из объятий, отсела подальше.

– Это было ради заклятия, – холодно произнесла она.

– Знаю, – облизнулся Ярополк и поднялся. Как водой смыло все чувства, снова он стал холодным Снежным князем. – Я пришлю к тебе поскорее Третьяка. Старайся быть тише воды, – попросил он. – Как только появятся новости, сообщу.

– Великий князь, – окликнула Дара, когда Ярополк уже подошёл к двери. – Скажи, что с моей сестрой?

– Всё в порядке, Стрела о ней позаботится.

Снежный князь покинул её, но на этот раз Дара недолго мучилась от одиночества.

Скоро пришёл Третьяк, принёс дрова, а после завтрак. Он рассказал, как всю ночь в городе шли погромы и лилась кровь, как Снежный князь, едва отойдя от ранения, повёл с собой дружину на улицы усмирять народ, как горожане повесили нескольких попрошаек. Они пытались найти и мальчишку-фарадальчонка, чтобы отомстить за князя, но ему удалось бежать.

– Они хотели казнить ребёнка? – ужаснулась Дара.

– Он Великого князя попытался убить, народ готов был растерзать его за это.

И это Дару считали чудовищем!

– А за что напали на попрошаек?

– В город каждый день приходят люди со всей округи, все они нищие и голодные, им нужны кров и еда. Люди боятся, что их запасы станут отнимать для пришлых.

– С чего бы это?

– Прошлой осенью в княжестве не собрали урожай из-за набегов. Всё, что сейчас есть у города, привезли из северных княжеств. Если и этой весной не выйдет посеять рожь, начнутся голодные бунты.

Дара чистила яйцо от скорлупы и наблюдала, как ловко и споро Третьяк растапливал печь.

– А ты немало знаешь для простого холопа, – заметила она.

– Так я всегда рядом с князем, чего только не наслушаюсь.

– И что слышал о лесной ведьме? Что обо мне говорят?

Парень оторвался от дела, посмотрел на Дарину внимательно. Он кусал губы, точно ловил слова, что стремились соскочить с языка.

– Боятся меня?

– Говорят, ты не такая, как княгиня Злата.

– А какая? – точно клещами Дара вытягивала из него ответ.

– Жестокая к людям. Говорят, в Златоборске ты убила княжеского чародея и полюбовницу княжича Вячеслава, а после сожгла Совин, чтобы отомстить рдзенцам за Хмельную ночь.

Дара посыпала яйцо солью, откусила. Если Третьяк и ждал от неё рассказа, опровержения или подтверждения слухов, то напрасно. Он ушёл без ответа.

Одиночество вдруг стало наградой. Дара была рада не слушать чужих разговоров о бунте, смерти, страхе. Каждое из этих слов напоминало ей о самой себе. О том, какой её видели люди. Раньше бы она посмеялась над чужими домыслами, над наговорами и сплетнями, но теперь почему-то ныло сердце и смеяться не выходило. Она и вправду становилась тем, кем её считали.

Трещали горящие дрова. Дара скинула с кровати на пол меховое покрывало, села на него, прижавшись спиной к печной стенке и слушая песню пламени и дерева, чувствуя, как медленно нагревается печь, а за ней и вся спальня.

Днём не было страшно. Даже в тишине ощущалась жизнь. Тихо переговаривались между собой гридни за дверью. Домовой дух то и дело выглядывал с потолка и пугливо прятался, каждый раз встречаясь взглядом с лесной ведьмой. Дара подумала, что стоило оставить ему крынку молока на ночь. Пусть стережёт её сон.

После разговора с Ярополком волнение исчезло, как если бы его никогда и не бывало. Всем сердцем, всей душой Дара поверила, что князь не позволит её обидеть, не подпустит княгиню даже близко.

Но всё же речи Ярополка так же вселяли надежду, как и ранили. Ведь за каждым ласковым словом, за каждым нежным взглядом не было ничего искреннего.

«Я всего лишь дочка мельника, а он Великий князь. И я нужна Ярополку, лишь пока он верит, что я скоро верну чародейскую силу», – напоминала себе Дара.

Вряд ли был на свете хоть один человек, который мог полюбить то злобное и пугливое существо, в которое она превратилась. Разве можно было полюбить того, кто сам не знал любви и не был на неё способен?

«И я не так красива, как Веся, – размышляла Дара. – Стрела и Ежи полюбили её просто так, за одно лишь милое личико. Даже Милош был к ней добрее, чем ко мне. Но Милош такой же, как я, он неспособен любить. Меня он растоптал и унизил, как только ему выпала такая возможность».

Умиротворение, принесённое Ярополком, со временем рассеялось.

Приближался вечер, и всё ниже опускалось бледное зимнее солнце. Вместе с сумраком в ложницу обратно заползали страхи.

– Госпожа лесная ведьма, – дверь приоткрылась, и показался незнакомый гридень. – К тебе девушка, она говорит, что твоя служанка.

– Князь приставил ко мне пока Третьяка, других слуг у меня нет.

– Госпожа, – послышался из-за двери девичий голос.

Дара нахмурилась и кивнула гридню, разрешая пропустить незнакомку.

Не сразу, не с первого взгляда, но Дара узнала её. Девушка стояла, чуть склонив голову набок, и улыбалась со странной весёлостью. Это была пропавшая Третьяна.

– Я слышала, что тебя обвинили в моей смерти, госпожа лесная ведьма, – смешливо произнесла она.

#### Глава 8

Ратиславия, Лисецк

Месяц лютый

Третьяна развязала платок и медленно стянула с головы, тёмные волосы распушились, щёки разрумянились. Кажется, она только-только пришла с улицы.

– Не ожидала, госпожа лесная ведьма? – спросила она с улыбкой. – Я вот тоже не ожидала, что решусь вернуться.

Дара не знала, что сказать. Медленно она поднялась с меховой шкуры на полу, оглядела Третьяну с головы до ног.

– Ты жива, – произнесла, недоумевая, она.

– Жива, – кивнула просто девушка.

Дара смотрела на служанку и будто впервые видела, так смутно запомнились ей черты Третьяны, её голос и манера говорить, а между тем она чуть не лишилась жизни из-за служанки.

– Где ты была?

Третьяна обернулась на гридня, намекая ему уйти прочь, но тот ждал приказа Дарины, а ту терзали сомнения.

– Оставь нас, – наконец решилась она. – Нам нужно поговорить.

– Я сообщу о случившемся Великому князю, – предупредил гридень и закрыл за собой дверь.

Глазами Дара нашла нож на столе, рассчитала, как быстро сможет его схватить. Рука её напряглась, готовая нанести удар.

– Где ты была? – повторила она вопрос.

– Пряталась от тебя и от княгини.

– Что?

– Ты ещё не увидела? – удивилась Третьяна. – Правда? Не увидела?

– О чём ты говоришь? – Дара поджала губы, сжала пальцы в кулаки.

– А я-то думала…

– Говори, как есть, хватит увиливать да играть словами! – разозлилась Дара. – Что тебе нужно? Почему ты скрывалась и заставила всех верить, что я тебя убила? Ты же следила за мной. Я видела тебя у реки.

Третьяна закивала.

– Я не знала, что ты ничего не поняла. Я-то, наоборот, решила, что ты очень умная и зоркая. Как-никак сама лесная ведьма.

– О чём ты?

– Приглядись, – Третьяна развела руки в стороны, и тулуп распахнулся на её груди.

Дара не сразу сообразила, что от неё требовалась, а после с недоверием и сомнением прищурилась, позволила зрению расплыться и увидеть то, что скрыто – золотой огонь, тёкший по венам, струившийся от головы к сердцу и дальше по всему телу.

– Ты ведьма, – выдохнула она в удивлении.

– Я думала, ты сразу догадалась, ведь столько говорят о твоём могуществе.

Но никогда о мастерстве. Дара подошла ближе к столу, по-прежнему поглядывая на нож. Всё это было так странно.

– А теперь поясни, что случилось и почему ты пропала.

Третьяна опустила взгляд, видимо, собираясь с мыслями.

– Хотя бы то, что княгиня приставила меня следить за тобой, ты поняла?

– Уж это любой дурак поймёт, – скривилась Дара.

– Я испугалась, что она из всех девок меня выбрала, потому что прознала, кто я. Пойми, госпожа лесная ведьма, это в остальных ратиславских землях ведьм не обижают, а если и настигнет их народный гнев, так за дело. В Лисецке всё иначе. Матушка говорит, что раньше мирно было, не одна ворожея в округе жила, но с тех пор, как князь Чернек взял в жёны рдзенку, в городе стало неспокойно. Поначалу она ещё держалась, но после Хмельной ночи никому – ни чародею, ни простой травнице, ни тем более волхву – в Лисецком княжестве от костра не спастись. Матушка не раз просила отца бежать в соседние земли, когда я родилась, опасалась, что я себя как-то выдам, но батюшка своих старых родителей не хотел бросать…

– И никто не догадался?

– Добрые люди про матушкин дар молчали, а на меня наложили чары, и до пятнадцати лет я своей силы не чувствовала, а после уже знала, как её в узде держать. Так и жила. Так многие живут.

Знала Дара такие чары, на себе испытала, когда ребёнком её отвели к колдуну Таврую, и он нарисовал узоры на груди, что обожгли, как раскалённый клинок, но не оставили ожогов. Так же потом долгие годы Дара не чувствовала огня в своей крови.

Так многие, наверное, жили.

– Объясни наконец, что случилось? Где ты была?

– Вначале в подполе у княгини, после пряталась то в хлеву, то в свинарнике, – усмехнулась Третьяна невесело. – Но ты же никак не поймёшь, о чём речь. Когда ты прибыла в Лисецк, княгиня Здебора позвала меня к себе и велела следить за тобой и докладывать о каждом сказанном слове, о каждой встрече. Я испугалась поначалу, подумала, что она как-то узнала о моём даре.

– Но это не так?

– Нет, наверное, – покачала головой Третьяна. – Потому что на третий или четвёртый день княгиня снова пожелала меня видеть, хотя до этого я передавала всё её ключнице Маланье. Княгиня приказала мне спрятаться в погребе, от которого только у Маланьи есть ключ, сказала сидеть тихо столько, сколько понадобится. Она объяснила, что так нужно, чтобы проклятую лесную ведьму сжить со свету. Она так сказала, не я, – извиняющимся голосом добавила служанка.

Дара хмуро кивнула.

– Я побоялась спорить, но догадалась, что моё исчезновение сулит тебе беду, – продолжила служанка. – Не знаю, сколько я просидела в погребе, вся окоченела, ни чары, ни одежда мне не помогли, а Маланья приходила редко и еду приносила преотвратную, всё только повторяла мне, что я за свою службу получу щедрую награду от княгини. Лучины прогорали быстро, и я подолгу сидела в темноте, а по углам мыши шуршали, и холод стоял собачий. Мне было скучно и страшно, и я решила поворожить, чтобы отвлечься.

Третьяна подошла ближе и заговорила шёпотом, боясь, что их подслушают.

– И услышала голос княгини. Она сказала, что устроит так, чтобы тебя казнили, госпожа лесная ведьма.

Дара встретилась с карими глазами Третьяны, тёмными и блестящими, точно от слёз.

