Александр Доля
«СЫН СВОЕГО ОТЦА»

📜 ПРОЛОГ 📜

– Подними! – высокомерно произнёс старшеклассник, швырнув контурные карты на землю.

В лесопосадке между кварталами они случайно столкнулись на узкой тропинке…

Расцветающие деревья, укрытые нежной зеленью, скрывали лица ребят от солнечных лучей. Но лёгкий ветерок всколыхнул листву, и пятнистые тени закружились в безмолвном танце под щебет птиц, позволяя любопытным лучам пробиваться сквозь кроны и робко подсматривать за происходящим…

Парень, который был на голову ниже, в этот миг ощутил леденящий страх. Секунды растянулись в вечность. В эти мгновения нужно было не только принять решение, но и понять, кто ты есть в этой жизни…

Сказать «нет» – не так просто. Порой человек готовится к этому слову всю жизнь… и всё равно не находит в себе сил произнести его твёрдо.

Этот парень не был готов. Ему оставалось лишь принять свою слабость и, не сопротивляясь, начать поднимать разбросанные вещи…

И в этот миг в его сознании что-то щёлкнуло, словно погас свет – и наступили позор, самопрезрение, бесчестье…

Это было унижение, которое невозможно забыть. И он никогда не забудет, как страх оказался сильнее его.

Король школы наслаждался этим зрелищем, улыбаясь. Унижение другого приносило ему блаженство, окрыляло, придавало сил и наглости. Ему нравилось властвовать.

Он не знал, что ждёт его впереди…

Следующее лето промчится стремительно, словно ветер, но оно полностью до неузнаваемости преобразит того, кто каждое утро, просыпаясь, помнил о своём позоре и не мог его забыть.

Это был тот, кто с каждым новым днём стремился отомстить за оскорбление, человек, для которого любовь стала тем величественным вдохновением, которое побуждало стать сильнее!

С наступлением осени начнётся новый учебный год.

В этот новый период квартал переживал своё становление, словно естественная эволюция, которая вылилась в юношеский максимализм и неистовый террор.

С друзьями-ровесниками старшеклассник организует расправу над одноклассниками того самого парня. И, в присутствии всех, с неослабевающей решимостью произнесёт: «А Долю я вообще завафлю!»

В те времена криминальное жаргонное слово «вафлить» пустило зловещие корни, отравляя души юных ребят. Насилие и унижение ломали их, стирали личность в порошок, превращая в ничто. Отныне они становились изгоями, обречёнными на презрение, навсегда заклеймёнными позорным клеймом «опущенного».

На следующее утро, направляясь в школу, девятиклассник подберёт с земли небольшой камень. Сжав его в кулак до предела боли, он вложит в него все обиды, унижения, всю свою душевную боль и вновь обретённую силу.

Вчера, словно светлый маяк в тёмной ночи, друг сказал ему: «Сань, перед дракой возьми небольшой камень в руку. Он тебе поможет преодолеть страх! Мне когда-то помог…»

Саша, стремительно шагая по коридору своей школы, чувствовал, как в груди разгорается огонь решимости. Каждый шаг отзывался в сердце глухим звучанием, и в этот миг он понимал: именно сейчас, на грани испытания, решится его судьба. С каждым ударом сердца он приближался к моменту, когда страх, словно тень, рассеется под светом его мужества.

С самого раннего детства в свой адрес он слышал много разных оскорблений: «толстяк», «жирный», «дуля». Были такие моменты когда с ним вообще никто не хотел играть, мальчишки выгоняли его с футбольного поля при этом оскорбляя и пиная его в спину.

Эти унижения вереницей проносились в его сознании, подобно безумной карусели, заставляя сердце вырываться из груди в ритме неистовства и боли.

Сегодняшний день в силах остановить всё это. Сегодня можно поставить точку. И начать новую жизнь!

Предчувствуя «взрыв», на первом уроке он тихо сказал своему однокласснику Жене Логвинову: – Если я не появлюсь на следующем занятии, скажи учителю, что я заболел…

Выяснив расписание 10 класса, где учился лидер и гордость школы Павел Крамар, Саша подошёл к нужному кабинету и погрузился в ожидание долгожданного звонка. Никогда ещё эти несколько минут не тянулись так мучительно; каждая секунда казалась обременённой свинцом, намеренно замедляя ход тревожного ожидания…

В руке Саши маленький камень ощущался как раскалённый уголь, безжалостно обжигая ладонь, не позволяя ему свернуть с намеченного пути…

Наконец, раздался школьный звонок, подобно гремящему гонгу, сообщавшему, что назад дороги уже нет. Настал день, когда вновь нужно взглянуть страху в лицо и, не опуская глаз к земле, преодолеть его – победить!

10-й класс, неспешно и устало собирая свои учебники и тетради, выходил из кабинета. Каждый десятиклассник, покидая класс, замечал стоящего у двери того самого паренька, которого прилюдно пообещали опустить – орально изнасиловать.

Слухи мгновенно разнеслись по школе, и теперь весь класс словно оказался участником какого-то жестокого спектакля. Некоторые наблюдали за парнем с презрением, следуя критериям школьной иерархии. Другие же, испытывая неловкость, старались не встречаться с ним взглядом, чтобы не оказаться втянутыми в ситуацию.

Вот и наконец в дверях появился тот самый человек, которого парень так нетерпеливо ждал…

– Ну вот я, что ты там хотел сделать? – резкий голос нарушил напряжённую тишину.

Паша, окружённый одноклассниками, вышел из класса. Шокированный дерзостью со стороны какого-то слабака, он высокомерно впился взглядом в глаза соперника, словно беркут, заметивший зайца.

– Держи сумку… – неспешно сняв её с плеча, Паша протянул её другу, Павлу Шевченко, который ехидно ухмылялся, предвкушая, как его друг будет наказывать Сашу Долю за проявленную дерзость.

В тот же миг Паша Крамар ощутил сокрушительный удар в нос, за которым последовал град яростных ударов, обрушившихся на него как возмездие за всё.

Толпа школьников, словно осенние листья, разлетелась в стороны, образовав плотный круг, где каждый пытался получше рассмотреть, что вообще сейчас происходит… Все замерли в недоумении, не веря происходящему. В их числе был и Паша. Он такого совсем не ожидал…

Паша, оглушённый от сильных пропущенных ударов, не понимал, что происходит. Слёзы текли по его щекам, мир вокруг стал туманным. Он не видел соперника, не смог нанести ни одного удара в ответ. Это был крах – полный и безоговорочный.

Тот, кто хотел унизить другого, унизил себя. И так низко, так позорно, что это стало началом конца его авторитета…

Завуч школы, увидев драку, бросилась разнимать разъярённого Сашу, крича: Не трогай Пашу!

– Да кто кого трогает? – прорычал в ярости Саша. – Посмотрите, какого роста я и он!

Саша был не только младше, но и значительно ниже Паши. Паша – отличник начальной военной подготовки, воплощение силы и дисциплины, готовился поступать в офицерское училище. Его знала вся школа. Его любили и боялись, уважали и ненавидели. Никто не смел бросить ему вызов. Его безнаказанная дерзость делала его старше своих лет.

Когда несколько лет назад Саша, как в детском саду, стоял в хоре и пел песни, Паша уже разбирал и собирал автоматы, защищая честь школы на городских соревнованиях. Их уровни были несопоставимы – небо и земля, космос и подземелье…

Для парня, которого ещё совсем недавно дразнили и оскорбляли, который несколько месяцев назад не мог подтянуться на перекладине даже одного раза, этот день стал невероятным, почти необъятным триумфом!

Этот день разделил его жизнь на «до» и «после»…

Эта победа стала началом новой жизни, в которой он больше никогда не склонит спину перед страхом.

Глава 1. «Рассвет»

26 апреля 1996 года, город Луганск.

Вокруг царит сонная тишина. Под покровом тьмы она кажется особенной, и её можно испить до дна, не в силах насытиться.

Утренняя прохлада стелется над землёй. Природа, затаив дыхание, замирает, готовясь к чуду – невероятно волшебному событию, переполненному таинственностью, загадочностью и великолепием!

Ночь отступает, сменяясь предрассветными сумерками. Из сереющей темноты постепенно проступают неясные очертания окружающего мира – силуэты домов и деревьев, фонарей и столбов…

Светлое пятно на горизонте становится всё больше. Окружающие предметы, проглоченные мраком, как можно скорее пытаются избавиться от его власти, становясь с каждым мгновением всё чётче и виднее.

В окнах зажигается свет, в то время как звёзд на небе становится всё меньше. Один свет рождается, другой же безмолвно погасает…

Небо на востоке светлеет, освещая проплывающие облака, которые готовятся отдать дань уважения рассвету – началу нового дня!

Ещё не успела темнота полностью раствориться, как начинают работать люди с мётлами – убирают мусор, чистят улицы, чтобы те встретили людей аккуратными и чистыми.

Одинокие фонари, освещающие путь случайным прохожим, заканчивают свой молчаливый бой с темнотой.

В городских парках и скверах прохладный ветерок нежно приобнял и взбодрил спящие деревья. По безлюдным улицам, нарушая тишину, проезжают первые автомобили.

В воздухе чувствуется неповторимый и такой долгожданный вкус весны!

Беспросветная темнота, ещё минутами ранее всецело всем владевшая, теперь стремительно тает от волшебной магии света.

Небосвод медленно, будто стесняясь, вспыхивает нежно-алым румянцем – цветом первой любви и робкого вдохновения. Там, где уста небес и земли сливаются в трепетном поцелуе, рождается вдохновенный шедевр природы – восхитительная улыбка зари!

Приветливые лучики солнца наперегонки друг с другом стыдливо румянят блеклое небо, заливая всё вокруг мягким, трепетным сиянием.

Наконец, около самого горизонта вспыхивает ослепительная каёмка солнечного круга. Она ещё совсем маленькая, но уже поразительно яркая. В этот момент, когда она зажигается на востоке, просыпаются первые птицы. Слышится шорох в кустах и ветвях пышно цветущих деревьев – первое несмелое чириканье. В воздухе терпко пахнет мокрой травой. Капельки росы, похожие на ожерелье, замирают на траве.

Солнце всё больше выглядывает из-за горизонта; вот уже половина его диска видна над землёй. Тёмное одеяло сдёрнуто с неба, оно постепенно проясняется, становясь голубым.

В траве шепотливо заволновались мурашки, словно от прикосновения невидимого ветерка. С дерева, встрепенувшись, сорвалась птица и, вспорхнув, качнула сонную, взъерошенную ветку. Далеко, глухо, как раскаты отдалённого грома, пролаяла собака. И тут же пронзительно взвизгнула старая дверь, пропуская в мир наступающего утра первые, ещё робкие голоса людей.

Солнечный диск разгорается всё ярче, поднимается всё выше, дотягиваясь во все стороны своими тёплыми руками, ощупывая ладонями, подобно слепцу, каждый уголочек и метр земли.

Первые лучи ослепительного солнца, словно золотые стрелы, освещая всё на своём пути, добрались и до города, расположенного на реке Лугань, который начинает пробуждаться от сладкого сна…

Вместе с родным городом пробуждаются и его жители, его дети, сонно бормочущие что-то невнятное в сторону назойливого будильника. А тот, словно фонтан энергии и бодрости, ещё звонче трезвонит исполняя свой долг и подгоняя сонных хозяев к новым свершениям!

Одни, пробуждаясь, рассекают утреннюю прохладу бегом, или же выводят своих лохматых компаньонов на первую прогулку. Другие, закалённые духом, купаются во дворе в холодной воде. Где-то, под гул станков, усталые руки заканчивают ночную вахту. А в это время, другие, укрывшись под покровом сновидений, всё ещё странствуют по причудливым лабиринтам грёз.

Через совсем короткое время из окон домов и квартир начнут доноситься звуки телевизора и бодрой музыки, грохот кастрюль и тарелок, утренние разговоры и смех, почувствуется аромат горячего кофе и чая.

Люди будут собираться на учёбу и работу. Кто-то в спешке будет завтракать, кто-то – собирать бутерброды на обед.

Коты по привычке будут просить еду. А братья наши меньшие, четвероногие друзья, соблюдая свою устоявшуюся традицию, будут провожать хозяев, радостно виляя хвостами и желая удачного дня!

По холодным рельсам скоро пройдёт первый трамвай, везя на работу сонных людей. Начнут открываться первые магазинчики, киоски и кофейни.

По улицам поплывёт дразнящий аромат свежей выпечки, сотканный из ванили и корицы. Хрустящее печенье осыплется золотистой пылью, словно звёздная россыпь, нежные булочки поманят облачной нежностью, обещая таять во рту, а изящные тортики соблазнят кремовыми вензелями и шоколадными завитками, словно кружева ручной работы. Каждая сладость зашепчет, предлагая прикоснуться к ней хотя бы кончиком языка, чтобы утонуть в блаженстве вкуса, забыв обо всём на свете.

Послышатся первые цоканья каблуков, эхо которых нарушит молчание тротуаров. Вскоре эти безлюдные тротуары будут пестрить изобилием цвета, всё больше заполняясь людьми, спешащими по своим делам.

Заиграют золотым переливом величественные купола храмов и церквей, куда, как и прежде, начнут стекаться люди с тяжёлой судьбой, прося милостыню у прихожан, чьи сердца, как золото, готовы искренне отзываться.

Утренний покой окончательно рассыплется в осколки под натиском железного хора: пыхтение и фырканье моторов, утробный рык автобусов, ворчливое гудение троллейбусов, лязг и скрежет трамваев. И вот уже, словно пробудившись, загремят мусоровозы – ненасытные стальные исполины, алчно пожирающие людские отбросы, свидетельства нашей мимолётной жизни…

Вот-вот покажется полный солнечный диск, и станет до слёз больно на него смотреть. А ещё через несколько мгновений небесное светило будто оторвётся от земли и поплывёт в голубом небе цвета морской волны, наполнив всё живое силой и энергией.

Наступит новый день!

С утра в городе, как обычно, будет большая суматоха: люди будут бежать на работу, толкаясь в тесных автобусах и трамваях. В спешке, не замечая никого вокруг, они будут проноситься мимо, упуская, к большому сожалению, редкую возможность полюбоваться рождением нового дня и ускользающей красотой пробуждающейся природы…

Каждый, кто покидает свой порог, тут же вливается в бурлящий городской поток, подобный стремительной и полноводной реке. И мы плывём в нём, то подгоняемые ветром удачи, то затянутые в водоворот мелких неурядиц. Порой чей-то взгляд, брошенный невзначай, омрачает наше утро, а порой и мы сами, словно неосторожным плеском, задеваем чувства других. Но бывает и чудо: случайная улыбка, вежливое слово, как солнечный луч, пробиваются сквозь серую толпу и зажигают ответный огонёк в глазах встречного, одаривая взамен вдохновением и неведомой силой.

Повсюду будут слышны клаксоны автомобилей. На дорогах появятся пробки. На остановках будет не протолкнуться. Город наполнится людскими разговорами. В школьных коридорах эхом разнесётся заливистый трезвон первого звонка, возвещая о начале учебных мук. А большие трубы заводов, словно проснувшиеся драконы, начнут кашлять и чихать клубами чёрного дыма, тем самым сигнализируя о начале рабочего дня.

Этот день, как и всякий другой, соткан из неповторимых мгновений, но вряд ли выделится из череды похожих. И несмотря на свою неповторимость, он не сильно будет отличаться от предыдущего. Кажется, всё пойдёт своим чередом, привычным руслом. И вроде бы всё будет как обычно. Но не для всех: для кого-то этот день станет самым ярким днём в жизни!

Но заря лишь только начинает алеть, и новый день робко ступает на порог. Город лениво приоткрывает сонные веки, отряхиваясь от ночных грёз. Безлюдные улицы и тротуары томятся в предрассветной тишине. Маленькие магазинчики и уютные кофейни безмятежно дремлют, укрытые пеленой покоя.

Всё замерло, встречая рассвет…

Это торжественное, удивительное и прекрасное природное явление – символ того, как тьма оказывается поверженной и торжествует свет!

Это время очень скоротечно, что, наверное, и делает его ещё более захватывающим и красивым…

Рассвет – это уход вчерашнего дня с его проблемами и трудностями и начало новой жизни, которая, хочется верить, будет состоять только из радостных и счастливых моментов!

Глава 2. «Таинственный незнакомец»

Задумчиво-серьёзный взгляд устремлён в бескрайнюю даль…

На балконе десятого этажа вырисовывается мужской силуэт. Отсюда открывается величественная панорама: на широких, вольных просторах, словно детские кубики, рассыпаны домики частного сектора. Прижавшись друг к другу, они видят красочные сны, а вместе с ними яркие картины жизни наблюдают и их заботливые хозяева.

С высоты они кажутся такими крошечными, что, кажется, можно уместить их на ладони. Порой возникает иллюзия, будто весь мир покорно лежит в твоих руках. Но это лишь обман. Всё, что кажется незначительным с высоты, в мгновение ока превращается в великанов, стоит лишь спуститься вниз.

Напротив, через дорогу, возвышаются суровые «Гулливеры» – многоэтажные дома, тянущиеся к небесам. Они тоже ещё крепко спят, укрытые утренней дымкой.

Несмотря на их вечное молчание, стены этих домов всё чувствуют. Они ежедневно становятся невольными свидетелями нашей повседневной жизни, где мы то ссоримся и ругаемся, то радуемся и смеёмся. Стены домов хранят наши самые сокровенные тайны, желания и мечты. Они наблюдают, как мы по жизни взлетаем и падаем, а после этих болезненных поражений находим мужество и силы, чтобы вновь попробовать взлететь…

Вдали, словно застывшие волны, раскинулись холмы. За ними, в бескрайней дали, возвышается шахта, увенчанная исполинской звездой, которая загорается, когда план выполнен. Чуть в стороне проступают очертания центральных улиц города, их силуэт, будто нарисованный тонкой кистью.

Каждая, даже самая малая деталь, сливаясь воедино, внесла свою капельку в этот вдохновляющий шедевр утреннего пейзажа. Он был совершенен, неподражаем!

Мужчина видел этот вид не впервые, но сегодня он казался ему особенно прекрасным. Он готов был смотреть на него вечно, погружённый в глубокую задумчивость, словно заворожённый.

Его глаза светились безмерным счастьем и вдохновением. Такие глаза – большая редкость; они сияли ярче звёзд на ночном небе.

Несмотря на невысокий рост, ровная спина этого широкоплечего мужчины придавала ему величие. В этой осанке читалось упорное нежелание покоряться, несгибаемое стремление к свободе, выкованное в горниле ежедневной борьбы. Тяжесть обстоятельств не сломила его, и прямая спина стала не просто физическим атрибутом, а знаменем его непокорности, главным законом жизни, который он отстаивал ежедневно.

Слегка опёршись локтями на перила балкона, мужчина не отрывал взгляда от горизонта, откуда к нему, подобно выпущенной стреле, устремился ослепительно-острый луч восходящего солнца. Свет слегка коснулся его мужественного лица, заставив прищурить глаза.

«Ах!» – сейчас раздался бы женский возглас, не в силах сдержать своё восхищение красотой этого молодого человека.

Крепкое спортивное телосложение. Во взгляде, сосредоточенном и пронзительном, читалась внутренняя сила. Приятное лицо с благородными чертами. Тёмные брови подчёркивали выразительность карих глаз, в самой глубине которых мерцал неугасимый огонь жизни. Достаточно было лишь заглянуть в эти глаза, чтобы понять – перед тобой человек, способный на многое.

Глаза – зеркало души, способное поведать о многом. Но мужской взгляд – это нечто особенное. В глазах мужчины – вся его жизнь. Взглянув в них, можно увидеть всё, что он пережил…

И, посмотрев в глаза этого мужчины, не трудно это увидеть. Этот взгляд говорил всё без слов…

Несмотря на молодой возраст, он уже многое увидел, услышал, ощутил и преодолел. Эти испытания оставили яркий след не только в его душе, но и на теле – в виде шрамов, ставших напоминанием о мужестве и чести. Эти отметины – словно награды, свидетельствующие о его бесстрашии.

Да, именно испытания сделали этого молодого человека красивым – как внешне, так и внутренне, закалив стальной стержень его характера.

Настоящий мужчина – это вызов, борьба, преодоление! Только так мальчишки обретают лик героев, а львята становятся царями зверей.

За каждый бой за честь и справедливость жизнь вручала ему свои награды – шрамы, украшение сильного мужчины. У этого молодого человека их было достаточно, чтобы быть невероятно красивым!

Виднелся протяжный шрам у правого виска, едва заметные следы на веке и бровях, отметины на голове – подарки жизни и судьбы.

Нет, эти шрамы были почти невидимы для чужих глаз. Но их владелец помнил о них всегда. Они напоминали ему о событиях, за которые он удостоился великой похвалы и оглушительных аплодисментов.

Он мог бы избежать их, сохранив здоровье – самое ценное в нашем мире. Но тогда не смог бы держать спину так ровно. А это для него было страшнее всего.

Он дрался, проливал кровь, рисковал жизнью, спасая друзей. За это его любили и безмерно уважали. Все знали: он никогда не бросит друга, не убежит с поля боя, даже если окружит толпа врагов и суждено будет проститься с жизнью. Он был человеком слова и дела, защищающим справедливость и честь до конца.

Его авторитет был непререкаем. Он не боялся шрамов, смело шагая навстречу страху. Это было вечное противостояние – невидимая борьба со страхом.

Мы боимся шрамов, но, избежав их, порой жалеем. Отсутствие шрама на теле может оставить рану в душе – глубже и больнее.

Он знал это. Его шрамы, его бои стали основой непоколебимого фундамента.

Порой пропущенный удар делает непобедимым, а постоянное спокойствие расслабляет, ведя к пропасти, где человек может разбиться.

Да, в его жизни было многое. Он приобретал, терял и отпускал… Любил и был любим. Смеялся, но порой грустил. Испытывал разочарование в тех, кому доверял больше всего…

Он падал под ударами судьбы, но, превозмогая боль, вновь поднимался – назло врагам и на радость верным друзьям, шагавшим с ним плечом к плечу по одной дороге, в одном направлении.

Ах, как важно в этом мире встретить тех, с кем разделишь долгий и счастливый путь… Даже если впереди ждёт несчастье, но рядом верный друг, то и погибать не страшно.

Именно таким другом был он – сильным и преданным, рядом с которым ничего не было страшно.

Но этот молодой человек ещё не ведал, какие бури зреют впереди. Всё минувшее было лишь началом долгого и тернистого пути.

История только начиналась…

Он продолжал смотреть с орлиной целеустремлённостью на волшебное таинство природы – восход солнца. Эта дух захватывающая, почти магическая картина напоминала ему, что в этот самый миг рождается его собственное, яркое и бесконечно любимое солнце – его сын!

Ну, то есть – я! (улыбаюсь*)

Глава 3. «Я»

Да, я начинаю рассказывать эту историю с этого дня, ибо он стал для меня самым важным в жизни, ведь именно он подарил мне её!

На моём лице расцветает лёгкая, как утренняя роса, улыбка. Как не улыбнуться, когда на свет появляется новая жизнь? Особенно если это жизнь твоя собственная. (улыбаюсь*)

Сегодня, 26 апреля 1996 года, в тёплый весенний день мои крошечные глазки впервые увидели этот бескрайний, прекрасный, но одновременно суровый мир, где пересекаются, подобно паутине, миллионы непохожих друг на друга дорог, одну из которых предстояло выбрать и мне…

Мой путь начался в этот день. Хотя, если быть точным, он начался гораздо раньше…

Ведь всё начинается с момента зарождения.

Девять месяцев идёт наше таинственное формирование, скрытое от глаз внешнего мира. Под сердцем матери мы защищены и согреты, как никогда. Но наступает час, когда нужно покинуть этот уютный уголок и познакомиться с миром, который с нетерпением уже ждёт нас.

Так вот, истинное начало моей дороги лежит девятью месяцами ранее. Тогда, в тишине ночи, сердца двух влюблённых слились воедино. Город, улыбаясь, заглядывал в окна, наблюдая, как в огненном порыве страсти и любви зарождался тот, кто сейчас рассказывает эту историю! (улыбаюсь*)

Эта история моей жизни, которая, словно стальной канат, переплелась с судьбой человека, которому я посвящаю этот рассказ-памятник!

И, как вы уже догадались, этот молодой человек, наблюдающий за восходом солнца, – мой самый любимый и бесценный человек на свете, мой уважаемый отец.

Он здесь ещё так молод… Ему всего 23 года, он в самом расцвете сил. Моя мама младше его на год. Для неё это время было таким же ярким рассветом красоты, она была подобна дивному цветку, перед которым невозможно устоять. (улыбаюсь*)

Неудивительно, что, увидев её впервые, мой отец не мог отвести взгляд от её чарующих глаз. Любовь между моими родителями вспыхнула, как звезда на небе, – огромная и яркая. В этой любви я и зародился…

Так судьба в моём лице дарит моим родителям возможность в молодые годы пройти нелёгкий родительский путь, испытав себя в важнейшем испытании жизни – рождении и воспитании ребёнка!

Это не просто. К этому испытанию человек идёт всю жизнь, но порой не справляется. Быть родителем трудно, а идеальным – наверное, невозможно…

Потому тяжело судить родителей, вспоминая их ошибки. Так же трудно судить детей, ведь быть идеальным ребёнком тоже нелегко… Можно с уверенностью сказать, даже нереально.

Я видел, как мои родители стремились достойно пройти это испытание, и чувствовал, как им порой было нелегко…

Я безмерно благодарен своим родителям и счастлив, что именно вы стали теми людьми, кто подарил мне жизнь и воспитали меня!

Так сложилась судьба, что моя дорога жизни объединилась с дорогой моего отца. Она сплела нас так крепко, что мы стали единым целым, подобно каменному монолиту.

Именно про этот невероятно крепкий монолит мужской дружбы отца и сына и будет моя душераздирающая и в то же время такая трогательная история. Я расскажу её так искренне и откровенно, как только может моя душа.

Не рассказать её я не смею; она слишком драгоценна, чтобы оставить в мраке безызвестности. Свет обязан её услышать!

Эта история, в первую очередь, необходима мне. Она как свежий воздух, который способен вдохнуть свежее дыхание в мою жизнь. Ведь с каждым днём, взрослея, мы шагаем в будущее и, к сожалению, этими шагами стираем своё прошлое, постепенно забывая его…

И эта история мне нужна, чтобы его не забыть. Чтобы вспомнить, взглянуть на себя с высоты взрослого взгляда, проанализировать свои поступки и слова.

Ведь моё детство и юность остались далеко позади, и воспоминания постепенно улетучиваются из моей памяти.

Как осенняя листва покрывает землю, так и мы теряем наше беззаботное и радостное детство, медленно накладывая на него новые слои дней взрослой жизни – этих вечных забот и тревог.

Конечно, полностью забыть невозможно: мы навсегда сохраним в памяти яркие фрагменты, значимые события, наши чувства, радости и страхи. Они останутся с нами до самого конца.

Но, как осенью меняет цвет природа, как листья падают, теряя свою свежесть, так и дни нашего беззаботного детства исчезают из памяти, уносимые течением времени.

И я это чувствую…

Я ощущаю, как теряются эти дни. Подобно крохотным листочкам, они разлетаются кто куда, отрываясь от меня, оставляя меня навсегда.

К сожалению, этого никак не избежать, ведь нужно идти вперёд, гордо подняв взгляд к настоящему и будущему.

Но если забыть прошлое, забыть, как всё начиналось, откуда пришёл, кем был, как терпел и боролся за будущее, как проходил испытания, как падал, как по щекам текли слёзы, можно потерять свою дорогу в этой жизни, по которой обещал идти до конца…

И для меня это очень важно!

Очень важно помнить своё детство… (улыбнулся*)

Именно эти ранние дни, месяцы и годы формировали мой характер, готовя к бурному плаванию во взрослой жизни – жизни, которая, как правило, несправедлива и редко встречает нас с распростёртыми объятиями.

Каждое испытание из маленькой лодочки создавало крепкий корабль – день за днём, год за годом. Мой отец стал тем великим и терпеливым мастером, который ежедневно обрабатывал, красил и шлифовал, превращая хрупкую лодочку в мощное судно, способное противостоять самым суровым штормам.

Он отдавался своему ремеслу до последней капли, каждый день думая и мечтая лишь о создании своего шедевра, который был настолько незначительным, что его на ранних этапах никто и не замечал. Лишь мой отец видел во мне потенциал, мою скрытую силу, моё яркое будущее!

Он верил и никогда не опускал своих рук.

Проходили целые годы, как спелые плоды на ветвях времени, и все эти дни мой отец посвящал только мне – моему развитию и воспитанию.

В то время как другие отцы могли проводить время в пивных, мой отец с энтузиазмом играл со мной в футбол. Пока сверстники тонули в сладких грёзах, мы с ним подтягивались и отжимались, делая по утрам зарядку, укрепляя не только тело, но и дух.

Разрезая вечерний воздух в ярких спортивных костюмах, мы неслись навстречу ветру, преодолевая километры по городским улицам. Усталые прохожие, поглощённые заботами, спешили с работы домой, а мы, оседлав стальных коней, приветствовали их, вливаясь в энергичный ритм города, переполненные жизненной силой и безграничной радостью.

Каждый миг, проведённый с ним, был настоящим даром, который воспламенял в сердце неугасимый огонь стремления. И в этом неустанном стремлении, в этом бесконечном порыве к жизни, я ощущал невероятную поддержку и любовь, которые формировали меня, как глину в руках мастера.

И вот из маленькой лодочки я постепенно превращался в мощный корабль, который громил все вражеские фрегаты, мечтающие потопить меня…

Все эти детские дни стали моей основой, моим прочным стержнем в жизни, которая, подобно бушующему океану, ломает всех и всё. Зная это, я держался изо всех сил, иногда едва выдерживая напор, захлёбываясь в ледяной воде и ощущая её солёный вкус. Я не переставал терпеть и всё сильнее цеплялся за священный столб посреди бескрайнего океана, волны которого били и накрывали меня, пытаясь утащить на дно.

Этот священный столб – учение моего отца, моего уважаемого наставника. Именно он научил меня всему, что я умею. Всё, что я знаю, – это его заслуга.

Мой отец не завещал мне богатств, не оставил крупных капиталов и миллионов. Он даровал мне нечто гораздо более ценное, самое бесценное, что мог дать, – свою жизнь!

Этот дар бесконечно ценнее любых материальных благ. Ведь если ты истинно достоин благосостояния, то, несомненно, добьёшься его, следуя своим путём. А если нет – то никакое наследство не поможет обрести успех.

Мне представился невероятный шанс быть сыном отца, для которого ничто не было важнее моего счастья. И даже своя жизнь ему не была так ценна, как моя…

Мой отец делал всё, чтобы я был в этой жизни счастлив, чтобы никто не рискнул оскорбить меня безнаказанно, подшутить или ударить. Он желал, чтобы я смело встречал взгляд людей, чтобы спина моя никогда не сгибалась под тяжестью обстоятельств. Он стремился к тому, чтобы в любой ситуации я был достоин и честен, чтобы я, сын своего отца, был его великой гордостью!

Если бы у каждого сына был такой отец, наш мир был бы намного светлей!

Все мои детские дни имеют для меня величайшее значение. Я стремлюсь вспомнить каждое мгновение, чтобы запечатлеть их не только в своей памяти, но и передать всем, кто захочет услышать эту историю…

Особенно мне хочется, чтобы моя маленькая, но стремительно взрослеющая доченька, а также наши будущие внуки и правнуки были знакомы с этой хроникой. Они должны знать свою фамильную легенду – тот исток, из которого всё начиналось.

Эта история – нить, соединяющая прошлое и будущее, и, передавая её, я надеюсь, что наши корни останутся живыми в их сердцах. Пусть каждая страница будет освещена эмоциями и воспоминаниями, чтобы они ощутили ту ностальгию, с которой я говорю о своих детских днях…

Я уверен, что, сохранив особенно важные моменты, мы укрепим связь между поколениями и позволим им понять, что они – часть большой и значимой истории, наполненной любовью и надеждой.

В этом удивительном мире, как бы странно это ни звучало, множество людей, с которыми мой отец и я знакомы на протяжении многих лет, на самом деле не догадываются о том, кто мы есть на самом деле, о глубине нашего внутреннего мира.

Я с уважением всегда здороваюсь с соседями, но знают ли они, кто я такой? Знают ли родственники всё то, что мы с отцом пережили? А мои друзья и знакомые, знают ли они меня настоящего?

Нет, конечно, нет.

Если взглянуть на вещи глобально, становится очевидным, что мы, люди, почти ничего не знаем о том, что происходит в душах друг друга. Каждый из нас исполняет свою уникальную роль, прячась за маской, за оболочкой, которая сдерживает наше истинное «я».

На улицах, среди суеты и шумов, мы нередко выбираем свою любимую роль, легко и непринуждённо становясь частью этой социальной игры. Однако, переступив порог собственного дома, мы снимаем маски, словно сбрасываем тяжесть верхней одежды, и обнаруживаем себя в уединении – уязвимыми, неподдельными. Здесь, в кругу близких, остаётся лишь истинная суть, которая порой так далека от театрального представления, разыгрываемого нами на публике. Мы остаёмся лёгкими, как звук вечерней тишины, но одновременно весомыми, как мысли, мучащие нас, когда маска снята.

Мы удивляемся, осознавая, что один человек предстаёт как загадка, другой кажется совершенно простым и понятным, а третий вовсе не схож ни на кого.

Всё это зависит от тех событий, которые тот или иной человек пережил: что он видел, что слышал, кем был воспитан, как рос, как жил…

Но мы не можем видеть всю жизнь человека. Общаясь с любым собеседником, мы видим на данный момент лишь итог всего, что он пережил. И никто не может гарантировать, что человек, которого мы видели год назад, сегодня останется таким же.

Все мы меняемся. Каждый день мы на один грамм теряем себя прежнего, переоблачаясь в нечто новое. И хорошо, когда мы становимся лучше, а не катимся в пропасть…

И, конечно, становясь старше, изменился и я. Теперь, смотря на те или иные вещи, я воспринимаю их совершенно по-другому. Преобразился я во всём – от таких простых вещей, как причёска, до глубинных изменений в характере и мышлении. Сегодня я вижу мир иначе, нежели в детские и юношеские годы.

Не скажу, что это плохо – наоборот, я стал выше.

Но всё же детство тем и прекрасно, что ты видишь всё не так, как взрослые, и в этом есть что-то особенное…

Детство обладает своей удивительной прелестью, ведь в нём всё предстаёт в ином свете, не доступном взрослым. В этом скрыта особая магия: чистота восприятия и искренность эмоций, которых порой не хватает в зрелом возрасте. И, размышляя о переменах, я понимаю, что в каждой трансформации есть своя красота, хотя порой мне недостаёт той непосредственности, с которой я когда-то смотрел на этот мир.

Но, несмотря на свои юные годы, я уже стремился воспринимать этот мир взглядом взрослого, а не ребёнка.

Рассказывая эту историю, мы увидим, каким я был и как постепенно менялся. И, дослушав меня до последнего слова, ни у кого не останется вопросов, кто такой Александр Доля…

Рассказывая эту волнующую историю, мы получим редчайшую возможность путешествовать во времени. Мы вернёмся в прошлое и станем непосредственными свидетелями моего детства и юности, что позволит мне заново ощутить и прожить всей душой эти светлые дни счастливого детства!

Впереди нас ждёт множество моментов, глубоко затрагивающих сердце. Эта история стала настолько сильной, что, пожалуй, лишь сама судьба могла бы выдумать и создать такой удивительный сценарий нашей жизни.

Она привнесла в неё непредсказуемость и запутанность, сочетая их с ясностью и определённостью. Наполнив наше повествование яркими красками улыбок и смеха, она не обошлась и без серых тонов боли, печали и разочарования…

Сказка, которая постепенно превратилась в кромешный Ад! В Ад, где, казалось, мы обречены влачить своё существование до скончания дней…

И порой трудно поверить, что это не просто выдуманный писателем роман – это наша настоящая жизнь!

Мы существовали в плену повседневности, не осознавая, что каждое наше действие – это мазок на холсте этой удивительной книги, написанной самим временем.

Каждый миг пропитан смыслом, каждая встреча переплетена с судьбой, и мы, невидимые авторы, продолжаем вписывать в её страницы всё новые главы.

Как волшебные строки на страницах судьбы, наши жизни полны случайностей и неизведанных путей. И вот, осознав это, мы начинаем ощущать, что каждое событие не было случайным, а являлась частью великого замысла.

Словно герои романа, мы принимаем свои роли, погружаясь в бесконечную историю, созданную нашими мечтами и стремлениями. В этом танце жизни, переплетённом с тайнами и открытиями, мы, забыв об обыденности, вновь находим чудо в каждом прожитом дне.

Мы жили и не догадывались, что каждый день своими действиями писали эту книгу…

Ну что ж, а начнём мы её с моего детства…

Детство – это важнейший этап нашего жизненного пути,

хранящий в себе отголоски самых незабываемых мгновений. Именно оно, как никто и ничто другое, лучше расскажет про любого из нас…

Итак, мы начнём с самого начала, с того великого момента, который мы называем рождением.

Приглашаю вас вернуться в тот знаменательный день – день моего появления на свет! (улыбаюсь*)

Глава 4. «День моего рождения»

День моего рождения был наполнен необъятным счастьем и безмерной радостью, но в то же время этот день стал настоящим испытанием для моей мамы. Сегодня ей предстоит пройти через муки, страшные и неизмеримые, во имя моей долгожданной жизни, за которую она была готова бороться из последних сил.

