Елена Кузьменок
Мы хотели к бабушкам, а попали в ад

“Уважаемые пациенты! Просим вас собраться в комнате для групповой терапии. Через 15 минут начинаем сеанс. Убедительная просьба не опаздывать!”

Нейтральный голос лился из динамика под потолком столовой психиатрического отделения. Группа пациентов АЯ-963, их здесь называли «жильцы», допивала свой утренний компот, жмурясь в лучах неяркого солнца. Молчун Николай с хрустом закусывал компот бегонией с подоконника и морщился: “Горчит!”. Задумчивая Валя пила аккуратно, зачерпывая сладкую жидкость чайной ложечкой.

Гриша расправлял на липком столе листы напечатанного текста – на этой неделе ему предстояло выступать перед всеми на страхотерапии, к чему он уже давно готовился. Это был новый курс лечения. Каждую неделю несколько человек из группы рассказывали о том, как они попали в больницу, и что этому предшествовало. Считалось, если заново пережить травмировавшие в прошлом события в дружеской атмосфере и безопасных условиях, то это как-то поспособствует внутреннему исцелению. Никто из них пока таким образом не вылечился, но страхотерапию старались не пропускать. Эти сеансы очень напоминали пионерлагерь и те страшилки про черный-черный гроб в черной-черной комнате, которые в детстве все так любили пересказывать друг другу. Тем более, каждому пациенту в этом отделении было, что порассказать. Все они попали сюда при странных и загадочных обстоятельствах, и никто не знал, случилось ли это все на самом деле или было плодом фантазии больного человека. АЯ в названии их группы означало “аномальные явления”. Что означало число 963, не знал никто.

– Коллеги, мы начинаем.

В столовую заглянула психотерапевт Наталья Павловна, “нашаНаташа”, как ее ласково звали меж собою пациенты. В комнате для групповой терапии уже гремели стулья, “коллеги” рассаживались в круг, негромко переговариваясь. Гриша тщательно сложил свои листки и засунул их в карман. Медсестра Люба хорошо проветрила перед терапией, в комнате было прохладно, и он немного замерз.

– Ну что, все в сборе, садитесь поудобнее, развяжите узлы в животе, не скрещивайте руки, не скрещивайте ноги, – привычной скороговоркой начала сеанс “нашаНаташа”. – Николай, снова хочется зелени? Попрошу, чтобы на обед вам дали зеленого лука.

Молчун дожевывал стебель комнатных цветов, спрятанный в рукаве.

– Кто у нас сегодня будет спикером, чью историю послушаем?.. – Наталья Павловна заглянула в ежедневник. – Если не ошибаюсь, Дарья, правильно?

Все с интересом разглядывали девушку. Группа затихла.

– Итак, дамы начинают и выигрывают, а, Даша?

– Ну да, давайте я, раньше сядешь-раньше выйдешь, – пробормотала гришина соседка, одергивая на себе одежду.

С Дашкой они жили в соседних палатах, разделенных лишь тонкой перегородкой. Сейчас она вся как-то скукожилась на стуле, перебирая пальцами по рубашке, будто бы проверяя, все ли пуговицы на ней застегнуты. Пальцы у нее были короткие, сильные, в старых шрамах от порезов. Некоторое время Даша смотрела прямо перед собой, и пауза уже начинала затягиваться, когда она расправила плечи и начала свой рассказ неожиданно звучным голосом.

– Когда меня нашли, я пела и смеялась, как ребенок, а ноги мои были черны до колен. Я и сейчас, бывает, пою. «На гряной неделе русалки сиде-е-ели, раным-рано, уууй». Пациенты из соседних палат пугаются и стучат в стену. – Дашка покосилась на Гришу.

– Я смеюсь и гукаю еще громче, и тогда ко мне приходит медсестра – тетя Люба, чтобы сделать укол. Люба – это любовь во всех смыслах. Увидав мои почерневшие стопы и голени, она первым делом попыталась их отмыть. А когда поняла, что чернота у меня скопилась под кожей, принесла из дома колючие гольфы, очень теплые, и заставила надеть: «От всех болезней!». Говорит, шерсть для них напряла сама со своей любимой собаки. Я видела ту собаку: черная, блестящая, с рыжими пятнышками на лбу. Раньше таких псов называли четырехглазыми и берегли пуще ока.