– Княгиня заставила всех поверить, будто я мертва, и тогда мне стало ясно, что живой меня уже не выпустят. Мне лгали о награде и обо всём остальном, поэтому я решила бежать. Когда Маланья в следующий раз принесла еду, я чарами погрузила её в сон, забрала ключи и бежала, а после несколько дней скрывалась в предместьях. И да, за тобой тоже проследила. А когда услышала вести о том, что тебя собираются казнить, то решилась прийти и рассказать всю правду, подумала, что Великий князь и лесная ведьма защитят меня в благодарность за спасение. Не могу же я всю жизнь скрываться от людей и от родной семьи. Ты же поможешь мне? – Третьяна всё пыталась заглянуть Даре в глаза, а та поджимала губы и отворачивалась. – Госпожа лесная ведьма, ты же расскажешь всё князю Ярополку? Попросишь его защитить меня? Я служить тебе буду честно. Я мало чего умею: ворожить да с травами шептаться, но буду стараться, учиться у тебя, если пожелаешь…

Если она пожелает…

Если бы могла лесная ведьма желать и требовать, так не сидела бы взаперти, зависимая от благосклонности Ярополка и лисецкого князя с его женой. Если бы обладала лесная ведьма теми знаниями, что ей приписывали, так быстро бы управилась и с людьми, и с духами, и с богами.

Третьяна расплылась в глупой раздражающей улыбке, и Даре отвратителен стал её жалкий вид, но не сразу она поняла, что так смутило в поведении девушки.

– Ты не знаешь, да? – спросила она. – О своей семье?

Служанка вскинула брови.

– А что с ней?

Дара сделала шаг назад, вновь окинула Третьяну внимательным взглядом.

– Всех твоих родных убили.

Третьяна распахнула широко глаза.

– Что?

– Сначала решили, что это я сделала, – Даре стало неловко сообщать о случившемся, точно и вправду она была виновата.

Она пожалела, что рядом не было Веси, та всегда умела утешить и найти нужные слова. Напряжённо Дара ожидала, что Третьяна расплачется, но девушка не проронила ни слезинки, глаза её потемнели, губы сжались в тонкую нить.

– Это княгиня, – проговорила она тихо. – Её рук дело, точно её. Госпожа лесная ведьма, помоги мне, не оставляй, а я сослужу тебе верную службу и помогу отомстить.

Не этих слов ждала Дара. Они были жестокими, решительными и будто… принадлежали ей самой. Она бы, верно, тоже не стала плакать, а если бы и стала, то выла бы волчицей от злости и жажды расправы.

– Я расскажу о тебе Великому князю, – пообещала Дара. – И попрошу оставить мне в помощницы.

Ратиславия, Златоборск

Княгиня Фиофано была одета во всё чёрное. Отец Седекий привёл Милоша в покои княгини рано утром, как и обещал, и Фиофано встретила их с равнодушным спокойствием. Она сидела совсем одна в просторной палате, перед ней на столике горела свеча, а рядом лежало открытое «Слово на рассвете».

– Да озарит Создатель твой путь, – приветствовал её Седекий.

Милош с почтением поклонился.

Фиофано кивнула, не ответив Пресветлому Отцу, как было положено.

– Чародей, говори всё, что хотел сказать вчера, – сразу же потребовала она. – И говори чётко и быстро, потому что терпение моё на исходе.

Только тогда княгиня посмотрела на пленника. Чёрные глаза её сверкали мрачно и грозно, но Милош решил держаться при ней с достоинством. Он чуть вскинул подбородок, сцепил руки за спиной и сказал:

– Великая княгиня, я знаю, что твои подозрения в совершённом преступлении пали на меня…

– Чётче и быстрее, – отчеканила княгиня.

Милош растерял вдруг всю свою самоуверенность и взглянул с надеждой на Седекия. Пресветлый Отец едва заметно пожал плечами и улыбнулся подбадривающе. Княгиня ждала.

– Великая княгиня, – чуть тише и скромнее начал Милош. – Я не случайно пришёл к тебе в первый раз, когда просился на службу. За ночь до этого я видел, как волновались навьи духи в столице. Они были напуганы и пытались защитить твою дочь. Тогда я не знал, что именно навредило княжне, и клянусь, я сделал всё, что мог, чтобы спасти княжну Мирославу.

Фиофано вздрогнула от одного имени дочери, ссутулилась, точно под весом тяжёлого груза.

– Когда же я на вторую ночь услышал, как духи звали на помощь, то пришёл слишком поздно. Убийца теперь знал, что я где-то рядом, и потому торопился.

– Кто он?

– Его зовут Гармахис. Я встречал его пару раз в Совине, но не понимал, что он из себя представляет. Сейчас я знаю, что он бидьярец и умеет творить нечто, похожее на чары, но не является колдуном. Я считаю, что Гармахис питается чародейским даром, подобным тому, что есть у лесной ведьмы.

Лицо княгини стало острее, резче.

– Моя дочь не ведьма!

– Но она внучка лесной ведьмы, и кровь княгини Златы оказалась сильна. Я изучил записи Горяя. В своих исследованиях он не упоминал княжну Мирославу, но отметил, что кровь твоего старшего сына и внебрачного сына твоего мужа отмечена чародейским даром и что дети их или внуки могут родиться с колдовской силой. Поэтому за ними и охотится Гармахис. В Совине он водил дружбу с принцем Карлом.

– Что же, сопляк Карл тоже отмечен этой силой?

– Сомневаюсь, раз он остался в живых. Я полагаю, что Гармахиса интересует весь род Вышеславичей из-за его таинственного происхождения. Как ты знаешь, Великая княгиня, Вышеслав правил Совином вместе с некой чародейкой. Многие не верят в её существование, но мой учитель, например, считал, что она была лесной ведьмой. Сейчас рдзенская линия ослабла, но Ярополк Змееборец женился на лесной ведьме, и поэтому в твоих детях так ярко проявилась чародейская сила.

– Ты сможешь убить его?

– Гармахиса?

Княгиня не сказала ни слова.

– Если буду лучше подготовлен, то, верно, смогу.

Фиофано положила руку на Писание.

– Я бы взяла с тебя клятву именем Создателя и Константина-каменолома, но ты чародей и грешник, поэтому я сама дам тебе клятву: если ты не спасёшь моего сына, то самому тебе тоже не спастись, потому что я найду тебя, чародей, где угодно, и отомщу.

– Не я твой враг, Великая княгиня, а Гармахис, – Милош снова поклонился так низко, что, казалось, можно было стукнуться макушкой о пол. – И я буду рад служить тебе.

– Тогда отправляйся поскорее в Лисецк на помощь моему сыну. Как быстро ты доберёшься? Ты умеешь летать на метле или в ступе?

– Нет, Великая княгиня, чародеи не умеют летать, это всё сказки.

– Что ж, тогда я дам тебе коня. Если спасёшь моего сына и Великого князя и сам выживешь, то щедро награжу тебя.

Фиофано заметила, что Седекий хотел возразить.

– Нет, Пресветлый Отец, нет. Я знаю, что ты хочешь сказать, но послушай: как мой сын против проклятого кагана Шибана поведёт это лесное ведьминское отродье, так же и я против богомерзкого бидьярца отправлю выродка Аберу-Окиа. Раз у нас нет другого выбора, так, может, это задумано Создателем.

Милоша разными словами обзывали, но выродком Аберу-Окиа, пожалуй, ни разу. Он стоял с каменным лицом и жалел, что не мог плюнуть в лицо Фиофано и Седекию.

– Рад тебе служить, Великая княгиня, – повторил он с почтением.

Ратиславия, Лисецк

– Одевайтесь, – велел Снежный князь. – Третьяк, собери вещи.

Веся растерянно закрутила головой и хотела что-то сказать, но не посмела побеспокоить князя. Вместо неё спросила Дара:

– Собирать вещи?

– Во дворце тебе лучше не оставаться, отныне держись подальше от княгини.

– И куда нам с сестрой идти?

– Дом Третьяны вполне подойдёт. Теперь непросто найти свободную избу в городе, а тут редкая удача выпала.

Веся не выдержала, ахнула испуганно.

– Там же всю семью зарезали!

Ярополк посмотрел на неё холодно, но Дара заметила лёгкое раздражение в его взгляде.

– И?

– Так кровь невинная пролилась…

– Твоя сестра пролила не меньше невинной крови, – резко оборвал её князь. – Куда важнее ваша безопасность, а здесь за каждым углом люди княгини. Стрела, поселишься у девушек. Береги их.

– Да, Великий князь, – светлые вихры на голове при поклоне качнулись, разлохматились ещё сильнее. Стрела выпрямился, встал ровно, спрятав руки за спиной и задорно подмигнул Весе.

Дара помрачнела, но не стала возражать. Это было разумное решение.

– И без глупостей, Стрела, – сурово добавил князь, наблюдая за дружинником.

– Никаких глупостей, Великий князь. Да и ждать до глупостей недолго осталось. Мы хотим попросить тебя разрешить нам по весне справить свадьбу, прямо на Масленичную седмицу. Благословения родителей мы получить не успеем, да и моя мать… в общем, от твоего слова зависит наше счастье, Великий князь.

– А невеста согласна?

– Чем раньше, тем лучше, – засияла улыбкой Веся.

Дара встретилась взглядом со Стрелой. Хорошо, что он её послушал. Когда растает снег, станет не до свадеб. Пусть Веся успеет побыть счастливой и уедет подальше от Лисецка в дом Стрелы.

Снежный князь внимательно посмотрел на Ростислава, на Весняну. Девушка взволнованно теребила кончик косы.

– Тогда моё вам княжеское благословение.

Стрела кинулся к Весе, обнял её, закружил, и она взвизгнула радостно, раскраснелась от смущения. Дара не смогла сдержать улыбку.

– Благодарю, князь, – чуть запыхавшись, воскликнул Стрела. – От всего сердца благодарю.

– Что же, без моего благословения не женился бы? – хмыкнул Ярополк.

– Да тут такое дело… матушка моя, – парень замялся, подбирая слова, а Дара нахмурилась, посмотрела на сестру, пытаясь понять, о чём шла речь.

– Не даёт благословение на брак с кметкой? – догадался князь.

– Ну да, – отвёл взгляд Стрела и снова повернулся к Весняне. – А я твёрдо решил, что ни одна боярская дочка мне не нужна, к лешему их всех.

Ярополк тихо засмеялся.

– Напиши своей почтенной матушке, что сам Великий князь благословляет этот брак и что в жёны ты берёшь сестру княжеской ведьмы. А если боярыня хоть словом возразит, то придётся ей уже со мной поговорить.

– Хорошо, Великий князь, так и сделаю, – глупой от счастья улыбкой расплылся Стрела, сверкая щелью между зубов.

– И ещё скажи, что я за невесту отдам богатое приданое, – пообещал Ярополк.

– Спасибо, – тихо и изумлённо произнесла Дара. Ни один из подарков князя до того не казался ей столь ценным.

Князь кивнул равнодушно, точно не сделал ничего особенного.

– Довольно о свадьбе. Теперь о деле.

Он посмотрел невольно на дверь, за которой их ждала Третьяна.

– Дарина, ты этой пропавшей служанке веришь?