Каждый год, отмечая свой день рождения, я в первую очередь спешу поздравить человека, подарившего мне этот чудесный день, – мою маму. Она одарила меня тёплыми лучами солнца, прохладным ветерком и безоблачным небом – всем, что мы называем жизнью.

Моя радость – это её радость, моё счастье – это её счастье. Каждая свечка на торте – это символ её любви и самопожертвования. В этот особенный день я с благодарностью и любовью вспоминаю о том, что именно она сделала для меня, создавая мир, наполненный светом и надеждой.

Да, этот день был тяжёлым… Невыносимо тяжёлым. Всю ту боль, которую пережила моя мама, все те горькие слёзы, трудно описать, а быть может, и невозможно объять словами.

Страшные часы, что она пережила, остались в её памяти, единственной хранительнице этого ужаса.

Я могу лишь догадываться, как ей было трудно, как её терзали боль и страх. Однако я знаю одно: все её мысли тогда были посвящены только мне…

Моя мама не понимала, почему сразу после родов, словно в зловещем молчании, врачи отдалили меня от неё. Никто ничего не говорил, и моя мама думала, что со мной случилось что-то страшное…

Лишь спустя несколько томительных дней, проведённых в слезах, словно из небытия, они принесли меня к ней, и тогда моя мама впервые увидела моё лицо, впервые ощутила тепло моей маленькой жизни в своих руках…

С каждым днём рождения, погружаясь в воспоминания о том дне, я всё глубже осознаю, насколько ценен и важен этот миг. В детстве я не понимал всей значимости этих событий, но теперь, повзрослев, осознаю это как никогда ранее.

И чем больше приходит это осознание, тем больше я испытываю благодарность к своей маме. Ведь несмотря ни на что, этот день стал самым счастливым в её жизни, как и в жизни моего отца!

Моё рождение было нелёгким, и, возможно, это стало предзнаменованием моего будущего. (слегка улыбнулся*)

Да, впереди меня ждёт изнурительный путь.

Порой я теряюсь в размышлениях: выбрал ли я эту дорогу осознанно или же с первой минуты своего существования был запрограммирован следовать ей?

Но, несмотря на все трудности, я искренне благодарен судьбе за ту увлекательную роль, которую она мне подарила сыграть.

Ведь когда всё вокруг кажется безмятежным, это не то. Когда постоянные невзгоды одолевают, это ещё хуже. Но вот когда ты споткнулся, упал на самое дно и, собрав оставшиеся силы, смог взлететь – это вдохновляет и восхищает!

Мы все падаем, и как бы тяжело ни было, в нас живёт неугасаемая сила преодоления барьеров, созданных жизнью, закаляя нас и делая сильнее!

Сегодня меня ждёт моё первое серьёзное испытание, пожалуй, самое значимое в моей жизни, и я с немалым усилием преодолею его вместе со своей мамой.

Итак, мы начнём всё по порядку. Всё началось глубокой ночью…

– Саша, Саша, мне кажется, я рожаю!.. – эти слова, подобно пробуждающему звону колокольчиков, мгновенно вырвали моего отца из объятий сна. Едва приоткрыв сонные веки, он вскочил с постели и включил свет, залив комнату ярким сиянием.

В квартире мгновенно началась суматоха. События развивались стремительно, хотя каждое мгновение словно тянулось в бесконечность.

Для моих родителей всё это было впервые. Они были охвачены волнением. Неизвестность порождала страх, а бремя ответственности заставляло их выглядеть и чувствовать себя намного старше своих лет.

Молодой человек как мог пытался успокоить свою любимую, хоть его сердце выскакивало из груди, наверное, раза в три сильнее. Но, как настоящий мужчина, он стремился оставаться спокойным и уверенным. Сжимая руку любимой, он поднимал ей боевой дух словами поддержки, в то время как его родители (мои бабушка и дедушка) уже звонили в скорую помощь.

Когда скорая помощь наконец прибыла, моему отцу сказали: «Ночью роддом закрыт. В помещение не впустят. Придётся ждать до утра на улице. Лучше отдохни сейчас, настройся на предстоящий день – поверь, он будет насыщенным. А утром приезжай в роддом, твоя жена, скорее всего, уже родит. Не волнуйся, парень, всё будет хорошо; готовься стать отцом!».

Мою маму забирала бригада скорой помощи. Эта прощальная сцена между двумя влюблёнными была одновременно трогательной и пугающе волнующей, смешанной с резкой болью нарастающих схваток – это было моё громкое заявление о том, что мой час настал.

Прощаясь, мои родители смотрели друг другу в глаза. В этих глазах горел пылающий огонь любви, чистой и искренней, как родниковая вода. О такой любви пишут писатели книги, а поэты создают романтичные поэмы!

Мои родители и предположить не могли, насколько тяжёлым окажется процесс родов. Моя мама не догадывалась, какие испытания ждут её сегодня…

Мой отец, конечно же, тоже не знал, в каких страшных муках я рождаюсь. Но, несмотря на это, тревожное чувство не оставляло его ни на мгновение. В то же время его охватывало невероятное, никогда прежде неведомое счастье, подобное мощной волне, накатывающей на него.

О, это чувство невозможно передать словами!

В такие мгновения земля уходит из-под ног, а мир меняется до неузнаваемости – когда ты становишься отцом!

Но это прекрасное чувство затмевалось страхом и глубоким волнением. И это волнение имело под собой вполне обоснованные причины.

Задолго до родов врачи в женской консультации поставили неутешительный диагноз, который погрузил моих родителей в бездну ужаса: «Плод не двигается, не прослушивается…».

Эти слова стали страшнейшим приговором для влюблённых сердец.

Мой отец запомнил этот момент и поэтому был охвачен тревогой.

Сделав глубокий вдох, он вновь взглянул на горизонт, где восходило солнце, и, развернувшись, покинул балкон, отправившись на кухню. Дверь с сонным скрипом нарушила тишину и плотно закрылась. Из спальни в кухню вошла Наталья Васильевна – она также не могла найти покой.

– Саш, ты бы хоть немножко поспал…

– Сейчас мне совсем не до сна…

– А ты куда?

– Ма, я пойду к тёще, нужно сообщить ей, что Люду забрали в роддом…

Двери закрылись, и молодой человек покинул порог квартиры, направляясь в сторону квартала Заречного, где жила Анна Лаврентьевна.

Путь, предстоявший ему, был недолгим, а утро лишь начинало распускать свои нежные лучи, поэтому шаги его были размеренными, неспешными. Оставляя позади родной квартал Героев Сталинграда, он стоял на пороге нового вида, открывавшегося с высоты горы. Впереди раскинулись кварталы, такие далёкие и нежные, словно бумажные кораблики, нашедшие свою тихую пристань.

Он двигался неторопливо, проходя мимо цветущих деревьев вдоль дороги, и взор его охватывал бескрайние просторы: изумрудные луга, полевые волны и холмы, среди которых величественно возвышались хороводы белоснежных многоэтажек.

Однако, глядя прямо на них, он не замечал деталей, как другой на его месте. Мысли его погружались глубоко, словно в бескрайние дали воспоминаний, где всплывали недавние часы напряжения и страха, запечатлённые в душе, как тени, что тяжело ложатся на светлую полосу жизни…

Эти дни стали самыми страшными испытаниями в жизни моих родителей, которые мужественно противостояли этому жестокому испытанию судьбы.

Сначала всё шло хорошо, и не было поводов для тревоги. Но настал тот роковой день, когда что-то пошло не так…

В женскую консультацию обычно приходят женщины в одиночестве, без своих мужчин. Однако моя мама очень сильно желала, чтобы её любимый был рядом. И мой отец, осознавая всю важность своей поддержки, старался всегда быть с ней.

В коридоре ожидали своей очереди женщины и девушки, среди которых единственным мужчиной был мой отец, крепко держащий за руку свою любимую.

– Ого, ничего себе! А я своего просила, просила, а он всё равно не захотел пойти со мной, – произнесла одноклассница моего отца, встретив однажды в коридоре моих родителей.

Её слова отразили всеобъемлющую нежность и поддержку, заключённые в этом мгновении.

Эту симпатичную девушку звали Светлана Камарист – первая любовь моего отца.

Именно эта первая, яркая любовь глубочайшим образом преобразила его жизнь, резко изменив её до основания. Это был переломный момент для толстенького мальчика, который приносил домой лишь одни пятёрки.

В одно мгновение мой отец вновь пережил все школьные годы: первые прикосновения, знак внимания – подписанная фотография, сладость влюблённости, контурные карты, страх и чувство позора. Тот волшебный камень в его руке, первый удар, слёзы врага. И письмо, в котором он смело признавался в любви…

А теперь, конечно, школьные годы канули в далёкое прошлое. С улыбкой он вспоминал дни юности и свою первую любовь, но в его сердце больше не было места для других девушек. Он отыскал свой бриллиант – единственный и неповторимый, превосходящий все ценности, что могли ему предложить.

Так вот, задолго до родов в этих женских консультациях врачи говорили, что плод не двигается, не прослушивается – что означало: я мёртв…

Моя мама горько рыдала, а мой отец, как мог, утешал свою любимую, внушая ей веру и надежду на лучшее.

Эти страшные слова, подобно лезвию ножа, повторялись из уст разных докторов, разрывая сердца моих родителей и врезаясь в их души вновь и вновь.

Это были ужасные дни… Не дай Бог кому-то из родителей услышать подобное.

Мои родители решили обратиться к Уразовскому, почитаемому гинекологу из Луганска, главврачу, человеку, внушавшему уважение.

Это был их последний шанс…

Уважаемый доктор вселял в них доверие, и к тому же он был родственником. Для моих родителей это стало большим источником надежды: опытный специалист, тщательно проверив всё, мог вынести благоприятный вердикт, опровергая прежнее заключение врачей.

Мой отец наблюдал, как пожилой доктор, не щадя сил, пытался разобраться в этой крайне серьёзной ситуации, даже опускаясь на колени. Доктор горел желанием стать тем человеком, который принесёт надежду и веру, произнеся важные слова, которых с трепетом ожидали молодые глаза, устремлённые в его пожилые, полные опыта и мудрости.

Он осознавал колоссальную ответственность, лежащую на его плечах: от его решения зависело многое, и одно лишь слово могло изменить судьбу крошечного человечка и, конечно же, жизнь его родителей. Страшный ответ мог стать для них невероятным горем и величайшей утратой.

Но, как истинный и уважаемый специалист, он тщетно пытался уловить сердцебиение – его уши не улавливали тот единственный звук, что мог бы исцелить. В тишине, заполненной безысходностью, он догадывался, что время уходит, а надежда ускользает.

Тревожный взгляд подошедшего доктора предвещал недоброе. Из разговора наедине мой отец всё понял.

Хрупкий огонёк веры и надежды, которым он так старался держаться, медленно погасал во тьме бессилия.

Доктор, глубоко вздыхая и часто опуская взор к полу, говорил не спеша, избегая резких высказываний. Он старался подготовить молодого человека к худшему, опасаясь разрушить последние и без того тонкие остатки надежды.

Но его опыт утверждал обратное: слова предыдущих врачей подтвердились – сердцебиение отсутствовало, плод замер, неподвижный в своём молчании.

Однако мудрый доктор не спешил с окончательными выводами. – Ещё рано делать выводы! – произнёс он уверенно. – Нельзя терять надежду! В детской областной больнице есть современное оборудование, где вам поставят более точный диагноз.

Эти слова, хотя и несомненно тревожные, принесли с собой искру надежды, столь необходимую в этот тёмный час.

– Всё будет хорошо, – повторял молодой человек своей любимой, будто этот простой аккорд мог развеять мрачные тучи. Мой отец не желал верить, что всё подходит к концу; он не мог принять эту мысль. До последнего мгновения он хранил веру в лучшее, его уверенность и сила духа оказывали поддержку моей маме.

Как важно для женщины не видеть сомнений в глазах своего любимого. Отец был образцом уверенности, человеком, который знал, что каждый новый день может подарить надежду. Его стойкость вдохновляла, словно свет в густом лесу. В мире, полном неопределённости, он оставался маяком веры и любви. Даже в самые тёмные часы его непоколебимая убеждённость вселяла мир и спокойствие в сердца тех, кого он любил и кто любил его. В этом сокрыта сила истинной привязанности – вера в лучшее, умение поддерживать друг друга независимо от обстоятельств.

Безусловно, волнение достигло пределов возможного…

И вдруг великая, безмерная радость обрушилась на молодых родителей, словно снежная лавина!

– Всё хорошо! Ребёнок жив! Будет мальчик!

Ну конечно, я жив, куда же я денусь! (улыбаюсь*)

В конце концов, эта история только начинается, и я являюсь её главным героем!

Мой отец, вспоминая эти слова счастья, широко улыбнулся, так же как и тогда, в тот волшебный момент…

Это были одни из самых счастливых слов в жизни моих родителей, которые они когда-либо слышали. Слова, наполнившие их сердца светом и надеждой, словно утренний рассвет, пробуждающий мир от долгого сна. В этот миг они поняли, что их путь только начинается, и впереди их ждёт множество светлых дней, полных смеха и открытий!

Глава 5. «Воспоминания»

Воспоминания сократили расстояния и время. Мой отец дошёл до Заречного квартала и, наконец, увидел тот заветный дом. Звонок, словно хрустальный колокольчик, разорвал тишину восьмого этажа, и дверь квартиры распахнулась, словно для объятий.

Мой отец и моя бабушка поздоровались друг с другом, но в глазах Анны Лаврентьевны читалось недоумение, как будто утро внезапно утратило привычную рутину.

– Я пришёл сообщить, что у Люды ночью начались схватки; скорая забрала её в роддом на Якира. Мне не удалось поехать с ней, так как в ночное время роддом закрыт. Я ждал рассвет, и сейчас поеду туда…

Слова зятя, наполненные заботой и тревогой, повисли в воздухе, словно неотъемлемая часть утреннего тумана. Анна Лаврентьевна, колеблясь между радостью и волнением, словно искала опору в этот неожиданный момент, когда хрупкая нить жизни вот-вот должна была обрести свои первые очертания.

Отношения между моим отцом, Александром Валерьевичем, и моей бабушкой, Анной Лаврентьевной, были не просто натянутыми, а словно затянувшаяся тетива лука, готовая вот-вот обостриться.

Несмотря на эту скрытую напряжённость, при каждой встрече они проявляли удивительное уважение и достоинство друг к другу, что придавало всем их взаимодействиям немалую честь.

Лишь когда я стал старше, я узнал и увидел истинные отношения между моими родными людьми, которые, мягко говоря, не испытывали теплоты друг к другу, но очень сильно любили меня.

В детстве, наивно и чистосердечно, я не замечал ничего, кроме кажущегося мира гармонии между ними. Я искренне полагал, что мой отец и бабушка находятся в прекрасных отношениях, и никогда бы не предположил, с каким заблуждением я жил, узнав об их настоящих чувствах лишь много позже.

В любом случае я не стану погружаться в мутные воды выяснения правоты и вины. Судьба сплела нити их жизней именно так. Увы, не всем дано обрести гармонию в общении, и мой отец с моей бабушкой, будут обречены на бесконечный танец противоречий друг с другом.

Каждый из них будет держаться своей версии, наблюдая мир сквозь призму своих убеждений, перемешанных с личными обидами, а может быть, просто с глубоким непониманием…

Сообщив важную весть, мой отец отправился на квартал Якира – в дальний угол города, добраться до которого было настоящим испытанием.

Время позволяло снова погрузиться в водоворот воспоминаний, словно листая страницы давно забытой книги, где каждый штрих полон оттенков чувств, обманчивых надежд и нежного света минувших дней…

Все детки счастливо улыбались и играли в разные игры. Летний лагерь, заполненный сотнями детей, был местом радости и беззаботности. И лишь один мальчик со слезами на глазах стоял у забора, глядя сквозь металлические прутья на дорогу, ведущую в сторону дома…

Этот мальчик вскоре, как говорится, нашёл себе друга по несчастью.

– А ты любишь своих родителей?

– Я люблю… – тихо отвечал маленький Саша.

– И я люблю, – вздохнул его собеседник.

Два заплаканных мальчика вели серьёзный и важный для них диалог, который со стороны казался трогательно искренним и наивным.

Их объединяла безмерная любовь к родителям, без которых они не могли представить свою жизнь…

Схватившись за холодные металлические прутья забора, они с нетерпением следили за каждым подъезжающим автобусом, надеясь увидеть своих родителей – а вдруг они сейчас приедут?!

Перед началом лета родители спрашивали: «Саша, ты хочешь поехать в летний лагерь?»

– Да, хочу! – весело отвечал маленький Саша, подзабыв, что было в прошлое лето, и вновь соглашаясь на поездку в детский лагерь, тем самым наступая на одни и те же грабли…

Просто маленький Саша излучал искреннюю надежду на светлое и доброе, и поэтому старался вычеркнуть из памяти всё плохое.

В своей школе одноклассники принимали его таким, какой он есть, и не заостряли внимание на его лишнем весе. Но среди незнакомых детей он неизменно становился объектом насмешек и издевательств.

Поэтому в летнем лагере он чувствовал себя не в своей тарелке. С первых дней маленький Саша осознавал, что попал в мир, далёкий от той волшебной страны, которую рисовал в своих мечтах. Его грёзы о дружбе и радости сталкивались с суровой реальностью, оставляя в сердце отголоски несбывшихся надежд.

– Фу, толстяк, убирайся отсюда! – с ехидными криками и пинками мальчишки выгоняли с футбольного поля полненького мальчика, который лишь и успел, что пропустить гол в огромные ворота.

Его лицо покраснело от стыда, а в глазах заблестели слёзы. Он не понимал, почему его вес стал предметом насмешек и почему его мечты о дружбе и игре в футбол разбивались о жестокие слова сверстников.

Эти унизительные моменты оставили глубокие шрамы в его душе, олицетворяя жестокость сверстников и непостоянство жизни, которая не проявляет жалости к слабым.

Каждый раз, когда он слышал смех и крики ребят, его сердце сжималось от боли. Он мечтал о том, чтобы быть как все, но вместо этого чувствовал себя изолированным и ненужным.

В пионерском лагере издевательства были частым явлением. Каждый день приносил новые испытания, новые унижения. Об этом взрослые ничего не знали. Родители многого не знают о том, что происходит, когда их дети остаются с этим миром один на один. Они верили, что их дети счастливы, что у них есть друзья, но на самом деле за закрытыми дверями происходило нечто ужасное.

Случались и такие моменты, когда старшие ребята заставляли младших по ночам держать подушки на вытянутых руках. Тот, кто ослабевал и опускал их, сталкивался с жестоким наказанием. Эти методы унижений получили название «дедовщина», знакомое многим, кто хоть раз переступал порог армии. И вряд ли найдётся тот, кто никогда не сталкивался с ней – независимо от того, служил ли ты или нет.

Это было не просто испытание физической силы, но и проверка на выносливость духа, на способность терпеть и молчать.

Каждый раз, когда он поднимал руки с подушками, он чувствовал, как его внутренний мир рушится. Он мечтал о том, чтобы кто-то пришёл на помощь, чтобы кто-то увидел его страдания и сказал: «Хватит!». Но вместо этого он оставался один на один с собственными страхами и унижениями, которые, казалось, никогда не закончатся.

Маленькому Саше навсегда запомнится момент унижения в пионерском лагере, когда старшие ребята устроили коварную ловушку для одного из мальчиков…

Рано утром, когда солнце только начинало подниматься над горизонтом, один из мальчиков, проснувшись, внезапно обнаружил, что его трусы оказались в каком-то странном веществе. Это было похоже на клей или зубную пасту, и в панике он поспешил переодеться, надеясь, что никто не увидит его смущения.

Однако не все спали; старшие мальчики, зная о проделке, внимательно следили за каждым его шагом. Как только он снял трусы, они выскочили из укрытия, словно хищники, готовые к нападению, и мгновенно отобрали их, словно в пиршестве жестокой лихорадки.

Крики смеха эхом раздались по всему отряду, когда они начали будить остальных и звать девочек из соседней комнаты.

Весь коллектив, напуганный или не в силах усмирить смех, наблюдал, как голый мальчик, краснея от стыда, пытался прикрыть своё достоинство руками. Его сердце колотилось от страха и унижения, а мысли метались в поисках спасительного выхода. Он мечтал провалиться сквозь землю, погружаясь в море унижения, которое будет гнездиться в его памяти долгие годы.

Смех старших ребят звучал как злая музыка, а девочки, с любопытством и недоумением, смотрели на происходящее.

Маленький Саша с болезненным волнением следил за разворачивающимся жестоким спектаклем. В этот момент ни о каких улыбках и смехе не могло быть и речи, потому что он глубоко сопереживал бедняге, чувствуя себя на месте этого несчастного, над которым все насмехались, утверждая, что тот не удержался ночью и испачкал свои трусы.

– Бабушка, я здесь умру… – горестно произнёс эти слова маленький Саша, когда Екатерина Егоровна приехала в детский лагерь к своему внуку.

С тревогой в сердце она поспешила в город к своему сыну Валерию Игнатьевичу и невестке Наталье Васильевне, чтобы поделиться этой ужасной новостью: – Валер, немедленно забирайте Сашу! Как же так: детский лагерь должен приносить радость, а не слёзы.

В этот же день Валерий Игнатьевич, отложив все свои дела и отпросившись с работы, бросился в путь, чтобы забрать своего сына.

Не сложно вообразить, как рассеялись тени печали, когда Саша увидел своего любимого папу. Радость переполнила его сердце, когда он узнал, что сейчас они покинут этот тёмный мир лагеря и вскоре окажутся дома…

Сашок, сидя в автобусе, ощущал, как его сердце колотится от радости и тревоги одновременно. Он помнил тот момент, когда стоял у забора, скучая по родителям. Высматривая каждый подъезжающий автобус, надежда заполняла его душу – вдруг это они? Вдруг этот автобус заберет его домой, где его ждали, любили и поддерживали?

Сегодня, когда он ехал с отцом, в его голове вчерашние страхи перемешивались с простыми радостями жизни. Сашок смотрел в окно, отмечая мелькающие деревья и дома, и задумывался о том, как быстро пролетает время. Он осознавал, что не всегда сможет быть рядом с родителями, и эта мысль приносила ему горечь.

Армия, учёба, работа – всё это означало, что они будут вдали друг от друга. Но при этом в глубине души он знал, что эта любовь пройдёт через все испытания и расстояния.

«Как же я буду без вас?» – думал он, но его отец, чувствуя его беспокойство, крепко сжимал его плечо. «Не переживай, сын. Мы всегда будем рядом, даже если далеко», – говорил отец с улыбкой, и Сашок понимал: даже когда они будут в разных городах, эта связь не разорвётся.

Маленький Саша всегда с трепетом и ужасом обдумывал: «Как же мне предстоит служить в армии, вдали от своих родных и близких? Как я смогу выдержать эту разлуку? Как я буду без своих родителей?»

В его детском сердце крепко царили сомнения и страхи, от которых меркли яркие мечты о будущем. Саша не представлял, каково это – покинуть родные стены, оставить уютный дом, который был наполнен теплом и заботой, и шагнуть в мир, полный неизведанных дорог и суровых испытаний.

Каждый раз, когда он смотрел на своих родителей, в душе его разгорались страхи о том, как они будут переживать его отсутствие, как будут искать в каждом дне частичку его смеха и радости.

Вопросы терзали его волнением: «Смогу ли я быть сильным без их поддержки? Как найти в себе мужество в столь суровых обстоятельствах?» Эти размышления, как тени, не покидали его, оставляя след в сердце, в который вплетались надежда и тревога.

Это одновременно трогательно и больно.

Как велика любовь! Как сильны чувства! И как важно сохранить их до самого конца… Но это совсем не просто.

Пройдут десятилетия, они промчатся словно вихрь, и, вспоминая эти моменты, мой отец с болью в голосе скажет мне такие слова: «Хм, это ж надо, кто бы мог тогда подумать, что будет дальше… И что ждёт всех нас…»

Папа и сын были настоящими лучшими друзьями, не разлей вода. Валерий Игнатьевич всегда находил возможность провести время с сыном, ежегодно беря его с собой в Сочи, где светило солнце и шумело море.

На работе от завода «ОР» давали одну путёвку.

Валерий Игнатьевич не думал о том, как закрутить какой-то курортный роман, никакие соблазны не имели для него значения – его сердце принадлежало только сыну.

Он договаривался с хозяином комнаты, и на узкой кровати отец и сын спали вместе. В небольшой комнате стояло пять кроватей. На них спали мужчины, работавшие на заводе «ОР», которые тоже получили путёвки на ежегодный отдых в Сочи.

Однажды произошёл смешной случай.

С утра, проснувшись и протирая сонные глаза, папа с сыном, вставая с кровати, обнаружили, что все окружающие внимательно наблюдают за ними, сидя на своих местах.

– Доброе утро! – в унисон произнесли папа и сын, приветствуя собравшихся в комнате.

– Доброе утро?! – раздался звонкий смех мужчин. – Ну и парочка! Один храпел всю ночь, а второй под утро ещё и на всю комнату отсалютовал…

Да, именно из таких смешных моментов и складывалась их жизнь. Они никогда не знали грусти, их сердца не испытывали уныния, и каждый день озарялся улыбками.

В столовой отец ел первое блюдо, а вот второе он непременно приносил своему сыночку, аппетит которого был неутолим.

Даже в садике маленький Саша, полный энергии, всегда просил добавки, и когда ему её подавали, он с удивлением восклицал: «Так я столько уже ел!»

Тем самым он давал понять, что порция должна быть значительно больше, иначе его снова ждёт путь за добавкой. (улыбаюсь*)

Время шло…

Саша поступил в художественную школу. И в обычной, и в художественной школе учился всегда на отлично! Благодаря папе он научился красиво рассказывать стихи. Валерий Игнатьевич серьёзно занимался воспитанием и обучением сына, и поэтому неудивительно, что Саша был одним из лучших учеников в классе.

Но успех в учёбе достигался благодаря чёткой дисциплине, в которой были свои плюсы и минусы. Пока все одноклассники бросали портфели дома и выбегали на улицу играть в футбол, юный Саша после обычной школы шёл в художественную. И домашние задания нужно было выполнять и там, и там, поэтому нагрузка была двойной.

Пока не выучил стих или не выполнил домашнее задание, выйти погулять с друзьями было запрещено. Учёбе уделялось очень серьёзное внимание – в семье Долей она стояла на первом месте!

Что-то обрезалось, словно острое лезвие ножа, отсекая одно; но вместе с этим что-то новое пробуждалось, подобно восходящему солнцу, даря жизнь прекрасному началу…

Валерий Игнатьевич всегда усердно трудился за своим столом, нередко погружаясь в работу в ночное время, когда лампа мягко светила, освещая творческий беспорядок из бумаг, папок и документов, каждый из которых хранил тайну своего значения…

Когда они с сыном творили на бумаге, Валерий Игнатьевич с теплотой замечал: «Сынок, искусство рисования станет для тебя бесценным даром! Овладев им, все дороги тебе будут открыты».

Пройдут годы, и, возвращаясь памятью к этим словам, отец мне скажет: «Да, так оно и вышло… Мой дар рисования всегда был словно маяк среди сверстников, притягивая восхищённые взгляды и особое расположение учителей, ведь моя рука часто выручала, моя кисть оживляла их замыслы.

Возможно, я недополучил чего-то, жертвуя играми с друзьями, но эта жертва взрастила нечто иное, нечто более глубокое. Ведь результаты наших поступков – словно семена, всходы которых пробиваются сквозь толщу времени, иногда вопреки нашим сиюминутным желаниям. Плоды труда зреют медленно, как виноград на лозе, впитывая солнце и дожди…

Помни, сын, в нашей жизни отголоски ошибок и отблески верных решений предстанут перед нами лишь со временем, словно в зеркале, отражающем прожитые дни. Нужно лишь немного терпения, словно мы сделали ход в шахматной партии и замерли в ожидании ответа от соперника – судьбы, которая играет с нами в этот захватывающий, непредсказуемый поединок…»

Глава 6. «Надежда»

С пересадками и значительной тратой времени на дорогу, мой отец наконец добрался до роддома. Врачи сказали, что моя мама ещё не родила.

На его вопрос: «Может, что-то нужно?» – они уверенно ответили: «У нас всё есть. Ничего не требуется».

Ослеплённый волнением, отец, покинув роддом, направился на центральный рынок по делам. Мои родители были прирождёнными предпринимателями. Их терпение, сила и целеустремлённость порождали успех, и семейный бизнес потихонечку развивался на глазах у всех. Рынок стал неотъемлемой частью их жизни.

Даже нося под сердцем новую жизнь, моя мама, с огромным, налитым зрелостью животом, до самого последнего дня беременности продолжала нести на своих плечах груз повседневных забот, не уступая в трудах даже тому времени, когда весть о грядущем чуде только зарождалась.

На центральном рынке Сашу и Люду знали все: они стали душой этого места, символом настойчивости. Их истории переплетались с историями других, но лишь единицы могли знать, что на этом рынке с утра до вечера кипела не только торговля, но и жизнь, полная надежд и отчаяний.

Мой отец рассказал новость дня, которая вскоре разнеслась по всему центральному рынку, как весенний ветер, и менее чем через полчаса каждый, кто услышал, сжимал кулачки в надежде на благополучие, преждевременно поздравляя молодого папу.

В обед мой отец вновь преодолевает целый город, добираясь с центрального рынка на квартал Якира. В те годы по городским улицам неспешно брели автобусы, неуклюжие, словно ожившие доисторические ящеры, задавая свой архаичный ритм жизни, совершенно чуждый пульсирующей суете вечно спешащих куда-то горожан. Терпеливо ожидая на остановках, люди с надеждой смотрели на приближающийся транспорт, затем с усердием вталкивались внутрь, словно стараясь вписать свои яркие мечты в эти серые салоны.

Проталкиваясь в один из таких автобусов, мой отец всё же оказался внутри и ухватился за перила. Его глаза тяжело смыкались, выдавая бессонные заботы беспокойной ночи. К тому же, так скажем, лёгкое состояние нетрезвости являлось последствием пенного празднования великой новости, где каждый встреченный друг и товарищ добавлял каплю счастья в эту яркую симфонию событий по принципу «чуть-чуть тут, чуть-чуть там».

Как только мой отец появился в роддоме, врачи с порога накинулись на него: «Где же вы были, папа?»

Словно буря, они обсуждали неотложные лекарства, жизненно необходимые для моей мамы, лежащей уже в операционной, где вскоре будет вершиться наша судьба.

Кесарево сечение – это не просто операция; это борьба за жизни.

Моя мама заранее подготовила всё необходимое. Лекарства, аккуратно собранные и упакованные в большой чёрный пакет, ждали своего часа. Отец, изнеможённый тревогой, настойчиво объяснял врачам: «Поймите, мне нужно вернуться через весь город. Это займёт время! Сначала сделайте всё необходимое, а потом мы донесём или оплатим…»

После тяжёлых переговоров, потраченных сил и нервов, врачи наконец согласились с его просьбой.

В то время как за окном стоял солнечный весенний день, в одном из городских роддомов врачи боролись сразу за несколько жизней, одна из которых только собиралась сделать свой первый вдох.

В страшном танце боли и надежды, сквозь багряные реки теряемой крови, рождала прекрасная молодая девушка своего долгожданного сына…

Именно так, проходя через муки ада, рождался Александр Александрович Доля!

Как вспоминала мама, в роддоме она выплакала целое море слёз…

Меня, крошечного, принесли к ней лишь спустя несколько долгих дней. Это долгожданное мгновение, как луч света, рассеяло тьму её мук. Где я был всё это время, я не знаю, но могу лишь предположить: в холодной отчуждённости, без защиты и тепла, я плакал не меньше её.

Я могу лишь представить тот священный трепет, ту бездонную нежность, что волной нахлынули на сердце моей мамы, когда она впервые прижала меня к своей груди…

Слёзы счастья, подобные искристым каплям радуги, скользили по её щекам, ведь что может быть дороже этих мгновений? Мгновений осознания, что ты теперь мама, что ты стал отцом, что в этот мир пришла крошечная часть тебя, несущая в себе вечность…

В каждом дыхании этого малыша, вглядываясь в его беззащитные глазки, ты понимаешь, что жизненные пути сплетаются волшебным образом, создавая новые горизонты, обрамлённые счастьем.

Это не просто радость – это священное обетование, заключённое в улыбке, которая способна рассеять тьму.

Теперь каждая минута наполняется новым смыслом, жизнь обретает свежие оттенки, а сердце, словно распустившийся цветок, открывается навстречу бескрайним возможностям.

Как чудо, ты осознаёшь свою неотъемлемую связь с этой душой, и на этой тропе, наполненной смехом и слезами, вы вместе творите новую историю – историю любви, надежды и света.

Подошедший к моему отцу доктор сообщил, что роды были крайне тяжёлыми: я запутался в пуповине, что ограничивало мои движения и мешало свободно дышать. Ввиду этого было принято решение о кесаревом сечении.

На животе у моей мамы останется шрам – безмолвный страж, вечный свидетель того страшного, но в то же время волшебного и прекрасного дня.

Моя мама потеряла много крови, и врачи провели ей переливание. Конечно, это всё не могло не отразиться на её здоровье…

Несмотря на весь этот ад, я пришёл в этот мир здоровеньким, с идеальным весом в 3 килограмма 500 граммов. Однако все эти события непременно скажутся и найдут отражение в моей жизни, когда я начну взрослеть…

Я замер в позе эмбриона, терпеливо собирая все свои силы и сжимая так сильно свои крошечные кулачки. Мой организм учился стойкости, и я с нетерпением ожидал встречи с тем светом, который сиял за пределами моего тёмного укрытия. В этот момент моя борьба за жизнь только начиналась, и она обещала быть насыщенной и удивительной.

Пока мои сверстники в тёплых утробах своих матерей свободно развивались, я в безмолвии боролся за каждое мгновение своей жизни, оставаясь неподвижным, да настолько, что никто не мог услышать, как бьётся моё крошечное сердечко.

Эта борьба закаляла меня, готовя к предстоящим испытаниям в этом мире, где без борьбы не обойтись…

Но, несмотря на усвоенные уроки, ощущение скованности будет преследовать меня на протяжении всей жизни. Это станет моей какой-то трагедией, переплетённой с моментами радости и достижений. В этой борьбе, в этом внутреннем конфликте, я найду своё счастье и успех.

Ведь именно через испытания мы понимаем истинные ценности жизни: каждый вздох, каждую преграду, преодолённую с мужеством. В конечном итоге, моя скованность обернётся для меня источником силы, она станет светом на пути к самопознанию и любви к жизни.

День моего рождения, 26 апреля 1996 года, стал настоящим праздником для моих родителей – Доли Людмилы Евгеньевны и Доли Александра Валерьевича. В этот день родился их первый и единственный сын! (улыбаюсь*)

Моё появление на свет наполнило сердца моих родителей новой волной любви, ещё сильнее связав их друг с другом. Эта любовь обещала мне светлое будущее, предвещая окружение безграничной заботой и теплом.

Весть о рождении наследника, продолжателя славной фамилии Доля, разнеслась по всему городу и далеко за его пределы, как радостный звон колоколов, возвещающий о новой жизни!

Ближние и дальние родственники, знакомые и друзья, соседи – все ликовали, захваченные вихрем торжества!

Большая и дружная семья Долей дала обет взрастить достойного наследника, продолжателя рода.

Имя сыну выбрали без долгих раздумий, единогласно – Александр. В честь тех, чьи имена золотыми буквами вписаны в скрижали истории: дерзкий Александр Македонский, непобедимый Суворов, святой Невский, гениальный Пушкин… Легион великих Александров осенял новорождённого.

Инициатором, конечно, был мой отец. Александр Валерьевич уважал себя и, чтобы так и было, всё для этого делал. Он боготворил своё имя, видя в нём источник силы и величия. Для него Александр звучало как музыка победы, как эхо славы. И лучшего имени для продолжателя рода он не мог и вообразить, ведь это имя прежде всего было его собственным!

– Ах, как вы себя любите! – Татьяна Егоровна, бывшая классная руководительница, улыбнулась печально и ласково покачала головой, услышав при встрече от Натальи Васильевны и Валерия Игнатьевича, как Саша, её бывший ученик, назвал своего первенца.

Да, любили. Любили!

Ведь кто не любит себя – не любит никого.

А семья Долей любила себя, любила свою прекрасную фамилию, которой все восхищались и по-доброму завидовали тем, кто её нёс.

Но нести её – означало соответствовать, нести ответственность, ведь эта фамилия – не просто звук, а долг, за который каждый из нас в ответе.

Как корабль назовёшь, так он и поплывёт…

Именно эти четыре буквы, кажущиеся простыми, складывались в слово, полное смысла и величия, которое передавалось от отца к сыну, словно бесценное знамя-талисман, словно священный огонь, разгоняющий тьму.

Фамилия Доля, само её звучание – отголосок предопределённости, словно неумолимая судьба подталкивала носителей к величию, заставляя держать спину прямо перед лицом грядущего. Казалось, сама удача благоволила Долям, окутывая их аурой успеха. И каждый из них, словно откликаясь на этот зов, творил…

Каждый мужчина, носивший гордую фамилию Доля, был отмечен печатью таланта, окружён ореолом уважения и купался в безбрежной любви окружающих.