– Даш, ты у нас, конечно, певица видная, прям Алла Пугачева, но давай потише, тихий час же, – обычно бурчит Любаня, зажимая ваткой ранку от иглы. От нее пахнет спиртом и немного формалином, а из открытого окна тянет дождем, землей и свежими досками. Я стараюсь сосредоточиться на запахе дерева, вынюхиваю его, как та четырехглазка. Деревом пахло мое детство, деревом пахнет моя работа. Ведь не певица же я в самом деле, а реставрирую мебель. Да вот, столяр-краснодеревщик, и, говорят, неплохой! По крайней мере, была им, когда у меня  умер муж.

Овдовела я совершенно внезапно. Серега скончался от сердечного приступа, заснув в горячей ванне. Произошло это так быстро и так нелепо, что даже спустя месяц после похорон, я не осознала толком, что его больше нет. Заказы на мебель шли чередой, я работала за верстаком с утра до вечера, а ночью падала на кровать, как в колодец, и спала, как сурок.

«Не видишь его, не снится?» – сочувственно любопытствовала соседка. Я же никого не видела, я просто ждала, когда муж вернется из командировки, или где он там так надолго застрял. Лишь изредка вспоминая, что нет, не вернется, и не веря при этом самой себе.

А потом у меня из дома стали пропадать вещи.

Вообще терялись мелочи, о которых не стоило и вспоминать. Куда-то задевались любимые старые тапки Сереги, его же рабочие перчатки, початая бутылка виски, которую после смерти мужа просто некому было допить. Я не обращала внимания: ну засунула куда-то, само найдется. И действительно находилось – чаще всего в шкафу, который как раз приехал ко мне из бабушкиного дома на реставрацию.

Старинная «гробина» из двух отделений – для белья и для верхней одежды – стояла у меня в комнате, хмуро отражая ее в позеленевшем зеркале. В детстве я залезала с ногами в большое отделение, закрывалась изнутри и сидела там часами в странном ступоре между тяжелыми драповыми пальто и крепдешиновыми платьями. Пахло нафталиновыми таблетками, и, одурманенная темнотой, я могла там даже уснуть. Тогда этот шифоньер казался мне самым надежным убежищем, но сейчас это уже был старик – амальгама зеркала давно пошла пузырями, дверцы с проржавевшими ручками перекосило, а ящик для обуви постоянно заклинивало. Но именно в нем я и нашла серегины тапки, потом виски, а потом и еще кое-что. Что-то, что я туда точно не клала.

Сначала это был букет невесты. Восковые ягодки и розочки из пожелтевшего от старости атласа на ржавой проволоке, обмотанной зелеными нитками, местами истлевшими. Сейчас таких не делают. Пыльный, весь в паутине, он лежал в углу пустого ящика, который я до этого открывала триста раз, и никогда там его не замечала. Невеста, которая венчалась с этим букетом в руках, уже, наверное, давно была мертва, а тускло мерцающие цветы все еще хранили запах ладана и меда. Помню, как, не зная, что делать, я стояла с ними перед мутным зеркалом, и оно, казалось, сосредоточило всю свою отражающую способность на моем бледном лице. Контуры комнаты вокруг подрагивали и расплывались, а я всматривалась в отражение своих потемневших глаз, пока они не перестали казаться мне моими.

Той ночью я впервые за долгое время увидела сон: что-то вязкое, тягучее, с лестницами без ступеней, хлопающими дверьми и зовущими шепотками. Двери, впрочем, хлопали и наяву – наутро я проснулась от того, что дверца шкафа подрагивала на сквозняке, болтаясь на одной петле и издавая тугой бряцающий звук. Букет лежал рядом на тумбочке – там же, где я его оставила. Еще не совсем стряхнув с себя сонную паутину, я подошла, чтобы закрепить ветхую дверцу. В глубине гардероба что-то неясно блеснуло.