– Не знаю. Но то, что она ведьма, это правда. И то, что княгиня хочет сжить меня со свету – тоже. Здебора рдзенка, а для них любимое дело охотиться на ведьм.

– И всё же осторожнее с этой Третьяной, – посоветовал князь.

– Она поселится с нами в своём старом доме?

– Пока что ей найдётся место и среди остальной дворовой челяди. А после посмотрим.

Дара заметила, как с тревогой Веся прикусила губу, явно желая возразить, но она всё-таки промолчала. Дурная затея – выгонять нового друга из его же дома.

– Князь, нам хватит места и на четверых, – сказала Дара. – А Третьяну я, наоборот, хочу держать поближе к себе, чтобы знать обо всех её делах.

– Уверена, что она не зарежет тебя во сне?

Дара не ответила.

– Тогда пусть пока поживёт с остальной челядью, – непреклонно повторил князь. – Третьяк, ты скоро?

– Всё готово, поклажи у девушек немного, – холоп завязал узел на большом мешке и подтолкнул ногой сундук к двери. Всё имущество, что успели накопить сёстры, было подарено или самим князем, или Стрелой.

– Тогда пойди и разъясни этой Третьяне, чтобы приходила завтра утром к своему бывшему дому, будет в помощницах у княжеской ведьмы, – приказал князь. – А потом найди себе подмогу и перенеси вещи девушек в их новый дом.

Ярополк запахнул шубу на груди и первым вышел из покоев. Остальные, поспешно одевшись, поторопились за ним.

Третьяна кинулась к Даре, как только её заметила, вцепилась в её руку.

– Госпожа лесная ведьма, что сказал Великий князь?

Два гридня появились точно из ниоткуда и встали по бокам от Дары.

Великий князь не стал никого ждать, вместе со Стрелой и Весей он пошёл вперёд.

– Тебе всё Третьяк объяснит, вон он, – махнула рукой в спешке Дара. – Я всё князю рассказала, попросила тебя ко мне определить. Он обещал с князем Чернеком поговорить. Завтра утром тебя ко мне отправят, – затараторила Дара, оглядываясь на Ярополка. – Завтра, завтра поговорим.

Третьяна воскликнула что-то ещё, но Дара уже торопилась следом за князем. Гридни шли за ней, не отставая.

Наконец они оказались на улице. Ночь уже опустилась на город. Шёл снег, занесло все тропинки у княжеского крыльца. Дара нагнала князя и пошла за ним, бок о бок рядом с сестрой.

– Надвигается пора метелей, – сказал будто самому себе Ярополк. – Зима всегда под конец злится, чувствует, что проходит её время.

Дара повыше задрала меховой воротник, когда краем глаза увидела расплывчатую тень в стороне. Она повернула голову, прищурилась, разглядывая поставленные у ворот столбы. Некоторые из них будто покачивались. Шёл снег, и разглядеть ничего не было возможным.

– Что это?

– Виселица, – равнодушно бросил через плечо Снежный князь.

– Что?

Веся взяла её за руку, пытаясь успокоить, но сама опустила голову и теперь смотрела строго себе под ноги.

– Зачинщиков погрома решили повесить в нескольких местах города, – пояснил Стрела беззаботно. – Ещё на торговой площади висят и у Дальних ворот на Стрельной улице. Чтобы неповадно было.

Гридни обогнали их, пошли впереди, неся в руках пламенники. Так они провели их по улицам Лисецка к Дальним воротам. Чем ближе они подходили к крепостным стенам, тем беднее становились избы. Многие горожане до сих пор жили в низких землянках.

– Какой уродливый всё-таки город, – пробормотал Стрела.

– Так рдзенцы же строили, – усмехнулся презрительно Ярополк.

– Рдзенцы? – с удивлением переспросила Веся.

Удивительно, но князь её услышал.

– Несколько веков назад здесь правил рдзенский князь по прозвищу Лисица. Якобы однажды его предок охотился в округе за лисой и решил основать город.

– Лисица охотился за лисой, – хихикнула Веся.

– Лисицей он, точнее, его потомки стали называться как раз после него. Якобы князь нагнал лису, а она вдруг обратилась девицей. Князь влюбился и взял её в жёны. Вот их потомков и прозвали Лисицами.

Глаза Веси заблестели, взгляд стал мутным. Красивая была история.

– Лисецк старый город, – добавил Стрела. – Может, старше всех остальных в Ратиславии.

Улица, на которой раньше жила Третьяна, стояла на самом краю. За ней начинались поля, ещё дальше чернела полоска леса. Изба оказалась скромная и совсем простая, даже в Заречье встречались дома побогаче. Из всех украшений и оберегов были только деревянный конёк на крыше и вырезанный над калиткой кот.

– Добро пожаловать в новый дом, – пожелал князь. – Утром там прибрались и всё вычистили, так что обживайтесь. Изба скромная, но добротная.

– Зато своя, – сказал Стрела.

– Жалко, котика нет, чтобы пустить его вперёд нас, – вздохнула Веся.

– Вот тебе котик, прямо на калитке, – Стрела вскинул руку, подпрыгнул, коснувшись живота деревянного кота.

Все ждали, что Ярополк зайдёт первым, как почётный гость, но он остался стоять у крыльца.

– Я к вам в гости приду в другой раз, пока осмотритесь сами, – сказал он.

Оглядываясь на князя, по одному они стали подниматься на крыльцо. Дара шла последней, и её Ярополк остановил.

– Подожди. Поговори со мной, Дарина, – попросил он куда менее требовательно, чем обычно. – Вы, парни, погуляйте пока, – сказал он гридням и забрал у одного из них пламенник.

Стрела и Веся зашли внутрь, бросая любопытные взгляды на Дару, гридни ушли вверх по улице, и Дара осталась наедине с князем.

Трещал мороз. В отблеске пламенника видно было, как кружил снег и снежинки таяли от близости огня.

Ярополк воткнул пламенник в сугроб так, что только головка его осталась на поверхности, растапливая снег вокруг.

– Тебе нравится здесь?

– Не знаю, я ещё даже не зашла внутрь, князь, – улыбнулась Дара. – Но я очень благодарна тебе. Я и сама хотела попросить поселить меня подальше от княгини.

– Ближе к лесу, – добавил Ярополк.

Дара растерялась. Он был прав. Пусть лес пугал теперь, но в посаде, где дома были ниже, а деревья ближе, ей стало легче на душе.

– Я так и подумал, что во дворце тебе не по себе. В Златоборске, помнится, ты всё норовила убежать к реке. Здесь тебе будет спокойнее? – Дыхание его обращалось в пар, когда он говорил, и Дара невольно вспомнила, какими горячими были его губы. – Вдалеке, одной, без людей?

– Вряд ли я останусь одна. Со мной Веся.

– Ты любишь её.

Даре послышалось удивление в голосе.

– Конечно.

– Хм? – хмыкнул себе под нос Ярополк. Борода его побелела вокруг рта, покрывшись инеем. При свете пламенника ледяные голубые глаза казались теплее и мягче обычного.

– Что странного? – оскорбилась Дара. – Ты же любишь своих братьев.

– Я бы не бросил всё ради них.

– Но…

– У меня есть куда более важные обязанности.

Дара замотала головой, точно сбрасывая его слова с себя вместе с осевшим на волосы и плечи снегом.

– Но ради брата и отца…

– Я не кинулся бы спасать их, сломя голову, если бы были дела важнее. А они всегда есть. Осуждаешь?

Девушка пожала плечами.

– Не мне тебя осуждать, Великий князь, на мне грехи пострашнее.

– Так в этом уверена? – улыбка у Ярополка вышла кривая. – Много ли ты обо мне знаешь?

Дара не нашлась, что ответить, и, растерявшись, принялась разглядывать снег, круживший вокруг горящего пламенника.

– Я люблю своих братьев, – сорвалось неожиданное признание с губ князя. – Брата, он один у меня остался, – поправился он. – Но я не стал бы жертвовать собой ради него. Есть причины, по которым я должен жить.

– Я не жертвовала собой ради Веси.

– Разве? Ты правда хочешь здесь находиться? Я думал, что больше всего ты хочешь вернуться в свою родную глушь на мельницу и спрятаться там ото всех.

Дара отвела взгляд. Князь стоял в шаге от неё, но было так неловко и жарко, точно он подошёл вплотную.

– Веся убежала из дома из-за меня. Я обязана её защитить.

– Веся убежала из дома, потому что у неё ветер в голове, – резко заявил Ярополк. – А ты только и делаешь, что защищаешь её от всяких проходимцев.

– Ты знаешь обо мне слишком много…

– Я же говорил: были люди, которые мне всё о тебе докладывали.

– И что ещё успели доложить? – почти раздражённо спросила девушка.

– О том, как ты оберегала сестру от какого-то прохвоста-лекаря, как пыталась выдать себя за троутоску знатного рода, – сказал он с насмешкой, но Дару она не смутила, самой вдруг захотелось смеяться.

– Да уж, лекарь тот ещё прохвост, – согласилась она без тени злобы. – А троутоской меня уговорили притвориться для дела, только ничего не вышло.

– И что это было за дело?

Дара почувствовала, как против её воли покраснели щёки.

– В Рдзении мне повстречались чародеи-оборотни, они хотели отомстить королю за Хмельную ночь, вот и подговорили меня попытаться втереться в доверие к рдзенскому принцу.

– Втереться в доверие? – повторил вкрадчиво Ярополк.

– Угу.

О большем она бы ни за что на свете не рассказала. Ярополк поднял бы её на смех, если бы узнал, что Чернава хотела выдать Дарину за принца Карла.

Снежный князь улыбался, словно догадывался обо всём, что осталось невысказанным.

– Тебе нравилось там, в Совине?

– Не знаю. Но я боялась вернуться в Ратиславию, – туманно ответила Дара. – Тут меня преследует твой брат.

– Больше не опасайся его, ты под моей защитой, – Ярополк остался на прежнем месте и не попытался подойти ближе. Даре вдруг стало досадно от этого, так привыкла она за последнее время к манере князя обнимать её или касаться рукой.

– Что может быть важнее всего для тебя, князь? Важнее родного брата? – не сдержала она любопытства.

– Долг.

– Долг?

Ярополк тихо засмеялся, и смех его слился с треском пламенника и скрипом снега, с тихим ворчанием мороза и безмятежностью зимней ночи.

– Для тебя семья – твой долг, потому ты и готова босиком в одной рубахе бежать через весь город, – сказал он с мягкой издёвкой, и Дара смутилась ещё больше, вспомнив их встречу ночью на берегу двух рек. – А для меня долг – это все ратиславские земли. Моими предками на меня возложена ответственность за их целостность и безопасность и за всех людей, что на них живут.

– А твоя семья?

– Моя семья поступила бы точно так же. Мой отец и Мечислав, без сомнения, а Вячко… он ещё молод, поймёт со временем.

Ярополк внимательно посмотрел на Дару и сделал шаг навстречу, стянул рукавицу и наконец коснулся пальцами красной от смущения и мороза щеки.

– Ты устала, – заметил он. – Иди, отдыхай.

– Благодарю тебя, князь, – проговорила Дара. – За всё, что ты сделал для меня и моей сестры.

Ярополк чуть сощурил глаза, точно оценивал её, уголки губ приподнялись в едва заметной улыбке.