И мне выпала величайшая честь принять её из рук моего отца, Доли Александра Валерьевича. Для меня это было, есть и пребудет гордостью на всю жизнь!

Я всегда с нескрываемым достоинством произносил: «Я – Доля!»

Жизненные обстоятельства складываются по-разному, и многие люди не принимают свои фамилии, порой даже имена. И это причиняет боль, омрачает их жизнь…

В отличие от них, судьба одарила меня фамилией и именем, звучащими как музыка, исполненными красоты.

Я любил и люблю их безмерно. Эта любовь была и остаётся моей опорой. Она всегда мне помогала и помогает до сих пор…

Но вручение этой реликвии не только возвысило меня, оно возложило на мои плечи груз ответственности, серьёзную миссию, от которой зависела дальнейшая судьба нашего рода…

С самого рождения во мне жило это понимание, это ощущение неоспоримой истины. Я был единственным наследником, центром всеобщей любви, бережно хранимым сокровищем рода.

Моя жизнь, словно юный побег на могучем древе, – во мне текла кровь рода Долей. Я – остриё фамильной стрелы, вобравшее в себя мудрость дедов и прадедов, прочно осевшую в сердце, душе и разуме. На меня возлагали надежды, взращивая их, как драгоценный цветок.

Все мои уважаемые дедушки брали меня маленького на руки и, улыбаясь, повторяли: «Наш внучок – наша большая надежда!»

Глава 7. «Страшный вечер»

3 октября 1996 года.

Со дня моего рождения прошло 6 месяцев. Я рос не по дням, а по часам. (улыбаюсь*)

Чувствовал себя я хорошо, был активен и, как любой младенец, любопытен. Одаривал всех улыбками, в каждом родном лице видел отражение любви. Всех узнавал и всем родным был очень рад.

Ничто не омрачало безоблачное небо моей жизни, как вдруг, подобно грому среди ясного дня, обрушился недуг.

И я встал на хрупкую грань жизни и смерти…

Да, мы приближаемся к роковому дню. И сейчас станем его невольными свидетелями. Мы увидим, каким он был для меня, беспомощного младенца, и для моих родителей, на глазах которых я угасал…

Вечерний город, словно утомлённый путник, укрывался под пеленой хмурых туч, заставляя тёмные улицы медленно пустеть. Беспечный ветер, озорник и бродяга, хозяйничал на тротуарах, подгоняя стаи опавших листьев и трепля обветшалые объявления, еле держащиеся на столбах. Свинцовое небо роняло первые робкие слёзы дождя.

Вот куда-то спешит прохожий, кутаясь от ветра, и зонт, словно верный меч, зажат в его руке. Наверняка торопится домой, в тепло семейного очага, где его ждут любящие сердца.

Он шагает по главной артерии города – улице Советской.

Хм… Как же она изменится, когда я вырасту…

Сейчас, идя по ней, вспоминаю, как буду здесь бегать по утрам и вечерам, сквозь летний зной и зимнюю стужу. Как буду ловить на себе восхищённые взгляды прохожих, кутающихся в воротники тёплых пальто.

А вон там, видишь, как гордо вздымается памятник к небу?

Этот монумент труженику – символ нашего города, воплощение несломленной силы и духа. Он, словно радушный хозяин, встречает гостей, высоко держа пылающий факел, озаряя светом судьбы луганчан и согревая наши сердца теплом.

Конечно, улица преобразится до неузнаваемости, словно по мановению волшебной палочки…

Взгляни туда, в эту звенящую пустоту!

Скоро здесь, словно из небытия, вознесётся ввысь ещё один символ безграничной любви и благоговения – памятник «Божьей Матери», или, как с нежностью зовут его луганчане, «Луганской Богородице». Я словно сейчас помню тот день открытия в 2000 году, приуроченный к празднованию Рождества Христова.

А чуть поодаль ввысь устремится величественный собор «Умиление», его золочёные купола, словно молитвы, растворятся в небесах. Зрелище поистине завораживающее, захватывающее дух!

Небеса разверзлись, обрушивая на землю всё более яростный ливень. Нам никак нельзя позволить сырости сковать нас ледяными объятиями. Предлагаю ускорить шаг. В моём родном городе столько всего, о чём хочется поведать… но эти истории подождут.

Сейчас свернём с этой шумной артерии на тихие, неприметные улочки, где частные домики, прильнув друг к другу, мирно дремлют в объятиях золотой осени.

Вот и она, моя улица!

Улица МОПРа… (улыбаюсь*)

На этой улице я рос…

Именно здесь прошло моё детство… (задумавшись, улыбнулся*)

Здесь каждое дерево, каждый камень хранит частичку моей души, кусочек моего сердца.

То, что для стороннего взгляда – лишь унылая водоразборная колонка, щербатый бордюр, покосившийся забор, жалкий бурьян, протоптанная тропинка, для меня – живое эхо тысячи дней, россыпь мимолётных, драгоценных воспоминаний.

Не сосчитать, сколько жадных глотков утолили мы из этой колонки. В знойный день, когда пот градом катился по лицу, мы припадали к ней, и казалось, нет на свете воды вкуснее. (улыбаюсь*)

По этой потрескавшейся дороге, словно по морщинам земли, я преодолевал бесчисленное количество километров туда и обратно. Сначала – зыбкая колыбель коляски, затем – неуклюжий трёхколёсный скакун, а после – юркий двухколёсный вихрь. Колёса росли, обретая размер, а вместе с ними взрослел и я, чувствуя, как ветер свободы играет в моих волосах…

Для меня это не просто полотно серого асфальта и безмолвные дома. Это – нити моей жизни, сотканные в бесчисленное множество воспоминаний…

Здесь звучал звонкий смех игр, гуляний, гоняемого мяча…

и здесь же, помню, как я дрался, как в пыли скрежетала злость кулачного боя…

Несомненно, улица, взрастившая нас, двор, где расцветало детство, – самое дорогое и бесценное пристанище для сердца каждого. Где бы ни странствовала судьба, в каком бы городе или стране ни довелось жить, родные места навеки остаются тихой гаванью, согретой теплом воспоминаний. Так и для меня, они запечатлены в памяти самыми добрыми и яркими красками.

Конечно, здесь всё преобразится. Вот на этом пустыре, как по волшебству, вырастет кондитерская фабрика, откуда по округе поплывут дразнящие ароматы – хрустящее печенье, тающий шоколад конфет, соблазнительные торты… вся та восхитительная симфония вкуса, что по ночам сводит с ума, особенно если находишься на диете. (слегка улыбнулся*)

А вот и величественное здание, возвышающееся над суетой бренного мира, – гордость нашей медицины, оплот здоровья нации – одиннадцатая поликлиника. И да, всю жизнь у меня будут интересоваться о месте моего скромного обитания, и я неизменно буду отвечать: «В центре, возле одиннадцатой поликлиники…»

Этот ориентир, подножие храма Гиппократа, навеки пропишется в моей судьбе. (улыбаюсь*)

Эх, помню, как охранники, словно разъярённые псы, вечно срывались с места, чтобы прогнать нас, мальчишек, с этого лоскутка изумрудной травы под окнами поликлиники. Страх за целые стёкла и хрупкие саженцы был куда сильнее заботы о здоровье будущего поколения.

И пусть ни одно окно не пострадало от наших мячей, ни одно деревце не сломалось под натиском юного задора, тревога никогда не покидала стен этого угрюмого здания.

Каждый раз, ступая на газон с мячом, мы чувствовали себя преступниками, нас пронзало чувство вины, словно мы совершали что-то запретное. Казалось, в этой тишине было куда безопаснее тайком затянуться дымом сигареты или пригубить пиво из бутылки, чем нарушить покой окрестности звонким стуком мяча.

Но другого места для игры в мяч попросту не было.

Со всех сторон нас обступали серые стены частного сектора, молчаливые свидетели нашего «преступления», а гудящие артерии дорог пульсировали жизнью, чуждой нашей детской забаве. И мы шли на этот тихий, детский «криминал», обречённые на него, словно так было предначертано судьбой.

Так было всегда.

А вот и он, мой родной дом!

Мой любимый дом… (улыбаюсь*)

Взгляд на родные стены рождает в душе целый вихрь образов, чувств, калейдоскоп воспоминаний. Хочется замереть, уйти в себя, раствориться в этом потоке на несколько драгоценных мгновений…

Для меня мой дом – это… В двух словах тяжело ответить. Попробую из глубины…

Для меня мой дом – как родитель. Он, как и мои отец с матерью, знает меня с самого рождения. Знает меня настоящего…

С момента, как меня принесли сюда маленьким на руках, он молчаливо наблюдал, как я развивался и становился с каждым днём старше. Он был свидетелем всего, оберегая и укрывая меня, словно нежная длань, охраняя мой сон и саму мою жизнь.

В этом мире, где тьма не уступает свету, мой дом был моей тихой гаванью – моим убежищем. Лишь здесь я мог по-настоящему расслабиться и вдохнуть полной грудью воздух умиротворения.

Как лекарь лечит раны и болезни, мой дом каждый вечер лечил мою душу. А я, израненный в битвах воин, часто нуждался в его лазарете. Только вместо стрел и пуль в меня вонзались обиды от несправедливости, ядовитые слова и колючие поступки…

Мне была необходима перезагрузка, как и каждому человеку. И дом был для меня той великой силой, с которой ничто не могло сравниться.

Он бережно вытирал горькие слёзы, усмирял физическую и душевную боль, восстанавливал мои иссякшие силы и уносил в волшебный мир грёз и сновидений. Благодаря ему я встречал новый рассвет, полный энергии и вдохновения.

Мой дом – моя крепость, мой неприступный бастион. Мой остров чистоты и света, где нет места скверне. Моя живительная зарядка и мой невозмутимый покой. Единственное на свете место, дороже которого для меня ничего нет. Мой дом – обитель спокойствия и силы, теплоты и бесконечной любви!

Я считаю, что дом – это то святое место, где нет места раздорам, скандалам и гневным крикам… Да, без них, увы, не обойтись в жизни. Но всему есть мера. И всему есть закон!

И в нашем доме всегда чтился этот неписаный закон. Пусть не всегда безупречно, но каждый берёг его и без крайней необходимости этот «Рубикон» не переходил.

Итак, мой дом – это мой храм.

И этим всё сказано.

Мы сейчас находимся во времени, когда мои родители и недавно родившийся я только-только сменили наше место жительства. Ведь сначала мы жили на квартале Героев Сталинграда – там, где прошла вся юность моего отца.

В тесноте двухкомнатной квартиры, но в душевном единстве, жили мы вшестером: я, папа, мама, моя бабушка Наталья Васильевна, мой дедушка Валерий Игнатьевич и юная сестра отца, Вика (моя тётя), в ту пору ученица начальных классов.

Мы там жили, пока решался вопрос о нашем новом доме. Как только этот вопрос решился, мои родители, бережно взяв меня, четырёхмесячного младенца, переехали на улицу МОПРа, в дом, которому суждено было стать моей колыбелью, моей крепостью и моей любовью на долгие годы.

Кстати, именно тогда моим родителям подарили рыжего щенка – забавную помесь длинношерстной таксы.

Этот необычный подарок сделал знакомый семьи Долей – Николай Тимофеевич. Мои родители приняли крошечный комочек, даже не представляя, что берут в дом невероятно преданного друга и полноправного члена семьи, которого мы будем безмерно любить и уважать.

Щенок был совсем маленьким. Его слишком рано оторвали от матери, лишив материнской ласки и тепла. И это оставило глубокий след в его душе. Слишком рано он познал утрату самого святого…

Первые дни он сильно тосковал, скулил, не понимая, где он, где его мама, братики и сестрички. И тогда моя мама нежно прижимала его к своей груди. Лишь тогда этот солнечный комочек успокаивался и крепко засыпал, прикрывая лапками свои уставшие глазки.

Отталкиваясь от отчества Николая Тимофеевича и от того, что у лучшей подруги моей мамы родился мальчик, которого назвали Артёмом, но чаще ласково звали Тёмой, как-то само собой и родилось имя для щенка – Тёма.

Как и меня, так и подаренное моим родителям маленькое солнечное чудо, этот дом принял с распростёртыми объятиями и добродушной улыбкой.

Моя мама с первых дней дала солнечному чуду понять, что это его любимый дом, его крепость и верный приют.

Ведь сейчас этот могучий дом оберегает его сон, его хрупкую жизнь… Но пройдёт совсем немного времени, и уже он, окрепший и возмужавший, будет стоять на страже этого дома, его чести и покоя.

Поначалу Тёма был неуклюж и слабенько стоял на лапках. Впрочем, как и каждый, кому недавно была оказана великая честь – быть приглашённым в этот мир.

Поэтому миска с молочком претерпевала бесконечные курьёзы. В неё то вставали лапками, то эти же лапки предпринимали отчаянные попытки перевернуть её, выплёскивая содержимое на пол. А иногда, потеряв равновесие во время трапезы, в неё могли и вовсе плюхнуться носом в молоко. (улыбаюсь*)

Но это был естественный процесс, ведь именно так Тёма постигал основы самостоятельной жизни, проходя через неуклюжесть и неминуемые падения. И каждое такое испытание делало его только сильнее!

Моя мама всегда была рядом, и вместе с ней он учился кушать, пить, и смотреть на этот мир уверенным взглядом.

Если бы Тёма умел говорить на человеческом языке, то не было бы ни малейших сомнений, что мою маму он называл бы тоже мамой – с нежностью и трепетом произнося это самое важное для каждого слово, дороже которого нам никогда не найти во всём этом мире!

Каждый день он чувствовал себя любимым.

И что у него есть мама. Настоящая, любящая. Как у всех…

Каждый день его согревало это чувство любви, чувство, которого он, казалось, был лишён.

Ведь как это важно, когда у тебя есть мама…

Как это важно – знать, что где-то есть человек, для которого ты – целый мир!

Знаете, порой жизнь человека не стоит и одной строчки. Бывает, жизнь человека тонет в серости будней, не оставляя после себя даже слабого отблеска; она угасает, не оставив и следа, словно промелькнувшая тень, словно мимолётное дуновение ветра в бескрайней степи…

А вот про эту собаку – можно написать целую книгу!

Блуждая по извилистым тропам собственной жизни, я неизбежно коснусь и его судьбы, истории, заставляющей содрогнуться от осознания истинной цены любви и бездонной глубины преданности…

Глава 8. «На грани жизни и смерти»

Яркий свет горит в окнах моего дома, словно маяк, зовущий сквозь время. Давайте же подойдём ближе и украдкой заглянем в эту мерцающую реальность…

С каждым шагом навстречу прошлому волнение нарастает, словно тихая буря, вызывая лёгкую дрожь в теле. Я ведь знаю, свидетелями чего мы станем…

Сквозь призрачную пелену дождевых слёз, бегущих по оконному стеклу, робко проступает силуэт родного дома. Мерцающий огонёк спальни, словно маяк надежды в бушующем море непогоды, смутные очертания гостиной, где полумрак укрывает диван – вечного страдальца под когтями наших пушистых мурлык. (слегка улыбнулся*)

И молчаливый экран старенького чёрно-белого телевизора, доброго, но хмурого свидетеля вечности, хранящего в себе отблески минувших наших дней…

А вот и мои родители! Молодые, полные жизни и невероятно красивые! И эту красоту, конечно же, унаследовал и я. (смущённо улыбаюсь*)

Ведь Доли не умеют быть некрасивыми! И дело тут вовсе не во внешности. Душевная красота озаряет всё вокруг, с лёгкостью затмевая любые незначительные недостатки.

Меня воспитывали так: «Красота начинается в душе, и когда она расцветает там, свет её непременно отразится и в лице, и в теле!»

В лицах моих родителей мы видим глубокое волнение, на их сердцах застыл камень тревоги. Мы с тобой становимся свидетелями неспокойного времени, времени суровых испытаний, требовавшего не просто решительных действий, но и безупречно верных решений – решений, от которых, казалось, зависела судьба всего мира.

Как я уже говорил, вопреки тяжёлым родам, я появился на свет крепким и здоровым. Ничто не предвещало беды. Но внезапно что-то пошло не так…

В мамином дневнике, словно застывшие капли времени, сохранились записи о моих первых месяцах:

9 июля 1996.

Начал спать на животе, вес составляет 5,3. рост – 61.

Сделали первую прививку.

На месте не лежит, переползает.

Когда хочет кушать, пускает слюни.

17 августа.

Узнаёт всех, улыбается, хватает за руку, показывает язык.

13 сентября.

Весит 5,5. Плохо набрал вес.

Становится на вытянутые руки и лежит.

Фотографировали.

17 сентября.

Ходили на контрольное взвешивание. Набрал 6,2. Сделали укол и капельки от полиомиелита.

Читая эти строки, я понимаю: 9 июля, мне сделали прививку. Быть может, именно это, а может, и нечто иное, повлияло на мой вес. А спустя два месяца, последовал новый укол и горькие капли от полиомиелита.

И вот, спустя пятнадцать дней, меня накрыла волна недуга. Температура взлетела вверх, словно воздушный змей, уносимый порывом ветра…

Мама пишет: вероятно, высокая температура из-за зубов, десна совсем красная.

Температура становилась всё выше:

2 октября – температура 38,8.

3 октября – 39,4.

И сейчас я, шестимесячный малыш, находился на грани жизни и смерти, отчаянно сражаясь за каждый вдох. Врачи скорой, словно белые ангелы, склонились надо мной, произнося неутешительные слова.

Жар в 39,4 градуса сковал меня, словно цепями. Я лежал неподвижно, состояние было тяжёлым. В глазах родителей отражался ужас, отблескивающий тревогой и бессилием в зрачках.

С каждой минутой эта лихорадочная битва становилась всё яростнее, а моё состояние неумолимо ухудшалось, погружая в пучину изнеможения.

Мой отец как мог успокаивал мою маму.

Так было и тогда, когда ледяной вердикт врачей из женской консультации обрушился на них. И вот, спустя совсем немного времени, снова для моих родителей выпадает тяжёлое испытание…

Нет зрелища, что опалит душу горче, чем видеть, как угасает свет в глазах собственного ребёнка, как трепещет его жизнь, словно пламя свечи на ветру.

Несложно представить, какой ад бушевал в душах моих родителей. Возможно, в тот день судьба готовилась поставить точку. Возможно, в этот день всё должно было закончиться…

Но мой организм изыскал в глубинах себя неведомые силы – жить, бороться, цепляться за ускользающую нить бытия. И эта яростная, отчаянная схватка с подступающей тьмой недуга выковала меня, сделав сильнее!

Я ощутил всей своей душой леденящее прикосновение этого страшного испытания, словно тяжёлая рука судьбы опустилась на моё хрупкое плечо.

И, конечно, я считаю, что мой отец принял правильное решение…

Врачи, словно зловещий хор, выносили приговор: «У ребёнка ацетоновое состояние. Критически высокая температура – смертельная угроза для столь юного организма. Длительный жар необратимо повредит мозг…»

Время сочилось сквозь пальцы, как ускользающий песок…

Но отец, непреклонный, как скала, с твёрдостью написал отказ от госпитализации и медикаментозного вмешательства.

Шаг, исполненный отчаянной смелости, груз ответственности, непомерный для одного человека. В тот миг в его руках была моя судьба.

Мой отец принимал серьёзное решение, от которого зависела моя жизнь…

Жизнь, закалив отца в горниле потерь и страха смерти, наделила его несгибаемым характером. И в этот решающий момент он не дрогнул, проявив ту силу духа, что выковывается лишь в огне испытаний.

Мама, в своей бездонной любви и безграничном доверии, трепетно внимала каждому его слову.

Твёрдое слово мужа было для неё законом, незыблемым, как скрижали.

Отец полностью меня раздел, а на ноги надел тёплые носочки. Таблетки и уколы делать не разрешил, дав согласие только на жаропонижающие свечи с парацетамолом.

Отец был ярым противником таблеток и уколов. Всё, что связано с больницей, его всегда очень напрягало. И дело было вовсе не в неуважении к людям в белых халатах, этим самоотверженным героям, посвятившим себя врачеванию и спасению человеческих жизней.

Просто в глубине его души жило недоверие к тем, кто прикрывается их благородством…

В нашем мире очень много лжи. Он просто пропитан ею.

И от этого так сложно довериться хоть чему-то. Именно поэтому отец с таким упорством отвергал таблетки и уколы, видя в них не спасение, а искусную и опасную иллюзию добра.

Советский выдающийся хирург, академик, философ, врач и писатель Николай Михайлович Амосов говорил:

«Не надейтесь, что врачи сделают вас здоровым.

Они могут спасти жизнь, даже вылечить болезнь, но лишь подведут к старту, а дальше, чтобы жить надёжно, полагайтесь на себя. Я никак не приуменьшаю могущество медицины, поскольку служу ей всю жизнь. Но также знаю толк в здоровье – теоретически и практически.

Более того: бойтесь попасть в плен к врачам!

Порой они склонны преувеличивать слабости человека и могущество своей науки, создают у людей мнимые болезни и выдают векселя, которые не могут оплатить.

Помните, врачи лечат болезни, а здоровье нужно добывать самому. Здоровье лекарствами не добывается. Только тренировкой, упражнениями, нагрузками. И работой, терпением к холоду, жаре, голоду, утомлению».

Даже когда боль скручивала моего отца в узел, когда голову словно раскалывал молот, он не притрагивался к таблеткам. Головные боли преследовали его с детства, а бурная, ветреная молодость лишь подлила масла в этот беспощадный огонь.

В юности он запомнил слова пожилого доктора, печально качавшего головой: «Это сейчас вам весело, пока молодые, а в будущем это всё аукнется… будут большие последствия».

Так и случилось. Пророческие слова доктора врезались в память отцу на всю жизнь…

И хотя старая боль, не желала отпускать, новая, острее кинжала, накатывала всё чаще. Отец научился не бежать от неё, а идти ей на встречу. Боли, словно чуткий барометр, реагировали на перемены погоды, на скачки давления, на дыхание ветра и порой становились невыносимыми, заставляя безмолвно кричать и метаться от нестерпимого, безжалостного издевательства.

Тогда отец уходил в свою комнату, в тишину и темноту, сливаясь с болью воедино. Стиснув зубы, он мог так пролежать день и ночь.

Таким образом, отец овладевал аутотренингом, научился контролировать своё физическое и психическое состояние с помощью самовнушения и концентрации, чувствуя каждую клеточку своего организма.

Именно эта способность, умение растворять напряжение в тишине расслабления и собирать себя воедино из осколков, помогли ему не сломаться даже в самые кромешные периоды жизни.

Да, к этому он пришёл не сразу. В юности и даже во взрослом возрасте он, как и многие, пил таблетки, не представляя жизни без них…

Со временем боль становилась всё более неукротимой, и таблетки перестали приносить облегчение. Тогда его мама, Наталья Васильевна, сказала: «После таблетки нужно лечь, расслабиться, и тогда боль отступит».

И действительно, он заметил: даже приняв лекарство, становилось легче лишь в тишине и покое. Иначе боль не отпускала.

Однажды, не найдя под рукой таблеток, он решил попробовать то же самое, но уже без них. И постепенно головная боль начала утихать. Правда, это происходило не мгновенно – требовалось время, чтобы боль отступила.

Чем чаще отец пытался совладать с болью своими силами, тем быстрее ему это удавалось. Со временем организм словно научился находить противоядие, преодолевая боль без посторонней помощи.

Оказалось, можно обходиться без таблеток, не нанося вреда своему здоровью, ведь, спасаясь от одного, мы часто жертвуем другим.

Мой отец на собственном примере доказывал силу человеческого организма, его мощнейший потенциал, необъятные возможности – даже когда кажется, что выхода нет, организм находит выход.

Всё это придавало его словам особую силу, ведь каждое слово было подкреплено делом, испытаниями и болью.

Отец с тревогой думал, как отзовётся моё измученное тело на уколы и таблетки. Не станет ли это вмешательство тем самым, последним, погребальным аккордом в симфонии моего лечения?

Этого финала он страшился больше всего.

Поэтому, когда его слова, словно удар грома, раскололи тишину: «Таблетки сыну не давать, и уколы делать запрещаю!» – моя мама ему безгранично доверилась.

Когда мой отец с твёрдостью отказывался от лекарств, собственноручно выводя отказы врачам, в этом чувствовалась непоколебимая его вера во внутренний потенциал моего организма.

В этот день, можно сказать, отец посвятил меня в веру – веру в себя!

Это опасное испытание стало естественной и великой прививкой для моего растущего организма – преодолевать болезни без внешнего вмешательства.

Нельзя отрицать всемогущество медицины, великой силы, способной вернуть к жизни. Порой она становится единственным якорем спасения, единственным путём к выздоровлению. Иногда это необходимо. Иногда без этого невозможно.

Но как часто бывает, что лекарства становятся лишь катализатором болезни, последним, смертельным прикосновением.

Я считаю, что каждый должен прислушиваться к шёпоту своего сердца, к потребностям собственного тела, к внутреннему голосу, который укажет верный путь.

В мире бесконечных мнений и советов лишь ты один знаешь истинные желания своего организма. Сколько людей, столько и неповторимых вселенных внутри…

Мой отец жил, ведомый внутренним компасом. Он не мог поступить иначе, не мог предать голос интуиции.

В этом и заключалась суть моего отца: в доверии к внутреннему чутью, к невидимой нити, связывающей его с мирозданием.

Он внимал советам, но последнее слово всегда оставалось за ним. Даже если его решение шло вразрез с общепринятым, он оставался верен себе.

Нельзя сказать, что он был непогрешим. Интуиция, как и любой проводник, может заблуждаться. Порой мы с горечью вспоминаем отвергнутые советы, а иногда проклинаем их, доверившись слепо.

Да, иногда отец ошибался, как и все. Но часто были моменты, когда его несгибаемая уверенность спасала от неминуемой беды…

И, вглядываясь в прошлое, я понимаю: отцовское решение было верным. Вопреки твёрдым заверениям врачей о неминуемой гибели без медикаментозного вмешательства – я выжил!

Так продолжалось и в последующие годы…

Врачи, словно зловещие пророки, то и дело обрушивали на моих родителей лавину мрачных предсказаний о неминуемых последствиях каждой, даже пустяковой болезни. Но, вопреки их зловещим пророчествам, я раз за разом вырывался из цепких лап недуга. Был даже период, когда родители махнули рукой и перестали водить меня в детскую больницу. Просто не было смысла: казалось, все хвори, напуганные моей неистребимой живучестью, разбежались прочь, оставив меня в покое, словно неприступную крепость. (улыбаюсь*)

Отец научил меня обходиться без таблеток и уколов, передав мудрость, которую сам впитал от своего отца, Валерия Игнатьевича. Они оба, словно древние алхимики, постигали тайны трав, посвятив этому познанию целую жизнь.

Помню, как мы с отцом бродили по залитым солнцем полям, собирая диковинные растения. Он рассказывал мне об их таинственных свойствах, предостерегал от ядовитых, учил распознавать живительные травы, объяснял о целебных дозах и способах заваривания, дабы изгнать недуг.

Это был целый университет природной мудрости, где я, затаив дыхание, постигал азы целительного искусства. Отец многому меня научил, открывая тайны, сокрытые в сердце самой природы.

Для меня стало естественным делом полагаться на силу природы и обходиться без больниц. Это знание впиталось с молоком матери, стало частью меня. Но для большинства людей такой подход – нечто диковинное, почти колдовство, что-то непонятное, чуждое, словно шёпот древних трав, доносящийся из далёкого прошлого.

Поэтому я давно привык к лёгкой тени удивления, скользящей по лицам, когда выясняется, что я живу без лекарств, без таблеток. Я стараюсь к этому относиться спокойно. Для меня это уже стало естественным. (слегка улыбнулся*)

Я считаю, что природа – ювелир, чьё мастерство непостижимо для человеческого разума. Её мощь настолько велика, а гармония настолько совершенна, что глубокое погружение в её тайны граничит с безумием.

Нельзя вторгаться в её владения. Нельзя ставить себя выше неё – нашего создателя. Она не терпит пренебрежения.

Природа сотворила идеальную скульптуру, истинный шедевр! Вложив в человека всю свою силу и безграничную любовь. Наш организм настолько могуществен, что способен на невозможное. Но есть одно условие. Закон. В него нужно верить!

Без веры даже неисчерпаемый потенциал увядает, словно цветок без солнца… Но стоит вере вспыхнуть в сердце, и дух восстанет из пепла, подобно фениксу, воспаряющему ввысь!

Так вот, мой отец верил!

Он верил как никто и никогда, особенно в меня…

Его вера была не просто сильна, она была всеобъемлюща, словно невидимый щит, дарующий жизнь и волю к борьбе!

Отец не раз принимал решения, исполненные мудрости и значимости, решения, навсегда запечатлевшиеся в моей памяти и вызывающие безмерное уважение. Ведь именно в горниле испытаний, в час, когда тьма сгущается над головой, и проявляется истинная сущность человека, его несгибаемое «Я».

За свою жизнь отец не единожды демонстрировал крепость духа и несокрушимый характер. В моменты, когда атмосфера накалялась до предела, когда неопределённость, словно липкий туман, окутывала разум, когда страх и паника готовы были захлестнуть, он, словно маяк, уверенно направлял нас к верному решению. Эта способность, этот дар предвидения, вызывает во мне благоговейный трепет и глубочайшее уважение.

Ведь как важно в этом огромном, хаотичном мире принять среди миллионов путей тот единственный, верный!

Я безмерно счастлив, что у меня такой отец!

А вот и он…

Выйдя во двор и взглянув в тёмную, бездонную пропасть неба, мой папа ещё не знал, что всё будет хорошо. Но это «хорошо» – лишь далёкий призрак будущего. Сейчас же он пребывал в состоянии, которое не поддаётся описанию. На его глазах, словно тающий воск свечи, угасал маленький сыночек…

Мужские слёзы, обжигающе солёные и горькие, ласкал пронизывающий ветер, смешивая их с колючими и холодными каплями дождя…

Глава 9. «Тата»

Страшная ночь отступала под натиском первых лучей солнца. Тьма, склонив голову, пятилась, сохраняя на бледном лице злобную усмешку. Казалось, будто всё пережитое было лишь кошмарным сном…

На горизонте рождался свет, постепенно заливая городские улицы и скверы золотом. И вместе с ним свет улыбками расцветал на лицах моих родителей.

Судьба не отпускала мою руку, а лишь крепче сжимала мою ладонь, шепча на ухо заветные слова: «Ты будешь жить!»

4 октября вновь напомнит о себе лёгкой температурой, но она быстро отступит, унося с собой все страшные дни…

И на смену им придут солнечные рассветы моего счастливого детства!

Один день сменялся другим, сплетаясь в нескончаемую нить, сотканную из любви, заботы и неусыпного внимания. Я рос, словно росток, тянущийся к солнцу.

Мир вокруг был полон диковинок. Мне всё было интересно, и я внимательно за всем наблюдал, жадно впитывая каждое мгновение, каждое впечатление. Всё хотелось потрогать, попробовать на вкус, проникнуть в самую суть вещей.

Я познавал окружающий мир, всё ощупывая и пробуя на вкус, удивляясь тому, что для взрослых давно стало обыденностью, восхищаясь тем, на что, повзрослев, перестану обращать внимание.

Вместе со мной рос и Тёма. Наша дружба зародилась с первого взгляда, с того самого момента, когда наши глаза впервые встретились. Первая встреча… Она началась с долгого, пытливого разглядывания друг друга.

Мы, словно два маленьких исследователя, зачарованно смотрели друг на друга своими крохотными глазками, по-детски наивно и бесконечно изучающе. Я выглядывал из своей кроватки, а Тёма, наоборот, настороженно заглядывал в неё, пытаясь разглядеть, что за чудо там такое притаилось. (улыбаюсь*)

Время неслось стремительно, мы становились старше… Животные ведь растут быстрее, чем люди, и мой четвероногий братик развивался стремительными темпами, превращаясь из озорного щенка, ещё вчера грызшего комнатные тапки, в мудрого наставника и в каком-то смысле в дядю, смотрящего на меня с отеческой заботой.

«Тата»… Так я его звал. (улыбаюсь*)

Да, именно так, по-детски лепеча, в раннем детстве я обращался к Тёме. В этом «Тата» звучала вся нежность, вся любовь, весь трепет нашей зарождавшейся дружбы. Это слово было паролем, ключом к общему миру.

Но моё детство продолжалось, а детство Тёмы, рыжего щенка с короткими лапками, подходило к концу. Он возмужал, и, как любому дворовому псу, ему предстояло узнать тяжесть цепи, заменить тепло печки на одиночество дворовой будки.

И трудно не согласиться с тем, что мало найдётся в мире тех, кто хоть раз не ощутил на себе давящую тяжесть цепи, не испытал её гнетущее предназначение.

И чьи же глаза, как не собачьи, лучше всех знают, что это такое…

Беззаботная щенячья пора миновала. Впереди – новый этап, крест, который предстоит нести до конца: быть преданным до последнего вздоха хозяевам, стать защитником своего дома!

Это значит – жить под маленькой крышей своего сторожевого домика, сворачиваться калачиком в холод и стужу, высунув нос из будки, ловить языком изящные снежинки. Прятаться от проливных дождей, надеясь, что крыша выдержит натиск стихии и не даст промокнуть. И когда нахлынет волна тоски, помнить: завтра солнце обязательно прогонит тучи…

Жить в предвкушении горячей трапезы, пускать слюну от одной мысли о сочной косточке, обглоданной до блеска. Летом изнывать от жары и жажды, томиться на солнцепёке, мечтая о глотке прохладной воды.

Засыпать, глядя на россыпь звёзд в ночном небе, пытаясь разгадать их мерцающую тайну. Каждый день тоскливо выглядывать из будки, ожидая возвращения хозяев. И думать, думать… Времени для этого будет предостаточно. Конечно, по-своему, по-собачьи…

И засыпать, как и полагается дворовому псу, чутко прислушиваясь к каждому шороху, держа ухо востро и периодически приоткрывая один глаз. Нести свою вахту днём и ночью, не уставая лаять на каждого чужака, приближающегося к забору.

А во снах, вздрагивая лапками в глубокой дрёме, бежать, бежать… куда-то далеко-далеко навстречу солнцу. К заветным грёзам, где нет оков…

И вот он, первый день…

День, когда теряешь свободу.

Каково это – из объятий тепла и заботы, где каждый миг был наполнен играми и лаской, вдруг оказаться в тисках неизвестности? Вчерашний рай растворяется в стремительной череде событий, смысл которых ускользает от понимания. Хвост, привычно вилявший от радости, замирает, глаза, полные преданности, ищут в родных лицах ответы…

И вот ты по привычке привстаёшь на задние лапки, всем своим маленьким телом стремясь ввысь, к заветной груди любимых хозяев. Знаешь, что не дотянешься, но неудержимое желание коснуться их, дотянуться до самой души, обнять по-человечески крепко, по-собачьи преданно лизнуть в лицо, сильнее тебя.

Это неутолимая жажда любви, бьющая ключом в твоём маленьком, но таком горячем сердце!

Но внезапно неведомая сила обрывает твой счастливый порыв, приковывая к земле, сдавливая шею, лишая свободы. Холодная дрожь пронзает тело! В сознание прокрадывается осознание… Рой мыслей, как стая встревоженных птиц, мечется в голове.

Изумлённый, полный боли взгляд обращён к хозяевам, немой вопрос, разрывающий душу, застыл в карих глазах…

Но в ответ – лишь тень печальной улыбки. Хозяева отворачиваются спиной к тебе и, открыв дверь, уходят в дом. А ты, словно прикованный, ещё долго смотришь им вслед, не в силах поверить в случившееся.

Все мы бредём по лабиринтам времени, оставляя за спиной обжитые комнаты прошлого. Порой сердце сжимается от боли при переходе в новую реальность, когда приходится прощаться с уютным старым миром. Но этот переход неизбежен, словно течение реки, не спрашивающей нашего согласия.

Взросление – безжалостный скульптор, отсекающий вчерашние увлечения. Соски, куклы, машинки… они остаются лишь тенями в памяти. Мы вырастаем из детской одежды, как деревья из тесных горшков, примеряя на себя новые, взрослые одеяния.

Жизнь – это река, неустанно несущая нас вперёд. Вместе с ней движется всё сущее. И потому так мудро звучит предостережение: «Цени то, что имеешь, ибо и это однажды исчезнет».

Вот и в жизни Тёмы настал момент, когда нужно было переходить на новый этап. Как ни горько было расставаться с беззаботным щенячьим возрастом, с обжитым, таким уютным уголком у печки, пришла пора оставить позади милые сердцу воспоминания.

Это означало проститься с днями, сотканными из неги и безмятежности, расстаться со свободой, такой сладкой на вкус, и смириться. Принять жизнь такой, какая она есть, ведь ничего изменить нельзя.

Нельзя… Но есть в нашем мире избранные!

Те, кто во мраке густом, словно крошечный огонёк, начинают свой путь, и свет их становится тем ярче, чем плотнее тьма.

И Тёма был из числа тех немногих, кто дерзко восставал против устоявшихся правил и придуманных законов.

И разгоралась отчаянная битва за свободу!

Извиваясь и выкручиваясь в немыслимых позах, он в исступлении бросался из стороны в сторону. До крови натирая и раздирая шею, словно дикий зверь в капкане, он чувствовал боль, пронзающую до костей и вырывающуюся наружу яростным оскалом. Неистовый бой с неволей продолжался – с цепью, впившейся в плоть, словно ядовитый змей.