Пошарив рукой по пыльному дну отделения для верхней одежды,  я уколола палец обо что-то мелкое и выгребла это «что-то» на свет. На пальце выступила капля крови, а на полу в клубах пыли сверкали какие-то гвоздики и мелкие стекляшки. Осторожно подобрав пинцетом, я поднесла их к окну. В руках у меня горели  маленькие бриллиантовые сережки в почерневшем старинном серебре. Пальцы мои сладко пахли тленом – так пахнет умирающее дерево.

«Ничего себе, подарочек», – удивилась я. Шкаф, конечно, древний, бабушкин, но моя бабушка не носила украшений. У нее и уши-то не были проколоты. Откуда взяться сережкам, да еще и с бриллиантами?

Отмыв драгоценности – не, не так – фамильные драгоценности от грязи, я положила их рядом с букетом, найденным накануне. Если сережки можно было просто не заметить в темном углу, то как мне удалось не увидеть цветы? Совсем не в себе была все это время после похорон? Настолько не в себе…

День, впрочем, быстро набирал обороты, и за делами я слегка подзабыла о странных находках. Твердо решив, однако, сегодня же обследовать шкаф еще раз – может, в нем найдется какой-нибудь тайник с сюрпризами от покойной бабушки. Вечером, захватив из мастерской инструменты, я поднялась в спальню. Расстелила на полу полиэтилен, чтоб не повредить паркет, развесила над ним свои рабочие лампы-прожекторы. Решив для начала изучить малое отделение, я распахнула дверцу.

Яркий свет ламп ударил вглубь – туда, где его не бывало уже, кажется, тысячи лет. Темнота внутри заметалась по углам, прячась в рассохшиеся швы и щели. Я стояла перед пустым шкафом, осознавая, что обследование мое, кажется, окончилось, не успев начаться. Прямо передо мной на полке лежала маленькая серебряная расческа. Тускло-серая, с каким-то полустершимся вензелем и мелкими зубчиками. Утром ее тут не было. Или я не заглядывала сюда утром? В моем детстве на этих полках хранили белье и носовые платки – расчесок из серебра в нашей насквозь советской семье точно не водилось. И бриллиантов. И старинных венчальных букетов.

Я взяла находку в руки – расческа неожиданно тяжело легла в ладонь. Усевшись на кровать,  медленно провела ею по волосам. Спальня вокруг слегка колыхнулась, будто внезапно ушла глубоко под воду. Кажется, все это время я почти не дышала, а когда наконец вдохнула и выдохнула, изо рта у меня показалось облачко пара.

– Холодно у тебя, Даша.

Вздрогнув, я резко обернулась. В густой тени за пределами круга света, который образовывали лампы-прожекторы, на стуле сидел Серега. Его плотный силуэт четко обозначался на фоне синеющего сумерками окна. Замерев с расческой в руках, я смотрела на своего мертвого, но живого мужа и не знала, что сказать. В окно скреблись черные ветви кривой березы.

– Понравились подарки-то? – Серега кивнул на тумбочку, где лежали сережки и букет.

– Это твое? – еле-еле проговорила я. – То есть, это ты подарил?

Рот у меня онемел, и язык почти перестал подчиняться. Фразы проворачивались в горле огромным пересохшим комом жвачки, которая внезапно залепила челюсти и дыхание.

– А у тебя еще кто-то есть? – засмеялся муж одними губами. Раньше он смеялся глазами, и смех не был таким жестяным. Сейчас он звучал так, будто в пустое ведро часто сыпались тяжелые капли.

– Чего ж так холодно… – завозился он опять на стуле, оборвав смешок. – Не топишь что ли?

– Нет, конечно. Июнь же…

– Уже июнь? – удивился он. – А, ну да… Так давай что ли костер разведем! Помнишь, как раньше…

Повинуясь какому-то внутреннему импульсу-воспоминанию, я медленно спустила ноги с кровати, аккуратно положила расческу на тумбочку к остальным «подаркам» и зашлепала босиком вниз в мастерскую за обрезками дерева, чтобы развести огонь. Притащив дров и стружки на растопку, сложила все шалашиком прямо на полу, на расстеленном полиэтилене, чиркнула спичкой – сухое дерево мгновенно занялось и уютно затрещало. В спальне стало дымно и тепло, блики пламени заплясали на стенах. Серега блаженно потянулся к огню, на ногах его были те самые тапки, которые недавно пропали.

