# Полиция Императрицы 1773

Павел Купер

В блистательный екатерининский век, когда роскошь и просвещение шли рука об руку с интригами и жестокостью, Александр Муромский, по протекции влиятельного дяди, попадает в Преображенский полк. Блестящая карьера гвардейца предвещает ему безбедное и славное будущее.

Но, опрометчивая дуэль в одночасье рушит все планы. Изгнанный из гвардии, опозоренный и лишенный перспектив, он вынужден направиться служить в московскую полицию, под началом грозного обер-полицмейстера Архарова.

Вокруг плетутся заговоры, иностранные дипломаты подтачивают устои империи, зреют бунты и появляются самозванцы, соседствующие с победами в войнах и расширением границ. Одинаково процветают бесчеловечные нравы и философия гуманизма, казнокрадства и искренняя вера в Бога, цензура и вседозволенность литературных сообществ, поголовный патриотизм и повсеместное проникновение тайных обществ.

История Александра Муромского – зеркало противоречивой екатерининской эпохи, отражающее её блеск и нищету, величие и пороки.

## Глава 1. Прощание с детством


Отец мой, Георгий Аристархович Муромский, будучи офицером гвардии, участвовал в европейских походах при императрице Елизавете Петровне, и погиб в битве с пруссаками в тысяча семьсот пятьдесят восьмом году, через пару лет после моего рождения.

Вскоре на престол взошел Пётр III, который прекратил всякие военные действия против Пруссии. Уже в отрочестве, я сам лицезрел, как многие старые солдаты вспоминали то решение императора не иначе как плевок на память о павших, а большинство известных мне дворян называли заключенный тогда мир «бесславным окончанием славной войны»[1].

Доставшееся от отца матушке и мне владение, не набирало и сотни душ, являясь не садом Эдема, а местом, где семена любой надежды не могли пробиться через серую русскую безысходность.

Эта наша усадьба, как и множество провинциальных имений, была сотворена руками доморощенных умельцев: одноэтажный барский дом казался лишённым изысков и сложных форм, даже его деревянные стены не прятали свою сущность за штукатуркой, а четыре колонны из вертикальных брёвен, показывали что угодно, в том числе и сучки, но не полную симметрию и порядок[2].

Внутри царила атмосфера, знакомая каждому, кто бывал в усадьбах Калужской, Орловской, Тульской, Рязанской и иже с ними губерниях[3]…

У комнаты на входе, с парадного крыльца, приютилась дверь в холодное ретирадное[4] место, бывало что его сильнейшие ароматы встречали и наших немногочисленных гостей.

За этой незатейливой передней простирался длинный зал, занимавший чуть ли не половину главного дома, благодаря большим окнам, летом я исходил в нём потом, а зимой дрожал от стужи…

На глухой стене зала, по противоположным углам разбежались две двери: первая, низкая, заставляла пригибаться в поклоне любого взрослого, она вела в тёмный коридор, где приютились девичьи комнаты[5] с чёрным ходом.

Вторая дверь, была куда выше, она отделяла от гостиного зала кабинет, переходящий в хозяйские опочивальни, которые захватили противоположный угол дома.

Из окон всех комнат открывался вид на старый фруктовый сад. Особенно выделялись на переднем фасаде три огромных окна, принадлежащих гостиной-залу, причем центральное окно летом служило стеклянной дверью, ведущей на улицу. Небольшие окна освещали спальни – мою и матери, комнатки немногочисленной прислуги. В проходной комнате, которую мы называли кабинетом, фасадная стена и вовсе была глухой.

Тусклые зеркала неярко мерцали в тесных нишах между окнами, а под ними располагались массивные тумбочки. В зале возвышался диван с высокой деревянной спинкой, в моих детских воспоминаниях он походил на трон монарха. Перед ним стоял изысканный овальный стол из красной древесины, по бокам от которого застыли два ряда угловатых и разнородных кресел…

Хорошая мягкая мебель тогда была лишь мечтой, но в кабинете имелась старая полумягкая[6] софа, а в углу его стояла этажерка, хранящая наши немногочисленные сокровища: хрупкие бокалы, фарфоровые куколки и прочие милые безделушки. Стены же, слуги выкрасили просто – измазали жёлтой охрой[7], так моя маменька хотела усилить свои воспоминания о редких, по её мнению, солнечных днях…

Из нашего дома открывался вид на мою основную вотчину[8] – небольшую деревеньку, избы которой были рассыпаны по склону, над небольшой рекой, без какого-либо плана, являя взгляду лишь убогость и серебристо-серый отсвет срубных стен. Вокруг крестьянских жилищ главенствовал унылый пейзаж без садов и палисадов, с вырубленными деревьями.

Каждый двор был сердцем крестьянской жизни, обязательно с расположенной рядом клетью[9], где хранилось зерно и прочее добро…

Зимой же, задолго до лютой стужи, жизнь крестьян перетекала из избы в зимник[10] – низенький сруб-землянку, где крестьянская семья пережидала отрицательные температуры, чем-то напоминая медведя в спячке…

– Саша, – однажды проговорила мне мать, когда я играл с деревянной лошадкой, вырезанной деревенскими мужиками, – одна надежда у нас в жизни осталась, на твою будущую службу…

К счастью, она тогда преувеличила, ведь бремя заботы о нас милосердно взвалил на свои плечи старший брат отца.

Мой дядя, Андрей Аристархович Муромский, был близок к графу, фельдмаршалу Христофору Антоновичу Миниху[11], когда государь Пётр Фёдорович вернул того из многолетней ссылки.