Эта дуэль упрямого характера с холодной, безжалостной сталью – как отчаянное сопротивление неминуемому, неизбежному.

Жизнь цинично усмехается, глядя на таких, как он, ведь скольких она сломала, заставила смириться с уготованной судьбой – вечно жить на цепи.

Борьба не утихала… Упорная, неумолимая, словно сама настойчивость восстала против оков, звенящей песней свободы в предрассветной тиши. Ибо только настойчивость побеждает цепи!

И вот, с оглушительным лязгом, словно раскол небес, железная цепь, вековая свидетельница рабства, рвётся, обрывается! Этот звук – не просто звон металла, это торжествующий крик свободы!

Для Тёмы этот триумф стал бесценным уроком. Он познал сокровенную мощь терпения и несгибаемой воли. Отныне это знание – его нерушимая броня, сокровище, которое никто не сможет похитить.

Изнеможённый, но непобедимый, он склоняется над миской с водой и жадно утоляет мучительную жажду…

Он совершил невозможное, сделав его возможным!

Даже беспощадная судьба, обычно глухая к мольбам, не может скрыть восхищения перед силой такого духа!

В отличие от многих своих побратимов, сломленных и покорных, Тёма сотворил чудо. Он вырвал свободу из цепких лап неволи! Завоевал то, за что стоит сражаться до последнего вздоха…

Очередные попытки забрать свободу обернулись лишь тем, что железная цепь будет обречена ржаветь в пыльном углу сарая, покрываясь паутиной.

Больше Тёму на цепь никто не посадит. Пройдёт время, и все уже позабудут о том, что когда-то были попытки лишить его свободы. Ведь до последнего своего дня он будет вольным, как ветер!

Идя по тихим улочкам частного сектора, за высокими заборами слышатся надменные рычания породистых псов. В их грозном лае чувствуется сила и мощь, но они всю жизнь сидят на цепи…

Тёма же не просто избежал цепи, он обрёл право на кров и тепло домашнего очага. И даже повзрослев, он по-прежнему сворачивался калачиком у печки, на своём любимом месте.

Пусть грязные лапы и оставляли следы на полу в дождливую пору, никто не роптал, никто не ленился лишний раз помыть пол. И даже мысли не возникало прогнать его. Ведь Тёма – не просто пёс, он – полноправный член семьи. Наш дом – это его дом.

Как я сказал, Тёма был волен, как ветер, и неудержим, словно горный поток!

Однажды дедушка Валера, пробираясь сквозь пёструю толпу центрального рынка, нос к носу столкнулся с Тёмой. Встретил, как встречают старого приятеля, – неожиданно и радостно.

– О, Тёма! Привет! А где твои? – удивился мой дедушка, решив, что мы с ним вместе пришли на рынок.

Но мы были дома. Тёма, как всегда, бегал сам по себе, занятый какими-то своими важными собачьими делами. Да, Тёма был у нас парень деловой! (улыбаюсь*)

Он пропадал из дома на целые недели, растворяясь в тумане неизведанных дорог. Первое время нас бросало то в жар, то в холод от тревоги, потом привыкли, но в сердце всё равно занозой сидело тихое, ноющее волнение. Так было всегда…

А после своих великих странствий, изрядно утомлённый, слегка запачканный дорожной пылью и порой украшенный боевыми отметинами, он возвращался домой, где его встречали как героя с почестями и, конечно же, с причитаниями: «Тёма, Тёма, ну где же ты пропадал, окаянный?»

А Тёма, уставший, но довольный, вилял хвостом и, ступая чинно, направлялся к своему любимому месту у тёплой печки. Свернувшись там уютным калачиком, он проваливался в глубокий сон, отсыпаясь за все дни отсутствия…

Мой отец скажет про него так: «Он был путешественником в вечном поиске… С огромной тягой к жизни и свободе!»

Казалось, сама жизнь упорно ковала из Тёмы наглеца!

И да, Тёма был нагл, порой вызывающе нагл…

Но нет, не по отношению к нам. Конечно же, не к нам.

С нами он являл собой воплощение мужественности: невозмутимо спокоен, несокрушимо мягок.

Не раз я, маленький, играясь, тянул его за тёплое ухо, лепеча: «Та-та, тата…» – и уголки моих губ ползли вверх в улыбке. А он лишь сонно, лениво приоткрывал один глаз, всеведущий, всепомнящий, будто хранил в себе тайну: наследник – это всё! Жизнь, которую ему дано оберегать.

Тёма был нагл по отношению к жизни. А она, капризная королева, обожает таких наглецов!

Ибо разумная дерзость – вторая половина счастья. Глупая же скромность – лишь тихая могила для мечтаний.

Тёма хоть и был маленького телосложения, но характер у него был железный. Он был без какой-либо именитой родословной, но в его крови текла смесь охотничьей породы – длинношерстной таксы. Он был настоящим охотником с душой и с сердцем бесстрашного воина!

С первых дней жизни он осознал, что, не показывая свою силу, никто за добродушные глаза уважать не будет. Особенно если перед ними какой-то рыжий малыш. Поэтому оскал на улице становился всё злее, а внутренний дух – сильнее!

С непостижимой наглостью он внедрялся в любые стаи: уличные пёсьи шайки, где в мгновение ока становился непререкаемым лидером! Он был королём города, все улицы которого знали его твёрдый след.

С той же наглостью он съедал всё из мисок, невозмутимо забегая к соседям в чужой двор, в котором жил высокий и мощный пёс по кличке Босс!

И по этой грозной кличке можно примерно представить морду этого Босса, когда однажды, пробуя зайти и в наш двор, Тёма оскалил свои клыки, дав понять, что гостем ему в этом доме никогда не бывать!

Всё это случилось, когда соседка разговаривала с моей мамой у калитки. Заметив происходящее, тёть Галя взмахнула руками: «Ну и ну! Это что же получается? К нам, значит, ходит – всё съедает… А нашему – табу, вход воспрещён!»

Тёма и Босс были как бы друзьями. Тёма никогда не доводил дело до серьёзного боя. Он заставлял уважать сильного и мощного соседа своим характером. И Босс, остерегаясь, понимал, что Тёма будет драться до конца…

Да, эта особенность характера очень важна в жизни: драться или же бороться до конца. Быть до конца… Лишь избранные могут выстоять, и не сломаться. Тёма был одним из них…

Когда приходишь в этот мир незначительным, сама жизнь вынуждает выстраивать оборону против натиска тех, кто крупнее и сильнее. Либо покориться, преклонив колени перед их мощью.

Тёма не был рождён богатырём.

И не овчаркой, чья шерсть лоснится под солнцем…

Не ротвейлером, чья мощь заставляет трепетать землю…

Не питбулем, чья ярость закована в сталь мускулов…

Нет. Он явился на этот свет небольшой собачкой, в мир, где исполины вершат судьбы и диктуют свои суровые законы.

И однажды один из них нападёт на нашего Тёму…

Моя мама навсегда сохранила в памяти тот леденящий кровь миг, когда московский водолаз, словно хищник из глубин, ринулся на него…

Тёма в сравнении с этой угольно-чёрной громадой, агрессивной породой исполинских собак, выведенных для службы в суровых условиях советской армии, казался утлой лодочкой, столкнувшейся с безжалостной мощью «Титаника» в бушующем океане!

Всё это случилось у самых ворот нашего двора. Хозяин пса, словно поддавшись злому умыслу, отпустил поводок. Когда чёрная лавина обрушилась на нашего Тёму, он лишь суетливо пытался отозвать своего питомца, будто заранее зная, что это бессмысленно. Ведь если водолаз вцеплялся в жертву, остановить его было практически невозможно. Та суровость и звериная злоба, что годами взращивались в этой породе, в конечном итоге и погубили её. Программу разведения закрыли ещё в 80-х, поскольку из-за врождённой агрессии эти гиганты не проходили сертификацию.

Тёма, наш верный страж, никогда не подпускал чужаков к забору. И пусть даже это был грозный московский водолаз. Он готов был стоять насмерть, защищая свой дом, свою территорию.

Услышав смертельную схватку, моя мама, словно львица, ринулась на защиту Тёмы, бросившись навстречу этому огромному пушистому кошмару. Но казалось, что и её усилий недостаточно. Секунды решали всё. Окровавленный, но непокорённый, Тёма не собирался сдаваться. Даже когда силы были не равны, он не думал прятаться за забор.

Мама была потрясена безответственностью хозяина водолаза. Не теряя ни мгновения, она схватила во дворе железный прут и, выскочив за ворота, отчаянно принялась лупить здоровенного пса по голове, вкладывая в каждый удар всю свою ярость и страх!

Хозяину надменного пса, разумеется, это не понравилось.

Гневная перебранка вспыхнула, как сухой хворост, но это был лишь отголосок битвы, уходящий вдаль. Главное, что атака была отбита! Тёма не только остался жив, но и ещё больше укрепил свой авторитет, заслужив наше безграничное восхищение и любовь!

Глава 10. «Мои первые шажки»

Жизнь неумолима в своей поступи – она взывает к подъёму, заставляет подниматься!

Каждый из нас прошёл сквозь горнило тех самых этапов, о которых пойдёт речь. Этапы эти, на первый взгляд, просты… Вернее, кажутся простыми сейчас, с высоты прожитых лет. Но когда мы плыли в безбрежном океане детства, они были великими, непомерно тяжкими испытаниями!

Первые шаги, первые бастионы, взятые нами на пути познания мира – те рубежи, которые мы все с вами давно преодолели, и которые утонули в дымке далёких воспоминаний…

Они погребены под толщей прожитых лет, почти стёрлись из памяти. Но как же они важны! Ведь это не только наши первые шаги, но и первые робкие звуки, складывающиеся в слова, в этом новом, неизведанном мире.

Ибо всё начинается с малого, с едва уловимого. Всё великое произрастает из мельчайших зёрен.

Каждый из нас поднимался. Сама природа, словно заботливая мать, шептала: «Нужно вставать!»

И мы, повинуясь её тихому призыву, начинали неуклонное движение к своей заветной цели, день за днём сокращая разделяющее нас расстояние.

Стремился к ней, конечно, и я! (слегка улыбнулся*)

Сначала робко, словно слепой котёнок, ладошками ощупывал мир, боясь спугнуть его тишину. Потом, как неуверенный жеребёнок, впервые вставший на дрожащие ноги, покачиваясь, поднимался на четвереньки. А освоив и эту премудрость, упрямо тренировался сидеть, гордый своим маленьким достижением, озаряя всё вокруг лучезарной улыбкой, словно спрашивая сам у себя: «Видят ли мои родные люди мои победы?»

Да, конечно, видят!

Мои родные и любимые люди всегда были рядом со мной, они были моим незримым оберегом, разделяя со мной не только каждую победу, но и горечь падений, поражений. В моменты отчаяния их слова утешения звучали тихим шёпотом, а заботливые тёплые руки вытирали мои горькие слёзы. Они поддерживали меня и верили, что у меня всё получится!

Всё происходит не вдруг, не по мановению волшебной палочки. Никто не начинает бегать, едва научившись стоять на ногах, и никто не рождается с чемпионским кубком в руках. Победы – это плод упорного труда, капля за каплей, год за годом вытачивающего мастерство.

Мир открывается нам постепенно, словно бутон, распускающийся под первыми лучами солнца. Медленно, бережно, шаг за шагом, день за днём. Ведь этот мир нам в детстве ещё совсем незнаком.

В каждом из нас живёт исследователь, первооткрыватель. Мы тянемся к неизведанному, пробуем на вкус, осязаем, вдыхаем аромат, изучаем, наблюдаем и удивляемся каждому новому явлению. Нам любопытно посмотреть, что там внутри…

Любопытство – двигатель прогресса, искра, разжигающая пламя познания!

Конечно, и я не был исключением. Подобные этапы проходил и я. И каждый мой шаг, каждое робкое открытие, каждая значимая дата, каждая ускользающая цифра, каждое первое, пусть и крохотное, достижение – всё это с трепетом и любовью фиксировала моя мама в своём дневнике – летописи моего взросления.

Пройдут годы, я стану взрослым, мне исполнится двадцать один год, и я найду их. Рукописи, мирно покоившиеся все эти долгие годы на шифоньере в тихой комнате. Там, в пыли времени и сжимающей темноте, они дождутся света и с робкой надеждой встрепенутся от прикосновения моих глаз, читающих их с трепетом и восхищением.

Я буду бережно переворачивать пожелтевшие страницы и, слово за словом, погружаться в туманную дымку самого раннего детства, которое я ни как не могу помнить.

Но благодаря любящим строкам моей мамы, я смогу прикоснуться к первым дням после рождения, к этим трогательным, ускользающим мгновениям…

Я безмерно благодарен своей маме за этот дневник, который станет бесценным сокровищем, нитью, связующей меня с истоками моей истории!

Этот дневник станет нашим верным помощником, хранителем ускользающих воспоминаний, к которому мы будем обращаться за уточнением каждой детали моего раннего детства.

И, конечно, я преисполнен благодарности к моему уважаемому дедушке, Валерию Игнатьевичу. Его стихотворения стали бесценным вкладом в эту летопись моих воспоминаний.

Валерий Игнатьевич, словно небесный картограф, с любовью рассыпал созвездия стихов над родными и близкими, друзьями и знакомыми. Ни один мой день рождения не ускользнул от его поэтической звезды, каждый раз озаряя праздник искрой неповторимого шедевра. В строках его произведений, словно в волшебном зеркале, отразилось моё трепетное детство, запечатлелся мой характер, увековечились мои достижения!

Именно к этим сокровенным источникам я и обращусь за помощью, чтобы восстановить ускользающую цепочку событий давно прошедших дней.

И сейчас, не теряя ни секунды драгоценного времени, мы погрузимся в этот калейдоскоп разрозненных фрагментов, чтобы, словно искусные мозаичисты, воссоздать из них цельную и лучезарную картину!

Записи из маминого дневника:

22 октября.

Были в больнице на уколе и делали капельки.

Вес – 7 кг, рост – 67 см.

Отец об этих уколах и капельках ничего не знал. Все его мысли были заняты одним – как прокормить семью. В больницу всегда ходил я с мамой, и все эти вопросы решала именно она. Как потом отец скажет: «Если бы я о них знал, я бы никогда не согласился, чтобы тебе их делали!»

Как я уже говорил, каждому из нас стоит прислушиваться к еле слышному шёпоту сердца, к тому внутреннему голосу, что, словно нить Ариадны, ведёт сквозь лабиринт сомнений. Моя мама, повинуясь велению материнского сердца, поступала так, как чувствовала, во имя моего блага, моего здоровья. И я вырос здоровым, что является самым красноречивым подтверждением правильности принятых ею решений.

И я склонен так думать, даже несмотря на то, что с годами всё больше убеждаюсь: и без этого я бы прожил ту же, обычную жизнь. Ибо я категорически против любого, пусть и благонамеренного, вмешательства в хрупкую гармонию организма.

31 октября.

Начал ползать, подпрыгивает и ползёт, ещё раскачивается.

20 ноября. (7 месяцев 24 дня)

Ходили в больницу. Весит 7,700 кг. Сидит, ползает во всю. Стоит на коленках.

23 ноября.

Начал подниматься на ноги. Ходит по кроватке, губами чмокает.

29 ноября.

Говорит что-то наподобие; «ба-ба-ба» и «дай-дай-дай».

9 декабря. (8 месяцев 12 дней)

Перестал говорить. Ходили в больницу, весит 8,150.

26 декабря.

Вылез один зуб, рассказывает что-то, сидит на коленках.

2 января 1997 года (9 месяцев)

Играет на детском пианино, сильно злится.

15 января.

Пытается стоять не держась, отойдёт и стоит немного, бывает переходит без рук.

Мои первые шажки… Неуверенные, робкие, словно касание крыла бабочки. Мир передо мной распахнулся, полный ярких красок и манящих звуков. Каждая травинка, каждый солнечный зайчик казались чудом, достойным самого пристального внимания. Земля, до этого лишь смутно ощущаемая сквозь пелёнки и руки матери, вдруг стала твёрдой и надёжной опорой. И в каждом этом шаге, пусть и шатком, заключалась целая вселенная открытий, восторга и безграничного стремления вперёд!

Что ж, продолжая следовать по следам нашей истории, нельзя не сказать о моём характере. Я был хоть и совсем маленький, но характер у меня был, как у взрослого. Я практически никогда не капризничал просто так, не звал на помощь без острой необходимости. Старался сам находить выход из любой ситуации. Этот факт не раз был подтверждён моими родителями и родственниками.

Кажется, отголоски сурового заточения в материнской утробе навсегда отпечатались на моём характере. Долгое, одинокое сражение за выживание, где помощи ждать было неоткуда, закалило меня.

Я не был из тех детей, кто сразу начинал плакать.

Наверное, все мои слёзы остались в роддоме, пролитые в те дни, когда меня оторвали от мамы, обрекая на томительные дни без этого всеобъемлющего, живительного материнского тепла…

Мне нравилось, когда меня качали. Наверное, как и всем младенцам, в этих ритмичных движениях находилось какое-то умиротворение. Словно в колыбели волн, веки тяжелели, и сон приходил – глубокий, безмятежный, как летнее небо. Но родители, погружённые в заботы, тонули в водовороте работы, и я, маленький, не решался отвлекать и тревожить их.

Родители были не раз свидетелями того, как с соской во рту я, словно маленький маятник, раскачивал свою кроватку, а затем вновь опускался на подушку. Если же сон в гости не спешил, то спецоперация повторялась до тех пор, пока он, наконец, не забирал меня в свои объятия…

Эти трогательные мгновения запечатлелись в памяти моих родителей, бабушек и дедушек, став драгоценными жемчужинами семейных воспоминаний. Они ещё не раз будут всплывать в разговорах, когда я стану взрослым, вызывая у меня и у всех слушающих тёплую ностальгическую улыбку. (улыбаюсь*)

Мой дедушка Валерий Игнатьевич писал:

«Жизнь нашу сложную внук понял сразу,

И на судьбу он не роптал ни разу, –

Всегда в кроватке сам себя качал

И без толку ни разу не кричал».

(Четверостишие из стихотворения; «Годовщине моего первого внука Александра Александровича Доли»).

В нашей семейной летописи были и страницы, написанные тушью скорби, и главы, сияющие золотом радости. Взлёты сменялись падениями, словно приливы и отливы в бушующем море жизни, как, наверное, и случается в каждой семье, плывущей по его волнам.

Времена были суровые, словно выкованные из стали. Не жили, а скорее, цеплялись за жизнь, как ростки за каменистую почву.

Когда мои родители вместе со мной только переехали на улицу МОПРа, денег не было, на последние деньги купили холодильник, ставший символом надежды в этом царстве нужды.

Так тяжко было вначале, но постепенно становилось легче. А вскоре жизнь и вовсе преобразилась.

В то время, когда многие перестали праздновать дни рождения, отмечая чисто символически, наш дом всегда был полон родственниками и друзьями.

Родители занимались предпринимательством – небольшим, но стремительно растущим бизнесом. Именно это дело и давало нам средства к существованию.

Весь сарай был завален ящиками, банками, мешками, всевозможными товарами, этикетками и упаковками. Работы было невпроворот, и родители трудились от зари до заката.

Когда последний луч солнца таял где-то за горизонтом, уставшие родители выходили со мной подышать свежим воздухом. Я, с любопытством выглядывая из коляски, зачарованно следил за ослепительными фарами проезжающих машин. Родители хорошо запомнили, как сильно меня манили эти яркие огни, как я не мог устоять перед их притяжением. (улыбаюсь*)

Как поведал мамин дневник, в семь месяцев я уже поднимался на ножки, вышагивал по периметру кроватки и посылал миру воздушные поцелуи. (улыбаюсь*)

Что ж, мои самые первые, робкие шаги в этом мире сделаны. Пусть пока неуверенные и нетвёрдые, но это только начало пути. Совсем немного времени пройдёт, и я буду крепко стоять на ногах, с уверенностью глядя вперёд, в светлое будущее!

И этот важный шаг я совершу уже в десять месяцев, когда, отпустив родительскую руку, смело пойду навстречу неизведанному.

Запись из маминого дневника:

18 февраля (10 месяцев). Саша ходит без рук.

2 марта (11 месяцев). Сашенька ходит сам во всю!

Как только я немного окреп и почувствовал под ногами зыбкую твердь земли, отец сразу же начал брать меня с собой в город по делам.

У отца была белая «шестёрка», приобретённая им в двадцать лет, в бурные девяностые, на честно заработанные деньги. В те времена заработать на автомобиль было совсем не просто, а законно – и вовсе почти непосильно.

Можно только представить, какая зависть и злоба снедали души некоторых местных авторитетов, когда они видели эту машину. Большинство из них занимались грязными делами, добывая деньги силой и беспощадной жестокостью. Такое было время. Время, диктовавшее свои волчьи законы, по которым приходилось не жить, а выживать… И каждый выживал как мог.

Мой отец, хоть и не сразу, но сумел перестроиться, сменить криминальный путь. Ему хватило прозорливости сделать это вовремя, избежав печальной участи друзей и знакомых, кто, несмотря на юный возраст, не единожды успеет побывать в местах не столь отдалённых…

Отец был полон предпринимательской жилки и целеустремлённости. Он решил всецело посвятить себя предпринимательству, изо дня в день оттачивая ум и навыки дельца. Путь был тернист. Не раз он оказывался в долгах, порой отчаяние шептало о том, чтобы всё бросить. Но он не сдавался и потому в конце концов смог в молодые годы позволить себе машину. На всём квартале автомобили были у единиц, ведь времена были лихие. Во многих семьях не хватало денег даже на хлеб, не говоря уже о какой-то роскоши.

Кстати, когда мы переехали на улицу МОПРа, даже соседка полагала, что с покупкой автомобиля помог Валерий Игнатьевич, занимавший высокий пост на заводе «ОР» и обладавший серьёзными связями.

Так вот, отец ставил меня между креслами, и я, маленький, с соской во рту, чмокая её, увлечённо, зачарованно, с детским любопытством вглядывался в дорогу, рассматривая машины, прохожих, деревья, светофоры – всё это проплывало мимо калейдоскопом впечатлений.

Это было трогательно до глубины души!

Я ведь это всё видел впервые. Для меня этот мир был загадочным, и всё очень удивляло. Поэтому мои широко распахнутые, удивлённые и зачарованные глаза, эта соска во рту – всё вместе было очень мило и вызывало улыбку. Я ведь такой серьёзный, я изучаю этот мир… (улыбаюсь*)

Позже, вспоминая те моменты, отец улыбаясь говорил: «Ты был невероятно сосредоточен! Серьёзный, как капитан дальнего плавания. Чмокал соску и внимательно осматривал окрестности, ни тени улыбки на лице!»

Я цепко держался за сиденья, напрягая каждый мускул своего маленького тела. Это было уже не просто удержание равновесия, а целый акробатический этюд, приправленный острыми ощущениями – захватывающий аттракцион, от которого перехватывало дыхание!

– Оп! Ё-моё… Сыночек, держись, держись крепче! – улыбался папа.

Просто машина взбрыкнула, словно норовистый конь, резко затормозив на светофоре, и я, не удержавшись, кубарем покатился на заднее сиденье. (улыбаюсь*)

Но ничего, я уже снова на ногах, мои маленькие ручонки железной хваткой вцепились в передние сиденья. Всё в порядке! Я готов к новым приключениям!

Ух, сколько же всего нового и интересного, целое море эмоций! И «чмок, чмок, чмок!» – моя верная соска не покидает меня. (улыбаюсь*)

Эта картина была наполнена какой-то особенной, трогательной красотой. Папа смотрел на меня и улыбался. Папа был счастлив!

Наша машина плавно скользила по краю дороги, неспешно, словно боясь спугнуть тишину. Я был в полной безопасности. Рядом – мой отец, мой лучший друг! Мы с ним – друзья не разлей вода.

И конечно, мои поездки с отцом были отличным щитом от вездесущих гаишников, этих неутомимых ловцов, не упускавших случая остановить машину и выжать из водителя хоть что-нибудь. Отцу же лишние проблемы были ни к чему. В машине почти всегда был какой-то товар, и перспектива беспрепятственной поездки была гораздо привлекательнее, чем утомительные объяснения.

Эти люди с полосатыми жезлами стали настоящей головной болью для отца. Каждая их встреча была как предвестник бури, как зловещее предупреждение: «Впереди опасность!»

Так что наши поездки были не только приятным времяпровождением, но и полезной конспирацией. Ведь детские глаза и искренняя улыбка способны растопить самое суровое сердце и усмирить даже самого придирчивого инспектора. (слегка улыбнулся*)

Записи из маминого дневника:

13 марта 1997 г.

Сашенька залазит на кроватку ногами, а руками цепляется за верх.

10 апреля 1997 г.

Сашенька подойдёт, укусит и уходит. Ещё дует, и получается свистеть. Любит танцевать и петь. Получается слазить с дивана.

13 апреля 1997 г.

Научился возить машинку за верёвку и бросать мяч.

Через несколько недель мне исполнится годик.

Целый год остаётся позади, словно мимолетное дуновение ветра, оставившее за собой шлейф из тысяч улыбок, россыпь новых навыков и первых, робких побед!

Глава 11. «Первый годик»

Материнское молоко питало меня целых двенадцать месяцев, даря жизнь и тепло с каждым глотком. Из беспомощного комочка я превращался в «годовасика», уверенно стоящего на крепких ножках. (улыбаюсь*)

26 апреля 1997 года мне исполнился годик!

Счастливее моих родителей было не найти! (улыбаюсь*)

Несмотря на все трудности, это время было самым светлым периодом в жизни нашей семьи. Наш дом, словно пропитанный солнечным светом, был наполнен уютом домашнего очага, безграничной любовью и трепетным взаимопониманием.

1 мая 1997 года – день, когда распахнулись врата моей души, день духовного рождения, озарённый светом крещения. Виталий Кочкин и Оксана Курушина стали моими проводниками в этот дивный, неизведанный мир веры.

Судьба распорядилась так, что лица крёстных почти стёрлись из моей памяти, оставив лишь смутное, далёкое эхо. К большому сожалению, жизненные пути наши разойдутся, но, несмотря на это, когда я вырасту и спрошу у отца о своих крёстных, он ответит о них с теплотой: «У тебя были крёстные – люди достойные, люди, заслуживающие уважения!»

Мамин дневник:

1 мая 1997 г. Крестили, справляли годик и фотографировали.

20 июня 1997 г. Ходили в больницу. Весит 10,500. Сделали прививку от кори.

Я развивался всё быстрее.

С упоением барабанил пальцами по кнопкам, играя в тетрис. Любил залезать в тумбочку, превращая её в укромное убежище. С восторгом плескался в воде широкого тазика, будто в бескрайнем море. Кружась в танце с мамой, ловил каждое её движение, словно зачарованный, а помогая лепить вареники, чувствовал себя настоящим волшебником, создающим маленькие кулинарные чудеса!

И вот настал миг, когда я впервые отважился покинуть порог дома. Передо мной расстилался целый мир, заключённый в границах нашего двора, с которым мне предстояло познакомиться.

Поначалу всё казалось неизведанным и полным скрытых опасностей. Робкие, неуверенные шаги выдавали моё трепетное волнение. Но с каждым новым днём моя поступь становилась всё твёрже и увереннее. И вскоре от прежней робости не осталось и следа.

Я очень любил наш двор и огород – это был мой личный мир, где я целыми днями пропадал, утопая в свежем воздухе и собственных фантазиях. Бродил, словно маленький Робинзон, выискивая сокровища в каждой травинке, копался в земле, находя что-то интересное и увлекательное, что-то строя или разрушая, при этом распевая себе под нос какие-то песни и мелодии. Это иногда слышала соседка, которая рассказывала о моём певучем таланте моим родителям. (улыбаюсь*)

Но больше всего в памяти запечатлелся мамин огород – настоящее море цветов! Она безумно любила цветы, и эта любовь была взаимной. Они тянулись к ней, распускались во всём своём великолепии, словно стараясь отблагодарить за заботу и нежность. (улыбаюсь*)

Во дворе, словно в ожившей сказке, кудахтали куры, крякали утки, а центром вселенной был он – Вася, огромный и добродушный свин, которого я очень любил. Мы были друзья – не разлей вода! (улыбаюсь*)

Вася, блаженно жмурясь, дремал в прогретой солнцем пыли, а я, озорной и счастливый, карабкался по его бокам, кувыркался, прыгал, не боясь разбудить это дремлющее, самое доброе в мире чудо! (улыбаюсь*)

В стареньких семейных альбомах, бережно хранящих тепло прошлых лет, сохранились трогательные, до боли в сердце смешные фотографии нашей невероятной дружбы. Каждый раз, перелистывая их, я невольно улыбаюсь, вспоминая то беззаботное и весёлое время. (улыбаюсь*)

Порой озорной искрой вспыхивало желание взгромоздиться на его широкую спину, ощутить себя новым Александром Македонским, покоряющим мир! Вася, хоть и не выражал бурного восторга, особо и не противился моим шалостям. Быть может, втайне и ему льстило примерить на себя образ легендарного Буцефала… (улыбаюсь*)

С Васей мир словно окутывался мягкой дымкой безмятежности, расцветая тёплыми красками свободы. В его обществе легко было сбросить оковы условностей, забыть о приличиях и с головой окунуться в озорное ребячество: валяться в прогретой солнцем пыли до багряного заката, кувыркаться и ползать на животе, не боясь испачкаться. Рядом с ним отступали все тревоги, позволяя обнажить душу, не страшась ни осуждения, ни непонимания, – просто быть собой. (улыбаюсь*)

Такая дружба – сокровище, редкий цветок в каменных джунглях!

Вокруг неторопливо вышагивали куры и утки, бросая на нас недовольные взгляды. Казалось, наше присутствие и праздное веселье вызывали у них лишь раздражение, и они, косясь, обходили нас стороной.

Особенная неприязнь клубилась в злом, надменном взгляде одного из двух петухов, державших двор в «ежовых рукавицах». Казалось, в его горящих ненавистью глазах плескалось предчувствие беды, и адресовано оно было не только нам…

Всего через несколько месяцев после моего дня рождения во дворе случится несчастный случай, который оставит горький, неизгладимый след в моей жизни…

Экономически держать домашнюю птицу было не сильно выгодно. Во время разговора на эту тему моя мама скажет: «Мне это нравится!».

Любовь к живности у неё была безграничной. Истинная хозяйка, она превращала наш дом в ковчег, наполняя его щенячьим визгом, кошачьим мурлыканьем, писком цыплят и кряканьем утят. Так и прошло моё детство в окружении этой неугомонной живности. (улыбаюсь*)

– Хорошо, я понял, – ответил с улыбкой мой отец, понимая, что женскому сердцу это было по душе.

Больше на тему нужно или не нужно никто не говорил.

Родители мои не скупились на содержание пернатого царства: отборные корма, витаминные добавки – всё лучшее для любимцев. Двор наш бурлил жизнью, год от года принимая в свои ряды всё новых обитателей. Многие из них с боем пробивались из тесных скорлупок, впервые распахивая глаза навстречу миру!

И двор превращался в подобие шумного детского сада, где каждый птенец, словно ребёнок, тянулся к своей заботливой воспитательнице, бегая за ней по пятам. Это было очень мило. (улыбаюсь*)

И, конечно, если беда касалась кого-то из обитателей двора, мама тут же преображалась в целительницу. Даже безнадёжно больных она возвращала из небытия.

Наш двор жил в симфонии птичьих трелей, перемежающихся с жизнерадостным хрюканьем, кудахтаньем, мяуканьем и заливистым лаем. Всё это объединялось в единый шум. В общем, о том, чтобы скучать, никто и думать не успевал. Всегда находилось чем заняться. (улыбаюсь*)

Родители часто ограждают детей от домашних животных, но в моей семье всё было иначе. Моё детство прошло в окружении верных четвероногих друзей.

Первым среди них, конечно, был Тёма. Он, словно доблестный рыцарь, охранял покой всех обитателей двора, живя с ними в мире и дружбе.

Я часто играл во дворе, а Тёма, будто дремавший страж, приподнимал одно ухо, выглядывая из будки. Положив влажный нос на передние лапы, он внимательно вслушивался в каждый шорох, в каждое движение, сонно приоткрывая один глаз, зорко присматривая за маленьким, но уже таким шустрым принцем, охраняя его от всех дворовых опасностей. Бдительный присмотр был просто необходим!

Когда родители выпускали из сарая хрюшу, мы с Тёмой кружились вокруг него, словно свита вокруг короля. Вася, несомненно, был польщён таким вниманием. Ведь в тёмном сарае с утра до вечера тоскливо. Поэтому все были счастливы: и я, и Тёма, и Вася, вырвавшийся на свободу! (улыбаюсь*)

Тёме, как и мне, уже шёл второй год. Несмотря на то, что мы с ним были практически одногодками, он был старше, и ощущал себя намного взрослее меня. Но дурачился со мной на равных, будто малыш. (улыбаюсь*)

Тёма обожал развлекать себя, таская нашего кота по двору. Кот, конечно, вопил как резаный, но, странное дело, никогда не пускал в ход когти. Родители потешались, предполагая, что коту, возможно, даже нравились эти экстремальные прогулки. Вполне вероятно, кот пришёл к мудрому выводу о неизбежности судьбы, ведь его таскал ещё и я! (улыбаюсь*)

Поэтому, видимо, кот просто смирился с участью и даже пытался найти в этом свои плюсы. Например, экономия времени и энергии на передвижении. Да, порой было видно, что ему не слишком комфортно, но кот – настоящий стоик. Он закалял свой дух в этих нелёгких испытаниях! (улыбаюсь*)

Кстати, любовь к животным, особенно к кошкам и котам, – это, пожалуй, генетическая черта, унаследованная мной с первых дней жизни. С самого раннего детства я обожал тискать этих пушистых созданий, нежно мучая их в объятиях.

Ну, конечно, по-доброму! Это был мой своеобразный способ выразить свою любовь. Надеюсь, они это поняли… (слегка улыбнулся*)

Однажды Тёма решил устроить моей маме незабываемый сеанс ужаса. В доме царила звенящая тишина, нарушаемая лишь пылью, лениво оседающей на мебель. И вдруг, как гром среди ясного неба, раздался храп!

Можете себе представить, что почувствовала моя впечатлительная мама? Наверное, ей почудилось, что к нам пробрался какой-нибудь незваный гость, утомлённый жизнью и решивший вздремнуть прямо в нашем доме.

Но оказалось всё не так страшно, никакой криминальной интриги. Это был наш Тёма. Да, вот такой он у нас был… талантливый имитатор храпа. (улыбаюсь*)

И вот ещё одна причуда Тёмы: он питал искреннюю неприязнь к бездомным людям. Завидев их силуэты вдалеке, он совершал головокружительные манёвры, лишь бы не оказаться с ними на одной траектории.

Тёма был настроен к ним крайне критично и даже презрительно. Он, вероятно, считал, что опуститься на самое дно – это верх неприличия и что каждый обязан с остервенением бороться за своё светлое будущее, вылезая из этого «смрада».

Ну, вот не любил он их… Они, видите ли, издавали неприятные ароматы, а у Тёмы, как у истинного аристократа, был чересчур чувствительный нос. К тому же он, вероятно, считал их плохим примером для подражания.

Когда мы выходили на улицу, Тёма, конечно же, шествовал рядом, словно верный телохранитель. Никому не позволял приблизиться, бросаясь на всё и вся, словно защищая сокровище!

И в этих яростных выпадах он напоминал бесстрашного, вечно юного душой и влюблённого Д’Артаньяна, героя Александра Дюма! (улыбаюсь*)

«Тысяча чертей! Каналья!» – раз за разом доносилось залихватское рычание Тёмы, и словно сталь его шпаги с шипением вновь вылетала из ножен. Будто с отчаянным кличем: «Защищайтесь, сударь!» – он лихо поправлял свою съехавшую набок шляпу, украшенную легкомысленным пером, и вновь бросался в гущу схватки, ничуть не смущаясь исполинскими размерами очередного супостата. (улыбаюсь*)

Ни один забор мы не могли пройти спокойно. Это было просто невозможно! Наш бравый гасконец считал своим долгом, даже священной обязанностью, ввязаться в словесную баталию, чей лай разносился по всей округе, а затем с гордым видом рысцой устремляться вперёд! (улыбаюсь*)

И никакие уговоры, никакие хитрости не могли его удержать дома! Каждый раз звучало лишь одно, эхом разносившееся по улице: «Тёма, домой! Тёма, иди домой! Тёма, кому сказали!»

– Ох, опять заладили… – скорее всего, с усмешкой думал Тёма, – Ну, как малые дети, ей-богу… Когда же они поймут, что я их охраняю? И оставаться одному дома, без них, я совсем не хочу!

Тёма всегда хотел быть с нами… (задумавшись, улыбнулся*)

В такие моменты Тёма, словно юркий лис, моментально подключал свой проницательный ум, стремясь вырваться вперёд, забежать как можно дальше, чтобы не он был позади и шёл за нами, а мы позади него, то есть получалось, шли за ним. (улыбаюсь*)

Не желая плестись в хвосте, он мечтал вести нас за собой, стать нашим поводырём в этом маленьком приключении!