– Я вообще-то за тобой пришел. Сейчас погреюсь немного, а ты давай, собирай пока вещи. Пойдешь же ко мне жить?

– Пойду, конечно, – послушно кивнула я, снова повинуясь чему-то внутри.

Перед глазами стояла пелена дыма, ледяными потными руками я достала самый большой чемодан и стала паковать в него все, что удавалось нашарить вокруг себя.

– Инструменты! – внезапно вспомнила я. – Мне же понадобятся мои инструменты, там-то, небось, не достать? – обратилась я к Сереге, стараясь не думать, где это «там».

– Я сейчас! – метнулась я к двери.

– Да оставь! Там есть старичок один, бывший столяр. Ему родные передают, что надо. У него и возьмешь, – расслабленно отреагировал муж.

Задумчиво и грустно он смотрел на огонь, то ли что-то вспоминая, то ли с чем-то мысленно прощаясь, и от жара его лицо понемногу приобретало теплый человеческий оттенок. Пламя, меж тем, по-кошачьи лизало паркет, подбираясь потихоньку к кровати и шторам. Восковые ягодки на венчальном букете начали подтаивать и оплывать.

– Тэкс, ну что же! – Серега вдруг бодро поднялся со стула. – Пора в путь-дорогу?

Подхватив чемодан одной рукой («Ух, нагрузила, что у тебя там, кирпичи?»), он распахнул шкаф настежь, шагнул внутрь и пропал в дыму. Оглянувшись вокруг, осознав, что нахожусь в самом центре пожара и, кажется, сейчас задохнусь, я, очертя голову, кинулась за ним.

В лицо ударила холодная летняя ночь. Пробежав по инерции несколько шагов, я несколько раз обернулась вокруг себя и тихо позвала:

– Сережа?

Было темно. Не просто темно, а черным-черно, будто небо внезапно стало землей. Ни луны, ни звезд, ни единого фонаря вокруг. От холода я поджала пальцы на стопах, почувствовав как загребаю ими тяжелую, жирную, слегка влажную почву. Ноги обвивало и заплетало холодным паром, подол юбки мгновенно набряк водой и отяжелел.

– Сережа?

– Да здесь я, – буркнул муж где-то совсем рядом. – Идем.

Нашарив его руку, я потянулась за ним в черноту, стараясь не упасть. Несколько раз больно запнулась большим пальцем об какие-то корни, но удержалась на ногах. С каждым шагом рука Сереги становилась все тверже и холодней, а сам он казался все раздраженнее и злее, хотя поводов для этого не было. Наконец, мы пришли – во всяком случае, муж сказал, что пришли, потому что я по-прежнему вокруг себя ничего не видела.

– Где мы?

– Дома.

Я вытянула перед собой руки, чтобы не наткнуться на стену. И от резкого этого движения чуть не рухнула в пустоту. Под руками ничего не было.

– Где же дом?

Серега засмеялся: «Бери ниже», – и спрыгнул, судя по звуку, в какую-то яму.

– Тут пока что-то типа землянки, вход узкий. Чемодан твой, кажется, не пролезет. А снаружи до утра не оставишь – сопрут. Жильцы наши ушлые, палец в рот не клади.

– Ну, давай тогда здесь его откроем и по частям вещи затащим? – нашлась я, нащупывая молнию на сумке.

– Давай.

Я осторожно села на землю лицом к предполагаемой двери, свесив ноги в какую-то глубокую лунку. Серега засветил в глубине землянки фонарь – слабый зеленоватый свет изнутри очертил контуры входа, сбитого из некрупных бревен. Выглядел он, как лаз в нору, узкий и невысокий, чтобы не выпускать тепло. Я стала подавать вещи мужу, он складывал их где-то тут же у входа. В руках мелькали мои шелковые платья, бабушкины кружева, рабочие комбинезоны, туфли на каблуках, подставки для яиц, бронзовый подсвечник. Рассматривая, что я нагребла в дыму себе в будущую жизнь под землей, Серега ничего не говорил, но с каждой вещью становился все мрачнее. Я же тащила из чемодана очередную фатиновую юбку, придирчиво осматривала ее со всех сторон и передавала ему, будто ничего не произошло.