– Сладких тебе снов, Дарина, – пожелал он и пошёл обратно к городу по узкой тропе.

От соседнего забора, точно тень, отделились гридни и последовали за князем. Дара посмотрела на пламенник, почти утонувший в сугробе, и ногой забросала его снегом, слушая, как шипело пламя. Вокруг стало совсем темно, и Дара больше не боялась, что кто-то заметит смятение на её лице. Она зачерпнула снег руками и умылась, радуясь отрезвляющему холоду.

#### Глава 9

Степи, вольный город Дузукалан

Месяц лютый

– Я не женюсь на тебе.

– Тогда мой отец отрубать тебе голова, – Чичак сердито сверкнула тёмными глазами. – Ты, княжьич, другого выбора не имеешь.

Вячко сжал кулаки, сдерживая рвущийся наружу гнев. Девчонка смотрела на него с превосходством и явно наслаждалась его унижением. Он сидел перед ней на полу, на прогнившем соломенном тюфяке, потому что стоять уже не мог. Грязный, побитый, голодный. Чичак гордо задирала голову, придерживая дверь темницы – в любой момент она могла её захлопнуть и отрезать Вячко от всего остального мира. Он был в её власти.

– Послушай, – выдохнул Вячко отчаянно. – На что тебе я? Княжества у меня нет, богатств особых тоже. Мне нечего тебе дать. Разве твой отец не найдёт тебе жениха получше, да к тому же твоей веры? Тебе ведь придётся предать свою богиню и принять слово Создателя, если выйдёшь за меня замуж.

Девушка молчала, упрямо поджав губы. Вторак слушал их спор, тихо сидя на своём тюфяке и кутаясь в шерстяное одеяло. Заговорить с дочерью хана сам он не смел.

– Тебе есть время до утра, – непреклонно сказала Чичак. – После ты говорить со славный хан Барджиль. Лучше ты давать хороший ответ.

Она развернулась, хлопнула дверью и ушла прочь, топая каблуками сапожек. Служанки засеменили следом. Опустился тяжёлый засов. Вячко увидел, как мелькнул за решёткой здоровяк с кривым длинным мечом на поясе.

– Зато нам дали еду и одеяла, – грустно вздохнул Вторак.

Вячко медленно прилёг на свой тюфяк, натянул до самого подбородка провонявшее сыростью одеяло. Тело ломило от боли.

– Можешь всё съесть, я ничего не буду.

– Нельзя так, княжич, нельзя, – вздохнул колдун. – Тебе нужны силы.

Вячко, кряхтя, как старик, перевернулся на бок, чтобы видеть собеседника.

– Рассказывай. Как ты сюда угодил?

Вторак угрюмо скривил губы.

– Да что тут рассказывать. Когда ты, княжич, выкинул меня в окно, я сначала от удара чуток растерялся, а потом в себя пришёл, побежал скорее за забор, а там меня уже ждали. Мешок набросили на голову, вот и всё.

– Это были те же люди, что напали на нас?

– Не знаю.

Хан Барджиль мог и подстроить всё намеренно, чтобы выставить себя спасителем княжича. Зачем храму Аберу-Окиа было впутываться во всё? Чтобы самому отдать кагану Шибану? Но тогда зачем его отвезли за город?

– Не знаешь, выжил ли кто ещё из наших?

Вторак молча помотал головой. Вячко не хотел произносить этого вслух, но всё же сказал:

– Я видел, как Горазд и Зуй погибли.

Долго оба молчали. Колдун подвинул ближе к себе деревянный поднос с двумя мисками тушёного мяса и хлебными лепёшками. Неохотно, через силу начал жевать.

– Насчёт Синира я не уверен, – после затянувшейся тишины сказал Вячко и громко сглотнул. В горле встал ком, и в носу защипало.

Он с удивлением заметил, как затряслись его руки, и спрятал их под одеялом.

– Что мне делать?

Вторак прожевал кусок мяса.

– Тебе и правда нужен мой совет, княжич?

– Мне больше не у кого спросить.

Колдун не обиделся.

– Бери дочь хана в жёны, княжич. Она знатна, богата, её отец поддержит твою власть, когда придёт время.

– О чём ты?

– Хан Барджиль из знатного древнего рода, он вместе с другими ханами прежде правил городом, – рассказал Вторак. – Он богат, его корабли плавают до Благословенных островов и даже, говорят, до Лойтурии. А ещё у Барджиля нет сыновей, только дочери. И самая любимая из них – Чичак. Об этом каждый в Дузукалане знает.

Складно он сказывал. Даже слишком.

– Но?

– О чём ты?

Вторак сидел, сгорбившись над миской, и вид у него был виноватый.

– Договаривай, – велел Вячко.

Колдун опустил миску на поднос, облизал жирные пальцы.

– Что бы я ни сказал, княжич, а выбора же у тебя нет.

– Договаривай.

– Мать Чичак не жена хана Барджиля, а наложница, незнатного рода, да к тому же иноземка. Так что пусть народ славит ум и красоту Чичак, а отец щедро одаривает нарядами и украшениями, но знатный мужчина в Дузукалане не пожелает её себе в жёны.

С губ сорвался смех. Горький, злой.

– А мне, значит, сойдёт, я же сам сын простолюдинки.

Вторак избегал его взгляда.

– В Ратиславии о Чичак не будут знать ничего, кроме того, что отец её славный хан из Дузукалана. Барджиль любит дочь, он отдаст за неё богатое приданое и людей для войска.

– И что с того? Она незаконнорождённая, незнатная, а значит, и моё имя будет опозорено.

– Хан даст людей тебе, княжич, а не твоему брату. Думаю, Барджиль поможет тебе сесть на княжение.

– Великий князь посадит меня на княжение. Мой брат, – мрачно поправил Вячко, хмурясь от боли.

– А если нет? Если тебя оставят без земель? Барджиль добьётся, чтобы у его дочери были богатые владения и достойный муж. Он сделает тебя большим человеком, княжич. Такие люди, как хан Барджиль, о государстве думать не будут, не подумав о себе. А ему польстит, если его зятем станет ратиславский князь.

Вячко подумалось, что Вторак снова недоговаривал, но на этот раз не стал допрашивать. Взгляд его мутнел, расплывался, а от запахов мяса, лепёшек, пота и крови мутило.

Догорала масляная лампа, оставленная в углу.

– Я не хочу брать в жёны женщину, которую не люблю, – Вячко не знал, произнёс ли он это вслух или только подумал.

Колдун ему не ответил. Он снова громко жевал, и княжич закрыл глаза, прислушиваясь к этому звуку.

По полу гулял ветер. В подвалах было холодно, влажно. Воздух стоял спёртый. Добрава ступала по камням тихо, почти неслышно. Она умела незаметно красться, научилась за время службы во дворце.

Она скользнула к Вячко под одеяло, прижалась сзади, согревая теплом, касаясь едва ощутимо губами шеи, уха, щеки.

– Я люблю тебя, – прошептал Вячко, и слёзы выступили у него на глазах, он не мог ничего видеть перед собой, лампа давно погасла, и в темнице стало совсем темно, но он чувствовал горячие девичьи руки, обнявшие его сзади. – Я так тебя люблю.

Добрава молчала, она не могла ответить, не могла с ним заговорить.

Больше никогда.

– Прости, прости меня, пожалуйста.

Пальцы провели по его волосам, опустились ниже, и ладонь коснулась груди в том месте, где билось сердце. Вячко сотрясался от слёз, а Добрава молчала.

– Прости, – повторял он, и лицо кривилось от боли. – Прости. Я должен был отпустить тебя замуж за того урода, который к тебе сватался. Этого, со своей лавкой. Ты бы осталась жива. Но я так тебя люблю…

Он проснулся посреди непроглядной ночи. В стороне, отвернувшись спиной к нему, лежал Вторак, лежал неподвижно, слишком тихо для спящего человека. Вячко отёр рукавом мокрое лицо и опустился обратно на тюфяк. Он больше не смог заснуть до самого утра, а на рассвете, когда пришёл Турар, Вячко уже смирился со своей судьбой.

Об этом ему говорили отец и брат, о том же твердила Добрава: княжич неспособен взять в жёны любимую женщину. Он женится ради связей, богатства, войска. Ради государства.

Чичак опозорит его. Незаконнорождённая. Байстрючка. Совсем как он. Вячко усмехнулся невесело. Два сапога пара. Позор для великого рода Вышеславичей. Согласится ли Ярополк посадить его на княжение с такой женой, или Вторак прав, и придётся забрать власть силой?

Но Вячко не пойдёт против брата. Никогда.

А оставаться навсегда в дружине он тоже не может.

Если… когда он приведёт отряд чародеев, то принесёт Великому князю победу, так Вячко заслужит княжение. Он уже не был так привередлив, ему сошла бы даже сгоревшая Нижа. Город с деньгами Барджиля он отстроит заново.

Мысли, точно настырные мухи, лезли в голову, а Вячко не то что размышлять в то утро не мог, он едва стоял на ногах.

Из холодных, пропахших сыростью подвалов их повели наверх, где горели жарко огни в жаровнях посреди просторных светлых комнат, где резьбой и золотом слепило глаза богатство. Под ногами в стоптанных сапогах лежал белый мрамор, ноздри уловили благоухание цветов, но Вячко даже не удивился, что посреди зимы во дворце Барджиля стояли цветы.

Хан с утра был в приподнятом настроении и улыбался княжичу, точно родному сыну. Такая резкая перемена удивляла, но и Вячко успел перемениться за одну бессонную ночь.

Он стоял напротив Барджиля прямо. Спокойный, равнодушный, точно не его взяли в плен, избили, продержали сначала в яме посреди степей, а после в холодном подземелье. Точно не его лицо стало бледным, осунувшимся, уродливым. Вячко стоял из последних сил, и потому не было в нём ни гнева, ни возмущения. Только желание покончить со всем поскорее.

Чичак разоделась в шёлк и золото. Верно, девчонку можно было назвать красивой, пусть и слишком чуждой она казалась: смуглая, круглолицая, с узким разрезом тёмных глаз и чёрными блестящими на свету волосами. Отчего-то она напомнила Вячко его мачеху Фиофано и оттого почти сразу стала ненавистна.

Навязанная невеста стояла на том же месте, что и вчера, возле отца, взирала на пленников холодно, но Вячко видел, что за её сдержанностью скрывалось волнение.

Вторак встал рядом с княжичем, поклонился хану с покорностью и смирением. В груди у Вячко зашевелилось липкое, мерзкое чувство презрения, и он поспешил задавить его. Вторак не был виноват, что долгие годы в него плетью и розгами вбивали покорность и раболепие.

– Здравствуй, славный хан, – Вячеслав хотел произнести это твёрдо, но хриплый тихий звук вырвался из горла. Вячко закрыл рот рукой, закашлял, пытаясь справиться с собственным голосом. Он собирался говорить с ханом властно и грозно, достойно, а в итоге сипел, как тяжелобольной.

– Я обдумал… кх-х… твоё предложение, хан, – прокашлял он через силу.