Этим хитрым манёвром он избавлял нас от необходимости уговаривать его вернуться домой. Удалившись на почтительное расстояние, он зорко следил за нами, поначалу близко не подходя. Он рассуждал здраво: «Зачем сейчас накалять обстановку? Нужно как можно дальше уйти от дома, дать им успокоиться, смириться с тем, что я буду с ними. И точка».

Так и происходило. Дом оставался далеко позади, и смысл прогонять любимца постепенно угасал…

Иногда Тёма останавливался впереди, полуобернувшись к нам, и звонко гавкал, словно говоря: – «Я хочу быть с вами! Эх, ну как же вы этого не можете понять…»

Хм, да нет, конечно, мы всё понимаем… Именно поэтому и запрещаем тебе идти с нами. Ведь ты смотришь на этот мир своими собачьими глазами, многого не постигая. А мы видим больше, гораздо больше…

Ведь этот мир, так опасен!

Дорога. Машины. Скорость. Тёма, словно раскалённый уголёк, выбегает на проезжую часть… Автомобили сигналят… Слышен визг тормозов… У нас сердце каждый раз обрывается, замирает в груди, когда мы видим, как Тёму отделяет всего лишь шаг, мгновение, от неминуемой трагедии…

Ах, каждый раз это превращалось в мучительную проверку нервов, в кузницу, где закалялись они. Именно поэтому, срываясь на крик, с отчаянием в голосе, мы грубо топали ногой, выдыхая: «Тёма, домой!»

В этой грубости, в этих резких словах пульсировала любовь – огромная, всепоглощающая, затаённая глубоко внутри.

Ведь каждый раз жизнь балансировала на лезвии бритвы. Один неверный шаг – и разверзнется пропасть трагедии.

Вспоминая, отец скажет: «С Тёмой выходить в город всегда было… ох, как опасно!».

Как и все родители ругают своих детей, потому что сильно любят их, так и мы ругали его не из злости, а из-за переполнявшей нас любви и страха за его жизнь. Каждое грубое слово было мольбой, заклинанием, призванным отвести беду…

Но как бы мы ни старались уберечь нашего Тёму, беда всё же его найдёт…

Держа маму за руку, мы ходили в детскую больницу. Я, заворожённый, вертел головой в разные стороны, рассматривая мир широко раскрытыми, восхищёнными глазами. Всё вокруг казалось невероятно интересным! (улыбаюсь*)

Помню свой пытливый, изучающий взгляд, которым я одаривал всё вокруг, каждое явление. Мир виделся совершенно иным, нежели сейчас. Детство всегда приукрашивает действительность, наделяя её волшебством, которое меркнет с возрастом…

И, наверное, в этом и заключается то самое, ускользающее счастье детства – в неведении и непонимании… В ощущении идеальности мира, где замечаешь лишь яркие, прекрасные цветы, растущие прямо у тебя под ногами… (задумавшись, улыбнулся*)

Тёма, конечно же, шествовал рядом. Никто особо не ворчал на его присутствие, ведь путь предстоял не долгий. Больница находилась сразу напротив нашего дома, поэтому причин волноваться особо не было.

Однако, у самой больницы зиял пастью заброшенный магазин, чреватый немалой опасностью для путников. Двор его ощетинивался высоким забором, увенчанным колючей проволокой. Именно из-под этой ржавой преграды, словно из преисподней, вырывалась целая армия, готовая растерзать всё живое. Во главе этого кровожадного воинства стояла матёрая, приземистая, словно низкорослая чёрно-белая овчарка – истинная мать-волчица, не раз познавшая радость материнства.

Нам часто приходилось миновать этот зловещий магазин. И каждый раз бесстрашная орда, оглашая окрестности яростным лаем, бросалась в атаку!

И Тёма, хоть и был один, никогда не отступал. Он защищал нас. Казалось, эта война не закончится никогда, она была вечной. С этой стаей ему суждено было враждовать всю жизнь…

Однажды они всей своей сворой набросились на Тёму. Шерсть его встала дыбом, гнев и отвага вспыхнули в глазах. Началась неравная схватка! Но тут, словно ангел-хранитель, на помощь подоспела мама. В очередной раз смело бросившись в самую гущу, она разогнала нападавших!

После битвы, когда адреналин ещё бурлил в венах, Тёма, с сердцем, полным благодарности, подбежал к маме. В его карих глазах, сияющих от пережитого, отражалась вся глубина чувств – без единого слова, лишь безмолвный, красноречивый порыв души.

Мама навсегда запечатлела этот миг в своём сердце, словно яркий луч в памяти.

В общем, отбивались как могли. Тёма защищал нас. А мы, в свою очередь, – его! (улыбаюсь*)

Глава 12. «Страх»

Я очень любил игрушки! Наверное, как и любой ребёнок на свете. (улыбаюсь*)

У меня их было не просто много, а неприлично много! Мягкие звери, словно пёстрое, плюшевое море, волнами заполняли мою кроватку, красноречиво свидетельствуя о безмерной любви родителей и всей родни к единственному наследнику, продолжателю рода и фамилии!

Играя на полу кубиками, я возводил пирамиды, устремлённые ввысь, к самым порывам ветра, к дыханию свободы и величия!

Солдатики мои вели неистовые сражения на поле брани, послушные руке справедливого и честного полководца, по совместительству – главного судьи.

После битв утомлённые воины, понуро, словно поникшие цветы, брели обратно в свою скромную картонную обитель, где зализывали раны и собирались с духом для грядущих сражений. И хоть сердце моё пылало от восторга, когда солдатики вихрем разлетались по полю брани, признаюсь, возвращать их на место было делом куда менее увлекательным. (улыбаюсь*)

Помню, как родители опускались на колени и вместе со мной, сидя на полу, убирали игрушечный хаос, царивший повсюду… Игрушки неизменно оккупировали каждый уголок нашего дома. Я любил играть… и не любил их собирать. Так было всегда… (улыбаюсь*)

Отец, вспоминая, говорил: «Сам ты убирать не любил, но стоило только начать вместе с тобой – ты тут же, без единого каприза, включался в процесс!»

Я рос весёлым, и глаза мои блестели!

Но вот что-то происходило…

Как только солнце заходило за горизонт, моё настроение часто омрачалось, будто злые колдовские чары окутывали меня. И родители с тревогой замечали, как их сыночек преображался: исчезала улыбка, взгляд становился серьёзным, и я, словно маленький зверёк, съёживался на полу рядом со своими игрушками. Они же, растерянные, смотрели на своего маленького господина со слезами на глазах…

Закат – вестник моей слабости, недовольства, капризности. Я становился раздражительным, начинал хныкать, разбрасывал игрушки, словно пытался разрушить хрупкий мир вокруг себя.

Вспоминая, мама рассказывала: «Когда ты болел, и поднимался жар, ты бросал все игры и, свернувшись калачиком, затихал на диване. Дневной сон не любил, ворочался и мучился, а если не засыпал, то весь вечер был сам не свой, словно маленькая грозовая тучка».

Войны прекращались. Битвы затихали. Заключался мир. Наступала тишина, густая и всеобъемлющая… А я, с игрушечной машинкой в руке, лежал на боку и продолжал играть, безучастно катая её то в одну, то в другую сторону… Печаль туманила взгляд, гасила огонёк в глазах. И часто сон одолевал меня прямо за этим занятием.

Мир вдруг становился чёрно-белым, улыбка исчезала, уступая место печали и какой-то необъяснимой боли… Боли, о которой маленький боец молчал, оставаясь наедине с собой, уходя от мира куда-то в сторону…

Мои родители видели это… Они видели, как нелегко порой даются мне шаги в этом мире. Но они всегда были готовы подставить плечо, стать незримой опорой в любой момент, когда мне это было необходимо…

У каждого из нас в детстве была самая дорогая сердцу игрушка, маленький компаньон, хранитель снов и секретов. Была такая и у меня… (улыбаюсь*)

Навсегда врезался в память образ моей самой любимой игрушки – маленького, угольно-чёрного медвежонка.

Эта плюшевая игрушка давно утратила свой первозданный лоск. Выцветшие нитки, потускневшая «шерсть», предательски расползающиеся швы – казалось, сама старость оставила на нём свой неизгладимый отпечаток.

Но, несмотря на это, я его очень любил!

Ведь друзей по красоте не выбирают…

Я не видел в своём друге изъянов. Для меня он был самым лучшим!

Среди пёстрого хоровода мягких игрушек, среди шёлка и бархата, улыбок и сияющих глаз, моё сердце навсегда пленил именно он – этот медвежонок!

Не своей безупречной красотой, а трогательной, чуть нелепой «неидеальностью», – за неё-то я его и любил, беззаветно и преданно. Где-то в самой глубине детской души, за этой чистой любовью, всегда мерцала тихая, щемящая жалость…

Он смотрел на меня взглядом, пронзающим душу, словно видел меня насквозь, читал мои сокровенные мысли, но был скован немотой. Не мог я оставить его в этом ледяном одиночестве, не мог позволить его сердцу истлевать в тишине.

В его глазах плескалась тихая, всепонимающая печаль, словно в глазах умудрённого старца, предчувствующего скорый уход…

Я не хотел, чтобы мой верный друг грустил, поэтому всегда носил его с собой, прижимал к себе, засыпал, чувствуя его воображаемое тепло в своих руках. (задумчиво улыбнулся*)

И если вспомнить, то игрушки мне всегда были до странности жаль… Не знаю почему. Наверное, из-за их неизменно добрых и светлых глаз. В них всегда мне мерещилось что-то большее, нежели просто лоскуты ткани, пуговицы и бездушный пластик…

Я буду расти, становиться старше.

И настанет день, когда мои игрушки утратят свою магию, перестанут быть источником восторга. Осиротеют мои верные спутники детских лет, и, как ни горько это осознавать, окажутся забытыми…

Быть покинутым, стать ненужным – вот истинная боль.

Пусть память моя и померкла с годами, как у всякого взрослого, но я никогда не забуду, чем обязан своим плюшевым зверям, бравым солдатикам, быстрым машинкам, разноцветным кубикам – всем, всем моим игрушкам!

Вы растили меня, день за днём раскрашивая мир улыбками. Вы навсегда останетесь в моём сердце! Ведь дарить радость, вселять счастье, поднимать настроение, вдохновлять – это великое искусство, требующее самоотверженности и таланта! (улыбаюсь*)

И конечно, я бесконечно благодарен всем, кто дарил мне эти сокровища. Моим любимым бабушкам и дедушкам, близким и дальним родственникам, друзьям и просто знакомым, и, конечно же, моим дорогим родителям – папе и маме. Они, кажется, превзошли всех родителей на свете по количеству купленных и добытых игрушек!

Вы создавали целый волшебный мир, сотканный из мягких зверят и сказочных персонажей! Вы дарили мне не просто игрушки, вы дарили мне друзей… (задумчиво улыбнулся*)

Да, когда я вырасту, игрушки перестанут меня интересовать. Но до этого момента – целая вечность.

Сейчас моё детство только начинается! (улыбаюсь*)

Запись из маминого дневника:

2 июня 1997 г. (1 год и 2 месяца) Говорит «дядя», повторяет «ку-ку». Делает, как папа после бритья.

Да, повторяю за папой, ведь на папу я стремился быть похожим с первых дней. Не откладывая всё на потом, начал учиться бриться. (улыбаюсь*)

Из маминого дневника:

21 июля 1997 г. (1 год и 3 месяца) Говорит «ку-ку», «ляля». Делает языком «ля-ля». Кукарекает. «После петуха». Залезает на стулья.

Мамина запись «после петуха», конечно, никому ничего не говорит. Лишь посвящённые – родители да близкие – знают, что кроется за этими словами.

Они хранят воспоминание о солнечном дне, когда судьба сыграла со мной в жестокую игру…

Как я уже упоминал, в нашем дворе обитали два петуха. Один из них, выходец из боевой породы, являл собой воплощение ярости. Он был словно пылающее адское пламя, вселяя первобытный ужас! Даже мои родители сторонились его.

Взгляд его прожигал насквозь, словно выпущенная стрела, вонзаясь прямо в душу. Повернуться к нему спиной означало неминуемую атаку. В его сердце не было места жалости или сострадания. Он подчинял себе всё и вся с жестокой, бескомпромиссной решимостью!

Он разительно отличался от сородичей. Его оперение пылало самоцветами, словно он – царь, облачённый в бархат и парчу, осыпанный золотом, серебром и изумрудами.

Каждый его шаг был поступью монарха. Он – бесспорный владыка птичьего двора. Мир кружился вокруг него в безумном хороводе, а он, находясь в самом центре, наслаждался своей властью, одаривая всех своим суровым, надменным взглядом.

Да, вот так… Простая домашняя птица, обыкновенный петух, а сколько величия в его нраве! Он чувствовал себя выше своей природной участи.

Если бы случилось чудо, и ему был дарован шанс стать человеком… О, он бы не упустил его!

Другой же петух являл собой полную противоположность. В нём не было и искры той необузданной ярости, что клокотала в боевом собрате.

Спокойный, почти незаметный, он словно растворялся в курятнике. Страх перед грозным вожаком, конечно, жил и в нём, заставляя покорно склонять голову и прислуживать, словно тени, обречённой вечно следовать за светом…

Порой бесценные уроки преподносят нам те, кто кажется столь отличным от нас, те, с кого, казалось бы, нечего взять.

Порой важно приглядеться к миру животных в его бескрайнем разнообразии: к ползущим, идущим, плывущим, парящим в небесах и обозревающим мир с высоты птичьего полёта…

Лишь изменив угол зрения, можно постичь цельную картину мироздания, в которой отблескивают ответы на самые тяжёлые вопросы.

Он был владыкой двора, и его власть была ощутима – бремя, требующее не просто силы, но и мудрости, искусства, постичь которое дано не каждому, дерзающему править в этом мире.

Ибо всегда, во все времена, нужен тот, кто ведёт за собой – лидер. Неважно, как он наречён: вожак, старейшина, директор или президент, – суть остаётся неизменной:

вселять надежду в сердца и вести за собой сквозь тернии к свету.

Они все необходимы, как солнце, дарующее жизнь.

Но когда светило переходит грань, из источника блага превращаясь в карающий огонь, оно безжалостно испепеляет всё на своем пути, не щадя даже себя…

Стоит лишь однажды уверовать в свою непогрешимость, оступиться в гордыне, забыться в иллюзии непобедимости… и этот день может стать последним днём правления.

Всё потому, что перейдена та тончайшая, почти невидимая грань, что отделяет «корону» от «плахи».

И вот, в один из таких, казалось бы, ничем не примечательных солнечных дней, свершилось предначертанное…

В тот роковой день, увлечённый игрой во дворе, я беспечно не чуял подкрадывающейся беды. А она уже, словно змея, обвивала меня своими кольцами, готовясь опалить жарким поцелуем своих огненных уст…

Лишь два взмаха крыльев – и разъярённый петух, преодолев расстояние от калитки до стены дома, где я стоял, настиг меня!

Сейчас, сквозь пелену времени, тот день кажется сном, ускользающей дымкой. Лишь обрывки воспоминаний, словно выцветшие фотографии, всплывают в сознании…

Но одно врезалось в память навечно – леденящий, внезапный, всепоглощающий страх!

Острые, словно бритва, шпоры полоснули по лицу. Лишь чудом успел заслониться рукой – этот миг решил мою судьбу, отведя неминуемую беду от глаз.

Вопль боли разорвал тишину двора, а по щеке хлынула горячая кровь…

И всё это – прямо напротив окна, где мои родители, словно окаменев, стали свидетелями этой жестокой сцены. Невозможно даже представить, какой ужас пронзил их сердца в то мгновение…

Сегодня «Рубикон» был перейдён!

Грань, отделяющая прошлое от безвозвратного будущего, пала…

Судьба нападавшего была предрешена.

Отец пылал гневом, не знающим границ!

После яростного избиения, словно после урагана, вырвавшего с корнем вековое дерево, его дни меркли, как последняя искра в угасающем костре жизни…

Власть и сила – эти слова, звучавшие как заклинание, манили прежде, но теперь, когда он утратил их навсегда, они превратились в пустой звук. Власть, уважение, страх – всё это таяло, исчезало в унисон с его здоровьем и силой, покидавшими бывшего царя, словно песок сквозь пальцы…

А другой петух, всю жизнь им гонимый, поднял корону, обагрённую кровью, и мстил за обиды и унижения, добивая и заклёвывая поверженного врага, словно хищная птица, терзающая свою добычу.

Бразды правления перешли ко второму петуху – сдержанному, невозмутимому, словно знающему все неписаные законы, уберегающие от опрометчивых шагов.

Двор преображался на глазах, и вместе с ним менялось сознание его обитателей. Ведь каков вожак, таковы и порядки. И всё это до боли напоминало людскую жизнь…

Мама рассыпала зерно курам и уткам, и двор озарился щедрым солнцем. Гомон стоял невообразимый, словно базарная площадь в разгар дня. Каждый спешил поделиться новостями, затеять спор, обменяться колкостями, а чей-то смех и вовсе переходил в заливистое хрюканье – словом, утренняя жизнь била ключом, как всегда!

Но в этот раз кого-то не хватало… Того, кто больше не появлялся на свету, кто доживал свои болезненные дни в затхлой прохладе летнего сарая, в полном, гнетущем одиночестве. Там, в своём добровольном заточении, он прятался от нового короля, чья память хранила каждую нанесённую обиду, каждое унижение. Прощения не было.

В изгнании он доживал свои дни. Дней оставалось немного, но каждый из них тянулся мучительно долго, словно вязкая смола.

Затворник целыми днями вглядывался из темноты в тонкую щель света, где мерцал призрак двора, некогда принадлежавшего ему.

Жизнь угасала. Он чувствовал поступь смерти, ощущал, как она крадётся за ним из того самого ада, из пепла которого он был сотворён и извергнут в этот мир.

Хромой и измученный, словно тень, он выползал из своего укрытия лишь тогда, когда солнце тонуло в багровом закате, а небо укрывалось мерцающим покрывалом звёзд. Ночная прохлада манила его, даря надежду хоть немного утолить жажду и отыскать крохи пропитания.

В царстве тишины и покоя лишь трели сверчков да глухой лай окрестных псов нарушали безмолвие. Он припадал к плошке с водой, жадно глотая живительную влагу, и лунный свет, серебристым потоком льющийся с небес, всякий раз выхватывал из мрака его измученное лицо, заставляя поднять потухшие глаза к холодной, безучастной луне.

В нём едва угадывался прежний император. Теперь он напоминал больного, хромающего старика, от которого исходил тошнотворный запах, заросшего спутанной бородой, облачённого в некогда роскошные царские одеяния, ныне превращённые в лохмотья, пропитанные грязью и зловонием до неузнаваемости.

Наш двор – словно микромодель человеческой жизни, квинтэссенция всей истории. Сколько великих империй пало, сколько непобедимых царей кануло в Лету, сколько тиранов и злодеев нашли свой бесславный конец… И почти всех их настигает такая участь – расплата за содеянные злодеяния!

Последствия злосчастного дня заложили свой токсичный фундамент в моё подсознание. Я в тот день очень испугался. Словно ребёнок, начавший заикаться после нападения собаки, я навсегда остался отмечен этим событием.

Сколько судеб исковеркано детскими травмами, оставившими глубокие шрамы в подсознании… Эти раны кровоточат не только в детстве и юности, но и отравляют взрослую жизнь.

Все наши детские страхи, словно зёрна, прорастают в темноте, незаметно пуская корни. Они живут внутри нас, подобно вирусу, сдерживая, отравляя, губя. Они застилают пеленой прекрасный мир, не дают вдохнуть полной грудью, препятствуют развитию и самосовершенствованию. Они крадут у нас счастье…

И этот случай с петухом стал для меня не просто эпизодом, а событием, отпечатавшимся на всей моей жизни багровым клеймом. Где-то в самой глубине души он оставил шрам, не позволяющий мне расправить «крылья» и свободно вздохнуть.

И хотя я не заикался, волнение часто сковывало мой язык, словно параличом. Слова застревали в горле, и я уходил в себя, замыкаясь в молчании… Это моя какая-то трагедия.

Так и закончил свой путь боевой петух, однажды тихо угаснув в тёмном углу сарая, так и не залечив своих ран.

Его необузданная, бессмысленная ярость привела его к неминуемому краху. Он закрыл глаза навсегда, в полном одиночестве и презрении, став жертвой собственной жестокости.

***

«Когда я в отчаянии, я вспоминаю о том, что в истории человечества правда и любовь всегда побеждали. Всегда будут тираны и убийцы, и на какое-то время они могут выглядеть непобедимыми, но в конце концов, они всегда терпят крах. Всегда помни об этом!».

Махатма Ганди (1869–1948).

Глава 13. «Последняя страница»

Из маминого дневника:

13 сентября 1997 г. (1 год и 4 месяца)

Ходили на салют, боялся. Научился от всех закрывать глаза.

24 ноября 1997 г. (1 год и 6 месяцев)

Фотографировали, стоял подстриженный, вылезли глазные зубы. Уже почти всё понимает, что ему говорят.

17 декабря 1997 г. (1 год и 7 месяцев)

Уже не сосёт соску, бросил. Говорит: «Аня», «Люля», «Тата-Тёма», «ляля», «мама», «папа», «баба».

20 декабря 1997 г.

Научился залазить в кроватку.

Вот и всё. Эпоха моей любимой соски подошла к концу, и пусть прощание было не из лёгких, её чары больше не властны надо мной. Когда на ней образовались предательские трещины, и я, заворожённый, изучал эти знаки разрушения, родители с нежной улыбкой объясняли: «Это собачка покусала!». И в этот момент Тёма, словно улавливая вибрации своего имени, сонно приоткрывал один глаз, прислушиваясь краем уха и бросая в нашу сторону скептический взгляд. (улыбаюсь*)

С каждым днём во мне прорастали перемены, словно ростки, тянущиеся к солнцу, неумолимо превращая меня во взрослого.

В детстве речь долго не давалась мне. Вернее, не то чтобы я не разговаривал вообще, нет, я говорил, но на языке, сотканном из собственных грёз и причудливых звуков, – тайном шифре, рождённом в моей фантазии и понятном лишь мне. (улыбаюсь*)

Например: Конфеты – «каля». Мотоцикл – «тикилем». Тёма – «Тата». Солнышко – «ленечко». Супчик – «любчик». Машина – «тпруа». Мясо – «ме».

У меня, как и у любого ребёнка, был свой, неповторимый запас слов – сокровищница, которой я с упоением делился с миром. (улыбаюсь*)

Ещё мама вспоминала: «Ты, когда хотел кушать, говорил «Ням-ням». Вместо «дай» говорил «на». Ты, когда что-то просил, говорил «на», а не «дай», мы же тебе говорили «на», ты так и просил. Деда «па» называл, мы же тоже так называли, а ты слышал и себе… (улыбаюсь*)

По поводу этого мой дедушка Валерий Игнатьевич забавно написал:

«Па» – меня твой папа называл, –

Ведь это было быстро и легко, –

До трёх лет ты меня так же называл, –

«Дед» сказать ведь было нелегко…

К слову, именно Валерию Игнатьевичу, моему дедушке, я обязан избавлением от страха перед водой. Помню, как всей нашей шумной семьёй мы отправлялись на дачу, к Северскому Донцу. Я робел перед рекой, боялся даже подойти к кромке воды. Дедушка, заметив мою нерешительность, тут же решил это исправить. Он бережно взял меня за руку, и мы начали бегать вдоль берега. Это было так трогательно. (улыбаюсь*)

Шум волн и брызги, словно маленькие искры, с каждым прикосновением закаляли мою волю. Страх таял с каждой минутой и вскоре, благодаря дедушке, исчез навсегда.

Пройдут годы, и на соревнованиях по плаванию я буду занимать призовые места. И тогда мне будет трудно поверить, что когда-то речная гладь вселяла в меня такой ужас… (слегка улыбнулся*)

В моих руках мамин дневник. Он подошел к концу… Перелистываю последнюю исписанную страницу – и пустота. Холодная, безмолвная, словно прощальный вздох уходящего дня. Аж как-то грустно…

Эти строки, начертанные простой шариковой ручкой, подарили мне целый океан эмоций! Открыли целый мир…

Моя мама – пример того, как нужно бережно следить за взрослением своих детей. Каждый шаг, каждый мой вздох, каждое движение, каждую победу мама с трепетом записывала в свой блокнот. Она была моим личным летописцем… И теперь, спустя много лет, я прочитал историю своего рождения и раннего детства…

Не каждому ребёнку дано счастье ощущать на себе столь пристальный, трепетный взгляд родителей, бережно вписывающих каждый его шаг в летопись семьи…

И, видимо, сама судьба уготовила мне когда-нибудь рассказать эту историю! Ведь она начала писаться, зреть ещё задолго до того, как я научился говорить, писать, ходить… (улыбаюсь*)

На последних, исписанных маминой рукой страницах дневника, словно застывшие во времени, отпечатаны контуры моих ладошек. Это очень мило. Уголки моих губ невольно растягиваются в улыбке. Мама бережно обводила мои маленькие ручки, запечатлевая мгновения детства на белоснежных листах. Рядом аккуратным почерком выведено: «1 год 7 месяцев 8 дней (5 декабря 1997 года)».

Эта тетрадь покоилась в синей миниатюрной коробочке на шифоньере. В безмолвном одиночестве, окутанная пылью, она терпеливо ждала своего часа…

В этой самой синей коробочке, помимо дневника, хранились мои первые неумелые рисунки и локон детских волос. Мама, словно сокровище, бережно завернула их в бумагу, оберегая от времени долгих двадцать лет, чтобы однажды я смог прикоснуться к этим воспоминаниям…

Мы с супругой, затаив дыхание, осторожно касались этих светлых, почти невесомых прядей. Время не тронуло их, они остались такими же, как и в день, когда были срезаны.

Едва уловимый скрип шелковистых волос отзывался в сердце необъяснимым чувством… Чувством, которое сложно выразить словами. Наверное, это и есть любовь! И я безмерно счастлив осознавать, что был желанным и любимым самыми дорогими и бесценными людьми на свете!

Запечатлевая в снимках трепетные моменты взросления детей, фиксируя их первые лепеты и робкие шаги, триумфы и неудачи, бережно собирая наивные рисунки и трогательные поделки, – мы сохраняем самое ценное – их любовь…

Ведь как же радостно будет нашим детям спустя годы, подобно мне, отыскать эту заветную синюю коробочку и погрузиться в чтение собственной истории…

И ощутить всем сердцем, как они любимы…

Как безгранично мы их любим… И как трепетно храним летопись их детства, написанную нашей любящей рукой! (улыбаюсь*)

Вот мы и прощаемся с маминым дневником. Мы его пролистали.

Теперь я буду опираться на собственные воспоминания. Ведь всё, что будет дальше, я помню хорошо…

И вот момент, врезавшийся в память навсегда…

Мы садимся в машину, отправляясь на дачу. Тёму оставляем дома за главного. Но не успеваем отъехать и нескольких сотен метров, как, оглушив окрестности радостным и одновременно тревожным лаем, он, вырвавшись на свободу, выскакивает на улицу!

И, замирая на мгновение, бросает взгляд вдаль… Туда, где, словно мираж под ослепительными лучами солнца, уплывает наш автомобиль. И, не раздумывая ни секунды, Тёма бросается в погоню!

Прямо по дороге, лавируя между сигналящими машинами, он изо всех сил пытается нас догнать. Мы видим, как он бежит. Бежит долго, упрямо… Демонстрируя нечеловеческую силу духа и безграничную преданность.

Я навсегда запомнил этот миг, когда, развернувшись на заднем сиденье, с болью и большим страхом наблюдал, как он, рискуя своей жизнью, бежал за нами…

Там бежал мой Тата… Мой Тата…

Мой верный друг, четвероногий братик, хранитель самого хрупкого уголка моего сердца…

Даже сейчас, когда годы пролетели, и воспоминания всплывают из глубин сознания, трудно совладать с дрожью нахлынувших эмоций. Что уж говорить о том далёком дне, когда я был всего лишь ребёнком, и мир в одночасье остановился, а сердце сковало словно льдом…

Наш верный друг… Он бежал, не отрывая взгляда, словно ища спасения в моей душе, пронзая её тоской.

Чувства, переполнявшие меня в тот момент, невозможно облечь в слова. Это была душевная, щемящая боль, словно кинжал медленно впивался в самое сердце, оставляя за собой лишь пустоту.

Тёма не видел никого и ничего вокруг, лишь цель – нас!

От самого дома на улице МОПРа он бежал за нами по улице Соссюра почти до самой семнадцатой школы, с отчаянной надеждой всё-таки когда-нибудь нас догнать…

Да, он видел лишь цель – тающий силуэт, и, рискуя всем, стремился настичь его. А силуэт всё таял, ускользал, словно зимний снег под весенним солнцем. И вскоре совсем исчез где-то в далёкой дымке, оставив позади лишь преданность и беззаветную верность, заставляя остановиться.

А карие глаза ещё долго смотрели вслед, в ту манящую даль, не понимая, почему его не взяли с собой. И сердце по ночам сжималось от накатывающей тоски, завывая волчьей песней в ночной тиши.

Эх, если бы лучшие друзья человека могли постичь, как часто их безграничная преданность расточается на тех, кто её вовсе не достоин…

Сейчас, когда воспоминания об этих душераздирающих событиях вновь оживают, к горлу подступает ком. Мой отец, вспоминая те дни, с горечью скажет: «Это было большим предательством».

Да, с этим тяжело не согласиться.

Но оставляли, потому что время было лихое. Эпоха, испытывавшая на прочность не только сталь, но и самые сокровенные уголки души. Каждый выживал в этой беспощадной буре перемен, отчаянно цепляясь за ускользающую нить надежды.

Девяностые клонились к закату, но мрак не спешил рассеиваться. Покидать родной очаг, особенно надолго, стало равносильно игре с огнём. Взломы и кражи превратились в зловещую рутину. Дома манили воров, словно беззащитные фрегаты под алыми парусами, в трюмах которых им грезились сундуки, полные несметных сокровищ.

Именно поэтому мы и оставляли Тёму дома. Он, конечно, в глубине своей собачьей души всё понимал. В его преданных глазах читалась мудрость, достойная не одной человеческой жизни. Ведь он был далеко не глупый пёс.

Понимая, что погоня бессмысленна, что нас ему уже не настичь, он сходил с проезжей части на трамвайные пути и долго смотрел в туманную даль, где мы растаяли, словно дым. Провожал взглядом, безмолвно желая счастливого пути… И, казалось, будь он способен на слёзы, одна горькая слеза скатилась бы по щеке…

Душа его, безусловно, бурлила…

Боль… Печаль… И ворох собственных терпких обид…

Но он был Тёма! И этим было сказано всё.

Словно очнувшись, он резко брал себя в руки, глубоко вдохнув утренний воздух и, развернувшись, гордо бежал обратно по трамвайным рельсам домой.

Дом ждал его защиты.

Ведь каждый в этом мире должен делать то, что у него получается лучше всего. Заниматься тем, в чём он неповторим. Быть там, где его место…

И это он знал не просто как факт, а как истину, высеченную в камне его души.

И всё же, каковы бы ни были законы жизни, в глубине души он так жаждал разделить с нами эти счастливые мгновения! Мечтал, чтобы вся наша дружная семья была вместе…

Даже когда боль разрывает на части, животные не проливают слёз.

Они продолжают верить, что, оставив их на произвол судьбы, хозяева непременно вернутся. Они убеждены, что удар, нанесённый в порыве гнева, или забытый корм – это не со зла, а лишь мимолётное помрачение, вызванное дурным настроением или слишком важными телепередачами.

Да, Тёма тоже никогда не плакал. Даже когда было очень больно…

Но в отличие от своих побратимов, он умел улыбаться! (улыбаюсь*)

Да-да, стоило нам переступить порог дома, как Тёма уже был тут как тут. Наши улыбки – и в ответ его хвост, словно обезумевший маятник, отбивал ритм безудержной радости. Он всегда был рад нам, так было всегда! (улыбаюсь*)

Ведь, в отличие от людей, в собачьем сердце не бывает места для плохого настроения. Они – вечные солнца, согревающие нас своим душевным теплом.

И вот однажды мы заметили странность: встречая нас, Тёма почему-то оскаливал зубы. Сначала это казалось непонятным – зачем он, подбегая, демонстрирует нам свои клыки? Но вскоре всё встало на свои места: видя наши улыбки, он пытался ответить тем же! (улыбаюсь*)

Вспоминая, моя мама скажет: «Тёма одной стороной улыбался – так классно!»

Это всё было очень трогательно. Даже несмотря на то, что голливудская улыбка давалась ему, конечно, не легко. (улыбаюсь*)

Наверняка, в те счастливые моменты его терзал вопрос: «Ради чего они скалят на меня зубы? Зачем? Неужели это необходимо?..» Но, словно смиряясь с неизбежным, он будто бормотал про себя: «Что ж, видно, такова игра… Тогда и я буду показывать им свои клыки!» (улыбаюсь*)

Тёме, как и всякой душе в этом мире, хотелось любви, в пикантной ипостаси этого чувства, но судьба не была к нему благосклонна. (улыбаюсь*)

Да-да, ну что тут говорить, то зов природы!

Всё сущее неустанно стремится к этому. Именно она – любовь – и есть тот невидимый двигатель, что толкает мир вперёд. Любовь – краеугольный камень нашего бытия.

Вот и наш Тёма, ах, как истомился в грёзах о ней! Дни и ночи влачил он в беспокойном ожидании. (улыбаюсь*)

Воля к победе в нём клокотала неистово! Да только вот беда – коротковаты лапы…

В амурных делах его преследовал лёгкий, но досадный дискомфорт.

Ибо он – невелик, а окрест него вышагивают статные дамы… Покорить их – задача не из лёгких. Тут одной лишь галантностью не обойтись, нужны дерзость, напор и время. (улыбаюсь*)

Вот почему он исчезал неделями напролёт. И лишь когда добывал то, чего жаждали его сердце и душа, довольный, с тайной улыбкой и смертельно уставший, возвращался домой, где мы его ждали с горячими объятиями. (улыбнулся*)

Тёма, как истинный охотник, не представлял жизни без будоражащих кровь приключений и яростных битв. В его глазах всегда горел огонь азарта, и он никогда не упускал возможности дать волю своему дерзкому, неукротимому нраву.

Тёма чувствовал себя большим авторитетом. Выходя на улицу, всем своим видом он показывал, что хозяин здесь – он. На любой чужой улице он был как у себя дома. И можно лишь представить, как он чувствовал себя на своей улице: упаси боже кому-то вторгнуться на его территорию! Любого ждала неминуемая участь – испытать на себе всю мощь его бесстрашной ярости!

И вот – очередная попытка вторжения железных чудовищ! Громогласно рыча, они подступали всё ближе. И бесстрашному рыцарю не оставалось иного выбора, кроме как ринуться в бой. Один, такой маленький, против таких огромных и, на первый взгляд, непобедимых…

Да, Тёма с яростным лаем гонялся за машинами, неистово бросаясь на колёса, словно безумный Дон Кихот, атакующий ветряные мельницы, видя в них злобных великанов. (улыбаюсь*)

И однажды этот неравный бой, который он вёл с маниакальным упорством, чуть не стал для нашего добродушного, но чудаковатого Дон Кихота последней страницей в его безумной, но храброй истории…

Когда вечерняя мгла, словно бархатный занавес, медленно опускалась на город и на нашу тихую улицу, разыгралась драма, едва не стоившая жизни нашему любимцу.

В очередной раз, бесстрашно бросаясь в бой на железного исполина, наш маленький рыцарь угодил в его стальные объятия, и безжалостные лапы машины похитили его в свою утробу…

Прямо здесь, у нашего дома, на наших глазах разыгралась трагедия: Тёма угодил под колёса машины. Удар, глухой и страшный, швырнул его на асфальт, поволок, словно тряпичную куклу, до самого перекрёстка. Казалось, он зацепился за адское брюхо чудовища. И в тот же миг улица взорвалась нечеловеческим воем, полным такой нестерпимой, первобытной боли, что кровь застыла в жилах!

Я очень хорошо запомнил этот трагический момент, но не помню подробностей. Лишь помню, как Тёме было больно…

После аварии он долго и мучительно болел. С головы до лап, он был обмотан бинтами, словно мумия. Лечение было долгим и тяжёлым. Раны гноились, причиняя нестерпимый зуд, от которого он сходил с ума, раздирая их снова и снова. А летний зной лишь усиливал неприятный запах и замедлял заживление гнойных ран.

Но моя мама… творила чудеса!

Как я уже говорил, у неё был дар возвращать к жизни даже самых безнадёжных.

И Тёма выздоровел!

Но эта схватка, едва не стоившая ему жизни, оставила неизгладимый след. Жестокий урок, усвоенный где-то в самой глубине его собачьей души, безусловно, немного притупил блеск его воинственного клинка, добавив толику мудрости в его горячее сердце. Отныне он знал: не стоит безрассудно обнажать свою шпагу, если того не требует острая необходимость…

Ведь цена безрассудства порой непомерно высока.

Глава 14. «Детский сад»

Неумолимый бег времени, словно тихий шёпот песка сквозь пальцы, отсчитал последние мгновения домашнего тепла. И вот, словно робкому птенцу, мне пришло время покинуть уютное гнездо и отправиться навстречу новым открытиям в шумный мир детского сада. Именно с этого порога, словно с первой ступени лестницы, ведущей в неведомое, всё и началось…

Мой отец видел и понимал, что в садике мне будет тяжело. Но моя мама, с материнской прозорливостью, убедила его, что для меня будет лучше, если всё-таки я туда пойду, ведь это необходимое погружение в мир, полный новых лиц и впечатлений.