Пока мы возились, на темном небе проступили облака, стало понемногу светлеть. В сумерках я оглядывалась вокруг себя, но по-прежнему не видела ни жилья, ни забора, белесое пустое пространство заполнял туман. В чемодане почти не осталось вещей, мы практически закончили. Обшарив напоследок его дно, я нащупала в углу нитку бус и электронный будильник, про который совсем забыла. Бусы за что-то зацепились и рассыпались. Нащупав кнопку подсветки на часах и светя ими, как фонариком, я стала собирать вокруг себя бусины. Вдруг будильник заиграл «подъем», видимо, я случайно нажала кнопку сигнала. От неожиданности я выронила часы. Будильник лежал на траве и отчаянно кукарекал – такая у меня «мелодия» для будних дней.

Было четыре часа утра. Вставало солнце. Под крики петуха я сидела на краю Серегиной могилы, и мои ноги по колено были закопаны в земле. Серега пропал и землянка его тоже. Да их и не было наверно, почудилось мне.

Позже, когда меня нашли работники кладбища, им почему-то долго не удавалось меня освободить. Пробовали руками разгрести – грунт становился плотным и твердым, как спрессованная глина. Принесли маленькую лопатку – сломалась. Немного обкопали черенком вокруг ног – земля обвалилась. Пока кто-то не догадался позвать священника. Помню, я все рассматривала веточку березы, что прицепилась к его рясе, пока он кадил надо мной ладан. Листочки на ней были замечательного июньского цвета.

В общем, кое-как меня извлекли из могилы и доставили сначала в больницу, а потом сюда, под крыло Любани. Спальня моя, говорят, выгорела почти дотла, но в целом дом успели потушить. Я, впрочем, в ближайшее время туда все равно не собираюсь, но упросила нашего главврача разрешить мне заняться прежним делом – начать столярничать. Он был не против, так что в ближайшее время ко мне в палату прибудут мои инструменты, материалы и складной верстак. Жду-не дождусь, когда займусь своим первым за долгое время проектом. Буду реставрировать бабушкин шкаф, который каким-то чудом выжил в огне.

Даша замолчала. Все вокруг молчали тоже. Каждый про себя переживал ее историю, рационализировать чужой опыт в АЯ-136 было запрещено – настолько было причудливо то, что рассказывали о себе пациенты. Гриша кашлянул.

– Я очень рада, что вам разрешили столярничать. Ручная работа приводит в равновесие, как ничто другое… – мягко подвела итог Наталья Павловна.

– Да, да… – с готовностью закивали жильцы отделения. – Это очень полезно.

– Если захотите обсудить свой опыт приватно – я, как всегда, жду вас в своем кабинете, – положив руку на стул рядом с Дашей, проговорила психотерапевт. Весь ее облик излучал профессиональную доверительность. И именно от этой доверительности рядом с ней становилось не по себе.

Даша сидела на стуле, подогнув под себя скрещенные ноги в старых кедах, и вяло кивала. После выступления все ее тело обмякло, плечи поникли, казалось, она с трудом удерживает голову вертикально.

«Когда-нибудь эта страхотерапия кого-нибудь доконает, и отделение закроют», – отстраненно подумал Гриша, глядя на свою соседку, из которой будто бы высосали кровь. Он жил здесь уже очень давно, и иногда ему казалось, что пациентов в этой больнице не столько лечат, сколько изучают. Во всяком случае, выписывали отсюда крайне редко и незаметно – люди просто исчезали из своих палат, ни с кем не попрощавшись. При этом в соседнем корпусе, где располагалась платная клиника, довольные родственники с букетами встречали по три-пять выздоровевших каждый день. Видимо, там занимались более легкими случаями душевных расстройств, в АЯ-963 таких не было, и здесь лечились годами.

За спиной Григория кто-то громко причмокнул, он оглянулся: немой Николай, не обращая ни на кого внимания, опять жевал какую-то зелень – и где он только ее берет? На соседнем стуле Игорь, крепкий, бритый налысо парень, с нескрываемым любопытством рассматривал молчуна, изредка втягивая в себя сквозь зубы воздух. Справа на шее у него виднелся шрам, запястья были покрыты ровными ямками. Ямки выглядели как двойные браслеты.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.