У дверей стояли служанки, и Вячко видел поднос с кувшином, что принесли, очевидно, для Барджиля, но, пока он задыхался от кашля, никто так и не предложил ему воды. Хан наблюдал за ним с довольной улыбкой, и узкие глаза почти потерялись за надутыми щеками. Он молча ждал, пока Вячко прокашляется и продолжит говорить:

– Я согласен взять в жёны твою дочь Чичак, хан.

Девушка не сводила с него глаз, и волнение у неё больше скрыть не получалось, на губах родилась неуверенная улыбка.

Что бы сказал Ярополк об этом браке? Возражал бы отец?

– Но у меня есть требования, – добавил Вячко сипло. – Я хочу найти человека из своей дружины. Он скренорец, его зовут Синир. И вперёд свадьбы я хочу получить обещанных тобой наёмников. Все десять тысяч. И я требую достойное приданое за твою дочь, такое, чтобы заново отстроить разрушенную Шибаном Нижу. И я хочу вызволить чародеев из-под власти вашего храма.

Чичак справилась с охватившим её удивлением от наглости Вячко. Она надула пухлые губы и перевела отцу слова пленника. Барджиль выслушал внимательно, а когда дослушал, то захохотал.

Он ответил сквозь смех, и Вячко растерянно смотрел на Чичак, дожидаясь перевода.

– Нет, княжьич, – улыбнулась надменно девушка. – Не быть по-твоему. Быть так, как говорить славный хан Барджиль, – пропела она сладко, с издёвкой, с наслаждением от отчаяния Вячко. – Сначала свадьба, сначала договор, после моё приданое в десять тысяч человек и всех рабов-чародеев. А золота хан даст столько, сколько пожелает.

– Разве ты, Чичак, не заслуживаешь много золота в подарок от отца?

Уязвлённая, она зло сверкнула глазами.

Вячко покосился на Вторака, но колдун так низко клонил голову, опасаясь даже взглянуть на хана, что совета от него ждать не стоило.

– Я готов подождать остального, но сначала найди моего человека, Синира, после будет свадьба. И Чичак должна принять мою веру, назвать Константина-каменолома своим пророком, а Создателя богом. Иначе она моей женой стать не сможет.

Хан Барджиль долго не отвечал, размышляя над требованиями княжича.

Вячко терпеливо ждал.

– Нет, – сказал хан по-ратиславски и повторил с некоторым удовольствием: – Нет.

– Люди храма, мои похитители, забрали меч, – с отчаянием добавил Вячко, понимая, что сейчас его уведут прочь. – Помоги мне вернуть этот меч, он отцовский.

Чичак даже не стала переводить его последнюю просьбу. Хан заговорил, на этот раз он был чуть многословнее.

– Славный хан говорит, что пока свадьба не будет, ты никуда не уходить, княжьич. Славный хан согласен, что я должна принять твою веру. Он приведёт вашего жреца для свадебного обряда.

Вячко старался не смотреть на жирного борова, сидевшего в высоком кресле. Ему стало искренне жаль, что каган Шибан не казнил и Барджиля вместе со всеми остальными ханами.

– Что ж… Будь по-твоему, хан, – согласился он, как если бы слово его что-то решало.

Кулаки чесались, чтобы расквасить опухшую морду Барджиля. Кажется, никогда прежде Вячко так не хотелось кого-то избить.

Турар легко толкнул его в спину, принуждая поклониться. Никогда княжич не страдал от гордости, но на этот раз склонил только голову, большего будущий тесть не заслужил.

Ярополк отругал бы Вячко за недальновидность. Но на то он и был лишь третьим сыном, байстрюком. Не ему править государством.

«Но мне сейчас решать его судьбу, – напомнил себе Вячко. – Только у Барджиля не больший выбор, чем у меня».

Превратившись из пленника в жениха любимой дочери, Вячко спасся из подземелий. Ему предоставили просторные покои из нескольких комнат. В ложнице, сверкавшей золотом, стояла большая постель, а дальше, за резной белой дверью, скрывалась купальня.

Ему назначили прислуживать четырёх молодых юношей, совсем мальчишек. Они принесли еду, вино и фрукты. Один из слуг, улыбаясь заискивающе и кланяясь без конца, провёл княжича в купальню.

Вячко почувствовал себя дикарём, ступив внутрь. Купальня была выложена мелкой мозаичной плиткой. В Златоборске такая плитка считалась немыслимо дорогой, её хватило лишь на пару стен в центральном храме. А во дворце хана Барджиля ею украсили целую купальню. Хан Барджиль, верно, и сам не догадывался, что хуже угроз его пленника унижало богатство дворца, неведомое ратиславским князьям.

От горячей воды шёл пар, и чудно пахло маслами и травами. Вячко застыл на входе, озираясь по сторонам. Его обступили слуги, помогли раздеться и дойти до купальни. Вячко опустил в воду грязные мозолистые ноги и зашипел, так сильно защипало незатянувшиеся раны. Он сделал шаг по скользкому дну и неловко плюхнулся в воду, больно ударившись задом. Взвился ворох брызг. Вячко вскрикнул и пристыженно вжал голову в плечи, обернулся, в ужасе посмотрел назад на слуг.

Никто из прислуживающих юношей не посмел над ним засмеяться. Он бы сам захохотал над собой, если бы не чувствовал себя настолько униженным.

Всё тело щипало, а лицо горело от стыда. Вячко яростно принялся тереть кожу намыленной тряпицей. Слуги всё норовили помочь ему, а то и вовсе искупать, как маленького ребёнка. Он сердито огрызался на них и гнал прочь, но они стояли у купальни, как к полу прибитые.

После Вячко даже обрадовался, что слуги остались. Они обработали его раны, наложили повязки и подали чистую одежду. Голова кружилась от слабости, зрение то и дело мутнело, и он опасался потерять сознание и захлебнуться насмерть мыльной водой. Ноги подкосились, когда он вышел из купальни, и слуга поддержал Вячко за руку.

Но когда княжич выжимал мокрые кудри, один из юношей коснулся его руки, погладил. Вячко отпрянул, и смесь стыда и страха тут же обратилась в ярость.

– Совсем сбрендил?!

Юноша отскочил назад, забормотал что-то испуганно. В руке он держал флакончик с маслом. Вячко слышал, что в вольных городах мужчины и женщины мазали кожу пахучими маслами, но для него это было уже слишком.

– Идите вон, – сердито процедил он. – Вон.

Вряд ли слуги понимали его слова, но страх оказался сильнее их желания услужить. Юноши одновременно попятились к выходу, не смея обернуться к княжичу спиной.

Наконец он остался один. Вячко добрёл до постели и растянулся на свежих простынях. Он успел подумать, что не знал, куда увели Вторака, но заснул слишком скоро, чтобы обеспокоиться этим.

Его разбудил Турар, пихнул ногой под колено и рявкнул громко на своём языке.

Вячко соскочил с постели, встал, готовясь к драке, и только тогда узнал слугу Чичак.

– Что тебе нужно? – спросил он хмуро.

Не стоило ждать, что Турар ему ответит. Воины вроде Турара не учили никаких языков, кроме того, на котором говорит клинок в бою.

Мужчина показал пальцем на мешок, валявшийся на полу. Вячко неохотно послушался и заглянул внутрь. Он вытащил длинную рясу наподобие тех, какие носили Пресветлые Братья, но беднее, грубее, и на ней совсем не оказалось вышивки.

Бесполезно было расспрашивать Турара, и потому Вячко молча надел поверх своего наряда рясу. У неё был большой капюшон, и к тому же в мешке лежал широкий платок. Под ними княжич спрятал волосы так, что на виду остались только его глаза.

Турар остался доволен увиденным, кивнул и поманил молча рукой. Вячко отметил, что ни меч, ни даже простой кинжал ему с собой не дали.

Была уже ночь или поздний вечер. Над дворцом сгустились сумерки, в коридорах горели жаровни, разгоняя мрак.

Турар шёл медленно, таясь в тени и остерегаясь редких слуг. Он то и дело оглядывался на княжича, но тот ступал след в след. Дворец казался безлюдным, но у некоторых дверей стояли стражники. Одних Турар старался минуть бесшумно, мимо других проходил открыто, и они даже не поворачивали головы в их сторону.

Из дворца они вышли через ледник, где хранились припасы, и оказались в саду, в маленьком закутке у самого забора. Стояла глубокая ночь, и даже луна не освещала небо.

У приоткрытой калитки их ждала Чичак. Она была закутана в серый балахон и прятала лицо под платком, но Вячко смог узнать её по голосу:

– Иди, княжьич. Я помогать тебе.

– Куда идти?

– Я помогать тебе с твоя просьба.

– У меня немало просьб.

Он встал истуканом у выхода из сада, охваченный вдруг подозрениями.

Зачем выводить его из охраняемых покоев хана ночью, крадучись, точно воры? Не затем ли, чтобы убить или сдать людям Шибана? Быть может, Чичак передумала выходить за него замуж и решила избавиться?

– Идти и не упрямься, – сердито потребовала Чичак. – Я помогать тебе вернуть твой меч и друг.

Княжич сомневался ещё несколько мгновений. Можно было бы поднять шум, но тогда вряд ли он найдёт когда-нибудь Синира. Выбор ему оставался небольшой.

– Ладно.

Турар пошёл впереди. Чичак и Вячко следом. Княжич двигался медленно, ноги его так болели, что он хромал, словно древний старик.

– Куда мы идём? – настойчиво спросил он.

– К люди Луны, – неохотно ответила Чичак.

– Что? Они же меня похитили.

Он остановился, готовый бежать, и одновременно сам осознавая, сколь бесполезной была эта затея.

– Я знаю жрецы, которые готовы говорить. Они хотят говорить с тобой.

Вячко пытался разглядеть её глаза, но в полутьме да под платком лицо Чичак было надёжно скрыто.

– Что ты задумала?

– Ты же искать свой меч и свой человек, я помню.

– Твой отец отказал мне.

– А я нет, – своевольно ответила Чичак и пошла дальше.

Вокруг было совсем темно, едва выходило разглядеть узкую улочку между дворцовых оград. Прибитая морозом земля коркой лежала под ногами. Далеко не сразу Вячко понял, что во всём городе не было снега, хотя в степях неистовствовала метель и реки лежали подо льдом. Но даже на исходе зимы в Дузукалане встречались зелёные деревья. Это удивило ещё первой ночью в саду Вихрора, но только теперь он задумался, не влияли ли чародеи-рабы и на погоду в округе.

– Дай мне оружие, – попросил он у Чичак.

– Что? Нет.

– Мы идём к жрецам, которые убили моих людей, а меня держали в плену. Думаешь, это безопасно? Дай мне оружие.

– Нет, – упрямо повторила девушка.

Вячко в отчаянии заскрипел зубами. Конечно, боец из него теперь неважный, но кинжал под рукой заставил бы его чувствовать себя спокойнее.

Вдалеке, где-то со стороны рыбацкого поселения доносились крики. Вячко беспокойно оглядывался. В небе на западе вспыхивал тусклый золотой свет.

– Что это?

– Духи охотятся, – равнодушно произнесла Чичак. – Не переживай. В город они не проникнут.

– А рыбаки?

– Они заслужили. За стенами нет невиновных.

Только городская стена защищала Дузукалан от тварей Нави. Что случится с городом, если он останется без защиты? Как скоро со всей степи слетятся духи, точно стервятники на поле брани?