– Там детки! Там общение! – говорила моя мама.

Родители рассказывали, что мои первые шаги в этом новом мире были сделаны ещё в яслях, когда я был настолько мал, что едва лепетал. Но те дни стёрлись из памяти. Зато я отчётливо помню себя чуть повзрослевшим, и именно эти воспоминания станут отправной точкой моего рассказа…

Перешагнув порог детского сада, я сделал свой первый робкий шаг навстречу жизни. И она не встретила меня с распростёртыми объятиями. Скорее наоборот, ощутилось в ней некое равнодушие, отстранённость, словно я был незваным гостем на чужом празднике.

Первые дни в садике были для меня настоящим испытанием…

Да что там дни, целые месяцы казались нескончаемой пыткой. Мне там было невыносимо тяжело. Я был словно маленький росток, затерянный в шумном поле, не общительный, скованный, зажатый в тиски собственных страхов. Вокруг меня кипела жизнь: дети беззаботно играли, улыбались, заливались смехом. Я же, словно тень, старался держаться в стороне от этого праздника жизни.

Молчание рождало в моей голове целый мир мыслей и рассуждений. Но вместе с тем оно множило страхи и тревоги, укореняя в душе зажатость, стеснительность и неуверенность.

Общение с другими детьми казалось непосильной задачей. Я чувствовал себя чужаком, выброшенным на незнакомую планету. Но постепенно, шаг за шагом, я учился приспосабливаться к новым условиям… хотя это и давалось мне с огромным трудом.

День за днём, словно капля за каплей, я вливался в детский коллектив. И вот, спустя время, у меня появились первые друзья. Особенно крепкая дружба связала меня с мальчиком, которого, как и меня, звали Сашей.

Мы были связаны невидимой нитью, понимали друг друга с полувзгляда, словно читали мысли. Наше общение было пропитано солнечным светом, улыбки не сходили с лиц, а смех звенел, как колокольчик. Каждый миг, проведённый вместе, превращался в маленькое приключение, а дружба крепла, словно старое дерево, пускающее корни всё глубже и глубже в землю.

Отец колко, шутя, называл нас зайчиками. Особенно прозвище «зайчик» относилось к Саше – моему другу.

При встрече мы, словно маленькие зверьки, подпрыгивали от восторга, наши сердца переполнялись радостью, а глаза искрились счастьем. (улыбаюсь*)

В наших глазах отражалась чистота и искренность, свойственная только детской дружбе. Дружбе между двумя малышами, познающими мир в стенах детского сада.

И эта дружба была подобна кристально чистому источнику, в котором нет места лжи и притворству. Именно поэтому я считаю детскую дружбу самой доброй и сильной, ведь она рождается из самой истины.

Такая же крепкая дружба завязалась у меня ещё с одним человеком, который стал для меня тем самым спасательным кругом среди бушующего океана…

Этого друга звали Лиза. Эта жизнерадостная и энергичная девочка стала для меня не просто подругой, а настоящей опорой и поддержкой. Она учила меня свободе, показывая пример своей непринуждённостью. Помню, как, несмотря на совсем малый возраст, она легко и смело, без родительской руки, входила в магазины, увлекая меня за собой. Я же, напротив, был скован и застенчив и в одиночку никогда бы не решился на такую «авантюру».

Общение с людьми никогда не давалось мне легко.

Возможно, именно поэтому я и стал писателем, чтобы найти слова, которые зазвучат громче молчания…

Один зимний день, канун Нового года, врезался в память особенно ярко…

На праздничном мероприятии я потерялся в море детских лиц, и казалось, до центра торжества не добраться. Но Лиза, словно маленький вихрь, мгновенно оценила ситуацию. Схватив меня за руку, она решительно потянула за собой, лавируя сквозь плотную толпу.

Не прошло и нескольких минут, как мы, сияющие от восторга, стояли уже у самой новогодней ёлки, прямо перед Дедом Морозом. (улыбаюсь*)

Наши семьи часто собирались вместе. Мы ходили друг к другу в гости, играли в футбол до упаду, катались на санках. Отец был счастлив, глядя на наши искренние детские улыбки. Он делал всё, чтобы укрепить нашу дружбу, придумывал новые игры, уделяя нам своё время.

Я не помню, чтобы кто-то из других родителей выходил играть со своими детьми в футбол…

В отличие от многих родителей, мой отец обладал удивительным даром: он умел превращать самые обыкновенные дни в маленькие сокровища, отблески которых и по сей день согревают моё сердце…

Каждый такой день становился маленьким, но ярким пазлом в огромной картине под названием «счастливое детство!» (улыбаюсь*)

Говорят, между мужчиной и женщиной дружбы быть не может… Что ж, не знаю, как на счёт мужчин и женщин, но в том, что между мальчиком и девочкой дружба может быть, и она может быть крепкой, в этом я ни капли не сомневаюсь, ведь убедился в этом лично.

Вместе с друзьями появились и первые враги.

А где враги – там и битвы!

И мне выпало счастье пройти через эти бои…

Ведь как можно стать мужчиной, не побывав в бою! (улыбаюсь*)

И мама оказалась пророчески права, наставляя меня идти в сад, дабы научиться общению, отточить речь и обрести друзей. Он стал для меня подлинной школой жизни, не пройдя которую, сложно даже вообразить, как сложилась бы моя судьба.

Этот садик стал необходимостью, преодолев которую, я почувствовал себя сильнее! Он сделал меня взрослее.

И всё же, несмотря на мамину прозорливость, становится жутко при одной мысли о том, что могло бы случиться, не прояви отец ту решительность в тот миг…

Поэтому моя благодарность безмерна и маме, и папе. Каждый из них вложил неоценимый вклад в моё будущее!

Ведь крепкая семья обретает свою силу тогда, когда каждый из родителей делает всё возможное, вовремя подхватывая своего птенца, чтобы тот, не дай Бог, не оступился и не разбился…

И в то же время, давая ребёнку волю почувствовать свои растущие крылья, ведь невозможно всю жизнь оберегать птенца от стужи и метелей, от зноя и морозов, от боли и падений… Ему всё равно предстоит лететь.

И вот передо мной развернулась череда серьёзных испытаний. Уверен, каждый из нас сталкивался с подобным – когда на жизненном горизонте возникает первый враг, чья тень навсегда остаётся в памяти…

Речь пойдёт именно о моём первом недруге, и сейчас нам с тобой представится возможность стать свидетелями его деяний…

Вот мой детский сад, куда я совсем недавно начал ходить. Слева, словно сказочные домики, примостились павильоны, где девочки, увлечённые игрой, перевоплощаются в заботливых мам. Чуть поодаль – яркая детская площадка: песочница, где рождаются замки и крепости, взлетающие в небо качели, весёлая карусель и уютные скамеечки с маленькими столиками.

Справа возвышается само здание садика, словно добрый великан, охраняющий своих подопечных. Вся территория окружена ажурным железным забором, сквозь который, как в волшебной рамке, открывается дивный вид.

Подойдя к нему, взору предстаёт очаровательная картина… Всюду снуют маленькие человечки, каждый увлечён своим собственным важным делом. Кажется, будто всё вокруг пронизано радостью и счастьем.

Среди всех выделяется один мальчик – словно чернильное пятно на светлом полотне. Тот самый, что миг назад вырвал куклу из рук девочки, оставив в воздухе лишь эхо обиженного всхлипа!

Теперь он приближается к песочнице, где двое мальчишек увлечённо строят свой мир из песка и фантазий. Нетрудно предугадать, что сейчас произойдёт…

И вот, спустя несколько мгновений, вероломство, подобно хищной птице, расправляет крылья над безмятежной картиной, сжимая в когтях власть и подчинение!

Выхватив у одного из мальчиков блокнотик с наивными рисунками, злодей безжалостно рвёт страницы. Клочья бумаги взметнулись в воздух, словно стая раненых птиц, – трагичный салют из растоптанных детских чувств и усердия.

А этот мальчик-пират, с довольной ухмылкой во всё лицо, сжимая в руке трофей – конфискованный автомобиль, то есть игрушечную машинку, гордо шествует дальше, словно корсар по палубе захваченного судна, высматривая новые жертвы.

На качелях, взлетая ввысь, хохочут девочки. Их лица сияют радостью. Но, увы, их беззаботные улыбки привлекли внимание того, кто уже заскучал в тисках бездействия. И вот, словно из ниоткуда, начинается блицкриг! Минута – и интервенция завершена оглушительной победой!

Агрессор торжествует, купаясь в лучах собственного триумфа.

А девочки?

А девочки, глубоко вздохнув, теперь лишь могут печально наблюдать, как на отвоёванных качелях качается уже другой, чужой завоеватель их мира.

– Злобный и противный мальчишка! – выкрикнули девочки в унисон и, резко развернувшись, скрылись в павильоне, где их ждал мир кукол и игр в дочки-матери.

«Ах, какая победа! Какое счастье!» – наверняка эти мысли терзали разум маленького вандала, с упоением доламывающего качели.

Но, немного покачавшись на качелях, это занятие довольно скоро наскучило ему. Ведь вовсе не эти качели были ему нужны, и не та искалеченная кукла, которую он минутами ранее поломал, стоило воспитателю отвернуться. И даже не та машинка, про которую он, вероятно, уже и позабыл, бросив где-то в кустах. Ему доставляло удовольствие не обладание, а отнятие. И было совершенно неважно, что именно станет его добычей.

Ему доставляло дьявольское наслаждение лишать других радости, отбирать улыбки. Как вампир, он упивался чужим несчастьем, крал чужое хорошее настроение, словно жизненную силу.

И это всё происходит и во взрослой жизни…

Ведь дети – лишь малые отражения нас, а их игры – всего лишь миниатюрная модель нашей взрослой реальности.

И вот крадётся вечер, раскрашивая небо в багряные и лиловые тона. Все знают это щемящее чувство ожидания, когда совсем не хочется оставаться последним. Каждый ребёнок, словно маленький маяк, загорается радостью, завидев вдали силуэт своих родителей.

И этот мальчик, конечно же, с нетерпением ждёт…

Нет, это не тот мальчик, за которым мы наблюдали прежде. Того, слава богу, уже давно забрала мама, чем принесла облегчение воспитательницам и всем ребятам. Сейчас речь о другом мальчике, притихшем за столиком и увлечённо выводящем что-то в своём потрёпанном блокнотике…

На чистом листе рождаются рисунки, в которых, кажется, можно разглядеть саму душу художника. Чаще всего эти мини-шедевры искрятся яркими красками, дышат теплом и умиротворением.

В отличие от того, прежнего мальчика, этот – сама невозмутимость: спокоен, уравновешен, молчалив, задумчив, дружелюбен. У него есть свои друзья, с которыми он делится смехом и играми, свои интересы, свои маленькие тайны и слабости, которые лишь укрепляют его веру в добро.

В отличие от тех, чей девиз – война, этот мальчик, кажется, родился под знаменем мира. В самой его сущности, в каждой клеточке живёт простая, но такая важная истина: «Я – за мир!»

Ах, этот малыш, не ведает, какой ценой слёз ему аукнутся эти возвышенные слова, превратившиеся для него в кромешный ад. Сколько ядовитых обид изранят его нежную душу, и всё из-за неугасимой жажды избежать брани, что, словно клеймо слабости, лишь будет приближать её неотвратимый час…

Вечное стремление к миру – тропа, ведущая в самое пекло войны… И лишь ступив в её огненную пасть, обретёшь долгожданный покой!

Да, этот мальчик был таким, каким был рождён. И ему суждено испить чашу своего пути до дна… Ведь это его стезя, его предопределённая судьба!

А вот, кстати, и мой папа…

Но я его ещё не увидел.

С тоской в глазах, подперев щеку рукой, я уныло черкал что-то на бумаге. Не последний, конечно, но, увы, всех моих друзей уже увели. Оставалось лишь тихонько водить карандашом по листу.

И вот, словно тихая тень, ко мне подошла воспитательница. Лёгкое, едва ощутимое прикосновение к плечу… Я вздрогнул и повернул голову. И в тот же миг, позабыв обо всём на свете – о карандашах, о рисунках, – меня накрыла волна безудержной, всепоглощающей радости. Я вскочил со стула, готовый бежать навстречу своему любимому папе!

Мы одеваемся… Выходим на улицу… Идём домой…

Неужели я не рад? Почему же тогда я молчу?

В глазах – недетская серьёзность, а в глубине их плещется какая-то неведомая, задумчивая печаль…

Нет-нет, на самом деле я очень-очень рад! Но всё равно молчу.

Папа спрашивает, как прошёл день. А я что-то вяло бормочу в ответ или и вовсе молчу. Ощущается усталость и плохое настроение.

Словно маленькие вампиры, такие же, как тот противный мальчик, нагло и больно крали мою улыбку, воровали моё хорошее настроение.

Как я и говорил раньше, первые дни в садике давались мне ужасно тяжело…

Иногда всю дорогу домой я мог молчать, не проронив ни слова.

– Сыночек… Сынок… – голос отца звучал словно тихая мелодия, сотканная из любви и тревоги. Он видел во мне тень печали, о которой я молчал…

А я брёл, погружённый в себя, сердито пиная пожухлую листву. В зеркалах луж мелькали мои потухшие глаза, отражая угрюмое лицо, с которого словно украли солнечный свет детской улыбки.

Вспоминая те дни, отец с горечью в голосе скажет: «Это так больно… Ты приходишь за своим любимым сыночком в садик, а он с тобой не хочет говорить…»

Пока я тонул в хмурости, кто-то другой, словно вор, присвоил мою улыбку. Отнял силой, как это часто бывает в жизни.

Когда мы грустим, нашей улыбкой пользуются другие, те, кто её у нас забрал…

Я уже, конечно, плохо помню всё это, ведь это было так давно… И не могу точно сказать, о чём я в тот момент думал. Но, по большому счёту, ответить не так уж и сложно.

Всё и так ясно.

Кто из нас не сталкивался с этим? Кто не знает этой ноющей боли в сердце, этой тяжести, сковывающей душу?

Когда тебя раз за разом задирают… Пытаются уколоть словом, обесценить, растоптать. Когда нет сил, чтобы дать сдачи. Когда мир вокруг звенит лёгкостью общения, а в твоей душе слова словно скованы льдом. Когда тебя что-то сковывает внутри, будто какая-то сверхпрочная цепь, которая не даёт вдохнуть полной грудью, и ты, отступая, уходишь в тень, уступая своё место тем, кто напористее, крепче, увереннее в себе.

Когда так тяжело тебе в этом мире…

Когда нет сил, чтобы его изменить…

О чём могут быть мысли? И какое тут будет настроение…

Отец не знал всех деталей, но чувствовал, как тяжко мне приходится, и ни разу не упрекнул меня за молчаливую дорогу домой, за хмурое лицо и потухший взгляд.

И это – ещё одно бесценное качество, без которого ничего бы не вышло! Он никогда не обижался на меня. В этом была его сила, его мудрость, его залог успеха в моём воспитании, которому он посвятил всего себя…

Отец, держа мою руку в своей, не давал мне сломаться. И делал всё возможное, чтобы к дому мы пришли с улыбками на лицах!

Папа всегда находил способ развеселить меня, разговорить. И, конечно, ему это всегда удавалось! (улыбаюсь*)

Немного времени и терпения, и я уже говорю в захлёб, а на моём лице появляется ослепительная улыбка, яркая, словно солнце после хмурой зимы. Отец, словно искусный волшебник, возвращал её мне снова и снова…

И эта улыбка, словно луч солнца, проникала в самое сердце, согревая душу нежным теплом и озаряя светом надежды того, для кого она была дороже всего на свете! (улыбаюсь*)

Глава 15. «Брат»

Февраль 1998 года.

В день прощания ещё до рассвета у дома скопилось людское море: соседи, друзья, родственники, знакомые и просто любопытствующие, привлечённые горем, словно мотыльки на пламя свечи.

Один человек, словно отколовшийся от айсберга, отдалился от толпы и, перейдя дорогу, застыл напротив, погрузившись в бездонную пучину собственных мыслей…

Рядом, перешёптываясь, словно вороньё на ветке, стояли любопытные старухи. Одна, прикрывая рот ладонью и выдыхая облачко морозного пара, прошептала другой: – Да говорят, у них это… семейное. У них и дед в петлю полез…

Молодой человек, словно ужаленный змеёй, резко обернулся, и в его взгляде сверкнула ярость. Голос его, хриплый от боли и гнева, прозвучал грубо и жёстко: – Так что вы хотите сказать, что и я повешусь?!

С этими словами он пересёк дорогу и шагнул в распахнутую калитку – безмолвное напоминание о том, что любимого старшего брата больше нет. Калитка, ведущая в пропасть невосполнимой утраты…

Смерть двоюродного брата обрушилась лавиной горя, оставив после себя лишь выжженную землю слёз…

Это был пик отчаяния, трагический апогей, отмеченный безвременным уходом из жизни на двадцать шестом году, Сергея Александровича Доли…

Сергей Александрович словно зловеще отзеркалил трагическую участь своего прославленного тёзки – Сергея Есенина; портрет поэта, подобно мрачному предзнаменованию, висел в доме, неотступно преследуя его как при жизни, так и после безвременной кончины…

И впрямь, что-то общее сквозило в их облике – словно выточенные из одного куска янтаря. И даже в самой смерти его таились некие зловещие мелочи, складываясь в цепь леденящих душу деталей, что посеяли в сердцах сомнение, горькое подозрение: «А не была ли то чья-то злая воля?!»

– Да, странно всё это… не мог Сергей так повеситься, я считаю, его повесили, – твёрдо произнёс Валерий Игнатьевич, вкладывая в свои слова непоколебимую уверенность: «Самоубийство – лишь грубая инсценировка, не более».

Действительно, в этой смерти зияла какая-то вопиющая нелогичность. Толстая ветвь старого дерева, издав предсмертный хруст, рухнула вниз, словно воспротивившись отчаянному порыву Сергея уйти в небытие. Природа, казалось, не выдержала тяжести его отчаявшейся души и сбросила её на землю.

Это был знак свыше, предостерегающий от греховной пропасти, в которую он чуть было не сорвался…

Но там, где обычно наступает предел, Сергей, одержимый какой-то безжалостной, неумолимой волей, решил идти до конца…

Его безумный взгляд, словно зачарованный, зацепился за молодое деревце по соседству, тонкое и гибкое. Там, согнувшись в немыслимой позе, на коленях, он, словно в безумном танце, каким-то образом сумел оборвать нить своей жизни.

Бездыханное тело Сергея обнаружили лишь на рассвете.

Его правая рука, скрюченная предсмертной судорогой, застыла в неестественном положении, подобно руке Есенина, навеки заглушив безмолвный крик, рвавшийся из самой души.

Тело покрывали багровые росчерки ссадин, лиловые пятна ушибов, набухшие гематомы. Всё свидетельствовало о жестокой расправе, о том, что Сергея били долго и беспощадно…

Абсурдность произошедшего застыла в воздухе, как неразрешимый вопрос…

Но тут в крик сорвалась бабушка Сергея, заполнив двор надрывным воплем: – Валера, да хватит уже! Повесился он, повесился! Всем же видно!

И в этих грубых словах, полных боли и отчаяния, крылась своя истина. Сергей давно уже блуждал по тёмным тропам, и эта смерть стала лишь зловещим финалом его трагической судьбы…

С самого раннего детства его манила бескрайняя даль морей, грезилась капитанская рубка под звёздным небом. К этой мечте он шёл неуклонно, словно корабль, уверенно рассекающий волны.

Рослый, статный, с лучезарной улыбкой, он притягивал к себе женские взгляды, воплощая силу и ум в каждом движении. Лидер от природы, он владел словом и кулаком.

Но мечта о капитанском мостике разбилась о жестокую реальность курсантских будней, словно хрупкий корабль о рифы. Нахимовское военно-морское училище оказалось суровым местом, где царила дедовщина. Старослужащие, упиваясь своей властью, устраивали варварские развлечения, превращая жизнь новобранцев в ад. Одним из таких испытаний было бессмысленное таскание гири, сброшенной с третьего этажа, на потеху «дедам».

Сергей, с гордостью несущий в себе чувство собственного достоинства, отказался участвовать в этом унизительном цирке. За это он немедленно пал жертвой всеобщей ненависти «стариков». После очередного зверского избиения с тяжёлым сотрясением мозга его путь к мечте оказался преграждён медицинской комиссией.

Море, манившее его с детства, теперь оказалось недостижимым берегом. Эта потеря была больнее любой физической раны, крушением всех надежд, крахом цели, которой он посвятил годы жизни.

Сергею пришлось вычеркнуть море из своей судьбы и отправиться на срочную службу в армию. Через знакомых удалось договориться о прохождении службы в элитном подразделении Советского Союза – в КГБ.

Тяжело даже представить, какой ценой оплачивалась служба в самом сердце столицы, в этих особых войсках.

Едва вырвавшись в увольнение, он тут же набрал номер брата: – Сань, слышишь меня? В армию – ни ногой!

Октябрьский путч девяносто третьего, словно когтистая лапа истории, вцепился в судьбу Сергея, задержав его возвращение домой. Вместо обещанного дембеля, его бросили охранять неприступный замок – загородную усадьбу самого Бориса Ельцина.

Вернувшись домой, старший брат об армии почти не рассказывал. Не из тех он был, кто жалуется. Лишь усмешка, таившая горькую иронию судьбы, скользила по его губам: «Сань, ну представь себе, в школе я был самым высоким, а там… там в строю я стоял последним».

После армии Сергей примерил сержантские погоны уже в милиции. Казалось, жизнь угомонилась, нашла свою тихую гавань. Но вскоре, словно бурный поток, вырвавший его из объятий покоя, заставил и эту службу оставить, унеся истинную причину ухода с собой.

Жизнь плела узор из светлых и тёмных нитей, как у всех, но ускользающее финансовое благополучие всё никак не желало приходить. Однажды, окрылённый внезапным порывом, он нацарапал гвоздём на выбеленной стене сарая дерзкую цель: «В 2000-м году куплю машину!»

Но в какой-то момент тоска, словно ледяная волна, захлестнула его душу, и он, отчаявшись, всё чаще искал забвения на дне стакана.

Словно камень, сорвавшийся с обрыва, его жизнь пошла ко дну: сомнительные люди, грязные дела, недобросовестные поступки, оглушительные скандалы, липкая паутина карт и удушающая петля долгов…

Дважды пытался обрести пристань в браке. Во втором союзе родился сын, светлый луч надежды. Сергей хотел наречь его Александром: в честь отца, в честь брата. Но семейный совет, в лице бабушки и матери, обладавших тяжёлыми и властными характерами, воспротивился воле отца.

Родители Сергея, тётя Наташа и Александр Игнатьевич, давно уже плыли в разных водах. Их пути разошлись, словно корабли в штормовом море. Их брак треснул, словно старинное зеркало, разбившееся на осколки, каждый из которых отражал свою, отдельную реальность.

Имя Александр утратило для тёти Наташи прежний, ласковый оттенок, напротив, в нём слышался лишь глухой отголосок былой близости, словно эхо в пустом, заброшенном доме.

И новорождённого окрестили Алексеем. Лишь в сухих строках медицинской карты навеки застыло изначальное имя – Александр.

Тесть, властный начальник охраны на трикотажной фабрике, вывел Сергея на новую тропу, устроив охранником. Но судьба сыграла злую шутку: Сергея поймали на рынке, торгующим тем самым товаром, который он должен был, не смыкая глаз, оберегать.

Над ним уже нависал дамоклов меч условного наказания. Не так давно, движимый дружеской солидарностью, он ввязался в историю с выбиванием долга. Что произошло в тот злополучный день, скрыто мраком и догадками…

Известно лишь одно: после жестокой расправы должник скончался. Сергей, обуреваемый отчаянием, готовился к бегству в Россию – к тёте, последнему маяку надежды в бушующем море жизненных невзгод. Но родители, сломленные горем, пошли на отчаянный шаг: продали квартиру, отдав целое состояние, лишь бы вырвать сына из цепких лап правосудия.

И теперь стало ясно: тюрьмы не миновать…

Дерзкий и надменный, он вновь бравировал своими влиятельными связями. И непостижимым образом, словно по мановению невидимой руки, его по необъяснимым причинам выпускают из РОВД до суда.

Освобождение вопреки действующему условному сроку – словно червь сомнения, оно породило целый рой домыслов…

Валерий Игнатьевич нутром чуял: племянник владел знанием, опасным, как гремучая змея в рукаве. Кому-то, облечённому властью и влиянием, было до смерти невыгодно, чтобы дело дошло до суда. За кулисами правосудия маячили громкие имена, готовые рухнуть под тяжестью разоблачений.

Едва вдохнув воздух свободы, Сергей позвонил бабушке: – Ба, я пойду к деду…

Тогда никто не вслушался в горечь этих слов, списав их на тоску по деду, нашедшему покой на кладбище месяцами ранее. Но беспощадная правда обернулась лезвием скорби…

Во дворе, словно выброшенные души, валялись две пустые водочные бутылки – безмолвные свидетели пьяного отчаяния. Сосед, сгорбленный горем, подтвердил: видел вечером Сергея, как он опрокидывал стопку за стопкой. Они обменялись парой слов, а потом попрощались. И мысли не возникло, что в сердце Сергея зрел такой страшный умысел…

Всё детство братья провели неразлучно, словно две половинки одного яблока – калейдоскоп радостных дней, сменяющих друг друга в вихре веселья. Тысячи улыбок расцветали на их лицах, а заливистый смех эхом разносился по округе, вторя птичьим трелям и шелесту листвы.

Конечно, не обходилось и без озорства. Однажды, забравшись на высокое дерево, росшее вплотную к забору, Сергей, словно лихой разбойник, вооружившись рогаткой, метко сбивал цветы из вазы, стоявшей на столе во дворе, заставляя мать всплёскивать руками в притворном негодовании.

Порой случалось, что ловкие руки, словно фокусники, подменяли этикетки. Мужики в беседке открывали долгожданную бутылочку янтарного пива, а вместо хмельного аромата их встречал лишь сладкий лимонадный дух. «Да что ж это такое?!» – гремело разочарованием вокруг, а братья-проказники, зачинщики этой забавы, лишь упивались комизмом ситуации, сдерживая смех ладонями, исподтишка наблюдая за растерянностью на лицах обманутых…

И вот, младший брат, словно изваяние скорби, застыл у края могилы. Потоки ледяных слёз безудержно текли по его замёрзшим щекам, но он не смел их утереть, лишь судорожно сжимал губы, тщетно пытаясь усмирить разъедающую душу боль…

По заснеженной равнине кладбища, меж скорбных, посеревших от времени памятников, юных крестов и пёстрых островков не увядших венков, неистово свирепствовал озорной ветер. Его истошные завывания, тоскливые и дикие, словно волчий плач, оплакивали новопреставленную душу – неприкаянную и отверженную.

Прощание, лишённое церковного благословения, ибо самоубийство – грех, отлучающий от небес.

Тишина, давящая, как свинцовая плита, и вокруг – скорбные лики, искажённые горем лица друзей, родных, безутешных родителей. Лишь шёпот всхлипов, всепоглощающая печаль и беспросветная чернота одежд, словно саваном накинутых на скорбящий мир.

И только белые берёзы, словно призрачные видения, проступали сквозь траурный мрак. Укрытые снегом, под порывами ветра, они клонили свои серебряные ветви в безмолвном поклоне.

Три горсти земли, брошенные в тёмную бездну, стали последним, безмолвным прощанием…

Александр Игнатьевич, с нестерпимой болью утраты, терзающей самое сердце, дрожащей рукой, написал:

«Памяти сына»

Ты что наделал, дорогой мой сын?!

Зачем надумал ты себя лишиться?

Ты что, забыл, что я теперь один?

Не надо было в гроб тебе ложиться…

Ты не пришёл ко мне поговорить, –

Излить печаль свою и своё горе, –

Решил ты всем нам горя натворить,

И по колено стало тебе море…

Мы встретимся с тобою… – только где? –

На кладбище унылом и безмолвном…

Не слышно, сын, тебя давно нигде, –

Лишь образ на могиле твой безмолвный…

Мы говорим теперь молчком с тобой, –

Ты знаешь, – это горько и обидно…

В могиле ты, мой сын, немой,

И под землёй тебя, сынок, не видно…

Побил бы я, сынок, тебя ремнём, –

Отец ведь я, – на то имею право…

Да что-то руку жжёт мою огнём,

И ни к чему, – подумать если здраво…

В последний миг, единственный мой сын,

Ты о своём сынишке не подумал,

И без отца растёт теперь твой сын, –

О чём же ты в тот час, Серёжа, думал…

Не вижу я и видеть не хочу

Твоей измены страшной оправданья…

В душе я на тебя, мой сын, кричу –

В ответ – молчок, лишь ветра завыванье…

Как горько мне… Я сына потерял…

Я сына потерял, а может – друга?

Тебе я мысли все свои вверял, –

Вопрос вот только: был ли ты мне другом?

Перед тобой душой я был открыт,

Всегда с тобою был я откровенен…

А ты теперь сырой землёй зарыт,

Но для меня, сынок, ты незабвенен…

Ушёл, сынок, ты рано от меня,

Не зная, мне какую сделал рану…

Подумал ли об этом, уходя?

Ты – грешник, – ведь ушёл из жизни рано…

И если есть на свете чудеса, –

Перед лицом Всевышнего я трушу, –

Пусть Бог возьмёт Серёжу в небеса

И успокоит с миром его душу…

/ Февраль 1998 год.

Тень утраты накрыла младшего брата с головой, и боль эта эхом будет звучать в его снах…

– Ну, здравствуй, братишка… Как, Сань, ты там? – с лучистой улыбкой часто являлся во снах старший брат. – Помнишь, как мы, сорванцы, с турбазы улизнули? Лет по пятнадцать нам тогда было, одурманенные свободой и бунтом в крови…

Обиду на отцов затаили, но уже не помню какую. Дураками мы были. Утром на дизеле в город рванули, никому ни слова. Денег – ни гроша, а пиво где-то раздобыли, и куковали с пацанами в посадке целый день…

А вечером, помнишь, как лопухи, приплелись мы на вокзал, поезд прошляпили, время перепутали… Застыли, как громом поражённые, смотрим друг на друга и понимаем: от родителей нам влетит по первое число. И денег-то нет. Да мой червонец в кармане нас тогда и спас. Я ведь целый день дурака валял, будто ни копейки. На такси его и спустили, приехали на турбазу уже в кромешной тьме.

Ох, и взъярились же тогда наши родители! Меня в ту ночь отец, как грушу боксёрскую, мутузил, вся база содрогалась. А твой – ни слова упрёка…

Может, в этом и была высшая мудрость?

А помнишь тот день, когда твой сынишка родился?

Опьянённые и счастливые, мы встретились в сумерках у парка Первого Мая. Тогда, переполненный ликующим счастьем за тебя, я воскликнул, что своего первенца нареку тем же именем!

«Братик!» – выдохнул я, заключая тебя в крепкие объятия, от которых мы оба рухнули на землю, не удержавшись на ногах…

До сих пор вспоминаю, улыбаюсь.

Ты тогда головой сильно ударился. Не ожидал ты таких медвежьих объятий. Санёк, прости… Ты же знаешь, как сильно я тебя уважал, любил…

Брат, ты не торопись ко мне. Не повторяй моих ошибок!

Запутался я в жизни…

Не гневайтесь на меня, родные мои, простите.

Любовь моя к вам безмерна!

Обнимаю крепко-крепко.

*** *** ***

До свиданья, друг мой, до свиданья.

Милый мой, ты у меня в груди.

Предназначенное расставанье

Обещает встречу впереди.

До свиданья, друг мой, без руки, без слова,

Не грусти и не печаль бровей, –

В этой жизни умирать не ново,

Но и жить, конечно, не новей.

/ Багряные строки последнего стихотворения Сергея Александровича Есенина, начертанные кровью 27 декабря 1925 года, за день до трагического ухода…

Глава 16. «Моё воспитание»

У каждого в душе живёт сокровенная мечта. Чаще всего – о богатстве, успехе, всеобщем признании!

Мой отец, как мне кажется, выбрал путь куда более тернистый и тяжёлый. Он поставил перед собой задачу стать не просто хорошим, а лучшим отцом, воспитать достойного сына!

Эта цель стала путеводной звездой всей его жизни!

Мой отец очень серьёзно подошёл к вопросу моего воспитания и развития, подобно творцу, лепящему из податливой глины не просто человека, а личность, одухотворённую и целеустремлённую!

С момента моего рождения, с того самого дня, когда отцовство озарило его сердце, он серьёзно задумался о том, каким примером станет для меня…

Отец решил преобразить себя кардинально: изменить мышление, интересы, вырвать с корнем вредные привычки, ставшие частью его сущности. Он понял, что должен беспощадно вычеркнуть из своей жизни всё, что могло помешать воспитать сына.

Алкоголь и табак, мимолётные взгляды на других женщин, шумное веселье, пьяный хохот друзей – всё это померкло для человека, одержимого великой целью: стать примером, гордостью своему сыну!

Отец стремился быть для меня безупречным образцом. Первым шагом на этом пути он определил необходимость расстаться с курением и спиртным.

Но избавиться от того, что стало частью тебя, что пустило глубокие корни, оказалось непросто. Преодолевая укоренившиеся зависимости, противостоя неистовым соблазнам, организм мобилизовал всю свою силу духа, чтобы одолеть эту тьму…

Дела в бизнесе, медленно, но верно шедшие в гору, вдруг покатились вниз с головокружительной скоростью. Это лишь усилило тягу к сигаретам и алкоголю. Отец всё чаще ловил себя на мысли, что неудачи, стрессы и бессонные ночи истощают его.

С момента свадьбы отец за считанные месяцы набрал много лишних килограммов. Мои родители занимались производством горчицы. И, конечно, на здоровье не могли не сказаться горчичные замесы, от которых в воздухе клубились едкие, отравляющие пары, медленно, но беспощадно подтачивавшие их жизненные силы.

Лишний вес, плохое состояние здоровья, уязвимость перед разрушительной властью саморазрушения и, конечно, комочек жизни – сыночек, растущий в колыбели, – стали для папы неоспоримым призывом к действию, толчком, чтобы взять себя в руки!

Но между «начать» и «взять» – целая пропасть. Однако цель была поставлена, а значит, был и путь…

Пусть долгий и тернистый, но верный путь никогда не бывает напрасным. Он обязательно вознаградит!

И суровая зима 1998 года стала той самой яркой, обжигающей точкой – острой пощёчиной, разбудившей ото сна…

Смерть – немой архитектор жизни, чьё дыхание придаёт смысл каждому мгновению, заставляя цепляться за настоящее с отчаянной жаждой!

Потеря брата словно ледяной ветер ворвалась в судьбу моего отца, вынудив перекроить привычный уклад жизни до основания…

Спорт для него стал спасением, тихой гаванью в бушующем море скорби. В нём он обрёл исцеление, якорь спокойствия.

«Лучше зациклиться на спорте, чем на смерти!» – говорил мой отец. На тот момент эти слова стали его девизом.

Начинался новый этап жизни.

Дни текли, словно река, унося с собой боль утраты и всё зло вредных привычек. Зависимости постепенно отступали, сдавая позиции перед тем, кто не привык сдаваться.

Рассветы, встречаемые утренней зарядкой, полуденный пот, льющийся рекой на усиленной тренировке, и сумерки, раскрашенные усталостью после бега и вечерних упражнений. Этот жёсткий режим трёхразовых ежедневных изнурительных тренировок словно в кузнице выковал заново тело, испепелив лишний вес в горниле беспощадного ритма в кратчайший срок.

Когда лишь тень желания коснуться сигареты темнила разум, отец, словно пружина, начинал отжиматься. И мгновенно пепел искушения развеивался, уступая место чистому воздуху силы.

Тогда-то отец и обрёл своего верного коня – велосипед «Украина». Этот двухколёсный друг, словно предначертанный самой судьбой, спустя несколько лет перевернёт его жизнь – и в буквальном, и в глубоко метафорическом смысле…

На этом железном скакуне отец избороздит не одну тысячу миль. Он покорит сотни крутых вершин, взбираясь на них, не сходя с седла. Стальной скакун слился с хозяином в единое целое и, как верный друг, разделит с ним участь – примет на себя ту же боль и разделит её пополам…

Книги прочно вошли в жизнь моего отца, став её неотъемлемой частью. Книжная полка, словно щедрый и гостеприимный хозяин, с готовностью принимала в свои тесно сомкнутые ряды всё новых и новых «собратьев», несущих на своих страницах мудрость и опыт.

Изучение огромного количества научной литературы, особенно книг о спорте и здоровье, побудило отца начать писать самому. Он завёл толстую спортивную тетрадь, куда тщательно заносил свои мысли и наблюдения.

Эта тетрадь была настоящим источником вдохновения!

Стоило её открыть и углубиться в чтение, как невозможно было не поддаться её чарам. Вот такая это была волшебная тетрадь. (улыбаюсь*)

Отец хотел, чтобы, когда я повзрослею, я непременно прочитал этот «дневник жизни». Ведь по большому счёту эта тетрадь писалась ради меня…

Эти первые строки, рождённые из глубин прочитанного, были первыми для моего отца и, наверное, самыми бесценными, ведь они стали фундаментом не только для грядущих стихотворений, но и для всей его дальнейшей жизни.

Тогда он и представить себе не мог, что пройдут годы, и его рука, словно одержимая, испишет сотни тысяч страниц, поглотит бесчисленное множество тетрадей и дневников, превращая обыденность в вечность слов.

Когда я немножко повзрослею, отец скажет мне: «Знаешь, сынок, читая огромное количество различных книг разных авторов, я сделал один самый главный для себя вывод – нужно прислушиваться к себе, к своему организму, самому чувствовать, что нужно и необходимо. Потому что сколько авторов, столько и различных мнений и советов. Если всё делать, что каждый пишет – потеряешь себя… Поэтому в какой-то момент, насытившись книжной мудростью, я отложил всю литературу и начал сам искать истину».

День за днём отец вкладывал в меня сокровищницу своих знаний, словно засевая плодородную почву. Не каждому родителю дано взрастить достойное потомство, и всё чаще мы видим, как эгоистичное стремление к личному счастью затмевает родительский долг перед будущим своих детей.

И вот, выйдя на улицу, нас встречает печальная картина: озлобленные лица, полные разочарования, слабость, сломленность и туманный взгляд одурманенных, нетрезвых людей…

И даже если судьба одарила тебя благословенным детством, самыми лучшими родителями, которые напоили любовью и заботой, взрастили тебя в атмосфере мира и гармонии… Необходимо обладать титанической волей, гореть неугасимым внутренним светом, чтобы в кромешной тьме окружающего мира не дать этому свету погаснуть, сохранить в себе искру человечности, остаться Человеком с большой буквы!

Жизнь – коварная игра, где реальность порой искажается до неузнаваемости. Свет часто называют тьмой, а тьму – светом, выворачивая мир наизнанку.

Мало просто быть воспитанным и достойным. Необходимо и словом, и кулаком защищать эти качества, словно хрупкий огонь в бурю! Тьма, почуяв проблеск света, яростно набрасывается на него, стремясь задушить, словно чувствует в нём смертельную угрозу. Свет для неё – нестерпимый раздражитель, который нужно немедленно уничтожить!

Я сполна испил чашу осознания, что значит быть достойным…

Это ежедневная битва за кристальную чистоту своего белого полотна, которое вновь и вновь норовят запятнать чернильные кляксы. А они неизбежны…

Ибо нет на земле существа, сотканного из одной лишь непогрешимости.

Нет пути, где не споткнёшься о собственный изъян.

Пасть во тьму порока – до преступного легко.

Быть невоспитанным – вызывающе просто.

Я никогда не был идеален, и никогда не стану, хотя в глубине души всегда стремился к этому призрачному совершенству. Двигала мной, скорее, не сила, а слабость – страх предстать перед миром в несовершенном обличии…

Не знаю, может, я и до сих пор стремлюсь к этому призрачному идеалу… Во всём стремлюсь превзойти себя!

Как сказал мне отец: «Знаешь, сынок, есть люди, в ком лишь искра таланта, тонущая в море бездарности, но они уверены в своей гениальности. А ты… Ты из тех, в ком таится девяносто девять процентов дара, но этот ускользающий один процент сводит тебя с ума, парализует волю, не даёт поверить в свою уникальность, неповторимость, в свою несокрушимую силу! В этом и твоё проклятие, и твоё благословение…»

И, возможно, идеал не только недостижим, но и не нужен вовсе. Ведь каждый человек – это уникальный осколок мироздания, неповторимый в своей хрупкой особенности.

И хотя внешне мы похожи, с двумя руками и двумя ногами, внутри каждого из нас таится свой собственный, бесконечный мир, подобный бесчисленным вселенным, полным тайн и загадок.

Вот и во мне, как в зеркале, отражаются и достоинства, сильные стороны, и недостатки, уязвимые места. Я дитя своего воспитания, сотканный из нитей прошлого и настоящего…

Я рос в семье, где мягкость и строгость сплетались в тонкий узор воспитания. С меня требовали многого, но и позволяли то, о чём мои сверстники могли лишь мечтать украдкой.

Родители словно танцевали на невидимых весах, удерживая шаткое равновесие. Не было однозначного разделения на строгого отца и всепрощающую маму. Скорее, роли перетекали одна в другую, как тени в сумерках.

И я считаю, мои родители подобрали тот самый золотой ключик к моей душе, сумев оградить меня от бурных ветров вседозволенности, не сломав при этом хрупкий росток моей индивидуальности…

Мы с отцом очень много ходили пешком. Наши пешие прогулки казались бесконечными. Километр за километром, наши ноги отмеряли пройденный путь, а беседы, словно нити, связывали нас с отцом в единое целое.

Никогда не иссякал родник тем для разговоров. Нам всегда было о чём поговорить, и в этом непрерывном потоке слов и шагов заключалась неповторимая магия наших странствий.

В этих диалогах я впитывал бесценный опыт: учился искусству слова, умению трезво мыслить, анализировать по-взрослому и принимать взвешенные решения. И конечно, это была необходимая мне как воздух физическая нагрузка.

Прогулки до квартала Героев Сталинграда стали для нас доброй традицией. Неспешные, размеренные шаги, словно капли времени, отсчитывали минуты, сплетаясь в неспешные два часа. Нам не нужно было спешить, мир сужался до узкой полоски тротуара, а вселенная – до границ нашей беседы. В потоке слов, взаимном тепле голосов исчезали и время, и расстояние, оставляя лишь ощущение бесконечной близости.

– Да вы что, пешком от самого дома? – поначалу поражались бабушка с дедушкой. Со временем они свыклись с нашими маленькими подвигами, но восхищение их не иссякало! (улыбаюсь*)

Навсегда врезалось в память то приятное чувство усталости и надвигающейся дремоты, когда отец, видя мои измученные ножки, подхватывал меня на свои сильные плечи. И тогда, словно на крыльях, мы продолжали наш путь домой сквозь окутанные вечерней тьмой безлюдные улицы, где лишь редкие фонари выхватывали из мрака очертания зданий. Эти поздние возвращения, пропитанные тишиной и умиротворением, стали бесценным сокровищем моей памяти… (улыбаюсь*)

В те времена наши карманы были пусты, но сердца – полны. Мы обладали сокровищем, которое не купишь за деньги – настоящей, непоколебимой дружбой. Нам ничего не нужно было, только быть вместе!

Отец всегда выделялся среди других родителей своим безграничным, почти неземным терпением. А со мной… со мной требовался целый океан этого терпения! (улыбаюсь*)

И отец терпел… Всегда помня, что каждый мой шаг – это преодоление, что даже незначительные мелочи даются мне с огромным трудом. И отец, глубоко вздыхая, готов был отдать все свои силы, и даже всю свою жизнь, лишь бы его сыночек был счастлив в этом жестоком мире…

Лишь бы на моём лице всегда сияла улыбка!

В памяти всплывает яркий эпизод, словно зримое подтверждение сказанному, исполненное глубокого символизма…

Ах, эти шнурки!

Сейчас это вызывает лишь лёгкую усмешку, но тогда они казались неприступным барьером, который я всё никак не мог преодолеть.

И вот, однажды, мы собирались куда-то по делам, а я снова и снова безуспешно пытался завязать эти проклятые шнурки. В который раз, утирая ладошкой слёзы с покрасневших глаз, я отчаянно повторял попытки того, что моими ровесниками уже было освоено…

Увидев мои мучения, отец присел на колено, чтобы помочь.

– Не помогай ему! Пусть сам учится завязывать. Иначе он привыкнет, и ты всю жизнь будешь ему их завязывать! – строго сказала мама. Но отец спокойно ответил: – Ему тяжело, ему необходима помощь…

Мама говорила это не из злости, а с точки зрения моего дальнейшего воспитания и развития. И в её словах была доля правды – я должен был учиться преодолевать трудности самостоятельно, а не ждать помощи.

Отец это прекрасно понимал, но он видел и другую сторону медали – растерянность и отчаяние в моих глазах. Поэтому он и поступал так, как велело ему любящее сердце и здравый разум.

Конечно, капризы и слёзы, сопровождавшие завязывание шнурков, почти стёрлись из памяти. Лишь мелкие осколки воспоминаний, окутанные густым туманом, изредка всплывают, как далёкие звёзды на ночном небе.

Вспоминая эти шнурки, на лице появляется улыбка. Сейчас это кажется смешным, нелепым. Пройдёт немного времени, и я научусь их завязывать. И этот барьер, когда-то казавшийся непреодолимым, забудется, словно дурной сон.

Однако с каждым днём взросления эти шнурки, словно зачарованные, будут менять свой облик, трансформируясь во что-то новое, становясь очередным, казалось бы, непреодолимым препятствием…

Поэтому слова моей мамы станут пророческими. (слегка улыбнулся*)

Но отец мой, однажды избрав этот путь, не собирался с него сворачивать. Он был полон решимости довести начатое до конца, во что бы то ни стало.

Он был моей опорой в детстве, надёжной гаванью в юности. И даже когда я вырос, стал большим и, казалось бы, совсем самостоятельным, его забота и поддержка остаются неизменными…

Я всегда нуждался в его помощи, словно росток, тянущийся к солнцу. И стоило ему лишь слегка помочь мне, как я расцветал, превосходя сам себя. Так было всегда, такова была его волшебная сила!

И этот свой отцовский долг он нёс с непоколебимой преданностью, искусно чередуя моменты искреннего восхищения с жёсткой, порой болезненной, но всегда разумной критикой. Именно это сочетание и заставляло меня неустанно двигаться вперёд, к новым вершинам!

Однажды, тёплым вечером на улице Советской, отец повстречал своего старого наставника из художественного училища. Александр Валерьевич закончил его с отличием много лет назад.

– Что нового, Саш? Чем занимаешься? – спросил мастер.

Отец взглянул на меня с такой теплотой, что, казалось, солнце отразилось в его глазах. Его ладонь, коснувшись моей головы словно благословение, была невесома, как дыхание ветра. И в голосе, когда он произнёс, звучала несокрушимая уверенность, способная сдвинуть горы: – Воспитываю сына!

И это была чистая правда. (улыбаюсь*)

Пока кто-то строил карьеру, другие погрязли в криминале или пили водку… Мой отец посвятил себя мне, моему воспитанию!

И в подтверждение этим словам, словно эхо из глубины памяти, всплывают слова моей бабушки, Анны Лаврентьевны, тёщи Александра Валерьевича: «Как ты занимаешься со своим сыном – ни один отец так не занимается!»

Несмотря на их непростые отношения, эти слова звучали искренне, от самого сердца. Ведь просто невозможно было не заметить, как отец день за днём дарил мне своё время и внимание, неизменно находясь рядом! (улыбаюсь*)

Глава 17. «Primum non nocere»

Не знаю, почему, но утренние походы в садик навсегда запечатлелись в моей памяти осенней палитрой. Воспоминания рисуют землю, усыпанную багряным и золотым ковром из листьев, и тишину, изредка нарушаемую далёким, тоскливым эхом кукушки.

Чаще всего по утрам мама вела меня в садик, а вечером папа забирал домой. Но бывали дни, когда родители приходили за мной вместе, и тогда начиналось настоящее волшебство – мы гуляли всей нашей дружной семьёй, наслаждаясь каждой минутой, проведённой вместе.

Маленький, я крепко держал родителей за руки и отважно перепрыгивал через лужи и трещины в асфальте, которые в моём воображении превращались в бездонные пропасти и ущелья, на которые становиться в моей игре было нельзя. Наверное, в детстве в такую игру играл каждый… (улыбаюсь*)

Родители сжимали мои ладошки, и мы весело смеялись, оглашая окрестности счастливым эхом. Мы были безмерно, бесконечно счастливы! Я был тем самым волшебным мостиком, бережно хранящим их любовь.

После садика мы любили заходить в кафе-мороженое напротив универмага «Детский мир» возле центрального рынка. Там было восхитительное мороженое!

В памяти всплывает картинка: три шарика этого лакомства, словно маленькие разноцветные планеты, утопали в хрустальной чашечке, щедро политые сверкающим сиропом и припорошённые шоколадной крошкой. А молочные коктейли, мм… это была песня! (улыбаюсь*)

В кафе, с названием, звенящим сказкой – «Золотой ключик», не было привычных стульев. Вместо них высились столы на тонких, высоких ножках. Они, казалось, подмигивали мне, маленькому, затерявшемуся где-то у их подножия. Я чувствовал себя Гулливером в стране великанов. (улыбаюсь*)

Я тянулся изо всех сил, пальцы отчаянно цеплялись за воздух, влекомые манящим призраком мороженого. Родители, с улыбкой, вручали мне чашечку, и я, счастливый, скрывался под этими волшебными столами, наслаждаясь каждым прохладным глотком. (улыбаюсь*)

Отец, неизменный помощник воспитателей и нянечек, преображал унылый пейзаж детского сада пёстрыми, лучащимися детскими плакатами, словно взрывая серые будни фейерверком красок. За этой внешней непринуждённостью скрывалась душа художника – бездонный колодец вдохновения, наполненный трепетной любовью к высокому искусству. В благоговейной тишине он предавался творческой одержимости, создавая картины, исполненные магии и очарования, многие из которых дарил своим родителям.

Я обожал быть рядом с ним в такие моменты. Папа раскладывал в зале стол, и на нём появлялся целый арсенал художника: бумага, карандаши, ручки, альбомы – всё, что только могло понадобиться для творчества.

А я устраивался рядом и тоже что-то увлечённо малевал. Помню, папа отдавал мне целую россыпь разноцветных стержней, и я начинал творить, создавая свои маленькие шедевры! Все руки и лицо раскрашены, будто я рисовал не на бумаге, а прямо на себе. (улыбаюсь*)

Особенно врезались в память акварельные композиции «Рыбки в аквариуме». Мне безумно нравилось их рисовать! Таких картин у меня была целая коллекция.

И все мои шедевры родители бережно собирали на память.

И ещё помню трепетную страсть к изображению котов и кошек. Как завораживало белоснежное полотно листа A4, манило своей первозданной чистотой! И, признаться, отец, движимый отеческой заботой, порой робко пытался сдержать мой неуёмный кошачий портретизм! (улыбаюсь*)

Шучу, конечно.

На самом деле, отец всегда был моим самым преданным зрителем и поклонником любых творческих начинаний.

Просто я, окрылённый вдохновением, беззаботно транжирил дорогую бумагу. Набросав маленького котика, я уже тянулся за новым листом. Рисовал я быстро, с азартом, и бумага исчезала с той же стремительностью.

Когда мы вспоминали эти эпизоды, отец смеялся, говоря: «Да я сам таким был! Возьму огромный лист, нарисую что-то малюсенькое посередине, какую-то «каляку-маляку», и всё… Давайте следующий!»

Помню, как, в отличие от всех родителей, мой отец часто приходил в садик с трёхколёсным велосипедом. Безусловно, тащить его из дома на себе было не очень удобно, тем более велосипед был не из лёгких, и садик к тому же находился не близко. Но мой отец это воспринимал как небольшую зарядку… И этой зарядкой он дарил мне улыбку, здоровье и хорошее настроение.

Неспешно возвращаясь домой по вечерним центральным улицам, мы никуда не торопились. Ласковый ветерок играл с нашими щеками, словно наполняя свежестью не только лёгкие, но и мысли. Отец шёл рядом, а я, изо всех сил крутил педали велосипеда. В этой трогательной, почти идиллической картине было столько тепла и нежности, что, казалось, она никого не могла оставить равнодушным. (улыбаюсь*)

Каждый оборот педалей велосипеда был словно ковка, закаляющая мои ноги. Они наливались силой, обещая в будущем отплатить мне блистательными успехами в плавании, боксе и, конечно, виртуозной игрой в футбол!

Мой организм, словно пробуждающийся вулкан, наполнялся энергией и выносливостью. Отец, с горящими глазами, видел во мне воплощение своей мечты – профессионального спортсмена, а если быть точнее, то лучшего игрока в команде «Заря!».

Совсем немного времени промелькнёт, словно искра в ночи. Я стану чуточку взрослее, и трёхколёсный друг останется в прошлом. И вскоре отец с улыбкой будет носить в садик другой велосипед, с ласковым названием «Зайка-2».

Именно этому трогательному «Зайке-2» было суждено запечатлеться не просто в памяти, а стать настоящей легендой моей личной истории!

Ведь именно на этом скромном детском велосипеде, маленький Саша Доля, то есть я, в свои четыре года, совершит нечто, казавшееся тогда абсолютно немыслимым, подвиг, достойный пера сказочника! (улыбаюсь*)

Мой отец занёс это событие в свою спортивную тетрадь, жирно подчеркнув: «В 4 годика!». Ведь в то, что произошло, было сложно поверить, поэтому возраст был зафиксирован с особой тщательностью.

Это было настоящее испытание на прочность, испытание, которое я выдержал стойко, плечом к плечу с моим самым дорогим человеком, благодаря которому невозможное стало возможным!

Но это всё будет чуть позже…

А сейчас, заболев, мы взяли больничный и остались дома.

Ведь детский сад – это маленький мир, где радость соседствует с хрупким здоровьем. Здесь стоит одному болезненному чиху прозвучать, как по цепочке, будто эхо, разносится волна болезни по всей группе, и уже через день половина малышей кутается дома в одеяла, пытаясь сбить температуру.

Страх перед температурой был чужд моим родителям. В нашей семье к ней относились с философским спокойствием. Ведь жар – всего лишь сигнал, отважное знамя, поднятое иммунной системой в битве с коварным врагом.

В то время как я боролся с болезнью, в детском саду ребятам проводили плановую вакцинацию. Выздоровев и вернувшись в сад, словно повинуясь некоему бездушному плану, я подвергся двойному удару – в один день мне сделали сразу две прививки.

Ослабленный болезнью, организм тут же столкнулся с новым испытанием – вакцинацией, что, безусловно, стало серьёзным стрессом для иммунной системы.

Переступив порог дома, меня одолела всепоглощающая слабость, я погас, словно спичка, на которую с досадой дунули, оставив после былого огня лишь тонкую струйку сизого дыма…

Пожалуй, этот день прочертил окончательную, леденящую пропасть между моим отцом и миром современной медицины, в очередной раз подтвердив горькую истину: здоровье – это наша личная ответственность, хрупкий дар, который нельзя бездумно вверять чужим рукам!

Словно оберегая бесценный Грааль, отец отныне трепетно ограждал меня от всех и вся, лично взяв моё здоровье под неусыпный контроль.

Немного времени пройдёт, и встанет вопрос об удалении аденоидов. Врачи, конечно, видели воспаление, проблему, и предлагали, как им казалось, единственное решение. Но эта перспектива ужасала моего отца, была для него абсолютно неприемлема. Он не мог и представить своего маленького сыночка в холодных стенах больницы.

Отец усвоил простую истину, словно высеченную на скрижалях сердца: «Прежде всего, не навреди!»

Великий Гиппократ, «отец медицины», древнегреческий целитель и философ, провозгласил принцип, обязывающий минимизировать риск и предотвращать любой вред, наносимый пациенту или окружающим в процессе врачевания.

И хотя мой отец никогда не носил белого халата, он всегда, по велению сердца, следовал этой древней истине.

Отец верил: если организму предначертано найти спасение, он проложит себе путь сквозь любые тернии. А если нет? Тогда никакие усилия, никакие лекарства не смогут одолеть неминуемое…

И я разделяю убеждения отца.

Человеческий организм – крепость несокрушимая, способная выдержать натиск любой болезни. Нужна лишь непоколебимая вера в себя, в неиссякаемый источник жизненных сил, что таится внутри, и терпение – великий дар, помогающий пережить самые тёмные времена.

«Настоящими целителями болезней являются природные силы внутри нас», – Гиппократ.

Мой отец ставил отказную подпись…

В памяти всплывало далёкое детство, когда врачи, с тем же напором, убеждали его родителей в необходимости удалить аденоиды. Они добились своего, и родители, охваченные страхом за здоровье сына, согласились на операцию.

Эти дни, пропитанные мрачным страхом, навсегда врезались в его память…

Мужчины из палаты подсадили мальчика, чтобы он попрощался с родителями. Никто не объяснял, что происходит, зачем он здесь и что будет дальше. Сквозь решётки на окнах виднелись мама и папа, но туман решёток затмевал и без того еле различимые лица. Вся обстановка напоминала место лишения свободы. И для него это им и стало. Горькие слёзы и громкий, навзрыд плач крепко обняли малыша…

Мальчик пяти лет лежал один в больнице, печально смотрел в окно, ждал родителей и думал о доме. Лишь перерисовывание машинок со своей рубашки хоть немного скрашивало бесконечный ход часов…

В день операции безлюдные коридоры молча и хладнокровно наблюдали за маленьким человечком, неуверенно переставляющим ножки, с огромным страхом делая каждый крошечный шажок.

Врачи повели ребёнка в операционную. Мрачные стены давили холодом, сея в душе зловещий страх. Детский взгляд зацепился за нагое тело, бездыханно распростёртое на стальном операционном столе. Леденящий ужас сковал дыхание, застилая разум непроглядным туманом. Зрелище словно выжжено калёным железом на скрижалях памяти. Такое не изгладится никогда.

Сердце бешено колотилось, словно пойманная птица, отчаянно пытающаяся вырваться из тесной клетки груди, жаждущая свободы, мечтая умчаться прочь, без оглядки, в спасительную даль.

Для любого взрослого операция – это страшное событие. Можно лишь представить, как это было для ребёнка…

Мальчик опустился в операционное кресло, словно в пасть механического зверя. На голову надвинули зловещий капюшон, оставляя зияющий провал для рта. Мрачное подобие средневековой инквизиции, и маленький пленник ощутил липкий страх обречённости.

Последним, что запечатлели детские глаза, были обрывки неба в глазах склонившегося человека, чьё лицо скрывала белая маска. Сквозь пелену нависшего тумана доносились приглушённые слова доктора, заслонявшего собой безжалостный свет лампы. А затем хлынула густая, всепоглощающая тьма – спокойная и леденящая.

Сознание покинуло мальчика, и он очнулся лишь в больничной палате, окружённый незнакомыми лицами мужчин. В этот тяжёлый час, когда так отчаянно нужна была поддержка родных, он оказался один, вдали от материнской ласки и отцовского плеча. И эти чужие люди стали для него временной семьёй.

Операция прошла успешно. Наваждение рассеялось, но за мнимым благополучием таилась расплата: сбой метаболизма, словно трещина в хрупком фарфоре, и зияющая рана в душе, чьи отголоски ещё долго будут терзать сознание.

Прежде худенький и стройный мальчик начал стремительно набирать вес, и вскоре полненького мальчика с пухлыми щёчками дети стали обзывать и смеяться над ним…

Отец всё это помнил и не хотел такой судьбы для меня. Поэтому он решил пойти иным путём: дать моему организму шанс найти выход и излечить болезнь.

Врачи стояли на своём непреклонно, словно обвинители, выносящие смертный приговор. Удаление аденоидов – их вердикт – было не просто рекомендацией, а безальтернативным условием сохранения здоровья. Иначе, мрачно предостерегали они, последствия будут катастрофическими!

Но отец, чья жизнь превратилась в нескончаемую битву с упрямым недугом, навечно запертым в его многострадальном носу, – о чём безмолвно свидетельствовал неизменный, словно приросший к карману, носовой платок, – оставался глух к их зловещим предсказаниям.

Ему когда-то удалили аденоиды, но злой рок, словно тень, вернулся, обрекая его на вечные мучения, связанные с дыханием…

Вопреки настойчивым уверениям врачей о безопасности предстоящего хирургического вмешательства и мизерном риске осложнений, он был непреклонен, как гранитная скала, о которую разбиваются волны сомнений, и подписал отказ от операции.

Помню, болезнь выматывала меня, тянулась мучительно долго. Нос заложило намертво, каждый вдох – словно попытка пробиться сквозь толщу стекла. Ночи превратились в бесконечную пытку бессонницей.

Неустанно, с нежностью и терпением, отец поддерживал меня. Мы вместе, шаг за шагом, учились дышать заново, дышать носом. Ибо, как гласит древняя японская мудрость, дыхание ртом – смерти подобно.

Каждый прожитый день, словно тонкий луч солнца сквозь плотные тучи, дарил крошечные, едва заметные победы. Излечение давалось нелегко, но мы не сдавались, веря в неминуемый рассвет после долгой ночи.

И в конечном итоге отцовская вера, его упорство оказались сильнее болезни. Мой организм, вопреки мрачным прогнозам врачей, одержал верх. Болезнь отступила, словно испугавшись нашей настойчивости. И я снова, как и прежде, вдохнул полной грудью, ощущая, как живительный воздух свободно струится сквозь нос, а не обжигает горло.

В организме нет ничего лишнего.

Аденоиды помогают организму бороться с инфекциями, особенно в детском возрасте, когда иммунная система ещё формируется. Они вырабатывают необходимые антитела и другие защитные вещества.

Стремясь удалять полностью ткань, которая формирует иммунитет, изучает все вирусы и микробы, помнит пути борьбы с ними всю жизнь – это преступление перед иммунитетом детского организма!

Врачи же, словно зловещие пророки, так же предрекали проблемы с моим «величеством», настойчиво твердя о неминуемой операции, грозя большими страданиями.

– У них что, сразу под нож! – вспоминая, отец сказал с горечью, словно заново переживая те сумрачные дни.

Но, как всегда, отеческая воля взяла верх над обстоятельствами, и проблема рассеялась, словно дурной сон. Дискомфорт исчез, словно его и не было. И эту проблему мы вновь одолели сами, своими силами, без всякого хирургического вмешательства.

Да, действительно бывают разные ситуации…

Нельзя категорично быть за или против.

Однако я считаю, хирургическое вмешательство – это крайняя мера, к которой стоит прибегать лишь в самом отчаянном случае.

Вырезать, удалить – всегда во власти врачей, но исцелить, вылечить – в этом истинное величие медицины, её слава и триумф!

Трагедия современной медицины – это уход от истоков природы и всё более глубокое погружение в зависимость от химии…

Это естественно, ведь фармацевтические компании по всему миру обогащаются благодаря болезням…

Просто никому не выгодно, чтобы мы и наши с вами дети были здоровы.

***

«Первая обязанность врача заключается в том, чтобы не вредить своими руками, не мешать естественному целебному действию природы. Ибо природа всегда точна, у неё не бывает ничего лишнего и бесполезного».

Клавдий Гален, древнеримский врач, хирург и философ греческого происхождения. (129 – ок. 216 г.)

Глава 18. «Вадик»

Вадик… Это имя врезалось в мою память, словно шрам, – на всю жизнь!

Это имя запомнил и мой отец…

Он стал моим первым врагом в этом мире!

Врагом, казалось, не только моим, но и всего сущего вокруг.

Вспоминая этого мальчика, во мне словно разверзается бездна, и я едва сдерживаю бушующий шторм воспоминаний. Всё, что я собираюсь рассказать, – это отголоски пережитых чувств, эхо эмоций, пронзивших меня насквозь…

Так вот, этого мальчика звали Вадик Корсун. Мы уже становились свидетелями его поступков и, судя по ним, начали немножко понимать, кто он…

Но время шло, мы взрослели, и унижения, которые он мне причинял, становились всё более отчётливыми, всё более болезненными. Сдачи ему никто не давал, и крылья безнаказанности у него росли с каждым днём.

Сейчас, оглядываясь назад, не перестаёшь удивляться всей той жестокости, которая жила и развивалась в таком беззащитном ребёнке, только начинающем свой путь в этой жизни, ещё не зная её.

Подлый, жестокий, с садистскими наклонностями – маленький мальчик, стремившийся унижать, опускать, ломать…

Таких в нашем мире хватает, именно они порождают жестокие реалии, отнимая у нас и наших детей волшебство улыбок.

Этот крайне значимый период стал судьбоносным поворотом в моей жизни, разделив её на «до» и «после»…

Наша жизнь разбивается на множество «до» и «после», и вот это – моё первое разделение, которое оказало значительное влияние на моё будущее!

Как я рассказывал, первые дни в садике давались мне тяжело. Да, так бывает… Одни детки легко вливаются в коллектив и чувствуют себя как рыба в воде, а есть детки, которым как-то вот тяжеловато… Им тяжеловато в этом мире общения.

А без общения ты обречён.

Ведь людской мир – это постоянное общение.

Животные же, рыбы, птицы – они живут в мире, где инстинкт – закон, а подсознание – компас. Они живут в танце, где нет места речи, где каждый взмах крыла и каждое движение плавника продиктовано лишь зовом природы.

Мы же, люди, – иные. Мы – наследники дара речи, творцы мыслей и мечтаний, сотканных из слов и взглядов, из невидимых нитей, связующих сердца.

И хотя все мы, что люди, что животные, дети Земли, дышим одним воздухом, пьём одну воду, мир человеческий – это бурный океан диалогов, споров, признаний и откровений, в котором каждый ищет свой берег истины.

Небесная лазурь планеты – обманчиво чиста и безмятежна взирает из космической дали. Кажется, само совершенство…

Но стоит лишь приблизиться, и взор откроется на реки, что текут кровью. Какая обманчивая красота…

Мир – это театр теней, где на сцене вечной трагедии разыгрывается жестокий спектакль жизни и смерти.

Каждый день, словно бабочки, вспыхивают и гаснут тысячи искр бытия, поглощённые неумолимой жаждой существования. Сильный съедает слабого – таков незыблемый закон жизни!

Хищники, чьё существование зиждется на страданиях травоядных, ведут свой неумолимый танец жизни и смерти. И эта извечная охота, этот безжалостный промысел отчаяния, находит мрачное отражение и в сердцах людей…

Взгляни… Видишь, как там, усыпанные деталями конструктора, увлечённо играют двое мальчишек? Если бы перенести эту сцену в дикую саванну, в мир африканских животных, они стали бы зебрами или легкомысленными антилопами – беззащитная добыча для того, кто сейчас, не моргая, наблюдает за ними из тени…

Заметил вон того мальчика? Да-да, того самого, что крадётся к ним со спины, словно тень? Он – хищник, леопард или лев, готовящийся к внезапному, стремительному броску!

Хотя… нет, не леопард и уж тем более не лев. Слишком грубый рёв для таких тонких интриг. Скорее, это подлый шакал, крадущийся в тени, готовый исподтишка вонзить зубы в спину.

В пёстром калейдоскопе человечества, где каждый индивид – неповторимая искра, угадываются отголоски животного мира. В ком-то крадётся лисья хитрость, в ком-то рычит медвежья сила, а в ком-то порхает легкомысленная бабочка. Каждый из нас – это ожившая метафора, зверь, заточённый в клетке человеческой души.

И если уж прибегать к сравнению, то мы с Сашей Ткачуком были как робкие зайчики, а Вадик… был точно гиена, крадущаяся в тени. Удар исподтишка – его излюбленный приём. Подло ткнёт и тут же прячется. Бьёт, когда воспитательница не видит, а чуть что – летит к ней под крыло, словно трусливый шакал, ища защиты.

В психике Вадика зияла какая-то тёмная бездна. Он словно был соткан из другой материи, чужой среди обычных детей.

Первые дни он лишь присматривался, словно хищник, оценивающий добычу. Но с каждой проглоченной безнаказанностью, с каждым моим немым отступлением, в нём росло опьяняющее чувство власти.

Он купался в попустительстве группы, словно в тёплой ванне вседозволенности. Ему была дарована абсолютная безнаказанность, и он с жадностью принимал этот дар.

Вот она, цена непротивления…

Потворствуя злу, мы даём ему взрасти.

Этот мальчик расправит крылья, сотканные из нашей слабости, и вскоре перед нами предстал не просто ребёнок, а маленький, злобный монстр!

И его злоба, словно тёмный росток, пробивалась сквозь хрупкую ткань дней, набирая силу с каждой неделей, с каждым месяцем. Некоторые дети начали уходить с садика, именно потому что их трогал и обижал Вадик. В сердцах родителей зрело негодование, но бессилие сковывало их по рукам и ногам.

Словно разъярённая львица, мать Вадика грудью вставала на защиту своего отпрыска, не позволяя ни единому слову упрёка коснуться его. Страх поселился в глазах родителей и воспитателей, опасавшихся её гнева. И эта слепая защита, словно благословение тьмы, лишь подстёгивала Вадика самовластие, превращая детсадовскую группу в поле его тирании.

Даже вопрос о переводе Вадика в специализированный детский сад, где умеют находить подход к особенным детям, висел в воздухе. Обычные воспитатели и нянечки выбились из сил, пытаясь справиться с ним.

Но мать Вадика, узнав об этом, устроила бурю, такой сокрушительный скандал, что мысль о специализированном саде выжгло из голов всех окружающих. И думать забыли, не то что заикнуться об этом вслух.

Вадик стал настоящим бедствием для сада, для группы, для воспитателей и нянечек. Словно вирус, проникший в здоровый организм, он стремительно заражал всех вокруг своим необузданным поведением, превращая детей в подобие себя.

Вадик взошёл на трон нашей группы, став её самовластным королём. И, как то часто бывает в подобных историях, вокруг трона закружились льстецы и верноподданные. Некоторые, ослеплённые его мнимым величием, начали подражать ему, копируя манеры и перенимая поступки.

Ничего это не напоминает?

Я уже рассказывал подобную историю…

Только вместо детского садика был там птичий двор.

Вадик, словно зловещий мрак, тяготел над всеми нами, и я, разумеется, не избежал его мрачного покрова. Но это было лишь предвестие бури… То, что казалось невыносимым тогда, вскоре расцветёт невинными цветочками на фоне грядущего кошмара. Вадик готовился перейти все мыслимые и немыслимые рубежи, погружая нас в пучину кромешной тьмы…

Я чувствовал себя лишь случайным гостем, в мире, где такие, как Вадик, с первых дней ощущали себя полноправными хозяевами. А ты – всего лишь заяц в их глазах, дрожащий комочек, обречённый быть разорванным на части.

И дай Бог, чтобы сегодня не тронул… дай Бог, чтобы не заметил. Избегаешь его как чумы, держишься на почтительном расстоянии, учишься не попадаться ему на глаза. Целую стратегию выстраиваешь, лишь бы день прожить без очередного подзатыльника, без обидного пинка, коими он так щедро одаривает. Жмёшься поближе к воспитательнице, ища хоть какой-то защиты под её крылом.

Но ведь она не всевидяща, не всегда рядом, не всегда в поле зрения. И вот, когда этот момент наступает, тебя с размаху бьют головой об шкафчик…

Да, да, головой – оглушительные удары, безжалостно впечатывающие в дверцу шкафчика, словно отбивную молотком. А после – железная хватка за шею, и лицом, с размаху, беспощадно, в пол… Душат, с каждой секундой всё сильнее душат…

Ты пытаешься сопротивляться… Но что-то, словно цепями, держит изнутри… Бессилие. В самое сердце проник мерзкий паук, и липкая паутина страха, сотканная им, день за днём опутывала тебя, душа всё крепче в коконе отчаяния.

Ты понимаешь, что ты всего лишь жалкий слабак… Простой зайчик, трепещущий лист на ветру. Где это видано, чтобы заяц осмелился поднять лапу на волка?

О сопротивлении ты и помыслить не смеешь.

В тот день я потерял сознание…

Я точно не помню, что там произошло тогда.

Терял ли сознание или был близок к этому. Не знаю.

Помню одно, слёзы отчаяния обжигали щёки, словно кислота. Дышать жизнью, пропитанной этим ядом, стало нестерпимо…

Вадик, словно хищник, забавляющийся с добычей, в очередной раз растоптал меня, унизил до предела. И, словно ничего не случилось, убежал играть с другими детьми, оставив меня лежать в раздевалке, возле холодной лавки, свернувшимся в жалкий комок боли и обиды.

Воспитательница, увидев меня в таком состоянии, с испугом подбежала, засыпая вопросами. Я, запинаясь, рассказал ей о Вадике, о боли, о потере сознания…

Воспитательница застыла в оцепенении, словно громом поражённая. Это же серьёзный скандал! Она понимала, об этом узнают мои родители. И тогда это будет что-то страшное…

Вадик, конечно, останется безнаказанным. Лишь кривая усмешка тронет его губы, когда воспитательница попытается его пристыдить. Он будто не слышал её слов, неотрывно глядя на меня, робко спрятавшегося за её спиной. В его взгляде читалась хищная жажда, как у коршуна, высматривающего добычу… И неудивительно, ведь его фамилия – Корсун – словно эхом отзывалась в хищном крике этой грозной птицы.

Это был далеко не единственный раз, когда Вадик поднимал на меня руку. Но в памяти особенно отчётливо запечатлелся эпизод, когда он с остервенением бил моей головой об асфальт. Помню, всё начиналось как будто в шутку, в какой-то болезненной игре, которая, словно злая спираль, раскручивалась до чудовищных масштабов…

Это случилось во время обычной прогулки…

Никогда не забуду, как, за долю секунды между ударами, я видел играющих на площадке детей, их беззаботный смех отзывался ледяным эхом в моей голове. И в этот же миг – новая, «нежная» ласка Вадика, впечатывающая мой висок в шершавую поверхность асфальта.

Эти моменты врезались в память, как осколки стекла, и вынуть их, кажется, уже невозможно…

Но именно тот день, когда в раздевалке меня настигла тьма, стал той самой яркой, переломной точкой, после которой хлынули великие перемены!

Когда отец пришёл за мной, воспитательница, с испугом застывшим в глазах, торопливо поведала о случившемся. Говорила она уклончиво, избегая деталей, словно боясь накликать неведомую беду. Поэтому отец толком ничего и не понял.