– Давно построили эту стену? Ведь раньше люди как-то жили, когда не было города.

– Раньше духи не были такие злой, – точно маленькому ребёнку объяснила Чичак. – Тогда быть много народ, очень много. Я даже всех не помнить, они называться разные имена, говорить разные языки. А потом гора дышать огонь, и духи становиться злые.

– И людям пришлось построить город?

– Да, ханы объединили люди, – Чичак высоко вздёрнула нос, явно довольная, что ей пришлось учить глупого княжича тому, что знал каждый ребёнок в вольных городах. – Ханы сказать: мы больше не враги, а друзья. Мы жить в одном городе и править вместе. Каждый хан своим народом, но как одно. И тогда люди строить вольные города: Дузукалан, Беязехир и Деникиюс.

– У вас было, значит, вече? – уточнил Вячко. – У нас тоже такое когда-то было в Старгороде.

– Вече? – нахмурилась Чичак.

– Совет старейшин. Самые мудрые люди из разных родов договаривались, как управлять городом.

– А, да, – кивнула с важным видом Чичак. – Быть совет ханов, все ханы были равны, все мирно править, и мой отец тоже. А потом прийти Шибан и всех убивать… Нам сюда, – она повернула за угол, и в лицо тут же подул холодный ветер.

– Что это за люди, к которым ты меня ведёшь?

За новым поворотом оказалась маленькая площадь с колодцем посередине. По площади прогуливался туда-сюда стражник. Турар пошёл к нему навстречу, и в руки стражника перекочевала пара монет.

– Почему нас остановили?

– Ночью запрещено ходить, – объяснила Чичак.

– Но предыдущие стражники нас не останавливали.

– Они уважают моего отца. Здесь уже нет его власти.

Дворцы ханов и богатые храмы остались позади. Они приблизились к окраине города, где дома были ниже, а улицы у́же. Там чаще пахло мочой, а не цветами. Ноги то и дело спотыкались о выпирающие камни на мостовой. Кажется, её положили тогда же, когда основали город.

– Почему ночью запрещено ходить? – спросил Вячко.

– Для безопасность. Ночью осквернённые часто не справляются со степью.

– О чём ты?

– Не справляются со степью, – чётче, медленнее повторила девушка. – Обереги, – она покачала головой, и бубенцы на концах её кос зазвенели, – отпугивают слабых духов, но сильных – только халтэурхи.

– Я понял твои слова, я не понял, что они значат.

Чичак выглянула из-под платка, но разглядеть её лицо всё равно не вышло.

– Ты не знать о степи?

– Что я должен о ней знать?

– Ты же пересёк всю степь от земель ратичей до Дузукалана, – удивлённо произнесла Чичак. – Духи не тронули тебя? Не похитили твою душу?

– А, ты про это… На нас нападали пару раз, но мы справились.

Чичак повела плечами, съёжилась так сильно, что даже под её просторными одеждами это стало заметно.

– С вами был осквернённый, – вспомнила она о Втораке. – Духи не трогать осквернённых.

– Почему?

– Потому что они одно и то же. У них нет души.

Вячко не знал, стоило ли с ней согласиться. Одна только мысль о лесной ведьме разжигала жгучую ненависть в груди.

Катша тоже была непроста и тоже не безвинна, но в сердце не осталось ненависти к ней. Да и сам Вячко – внук Златы. Но всё же… у чародеев слишком большая сила, чтобы не бояться их.

– Чародеи же защищают город от духов.

– Да.

– И хан Барджиль согласен освободить их? Увести чародеев из города?

– Не всё так просто.

Вячко схватил Чичак за плечо и развернул к себе.

– Не трогай меня, – зашипела она, точно кошка, вывернулась, отскочила прочь.

Турар вырос словно из-под земли рядом со своей хозяйкой.

– Объяснись, – потребовал Вячко.

Если бы Чичак действительно не желала говорить, то Турар бы скрутил его легко, как ребёнка, а невеста приставила бы кинжал к шее, вот и весь разговор. Но ему повезло.

– Мать рассказывала, что в её землях иначе, что духи помогать вам. Потому Шибан и хотеть пойти на вас войной, потому что вы оскверняете богиню, вы как осквернённые, только без их дара.

– В степях всё иначе?

– Духи убивать, красть души у люди, – сказала Чичак. – Затем и нужны халтэурх.

– Чародеи, – Вячко сам догадался о значении слова.

– Чародеи-рабы, – поправила Чичак. – У них есть дар, как у духов. Они борются с ними.

– Тогда зачем твой отец хочет освободить их? Город останется без защиты.

– Он отдать не всех. Халтэурх разные. Есть те, что питать город. Есть те, кто идёт в бой. Шибан не сможет забрать тех, кто защищать Дузукалан, храм не позволить это.

– Вот, значит, как, – Вячко вспомнил, каким изнурённым и опустошённым выглядел Вторак, когда попал к нему в плен. Его и вправду точно выпили досуха. – А кто эти люди, к которым мы сейчас идём, и почему втайне от твоего отца?

– Славный хан боится, что ты сбежать.

– А ты нет?

– Тебе некуда.

Вячко горько усмехнулся. Чичак была права.

– Расскажешь, кто эти люди и чего от них ждать?

– Они хотят тебя видеть.

– И?

Чичак долго молчала, решая, стоило ли ему отвечать.

– Идём, – бросила она коротко и что-то добавила на своём языке Турару.

Раз она не ответила, значит, не стоило ожидать ничего хорошего.

Всё стало казаться ещё хуже, когда прошли мимо небольшого храма с луной и звёздами на крыше и приблизились к распахнутым воротам.

– Почему ворота открыты ночью? – Вячко невольно остановился, и Турар толкнул его в спину.

Чичак звонко засмеялась, и бубенцы на её косах зазвенели.

– Это ворота к пристани, – пояснила она. – Зимой духи воды спят.

Он шёл недоверчиво, вглядывался в пустоту впереди. Казалось, что за воротами земля обрывалась. Но от узких, самых маленьких, пожалуй, ворот Дузукалана вдоль берега лежала дорога. Справа возвышалась городская стена. Она обрывалась уже в воде, и волны разбивались о неё с шумным плеском.

По левой стороне стояли дома, горели огни, и там, несмотря на запрет, даже ночью гуляли люди.

После узких городских улиц Вячко задохнулся волей и счастьем, узрев простор ночного моря. Небо было чёрным, и таким же чёрным и бездонным было море. Ничего дальше пристани – только пустота и тьма. И как она была прекрасна!

– Зимой здесь безопасно. Даже если в город проникнут духи, эти ворота закроют, и люди уплыть. А летом на пристань всегда много осквернённые. Есть духи, которые не спят в море, но они жить на глубина. Их боятся моряки. Нам не страшно.

Пристань не спала. Пахло рыбой и гнилью, холодный ветер с моря проникал под одежду, пронизывал до костей. Было шумно, в покосившихся уродливых зданиях горел свет.

Весело кричали, пели, кто-то даже танцевал. Вячко не заметил ни одного стражника в толпе. У воды горели редкие костры, вокруг них собирались гуляки, но куда любопытнее казались распахнутые двери в хижинах. У них стояли женщины, зазывавшие гостей. Они выглядели вызывающе: в распущенных волосах блестели украшения, одежды были яркими и легкими, такие вряд ли могли защитить от холодного ветра с моря. Вячко никогда не видел, чтобы продажные женщины вели себя так откровенно на улице. В Златоборске они держались подальше от людей, прятались за дверями домов наслаждений и за спинами здоровых детин, нанятых их охранять. В Дузукалане любовь продавали так же открыто, как шёлковые ленты на торговой площади.

– Люди Луны ходят сюда?

Чичак прятала лицо то ли стыдливо, то ли пугливо.

– Редко.

Втроём они вошли в корчму, что стояла на самом отшибе. Здесь было не так многолюдно, и пахло ещё отвратнее, чем во всех хибарах, мимо которых они прошли по пути. За столами сидели мужчины, все болезненные на вид, в оборванной одежде. На полу валялась рыбья чешуя, ноги прилипали к грязному полу. Хозяйка, что встретила их, сверкала лиловым синяком под глазом. Она сказала им что-то крикливо, и Турар дал ей монету. Чичак дёрнула слугу за рукав, указала пальцем в дальний угол.

Там за покосившимся обляпанным столом сидел мужчина в драной одежде, худой и грязный. Вячко оглянулся на Чичак, хотел остановить её, спросить, не ошиблась ли она, но девушка уверенно села напротив оборванца. Турар встал прямо за её спиной, как верный пёс. Княжич остался в стороне. Незнакомец заметил его и посмотрел с нескрываемым любопытством.

– Садись, – обернулась Чичак.

Вячко пожалел, что всё так же не мог разглядеть её лица.

Он медленно подошёл, присел на свободный стул. Незнакомец, не отводя глаз от Вячко, отпил из деревянной кружки, и даже на расстоянии княжич мог почувствовать, как от него смердело. Длинные, слипшиеся, точно сосульки, пряди спадали на лоб и лезли в глаза. Разве что мухи над ним не кружили, и то, верно, лишь потому, что была зима.

– Кто ты такой? – спросил Вячко по-ратиславски, отчего-то даже не подумав, что мужчина мог не знать языка.

Но тот неожиданно ответил:

– По-вашему меня звать Жаба. А по-нашему ты и повторить не сможешь.

Жаба был непривычно бледен для дузукаланца, но в конце концов люди приходили в вольный город со всех концов света.

– Ты хорошо говоришь по-ратиславски, – удивлённо отметил Вячко.

– В вольном городе кого только нет, тут и по-лойтурски запоёшь, – усмехнулся Жаба и прищурился. – Так вот ты какой.

– Какой?

– Обычный. У нас принято говорить, что вы огнём пылаете.

– Кто мы? – Вячко начала надоедать привычка дузукаланцев не говорить всё сразу, а отвечать по частям, точно они бросали крошки голубям.

– Князья из рода Вышеслава. Дети золотой ведьмы, – пояснил Жаба. – О вашей силе много слухов ходит.

Вячко посмотрел на Чичак, ожидая объяснений, но она так и не сказала ничего.

– Говорят, ты из рода чародеев.

– И?

Всё это выглядело дурно, и Вячко вдруг пожалел, что не остался во дворце, как того желал хан Барджиль. Он слишком мало знал о нравах Дузукалана, чтобы одному находиться среди врагов.

– Говорят, у тебя сильная кровь.

– И? – повторил ещё настороженнее Вячко.

– Предлагаю обмен.

Чичак молчала, позволяя ему самому вести разговор, и её слов вдруг стало не хватать. Она хотя бы знала, с кем они имели дело, что стоило ожидать от Жабы, а что нет.

– Какой?

– Тебе нужен твой меч и твой человек. Скренорец. Я знаю, где и то, и другое. И готов отдать за умеренную плату.

– Это какую же?

Жаба улыбнулся так широко, растянув толстые губы, что вдруг ясно стало, отчего прозвали его Жабой – рот его выглядел уродливо огромным.

– Ты дашь мне немного своей силы, а я наведу тебя на человечка, который забрал твоего скренорца.

– У меня нет никакой силы. Я не чародей, – нахмурился Вячко.

– Не та сила, но похожая, – Жаба разглядывал его, всё так же щуря глаза. – Меня не проведёшь.

– Ты чародей, – догадался наконец Вячко.

– Т-с-с, – зашипел Жаба, обнажая жёлтые зубы. Рукой, выпачканной чем-то чёрным, он откинул волосы со лба, показывая клеймо раба, и поспешно спрятал его снова. – Теперь понимаешь, почему мне нужна твоя сила?

Раз на Жабе было клеймо, значит, и воли своей у него не было.

– За кого ты говоришь, Жаба? Кто тебя послал?

– А-а, княжич, тебя не проведёшь, – хихикнул мужчина.

Хозяйка наконец подошла к их столику, неосторожно поставила с подноса две деревянных кружки с бледной жидкостью, пахнувшей хмелем. Ничто не заставило бы Вячко выпить это. Чичак брезгливо отодвинула кружки в сторону, а Жаба жадно облизнулся.

– Не будете?

– Нет, – сказала Чичак.

– О, ну тогда я, – обрадовался раб и отхлебнул из кружки.

Они дождались, когда хозяйка корчмы отойдёт подальше от их стола.

– Моему хозяину нужна моя сила, а у меня её почти нет теперь. Мы в храме быстро растрачиваемся.

– Кто твой хозяин?

– Жрец, – не стал скрывать правды чародей, и это почти внушило доверие.

– С чего бы ему помогать мне? Разве не ваши жрецы меня похитили у Вихрора?

– Княжич, ты будто неразумное дитя. У каждого жреца луноликой свои цели и свои желания. Да, большинство из них думали повыгоднее продать тебя кагану, но у моего хозяина другие мысли на этот счёт.

– Я хочу знать, во что ввязываюсь.

Если бы у него был с собой хотя бы кухонный нож, так он уже приставил бы его к горлу Жабы и заставил говорить, а не вилять, точно заяц, убегавший от лисы.

Чародей посмотрел на Чичак с некоторым разочарованием.

– Упрямый малый этот твой ратиславский друг, – с сожалением произнёс он.

Девушка пожала плечами.

– Ты обещать меч и скренорца. Я обещать княжича. Получи.

– Такой забавный у тебя говор, о прекрасный цветок степей, – хихикнул Жаба.

«Ядовитый цветок», – подумал Вячко, и вдруг его осенило: раб говорил по-ратиславски слишком бегло даже для того, кто легко учил чужие языки.

– Ладно, княжич, слушай, – Жаба быстро сделался серьёзным. – Каган Шибан, когда пришёл к власти, многих задел, многих убил. И теперь у него много врагов.

– И твой хозяин хочет ему отомстить с моей помощью?

– Мой хозяин хочет, чтобы ты выбрался из города живым и здоровым и вернулся к своему брату с подмогой.

– А зачем тебе моя сила?

– Прекрасный цветок степей, ты не рассказывала своему наречённому, где и как держат осквернённых?

Чичак помотала головой.

– Это клеймо, что ты видишь, княжич, на меня наложил такой же чародей, как я, только куда сильнее и здоровее.

– Но разве…

– Да, в Дузукалане мы все считаемся проклятыми, отверженными. Осквернёнными. Но наши пастухи – такие же чародеи. Обычный человек не сможет нанести это клеймо, поэтому в жрецы набирают детей рабов, рождённых в неволе.

Вячко потёр лицо под платком.

– Вот, значит, как.

– Вот так. Может, и мой ребёнок однажды станет не рабом, а моим же господином, – усмехнулся Жаба.

– Разве сын будет держать в неволе своего отца?

– Наших детей забирают у нас ещё младенцами, если те выживают. А если те выживают, значит, они родились с даром, – объяснил Жаба. – Мои дети все рождались здоровыми.

Он осушил до конца первую кружку и взялся за вторую.

– Где держат рабов? – спросил Вячко, возвращая его к разговору.

– В храме, в подвалах. Там надёжная защита, но с твоей силой мой хозяин сможет её снять на время и велеть чародеям следовать за тобой. После, когда уйдёте из города, разберёшься, как сбросить с них заклятие подчинения. Если, конечно, они не убьют тебя раньше, – прыснул он от смеха. – Но вдруг повезёт.

Вячко размышлял над предложением, и всё происходящее ему не нравилось. Чем дальше, тем больше он зависел от других и всё меньше мог сделать сам.

– Сначала скажи, где Синир и мой меч?

– А, это, – улыбнулся Жаба и рукой скользнул на лавку рядом с собой, он поднял что-то длинное, завёрнутое в мешковину. – Меч могу отдать сразу.

Он положил его на стол, и Вячко бросился разматывать ткань. Он сразу узнал навершие, но на всякий случай проверил клинок и ножны – мечу никто не повредил.

– А что с Синиром?

– Его продали работорговцу по имени Иосиф. Днём он торгует на площади Невольников.

Вячко кивнул.

– Тогда сначала я хочу найти Синира.

– Мы не так договаривались, – нахмурился Жаба.

– Или ты не получишь ничего. Я должен убедиться, что Синир жив.

– Княжич, если ты сейчас освободишь скренорца, об этом так или иначе узнают жрецы, – предупредил перепуганно чародей. – Дождись, когда соберёшься уходить из города.

– Они и так знают, что я сбежал, а значит, знают, что я буду искать своих людей. Это ничего не изменит, зато Синира могут купить, пока я медлю.

– Жрецы не знают, что ты в городе.

– Даже твой хозяин? – подловил его Вячко, дыша через раз, от вони в корчме по-прежнему мутило.

Жаба скривил свой огромный рот.

– Ты зря не доверяешь, княжич. Мой хозяин желает смерти кагану не меньше, чем ты, но в открытую идти не решится. Весь храм поддерживает Шибана.

– Почему, кстати? С чего бы жрецам одобрять изменившийся порядок?

– Шибан обещал им один из ваших городов во владение.

– Ясно, – кивнул Вячко. – Спасибо за меч, Жаба, – поблагодарил он. – Своё обещание я тоже исполню, но только когда освобожу Синира. Его жизнь – залог твоей честности, а заодно нашего договора.

Чародей оглянулся на Чичак, в тёмных глазах его блеснул гнев.

– Ты обещала, что всё пройдёт, как мы договаривались.

– Княжьич, – сказала она. – Договор есть договор. Жабе нужна твой сила, а нам его помощь.

Вячко чувствовал себя как медведь, угодивший в охотничью яму. Под ним – колья, сверху – копья. Не уйти от смерти.

– Ладно, – сдался он, скрипя зубами. – Что требуется сделать?

– Тебе ничего, – расплылся в улыбке Жаба. – Дай мне свою руку, так легче будет.

– И всё? – недоверчиво спросил Вячко.

– И всё.

Касаться жирной немытой руки Жабы было неприятно, но куда отвратительнее становилось от мысли, что приходилось подчиняться Чичак, её отцу, а теперь рабу-чародею. И вряд ли хоть кому-то из них стоило доверять.

Жаба зажал его руку в своих липких ладонях, закрыл глаза и застыл, точно погружаясь в глубокий сон. Вячко в недоумении оглянулся на Чичак, ожидая объяснения, но не успел сказать и слова. Он провалился во тьму.

И вынырнул, задыхаясь, глотая жадно воздух. Ему казалось, что ноги ему отрубили, точно половину тела оторвали.

Жаба широко распахнул глаза. Он дышал так же громко, но не как тонущий, а как нажравшийся досыта боров.

– Что ты сделал?

– Как… и говорил, – шумно выдохнул Жаба. Глаза его блестели лихорадочно, щёки раскраснелись. – Я забрал каплю твоей силы.

– Каплю?

– Может, чуть больше, – он оскалился ошалело, довольно. – Уж очень вкусно. Давно я не был таким живым.

Вячко нахмурился, но больше не стал ничего говорить. Договор он исполнил.

– Прощай, Жаба, – опираясь на стол, он поднялся на ноги, чувствуя слабость в коленях.

– Прощай, княжич, – сверкнул глазами чародей.

Чичак прикрыла лицо платком, встала и первой направилась к выходу. Вячко поднял свой меч, обернул мешковиной. Он уже хотел пойти следом за невестой, но задержался.

– Откуда ты, Жаба?

Глаза раба сделались странными, почти бездумными.

– Слыхал о деревеньке Гняздец на левом берегу Модры? – спросил он. – Матушка там моя жила когда-то очень давно.

Гняздец на левом берегу Модры. Рдзенец, значит. Почти земляк, да только кровный враг.

– Не слыхал, но бывал у Модры, – взгляд раба вдруг смутил его, столько невысказанной, запрятанной тоски в нём стало. – Прощай, Жаба, – повторил Вячко и вышел из корчмы, ловя ртом солёный воздух.

Назад они шли медленно, и порой Турару приходилось поддерживать Вячко, чтобы тот не упал. Чичак молчала, и нельзя было сказать, о чём она думала. Когда они вернулись во дворцовый сад Барджиля, Вячко всё же спросил:

– Почему ты решила мне помочь?

Чичак даже не взглянула в его сторону.

– Мы стать муж и жена, это союзники. Я хочу, чтобы ты мне доверял, княжьич.

Вячко подумал, что, кажется, ни разу невеста не назвала его по имени.

– Ты сделала это втайне от отца не потому, что он боится моего побега, так? Хан не доверяет жрецам?

Чичак промолчала, и Вячко продолжил:

– Неужели не поняла сама? Раз у Жабы был мой меч, значит, его хозяин и стоял за моим похищением. Так с чего он так резко решил не продавать меня Шибану, а мстить ему?

Девушка стянула с подбородка платок, и голос её зазвучал чётче:

– Пусть жрецы думать, что обмануть меня.

– А они и обманули. У Жабы теперь моя сила. Кто знает, что он с ней сделает?

Чичак скривила губы, недовольная его словами, а Вячко продолжил:

– Завтра пошли человека на эту площадь, о которой говорил Жаба. Выкупи Синира. Его легко узнать: он скренорец, волосы светлые, нос сломанный, на лице рисунок.

– Как у всех скренорцев.

– Я могу пойти сам.

– Нет. Не днём, – возразила Чичак. – Днём наша свадьба. Утром приходить твой жрец, и я стать твоя вера.

Вячко упрямо потребовал:

– Тогда пошли за Синиром кого-нибудь, хоть Турара, если ты, конечно, действительно хочешь, чтобы я тебе доверял.


Свадьба казалась игрушечной, ненастоящей, видением в горячке, дурманом во хмелю. Вячко шептал молитвы вместе с Пресветлым Братом, слушал слова клятвы, что произносила невеста, и повторял их сам, но не верил ни слову. Ни про любовь, ни про верность, ни про долг.

Пресветлый Брат надел золотые венцы на их головы, и девушки заулюлюкали, заплясали вокруг них. Они пели на языке степей, и Вячко не понимал слов. Не было музыки, не было певцов, только служанки Чичак, больше никого Барджиль не позвал на их свадьбу, слишком опасался слухов, но Вячко понял, что эти танец и песня были так же важны для хана, как для Вячко были важны пояс, которым повязали руки молодожёнам, разломанный на двоих хлеб и распитое вино.