И только когда мы шли домой, я, запинаясь, начал рассказывать, что произошло. Лишь тогда отец осознал: я потерял сознание. В его взгляде смешались шок и гнев. Отец вложил душу в моё развитие. Я не был слабым… Далеко таким не был.

Да, это была абсолютная истина. Я не был слаб физически, но моральная хрупкость разъедала меня изнутри, словно кислота. Чёрный паук страха, сплетя плотную паутину вокруг моего сердца и души, лишил меня воли. Я оказался не в силах разорвать его липкие нити.

Парализующий страх перед Вадиком сковал меня. Его боялись все – без исключения. Поэтому никто и не смел поднять голову, и я был лишь одним из молчаливой, испуганной толпы.

Несложно представить состояние моего отца…

Острые осколки пронзают сердце, когда узнаёшь, что над твоим ребёнком так жестоко издеваются.

Для моего отца моё откровение стало громом, словно ледяной душ, который заставил действовать немедленно!

Отец, как мог, сдерживал бурю эмоций, клокотавшую внутри. Сердце бешено колотилось, рвалось из груди, подгоняемое яростью, он понимал, что должен держать себя в руках. Но желание врезать этому мальчику было огромным, нестерпимым!

Моему отцу было не комфортно разбираться в кругу женщин. Так уж принято, мужчина должен разбираться с мужчиной, то есть отец с отцом.

Именно поэтому он и попросил самых близких женщин, взять на себя столь деликатное и ответственное дело: отправиться в детский сад и, по-матерински мудро, разобраться в этой ситуации.

Оставлять безнаказанно такое было нельзя!

Этому беспределу требовалось положить конец, немедленно!

Но на отцовский зов о помощи никто не откликнулся. Ни бабушка, ни моя мама в тот злополучный садик так и не пошли.

И тогда отец решил, решать всё по-мужски, не получается словами, будем кулаками!

В голове отца, как искра в пороховом погребе, вспыхнул дерзкий план. Мой отец ставит себе за цель наказать Вадика! Но не своими руками, а моими кулаками.

Отец хранил в памяти своё детство, свою юность – робкий трепет страха, хрупкость слабости, жгучие оскорбления… Он не желал мне и доли подобной судьбы. Он ставит твёрдую цель: оградить меня от любой обиды, чтобы никто и никогда не посмел безнаказанно оскорбить меня…

И отец начинает усиленную, очень жёсткую со мной подготовку. Мы серьёзно начинаем заниматься спортом.

Словно кокон, отгораживающий от мира, мы почти на месяц укрылись дома, под благовидным предлогом больничной справки. Ни дня передышки, ни минуты послабления – лишь изнурительные тренировки, спартанское воспитание, выковывающее сталь из детской податливости.

Помню, как же мне тяжело давалось держать кулаки… (слегка улыбаюсь*)

Я плачу… Слёзы катятся по щекам. Отец был человеком взрывным, словно пороховая бочка, лучше было его не выводить из себя.

Навсегда врезался в память тот день, когда он заставлял меня стоять в боксёрской стойке. А у меня всё не получалась в ней стоять держа сжатыми свои кулаки.

Отец злился, очень злился… Его ярость росла от того, что мы не могли справиться с такой, казалось бы, элементарной задачей. Это была настоящая трагедия для нас обоих…

Ведь в этом мире ты обязан уметь стоять в боевой стойке, держа кулаки на страже у подбородка.

Вся наша жизнь – арена, где каждый миг – бой за честь, за право на дыхание.

А я… лишь тону в слезах, захлебываюсь ими.

Отец, не в силах больше терпеть моё нытьё, взрывается криком…

Отец ненавидел, когда я ною. Мои слёзы, как красная тряпка, взбешивали его. Достаточно было одного всхлипа, одного дрожания губ, и гнев его вспыхивал, словно огонь, испепеляя всё вокруг! А я… я так часто хотел плакать.

Нет, слёзы были не от того, что был плаксив. Я никогда не любил их. Даже в младенчестве мои глаза оставались сухими без веской причины. Просто… оно как-то само…

Незваные, они вдруг начинали предательски скользить по моим щекам…

Отец презирал слабость и сюсюканье, справедливо полагая, что закалить сталь можно лишь в огне. Его уроки были суровы, а тренировки беспощадны. Только так, считал он, из робкого зерна можно взрастить дуб, способный противостоять любым ветрам.

Всё было подобно подготовки к великому бою.

Отец, мой личный тренер, лепил из меня бойца, и мы истязали себя тренировками до изнеможения.

Готовились преподать урок!

Это не Вадик был таким сильным, это мы были такими слабыми. Наша группа, словно плодородная почва, сама взрастила его мощь…

Отец жаждал возмездия!

Эта жажда рождала нечеловеческие нагрузки, испытания на пределе возможностей. Это было необходимо, чтобы сокрушить гнетущего противника! Чтобы cвернуть с дороги позора, с которой сойти не так уж просто…

Отец помнил эту дорогу до боли в сердце: ведь когда-то, спотыкаясь о камни судьбы, брёл по ней сам…

Он помнил всё это так живо, словно события разворачивались вчера, а не были погребены под толщей минувших лет…

Глава 19. «Доша»

Весна 1988 года.

Весенние каникулы распахнули для всего 8-го «Г» класса врата в солнечный Сочи – путёвки обернулись волшебными билетами в город, утопающий в лазурных объятиях моря и заснеженных вершин Кавказа.

Тогда никто и не подозревал, какой зловещей тенью обернётся это «незабываемое» приключение…

И мальчишки, и девчонки, трепетно готовились к этой поездке, стараясь предстать во всей красе, демонстрируя свои лучшие наряды. Саша, словно подхваченный волной всеобщего воодушевления, не стал исключением – он щеголял в одежде, скроенной по последнему писку моды того времени, являя собой живое воплощение стиля.

– Ну, Санька-то, как всегда, – глаз не оторвать! А чуб – просто загляденье, ух, какой моднячий! – нараспев, с придыханием, не уставала восхищаться тётя Таня своим обожаемым племянником.

В Сочи Саша взял с собой семейную драгоценность – дорогой сердцу фотоаппарат «ФЭД», подаренный родителям в день их свадьбы.

Фотография пленила многих, но обуздать её оказывалось непросто. Творческий, полный колдовства процесс требовал ангельского терпения. Искусство, доступное лишь избранным…

Проявление плёнки, каждая катушка которой стоила целое состояние, превращалось в таинственный ритуал, достойный секретной военной лаборатории. Чаще всего это магическое действо разворачивалось под покровом ночи, чтобы никто не нарушил священную тишину ванной комнаты – обители кромешной тьмы.

Валерий Игнатьевич не скупился на фотопринадлежности, видя, как горит огонь увлечения в глазах сына. Он был готов поддержать его страсть до последнего рубля.

Город Сочи встретил ребят без особого радушия. В памяти Саши эта поездка осталась с горьким привкусом и одновременно яркой искрой, ставшей важным импульсом на пути к самосовершенствованию…

Детей расселили по квартирам многоэтажки, словно раскидали детали огромного пазла, который каждое утро приходилось собирать заново.

Микрорайон казался тихим и сонным. Но эта тишина была обманчива…

Местные, смирив приезжих оценивающими взглядами, не преминули предупредить: «Будьте здесь осторожнее, были случаи столкновений с местными ребятами!»

И долго ждать не пришлось.

Наутро, словно футбольная команда, восемь юных душ неспешно брели по живописной набережной. Вдыхая полной грудью пьянящий, чуть терпкий аромат морского бриза, они неожиданно наткнулись на подобие военного поста. Тут же началась перекличка: откуда, куда, и сколько звонкой монеты завалялось в карманах…

В разгар этой «милой» беседы один из парней, заприметив дорогую вещь, бесцеремонно взял её в руки.

– Твой фотоаппарат? – небрежно бросил он, с головы до ног окинув Сашу оценивающим взглядом, словно прикидывая возможные риски и последствия будущего преступления.

– Да, мой, – тихо ответил Саша, прекрасно понимая подтекст вопроса и к чему всё это ведёт.

– А давай я вас щёлкну! Становитесь вон там! – произнёс парень с ухмылкой, алчно разглядывая дорогую технику.

Мальчики неохотно, но послушно отступили на несколько шагов назад, готовясь замереть в кадре. В этот миг улыбался лишь фотограф, его довольное лицо контрастировало с их застывшими масками серьёзности.

– Да, конечно, я понимал, что это всё… – отец словно ощущал на языке горький привкус пепла, вспоминая те события. – С фотоаппаратом я уже мысленно попрощался. Состояние у нас было не из самых приятных – словно тебя медленно опускают на самое дно…

Трое местных парней, не отрываясь, жадно разглядывали фотоаппарат. В их взглядах читалось вожделение, но они понимали: украсть его – не мелочь из кармана стащить. Это серьёзное преступление, которое навряд ли останется безнаказанным. Поэтому парень, сфотографировав, нехотя и медленно протянул дорогую вещь владельцу… В его движении сквозило разочарование, словно он упускал ускользающую мечту.

Этот случай стал для Саши горьким уроком. Отныне он старался лишний раз его не брать с собой, и это уберегло дорогую технику от неминуемой беды…

Возвращаясь домой после очередной прогулки, ребята улыбаясь проходили мимо местного училища – обшарпанного, угрюмого здания, как вдруг их пронзил сипло-шепелявый свист.

– Стоять! – рявкнул властный голос, заставив их обернуться.

Перед ними возникла ватага местных – наглых, дерзких, куда старше, чем та троица на набережной. Настоящая бандитская группировка, от которой веяло опытом и презрением к закону.

В их движениях и словах чувствовалась отточенность уличных грабителей – мастеров «гоп-стопа».

Вопросы посыпались, словно пули из автомата, пронзая тишину: «Кто такие? Откуда?»

Местные наседали со всех сторон, сжимая кольцо, словно беспощадный пресс, выжимающий последние капли надежды.

– Из Ворошиловграда?! – переглянулись местные, и во взглядах их мелькнула неприязнь. – О, приезжали тут одни… Перед вами… Тоже из Ворошиловграда. Наших поколотили. Нехорошо вышло…

В словах и поведении местных сквозила неприкрытая враждебность. Поддразнивания, насмешки, хамство – казалось, дно их цинизма бездонно. Как выяснилось позже, виной тому были недавние гости, десятиклассники, тоже приехавшие отдохнуть, но давшие местным отпор, запомнившийся надолго. И теперь, услышав до боли ненавистное название города, они обрушивали свой «справедливый» гнев, мстя с удвоенной яростью за былые обиды.

– Деньги-то есть? – парень, возвышавшийся над остальными, вперил в них ледяной взгляд хищника, высматривающего добычу.

– Нету… Мы на pepsi всё потратили. – прозвучал робкий ответ.

– О, pepsi – это славно! – просиял рыжий парень, чьи торчащие зубы придавали ему сходство с кроликом.

Началось тотальное разоружение. Ему аккомпанировали лёгкие удары в живот.

И вскоре у отдыхающих не осталось ни единой бутылочки заветной, диковинной pepsi.

– Ну вот, а вы говорите, ничего нет, – паренёк с кроличьими зубами осклабился, ощупывая карманы ребят и выуживая оттуда звенящую мелочь. – Врать нехорошо!

– Ну-ка, ну-ка… Что тут у нас? – протянул один из местных и, словно фокусник, отточенным движением сорвал с груди Саши значок рок-группы «Europe», символ той эпохи.

Очередь дошла и до Славика. Но в отличие от одноклассников, покорно отдававших свои сокровища, он не собирался молча стоять. Пока остальных сковал ледяной страх, Славик единственный осмелился сказать наглецам «нет».

– Что ты, сопляк, вякнул? – прохрипел рыжий, словно не веря своим ушам от такой дерзости. Не успел Славик и глазом моргнуть, как в солнечное сплетение врезался кулак. Воздух вышибло, и мальчишка, согнувшись пополам, судорожно глотая воздух, обхватил живот руками, словно пытаясь удержать расползающуюся боль.

Но, собрав воедино волю, мальчишка выпрямился и, увидев лукавое лицо рыжего насмешника с его ехидной, заячьей улыбкой, не смог сдержаться и неожиданно вложил всю свою ярость в увесистый, ошеломляюще отважный удар, обрушив его точно в цель!

В это же мгновение, друзья рыжего, словно свора взбесившихся разъярённых псов, вцепились в Славика, кромсая его волю яростными ударами. Каждый взмах кулака отзывался гулким эхом в зловещей тишине мрачного района.

Одноклассники же, словно парализованные страхом, застыли в оцепенении, безмолвно наблюдая за этой жестокой расправой, не смея издать ни звука.

Конечно, один против толпы, – итог сопротивления был предсказуем. Но суть заключалась не в исходе. Важно было то, как это отчаянное сопротивление сорвало маски, обнажив истинные лица…

Лишь тяжёлые и внезапные ситуации показывают, кто есть кто!

И эта ситуация стала тем самым кривым зеркалом, в котором каждый увидел себя настоящего, своё истинное отражение…

Саша никогда не претендовал на звание авторитета. Многие же его одноклассники, напротив, купались в лучах мнимого величия и силы.

Вспоминая, отец мне скажет: «Состояние было подобно помойному ведру, в которое наплевали… Я был в классе хоть и не самым слабым, но находился рядом с таковыми. Наверное, этот момент показал мне, что не такие уж и авторитеты мои одноклассники. А вот Вячеслав Сиренко, тот единственный из нас, кто оказал сопротивление после этого случая, стал героем!

И классный руководитель, и все одноклассницы, узнав об этом, что мы все стояли, а он начал драться, качали головами… Для нас тот прошедший день стал гнетущим позором, а для него – отвагой!

Все были, конечно, в шоке, что Славик, который никогда не претендовал на звание сильного в классе, был спокойным и незаметным, в нужный момент проявил мужской характер.

Этот день я запомнил на всю жизнь. Для меня он стал примером, как из одной и той же ситуации можно выйти совершенно по-разному: кто-то с честью, кто-то с позором…

Это был момент, от которого хотелось отвернуться, зарыться лицом в подушку и забыть. Но именно такая горечь, словно заноза, заставляет взглянуть правде в глаза и взять себя в руки. Не сразу, не в одночасье, но эта боль проникает в самое сердце, терзает душу и не даёт беззаботно жить…»

Этот день не мог остаться забытым.

Размышления, анализ, переосмысление…

Именно так и было с моим отцом.

Безнадёжная тоска висела в воздухе. Свинцовое небо за окном уныло отражалось в глазах ребят, вторя их общему настроению. Каждый грезил лишь об одном – поскорее вырваться из этого плена и вернуться домой в родной город.

Теперь мальчики старались лишний раз без присмотра учительницы и носа на улицу не высовывать. Даже в столовую, что располагалась на внушительном расстоянии, ходили, плотно сбившись в стайку, под её неусыпным оком, словно пугливые утята, робко прильнувшие к материнскому крылу на пути к водопою.

А потом, словно луч солнца после грозы, ворвался приятный вечер. Ребята, всем классом, собрались в большой комнате, погружённой во тьму. В полумраке звучали голоса, рассказывающие таинственные истории. И в этот момент Светлана, смущённо присела на кровать рядом с Сашей. Лёгкое касание её руки пробудило в юноше неведомый огонь, искорку чувства к однокласснице, на которую он прежде не обращал особого внимания.

Из той поездки Саша вернулся словно опалённый пламенем внезапной, всепоглощающей влюблённости. Образ Светланы Комарист, подобно навязчивой мелодии, звучал в его мыслях, день ото дня набирая силу.

А Светлана… она была неприступной крепостью, принадлежавшей Павлу Крамару, харизматичному лидеру школы №55. Павел – бессменный капитан школьной команды по начальной военно-спортивной подготовке.

Выходец из обеспеченной семьи, сын учительницы английского – что в те времена звучало почти как дворянский титул. А его роскошная овчарка, с лоснящейся, словно бархат, шерстью и царственной осанкой, казалось, сошла прямиком со страницы глянцевого западного журнала, дышащего недосягаемым шиком.

Той же весной случился инцидент с контурными картами. До обидного, до щемящей боли неприятный для того, кто, униженный, собирал их с грязной земли. В тот момент Павел, быть может, и не подозревал, что этот мальчишка, собирающий его разбросанные вещи, тайно вздыхает по Светлане. А может… и догадывался. И тогда это унижение стало изощрённым способом указать незадачливому поклоннику его место.

Да, те чувства дышали юношеской невинностью, робкой наивностью, с которой каждый из нас знаком. Помните, как в школьные годы сердце замирало при виде «того самого» человека, с которым едва ли удавалось обменяться парой слов? Случайная реплика становилась сокровищем, а взгляд – целым событием!

Именно такой трепетной, невинной и чистой, словно родниковая вода, озарённая лунным светом, любовью и был сражён юноша. В своём воображении он воздвигал хрустальные замки, населяя их призрачными грёзами, сотканными из лунного серебра и шёпота звёзд, и тем самым лишь разжигал пламя своей страсти к недостижимому идеалу.

Но эта же любовь, словно спасительный маяк, заставляла его пробуждаться. В ней он находил силы, чтобы изменить себя, восполнить пробелы, накапливавшиеся годами…

Павел в свои годы одарил поцелуями столько девочек, что пальцев на руках не хватит, чтобы сосчитать все его победы, а Саша в свои юные лета толком не ведал, что это за неведомая материя… и пребывал в блаженном неведении.

И тут же всплывает воспоминание из пятого класса, когда, подслушав разговоры сверстников о том, как родители занимаются любовью, Саша с непоколебимой уверенностью заявил: «А мои родители – нет!»

– Эге, наивный, да все взрослые этим занимаются! И твои тоже, – насмешливо протянул приятель, хлопнув Сашу по плечу и погрузив его в пучину раздумий…

В школе была повальная мода на игру с именами и фамилиями, этакое лингвистическое жонглирование. Всех забавляло, во что превратятся личные данные, если ловко скомбинировать начальные буквы имени с финальными аккордами фамилии, или наоборот, вывернув всё наизнанку.

И вот однажды, Света, склонившись над исписанным тетрадным листком в клеточку, вывела красивым почерком: «Саля Доша». Показала Саше, и даже представить себе не могла, какой причудливый виток судьбы уготован этой невинной шутке…

Саша родился в Камброде, и первые годы жизни навсегда вплелись в память яркими красками этого уголка. В пятом классе судьба забросила его на квартал Героев Сталинграда, в строгие объятия школы №55. Тогда всё здесь казалось чужим и неприветливым.

Камброд же остался в сердце нежной акварелью воспоминаний, тихой гаванью детства, где обитали старые друзья и знакомые, словно верные маяки, манящие к родным берегам. И при первой же возможности он возвращался туда, с трепетом ступая по улицам, пропитанным ностальгией.

Александр Вольский, Александр Кондратов, Александр Доля… Все они были родом с улицы Тельмана, словно ветви одного дерева. Но теперь Саша Доля наведывался сюда, в гости, – корни его пересадили в новостройки, в молодой квартал, где родителям выделили квартиру.

Однажды их настиг разговор, важный и значимый для юных сердец, но, вероятно, наивный и примитивный в глазах взрослых.

– Я буду Казаком, – заявил гордо один из ребят.

– Казак? С чего вдруг? – искреннее удивление отразилось на лицах товарищей.

– Да просто понравилось, – неопределённо пожал он плечами.

– Ну, а я тогда буду Есаулом, – с вызовом произнёс Александр Вольский.

– Сань, а ты кем будешь? – вопросительный взгляд устремился к третьему другу.

– Не знаю, – в ответ лишь растерянное пожатие плечами.

– Тебе тоже кличку надо придумать, Сань… Чтоб было как у нас.

Над мальчишеской компанией нависла тишина, прерываемая лишь изредка чириканьем птиц.

– О, придумал, будешь Фант! – вдруг воскликнул Казак, словно его осенило яркой вспышкой.

– Фант? – с сомнением переспросил Саша, пробуя новое слово на вкус. – Почему Фант?

– Да есть один… авторитет с таким прозвищем… С квартала Димитрова.

Парк Первого мая, манил Сашу с неумолимой силой. Здесь, под сенью ветвистых деревьев, его всё чаще окликали Фантом. Но это прозвище казалось чужим, непонятным, словно рубашка, с изнанки усыпанная колкими волосками, от которой хотелось поскорее избавиться, сбросить её и забыть.

Однажды, на живописном берегу Северского Донца, у подножия Весёлой горы – так любовно именовали село в окрестностях города, куда все съезжались поплавать в жаркие дни, – судьба свела Сашу с Бошей, камбродским авторитетом, чья комплекция напоминала скорее античного богатыря, поражавшего своей мощью и величием. В этот самый миг, словно вспышка молнии, в памяти Саши возникла та шутливая запись на листке, где Света – его любовь – играючи переиначила его имя и фамилию…

С этого дня родился Доша – человек, чьей ежедневной ношей стала борьба за признание и авторитет!

Это прозвище – отблеск ослепительного сияния Светы, неугасимое знамя его бездонной, всеобъемлющей к ней любви!

Эта любовь, подобно всепоглощающей буре, толкала его на поступки доселе невообразимые, граничащие с безумием, необъяснимые для разума и чуждые пониманию окружающих…

Глава 20. «Лидер»

От клейма позора не застрахован никто. Порой тропа, ведущая к нему, возникает словно из ниоткуда, и каждый из нас рискует оступиться. Лишь единицы успевают вовремя свернуть, избежав падения в бездну бесчестия, для остальных же эта дорога становится вечным водоворотом…

Отец помнил это до мельчайших деталей, словно зарубцевавшуюся рану на сердце. Он выстрадал свой путь – от презрительного шёпота за спиной до незыблемого авторитета. Он познал истину: лишь неукротимое стремление способно выковать новую личность из пепла былого, сломить оковы слабости и вылепить себя заново.

Отец не знал праздности. Каждый день был на вес золота.

Мы не тратили и минуты. Да, случалось, и слёзы, смешиваясь с потом, орошали мои щёки в те дни, но они были целительны – выжигали слабость калёным железом!

Да, мы и прежде занимались спортом, но теперь тренировки обернулись откровением, вспышкой сознания. Я узрел их высшую цель, ощутил кровную необходимость. Они стали горнилом, в котором закаляется сталь моего духа. Чёткий распорядок дня – как отчеканенный шаг солдата. Дисциплина – безжалостный истукан, не знающий ни жалости, ни послаблений.

Практически месяц вынужденного больничного

преобразил меня до неузнаваемости.

Эти недели стали настоящим восхождением к себе новому!

В детский сад я вернулся окрепшим. В каждом движении ощущалась зарождающаяся сила, а взгляд искрился решимостью и непоколебимой целеустремлённостью.

В первый день, когда за мной пришёл отец, воспитательница, не в силах скрыть изумление, прошептала: «А с кем Саша побыл? Он так возмужал!»

Но это было лишь началом моего преображения…

Отец лелеял светлую мечту: взрастить во мне, сыне его, несокрушимую крепость духа и тела. И первым камнем в фундаменте этой мечты стал бассейн.

Мы пришли на плавание очень рано. Помню, отец, держа меня за руку, привёл в спортивный комплекс «Юность», когда я был ещё совсем крохой. Там, казалось, плескалось море – огромный, в пятьдесят метров, бассейн. Высоченный потолок лишь добавлял размаха и некой торжественности этому водному царству. Для моих детских глаз он был поистине безбрежным, величественным!

Ах, никогда не забуду эти ощущения, эти чувства, этот трепет, когда впервые выходишь из раздевалки на свет, к воде. Как мощная волна свежего воздуха обрушивается на тебя. Сердце замирает на мгновение. И каждый раз как в первый, по телу бегут мурашки…

Захватывающая дух панорама бассейна распахивается навстречу: симфония плеска и водяной пыли, натянутые струны разноцветных буйков, рассекающие зеркальную гладь. И трамплины, откуда отважные смельчаки бросаются в объятия водной стихии. Дух потрясает!

Я всегда смотрел на эти вышки с каким-то заворожённым трепетом. Особенно на те, что ютились под самым куполом бассейна. Они внушали первобытный ужас, стоило лишь представить себя на месте отчаянного, рискнувшего шагнуть в пустоту…

Кстати, мой друг Александр Ткачук посвятит всего себя прыжкам в воду. Впереди его ждёт путь, полный головокружительных взлётов и падений, тернистый, но усыпанный искрами будущих триумфов и регалий. Он достигнет больших высот в этом виде спорта!

Эта вода… она пленила своим неземным великолепием. Словно в зеркале, я видел своё лицо, озарённое восторгом. Вода, казалось, улыбалась мне, и было ощущение, что не я, а она жадно впитывает мой образ.

Ах, эта кристальная чистота! Прозрачная глубина с лазурным отблеском – истинный аквамарин, словно заточённый в строгую геометрию бетона. Сапфир, нежно мерцающий в каменной оправе.

Конечно, невозможно забыть этот запах хлорки. Нельзя сказать, что он противный, нет, в нём есть что-то такое неуловимое, что делает бассейн… бассейном. Но после тренировки, собираясь домой, непременно нужно зайти в душ, смыть остатки этой воды с тела, избавиться от её плена.

Помню, мы ходили на плавание вечером. Вернее, если быть точным, это была секция «прыжки в воду». Пока мы переодевались, разминались и занимались гимнастикой, на улице сумерки сгущались. И именно в этот момент, когда свет дня окончательно таял, рождалось волшебство, запечатлевшееся в моей памяти навсегда: под куполом бассейна, во всю его длину, располагались огромные окна. И когда на улице воцарялась тьма, когда вечер заглядывал в эти окна, именно тогда передо мной представала вся непередаваемая красота и грандиозность этого места!

Когда Лиза узнала о наших походах в бассейн, в её глазах зажёгся огонёк – она тоже мечтала рассекать водную гладь вместе со мной. Дедушка, словно верный лоцман, заботливо приводил её на занятия. Но, в отличие от семьи Лизы, мой отец был фанатично предан спорту. И потому мы продолжали ходить, а Лиза вскоре перестала появляться, так как её семья ставила строгий приоритет на учёбу.

Отец мой горел неугасимым пламенем – мечтал взрастить чемпиона! И, как это часто бывает, чтобы создать чемпиона, нужно сначала самому им стать – хотя бы в душе. Вот и отец, словно кузнец, выковывал себя, являя пример несгибаемой воли и целеустремлённости. Я наблюдал, впитывал, повторял…

Отец, договорившись с тренером, плавал со мной. Тренером была юная девушка, хрупкая на вид. Помню, как в первый день, когда отец привёл меня на тренировку, она помогла мне вскарабкаться на турник, и с её лёгкой руки я сделал свои первые, такие неловкие, но такие важные подтягивания.

Отец считал меня ещё слишком маленьким для покорения турника, оставляя это на потом… Но, узрев мою решимость, сам загорелся этой идеей, пообещав себе вскоре воплотить её в жизнь.

Как раз тогда мы с мамой отправились на каникулы в деревню…

Кстати, по нашему возвращении домой произошла трогательная и забавная сцена. Разлука с отцом оказалась столь долгой, что, увидев его, я робко спрятался за мамину спину.

«Да, ты был таким… мой сыночек, который всегда немножко стеснялся», – вспоминал отец с улыбкой.

За время нашего отсутствия отец превратил дом в настоящий спортивный зал. Деревянный турник был разборным, разной высоты, каждый со своим предназначением, гордо возвышаясь, словно ожидая моих подвигов. Отец увлечённо пилил, искал подходящие палки, стругал, обтёсывал, и за считанные дни его творение было готово.

Этот турник – осязаемое воплощение отцовской любви, молчаливый памятник его неугасаемому желанию взрастить во мне силу духа и тела, сделать настоящим мужчиной!

Отец часто вспоминал, как турник помог ему собрать волю в кулак…

– Турник дома повесь, Доля, – процедил физрук, скривившись в презрительной усмешке, словно выплюнул ком ядовитой слюны, – идёшь на кухню – подтянись!

– «Я тогда и разу подтянуться не мог, – улыбнулся отец, вспоминая прошлое. – Учитель, помню, сказал это с таким пренебрежением. Но знаешь, я не обиделся. Я воспринял это как шанс вылепить из себя нечто иное. И я воспользовался этим.

Гениально было придумано, скажу я тебе, гениально!

В начале восьмого класса я повесил домашний турник. Тогда же разгорелся спор с Лёхой, чья скептическая усмешка стала для меня вызовом. Видя меня, он не верил, что к концу учебного года я смогу подтянуться десять раз.

С этого дня турник стал навязчивой идеей и моей целью. Я ответственно выполнял «домашнее задание», каждое моё перемещение на кухню превращалось в ритуал, где я не мог пройти мимо, не повиснув на нём, словно альпинист, отчаянно вцепившийся в отвесную скалу…

И вот, в мае, я сдал на пятёрку долгожданный экзамен, подтянувшись десять раз!»

В жизнь отца турник ворвался в восьмом классе, для меня же освоение турника началось ещё задолго до школы.

За тренировку я подтягивался на нём бесчисленное количество раз. Каждое движение, каждый рывок фиксировался в нашей спортивной тетради, исчерченной частоколом палочек. Одно подтягивание – одна чёрточка, кувырок – ещё одна отметка. Мы с отцом были изобретателями множества собственных спортивных упражнений на турнике.

После тренировки мы подсчитывали, сколько за сегодня раз я сделал тех или иных упражнений. Тетрадь превращалась в поле битвы цифр, состоявших из частокола, а в моих глазах разгорался неудержимый огонь к спорту. Отец умело подбрасывал дрова в этот костёр, подслащивая вкус победы маленькими, но такими желанными сладостями. (улыбаюсь*)

Отец превращал обыденность в игру, щедро одаривая меня за успехи. Призом служила то шоколадная конфета – чаще всего, этакий «Гулливер» в миниатюре, – то горстка разноцветного монпансье. Награда, конечно, соответствовала сложности задания. За покорение особенно трудных вершин полагался и трофей послаще! (улыбаюсь*)

Отец верил, что эти маленькие испытания определят мою судьбу. И, как всегда, он оказался провидцем. Именно этот турничок стал моим спасением.

Отец, словно вихрь, подхватил меня, вырывая из лап отчаяния. Он спас меня от пути позора, кропотливо переплетая нити моей судьбы в новое, лучезарное полотно будущего.

И этот турник… да, он стал неотъемлемой частью этой спецоперации по моему преображению!

Плаванье, турник, бег, велосипед, долгие прогулки, стиснутые в волевом усилии кулаки, психологический настрой, ежедневные мужские разговоры… Всё это закаляло меня, превращая из робкого зайчика, каким видел меня Вадик, в человека, ощущающего в себе силу и смелость.

В нашей группе разразился бунт!

Вадик не был готов к тому, что ему будут оказывать сопротивление. Элемент внезапности сыграл мне на пользу. Обстановка в группе забурлила, словно потревоженный улей, меняясь с калейдоскопической быстротой. Я молниеносно наверстал упущенное. Вскоре воспитательница уже говорила: «В нашей группе сформировалось два лидера, Ваш сын и Вадик. Одни детки тянутся к Саше, другие – к Вадику».

Да, я стал лидером! Это было похоже на сон…

Для меня это была ошеломительная победа!

У меня появилось много друзей. Я уже был далеко не тот Саша, который обиженно стоял с краю всех событий.

Теперь я – в самом эпицентре внимания!

Я ходил с ровной спиной и гордо поднятой головой.

Я смотрел своему прежнему страху в глаза…

В памяти всплывает один эпизод: в укромном уголке, где стена прорезалась тонкой трещинкой, показались муравьи – словно тёмные рубины на блеклом полотне. Их было совсем немного, но для нас, впечатлительных дошколят, они стали настоящим, завораживающим открытием.

Заворожённые крохотными тружениками, мы с Сашей и Лизой затеяли с ними игру. Но внезапно, словно налетевшая буря, появились приятели Вадика. С недетской жестокостью они принялись топтать и давить муравьёв. Мы, словно отважные рыцари, встали на защиту маленьких созданий. Вспыхнула ссора, переросшая в яростную потасовку, наполнив всё вокруг криками.

Тогда я и не ведал, что случайная встреча с крошечными обитателями Земли окажется лишь вратами в мир безграничный. Пройдёт немного лет, и неведомая сила, словно магнит, вновь притянет меня к муравьям. Изучение их мира, общение с ними превратятся в нечто большее, чем просто забава; они станут искрой, зажёгшей пламя моих первых, робких литературных грёз…

Но это будет всё потом, а пока я лишь ходил в детский сад, где взгляды девочек вдруг стали задерживаться на мне, одаривая мимолётными, словно бабочки, улыбками.

Я словно превратился в объект их робких симпатий, в этакого детсадовского завидного жениха. (улыбаюсь*)

Помню, и моё сердце замирало при виде одной девочки… Но всё это так и осталось невысказанным желанием, мимолётным образом в голове. Кажется, я даже не решался с ней заговорить. (улыбаюсь*)

А вот мой отец в детском саду был куда смелее меня.

Ему в свои годы тоже нравилась одна девочка в группе.

Так он набравшись храбрости, во время тихого часа прокрался к её кровати и поцеловал её! Вот это поступок!

Отец, вспоминая, поражался своей детской смелости и, смеясь, как-то сказал: «Куда же потом вся моя смелость в общении с противоположным полом подевалась?»

В отличие от Вадика и его мамы, мои родители были в отличных отношениях с нашей воспитательницей и нянечкой. Мои родители были душой родительского комитета, их помощь детскому саду и воспитателям была неоценимой.

Отец, вспоминая те годы, говорит с теплотой в голосе: «Мы понимали, как нелегко воспитателям. Дети – это огромная ответственность. Они обращались к родителям за помощью, но многие были поглощены своими заботами. Мы с мамой просто не могли остаться в стороне. Это же наши дети! Как можно быть равнодушными к ним? Поэтому мы с огромным уважением относились к воспитателям и всегда старались делать всё, что в наших силах…»

Родители мои управляли целым миром: финансы, подарки, праздники, утренники, бесконечная вереница конфет… Кажется, их жизнь в то время состояла из создания радости.

Особенно врезался в память огромный ящик шоколадных конфет. Они предназначались для грядущего сладкого стола, и этот факт превращал их в сокровище, недоступное, но оттого ещё более желанное. Целыми вечерами я кружил вокруг этого ящика, словно мотылёк вокруг огня, заворожённо заглядывая внутрь. (улыбаюсь*)

В садике я теперь чувствовал себя как рыба в воде, больше не ощущая дискомфорта. Я начал вливаться в этот новый мир, растворяясь в его пёстрой жизни…

И всё это благодаря твёрдой руке отца, вовремя спасшего меня, выхватив из зыбкого болота детских слёз и обид, где я уже захлёбывался, теряя всякую надежду.

Теперь я излучал силу, словно маленький сгусток энергии, готовый дать отпор любому, кто посмеет посягнуть на моё новообретённое спокойствие. И, конечно же, я не мог оставить без внимания того, кто до сих пор отказывался верить в произошедшие перемены…

Вадика словно разрывало изнутри от ярости и бессилия. Он никак не мог смириться с тем, что я захватываю лидерство, лишая его былого господства над группой. Но, скрипя зубами, Вадику всё же пришлось принять новую расстановку сил. И он готовился дать отчаянное сопротивление всем, кто посмел бросить ему вызов, затаив в сердце жажду мести.

Начиналась затяжная, изнурительная борьба между мной и Вадиком – противостояние добра и зла в его чистейшем, неприкрытом виде. Я – знаменосец света, он – воплощение непроглядной тьмы.

Не было зрелищных, открытых сражений с грохотом и искрами. Лишь постоянные, но мимолётные стычки, словно искры, гаснущие, не успев разгореться в пламя.

С моим восходом группа, словно заколдованный лес, начала постепенно пробуждаться от морока. Борьба света и тьмы достигла равновесия, в корне отличаясь от той безысходной тьмы, что царила здесь прежде. Дети, привыкшие к удушающей власти Вадика и его жестоким законам, где поощрялись унижения и оскорбления, даже не подозревали о существовании иного мира. Теперь же они увидели другую силу, силу, которая согревала их сердца и давала надежду на свет и добро.

Лучик надежды, принявший мой облик, начал пробиваться сквозь цепкие, чёрные лапы хищного коршуна, успевшего сколотить вокруг себя стаю приспешников, чьей единственной целью было подавление слабых и беззащитных.

Конечно, вокруг меня всегда было больше ребят. Дети, как подсолнухи, тянутся к свету. Но приверженцы Вадика отличались дерзостью и напором, в разы превосходящими тянувшихся к добру. Потому и борьба, несмотря на численное превосходство моей «светлой армии», шла на равных.

Хм, сейчас это вызывает лишь снисходительную улыбку.

Не укладывается в сознании: детский сад, мы – несмышлёныши, едва научившиеся говорить, а у нас уже разгорались настоящие баталии!

Мы не чувствовали себя детьми. Всё было по-взрослому, всерьёз.

Дни летели, и я неумолимо вырывался вперёд. В отличие от Вадика, я каждый день тренировался с отцом, закаляя тело и дух. Вадик это видел и чувствовал: тень заката легла на его правление. Злоба клокотала в нём, но сдаваться он не собирался. И времени не терял: с каждым днём становился всё хитрее. Именно коварство и лицемерие оставались его последним весомым оружием в этой гонке двух лидеров.

И именно эта тёмная уловка, словно ядовитая змея, сыграет роковую роль в истории нашего противостояния…