После был пир, на котором сидели только трое, и блюд было в десять раз больше, чем пирующих. Служанки, или, быть может, наложницы хана, танцевали, пели, играли чудесные песни, но, кажется, никто их не слушал. Вячко пил и почти не ел, а хан не сводил с него тёмных глаз. Чичак не коснулась ни блюда, ни вина, она точно обратилась в камень. Время тянулось мучительно долго, и Вячко мыслями унёсся далеко от дворца хана: к ни разу не виданной площади Невольников, к Синиру, и дальше, в Лисецк, куда, верно, уже давно прибыл брат.

Никто не говорил, не звучали поздравления молодожёнам. Играла задорная музыка, но лица у хана, Чичак и Вячко были тоскливыми, точно на поминках.

– Славный хан Барджиль, – произнёс наконец Вячко, язык его заплетался. – Всё исполнено, свадьба состоялась, как ты хотел. Когда ты освободишь меня?

Хан выслушал перевод от своей дочери и пробурчал недовольно что-то в ответ.

– Ещё не всё, – голос Чичак стал слабым, точно писк мышонка. – Ещё ночь мужа и жены.

Супругов повели в опочивальню. Вячко брёл, не различая дороги, Чичак даже не смотрела в его сторону.

Он остался в дверях, наблюдая, как служанки снимали тяжёлое свадебное одеяние с его жены, как облачали её в лёгкую ночную рубашку – невесомую, незримую, как утренний туман над рекой. Белая ткань струилась по стройному телу, белела тонкой преградой, но не скрывала ничего от глаз.

Чичак стояла неподвижно, опустив глаза. Куда подевалась вся храбрость? Девчонка могла зарезать человека без всякого сожаления, но боялась супружеского долга?

Слуги точно испарились из опочивальни. Вячко и Чичак остались одни.

Тяжёлая, одурманенная голова кружилась. Вячко держался за косяк двери, стараясь устоять на ногах. Его жена не смотрела на него.

Его жена.

Когда-то в жизни Вячко была одна только Добрава. Они часто переживали разлуку. Остальные дружинники не видели ничего дурного в любви других женщин, пусть их и ждали дома жёны. Но Вячко был молод и горячо влюблён. Он не мог представить чужих губ на своих, чужих рук, ласкающих его. Товарищи посмеивались над ним. «Молод ещё, пройдёт», – говорили они. Прошло. Неждану он уже не любил, но желал её тело.

После стало легче, проще. Он едва помнил лицо девушки из дома купца Вихрора.

Чичак была непривычно, почти по-мальчишески худа. Узкие бёдра, маленькая грудь. Кожа её была смуглой, и ростом девушка едва доставала Вячко до подбородка.

Он прошёл на нетвёрдых ногах к кровати и упал тяжело на мягкие подушки. Потолок над ним кружился, летал, и узоры сливались в пятно.

Долго они оставались в тишине. Но вот зашуршали тихо ткани. Девушка осторожно присела на дальний край постели, повернувшись к нему спиной.

– Ты тоже не знайишь, что делать? – робко спросила она.

Вячко поднял голову и посмотрел на неё. Чёрные косы спадали на узкую спину, он мог разглядеть под тканью линию плеч и тонкую талию. Без своего наряда, без платка и без кинжала Чичак казалась совсем беззащитной.

Он посмеялся над её словами.

– Нет, я знаю, что делать.

– Тогда почьиму? – она посмотрела на него через плечо, глаза широко распахнуты от страха, блестят от непролитых слёз. Разве она не должна радоваться, что он её не трогает? Вячко всегда казалось, что девушки боялись первой близости.

Он жевал губы, не зная, что ответить.

– Ты меня?.. не хотеть?

Она была красива, Вячко стоило это признать. Как диковинная птица, только в силки попал он сам.

– Да нет.

– Так да или нет?

Он снова засмеялся, на этот раз веселее.

– И да и нет, – признался он. – Ты красивая.

Она смотрела недоверчиво. Вячко опустился обратно на подушки, утонул в их мягкости. Он разглядывал узорчатый потолок, сотни тонких линий, что складывались в паутину рисунка. Пьяную дурную голову всё ещё кружило выпитое вино, и Вячко было хорошо.

– Но? – раздался взволнованный голос.

Вячко вынырнул из дрёмы. Он заставил себя присесть, хотя тело и плохо слушалось, руки подгибались, норовя уронить его обратно на постель.

– Ты угрозами заставила меня взять тебя в жёны, – нахмурился он. – Мужчине не может быть по нраву такая женщина.

Девушка повела чёрной бровью, обиженно и гордо вскинула голову. Промолчала.

– Неужели ты считала, что я полюблю тебя?

Ноздри Чичак раздулись, точно у бешеного быка, и вид стал грозным. Забавным. Вячко пьяно прыснул от смеха.

– Нет, – резко бросила она.

Чичак поднялась, прошла по мягкому пёстрому ковру к столику и налила вина в позолоченный бокал. Браслеты тонкими жёлтыми змейками съехали по её руке вниз, к локтю. Золото. Сколько золота было в доме хана Барджиля, у Вячко в глазах уже рябило от роскоши.

– Что за девушка будет угрозами и силой добывать себе мужа? Наверное, в Дузукалане ты совсем никому не нужна и уже слывёшь старой девой? – он сам не знал, откуда взялась в нём такая язвительность, но уже не мог остановиться. – Или ты ведьма и тебя боятся честные мужчины? Или ты так глупа, что опозорила себя перед всеми женихами? Или, быть может, ты проклята и по ночам превращаешься в жабу?

– Сейчас ночь, дурак! – воскликнула обиженно Чичак, и Вячко показалось, что она вот-вот заплачет, и от этого ему стало ещё смешнее. А девушка осушила бокал до дна и налила ещё.

– Значит, ты распутна, и все в городе знают, что ты уже не девица?

– Я девьица, – Чичак свела на переносице чёрные брови, посмотрела на него исподлобья яростно, точно готовясь ударить острым клинком в самое сердце.

– Тогда зачем так хотела выйти замуж за безземельного княжича?

Чичак со стуком поставила бокал на столик, взгляд чёрных глаз обжёг яростью.

Было удивительно приятно её унижать. Вячко стало легко, хорошо на душе, когда он увидел, как больно девушке слушать его слова. Сколько она над ним издевалась, и наконец он смог ей отплатить.

– Или ни один мужчина тебя не захотел?

Она сорвалась с места, набросилась, как дикая кошка. Тело сработало по привычке. Вячко приготовился к драке, обхватил её запястья, а она села верхом, точно приготовившись бить, а вместо этого поцеловала. Клюнула, точно птичка, прижалась губами и замерла испуганно. Огромные от страха глаза оказались слишком близко. Вячко медленно отпустил её руки.

Чичак отстранилась, посмотрела на него упрямо, с вызовом.

– Нет, ты не распутна.

Во взгляде её промелькнуло недоумение.

– Совсем не умеешь целоваться, – он хотел сказать это язвительно, но не смог скрыть удивления.

И она ударила его кулаком в плечо, ударила больно, умеючи. Но Вячко понял, что если бы она хотела по-настоящему причинить ему вред, так била бы в нос или в глаз. Её руки знали, как правильно бить, очевидно, куда лучше, чем как ласкать.

Чичак растерялась от собственного порыва, застыла, по-прежнему сидя на Вячко, обхватывая ногами его бёдра. Совсем хрупкая в его руках.

– Разве так целуются? – спросил он тихо.

– А… как?

Тёмные, чёрные почти глаза затягивали, как два омута.

Вячко приподнялся, отпустил тонкие запястья, коснулся осторожно талии, скользнул рукой дальше по спине, чувствуя дрожь под ладонью.

– Так, – он осторожно коснулся губами её губ. – И так, – лизнул языком, проникая внутрь, и Чичак сдалась ему на удивление послушно.

Ткань её рубашки была почти невесомой, Вячко чувствовал жар тела, его загрубевшие мозолистые пальцы ощущались почти грешно на бархатистой коже. Чичак дрожала от страха, но не смела сопротивляться.

«В конце концов, он обязан узаконить брак», – уговаривал он себя. Но собственному телу было уже не до угрызений совести. Хмель и туман кружили голову. Он распустил её косы, скользнул руками ниже, приподнимая рубашку, стягивая её нетерпеливо со своей жены.

Чичак стыдливо прикрылась, спрятала покрасневшее лицо за водопадом чёрных волос.

– Не надо, – прошептал Вячко.

Он хотел снова поцеловать её, успокоить, но вместо этого перевернул, опрокинул на подушки, подмял под себя. На языке крутились глупые, ненужные слова, и Вячко решил, что лучше их не произносить.

#### Глава 10

Ратиславия, Лисецк

Месяц лютый

– Здесь спокойнее, правда?

Шёпот Веси долго не затихал, она бормотала что-то беспокойно и радостно, но Дара почти не различала её слов.

В избе пахло кровью.

От сестры, что тесно прижималась к спине, тянуло травами и мёдом, от простыней веяло морозом, а от скрипучих половиц смертью.

Клонило в сон, но Дара не закрывала глаза.

Ярополк сказал, что дом привели в порядок, вычистили его и подготовили для новых жильцов.

Что здесь случилось?

Ясно было, что хозяева погибли от рук подосланных княгиней убийц, но как именно? Отчего так невыносимо смердело кровью?

Не так, как пахнут разделанные поросёнок или гусь под ножом стряпухи. Дара знала запах, пропитавший избу Третьяны. Он жёг ей ноздри в ночь, когда пала защита Совина. Он преследовал её после нападения в Гняздеце. Так пахла рвота чародея Горяя, когда он съел отравленные сласти. Так пахли руки ведьмы, когда она убила человека.

Это был запах смерти. Его не могла смыть простая вода.

Веся тихо засопела, наконец заснув. Дара долго лежала неподвижно, слушая её дыхание. Медленно, боясь разбудить сестру, она соскользнула с печи вниз, коснулась босыми ступнями пола. Ветер полз от двери, кусал за пальцы ног.

Дара оглянулась в кромешной тьме, пытаясь припомнить, в какой стороне лежал Стрела. Он будто услышал её мысленный зов и вдруг громко захрапел. Девушка застыла, не смея пошевелиться, прислушалась к сопению сестры.

Тихо пыхтела натопленная печь, скрипел мороз за окном, сквозняк гулял по клети. Дара медленно присела, опустилась на четвереньки, точно собака принюхалась. Пальцами она провела по шершавым доскам, прочертила полосу там, где сходились половицы, поскребла ногтями, точно из-под самого дерева надеялась выскоблить застылую кровь.

Здесь, почти у самой земли, где под досками прятался холодный погреб, Даре вдруг стало не по себе. Захотелось забраться повыше, обратно на большую печь, поджать под себя ноги.

Могло ли что-то остаться в погребе? Что-то спасшееся? Не убитое? Ожившее?

Дару пробрал озноб. Ей послышалось, что снег ворчал за окном, но на улице было тихо. Она сама не понимала уже, что искала, не понимала, откуда шёл запах, зудевший в носу, и как остальные могли безмятежно спать в осквернённом доме.

Как убили бывших хозяев? Никто об этом не говорил.

Но Дара чувствовала кровь, чувствовала смерть. Не так, как раньше, не наслаждаясь полустёртым эхом посмертков, но как чёрную дыру, от которой тянуло по всей избе холодом и тьмой.