Даже после воцарения Екатерины II дядя продолжал следовать за своим стареющим благодетелем и помогал ему начальствовать над Ревельским, Кронштадтским и Балтийским портами, Ладожским и Кронштадтским каналами. Пускай многие «мудрецы», по началу, и советовали ему, сразу по воцарению императрицы, переметнуться из разбитого стана Петра III.

Когда фельдмаршал умер, от преклонных лет, Андрей Аристархович оставил службу государыне и удалился в своё подмосковное поместье. Там он притянул к себе дальних родственников, случайных знакомцев и бесчисленных прилипал. И я с матушкой, не избежали сей участи.

У матери я был единственным ребенком. Зато кузенов и кузин у меня народилось – не счесть! Мы росли, словно дикая поросль в подмосковном усадебном парке, скорее даже в лесу, единой, зачастую шумной и неугомонной ватагой, к которой, в тёплую пору, присоединялись гостившие у нас дети многих уважаемых соседей.

Тут необходимо добавить, что едва я появился на свет, меня записали в Преображенский полк солдатом, в надежде что к четырнадцати годам выслуга вознесёт меня в офицеры, благо что, тряхнув семейными связями, удалось устроить мой «отпуск до окончания наук»[12].

Обучение началось приблизительно в пять лет, и первыми учителями для меня оказались колоритный местный священник с толстым пузом и свитой из сутулых дьячков, а также несколько грамотных крепостных.

К седьмому дню рождения мне сменили наставников: появились заморские учителя и строгие гувернёры: пара французов, педантичный немец и даже мелькал англичанин. Всех их я делил с сыновьями и дочерями дяди. Я грыз гранит французского языка и латыни, приправляя их бесполезным английским и грубым немецким. В мои занятия впихнули географию, арифметику, русскую речь и кучу всякого…

Богатый родственник не жалел средств на обучение единственного племянника, но моё сердце принадлежало совсем другим урокам, отставной инвалид[13], Прохор, научил меня метко стрелять, посадил на коня, показал как охотиться, обучил драться и хорошо плавать. Он был денщиком ещё у моего отца, и судя по его же россказням прошел не одну кровавую битву…


В тот судьбоносный день 1772 года, когда ранняя весна уже вступила в права, а солнце лишь начинало клониться к закату. Большая часть моей многочисленной родни собралась в главном доме дядиного поместья, что величаво возвышался над округой. По случаю некоего фамильного торжества, давался семейный бал[14], приглашались друзья и соседи.

Мой ближайший товарищ по играм и кузен, Алексей, парень с горячей кровью, «посмел вольность на балу». Закружил в танце юную девицу, которую его отец, мой вышеупомянутый благодетель, сватал в жёны к его старшему брату. И не просто закружил, а так, что слухи и сплетни тотчас волнами поползли.

Неудивительно, что до дядюшки, Андрея Аристарховича, донеслись эти пересуды быстро, тем же вечером, да ещё в самом искаженном виде. А он, человек старой закалки, почитавший свои решения и собственную гордость выше жизни, счёл себя оскорбленным, а поведение сына неприемлемым.

В кабинете, обитом тёмным дубом, царила мёртвая тишина. Дядя, как языческий истукан, восседал в кресле. Лицо его дородное, обычно благодушное, теперь исказилось от эмоционального раздражения.

Я стоял рядом с Алексеем, так как стал свидетелем произошедшего и хотел поддержать близкого для меня друга перед дядей. Я не сразу заметил, что в глазах кузена сверкал опасный огонек самоубийственной непокорности.

– Что скажешь в оправдание дерзости своей? – Пророкотал Андрей Аристархович голосом, от которого, как мне показалось, задрожали стёкла в окнах. – Опозорил меня перед всей округой! Как ты смел, щенок, касаться девицы, да ещё так… которая твоему брату уготована?

Я пытался вспомнить хоть что-то скандальное или неприличное в их танце, и ничего не нашел в памяти, когда Алексей, гордо вскинув голову, жёстким голосом и с вызовом ответил:

– Я не желал оскорбить вас, батюшка. Но разве любовь можно стеснять рамками? Разве сердце имеет право выбора, кому принадлежать?..

Мне показалось что мой друг испугался собственных слов, замялся, наступила неловкая пауза.

– Позвольте мне вступиться за Алексея, – неожиданно услышал я свой слабый голос, – Андрей Аристархович, вы всегда учили нас взвешивать каждое слово и каждый поступок. Разве стоит из-за мимолетной шалости, юношеской горячности, раздувать вражду? Алексей молод, полон жизни, и в его сердце бьется искра страсти. Разве это преступление – любить танец? Любить…

– Однако. Научили учителя вас болтать, мальчишки. Любовь! Вы о любви толкуете? – Дядя расхохотался, но смех его показался мне ледяным и злым. – Любовь по собственному выбору – роскошь, доступная лишь зрелым мужам, с положением и достатком. А вы кто? Голь перекатная, живущая на мои милости! Я вас кормлю, одеваю, учу, а вы мне платите чёрной неблагодарностью непослушания!

– Отец! Я не просил твоей милости, – с вызовом бросил Алексей. – Я готов служить, работать, день и ночь трудиться. Хочу быть полезным, а не жить на твоём содержании, словно кобель на псарне.

– Полезным, говоришь? Что ж, я помогу вам обоим пользу для Отечества принести. Пойдёте служить царю, вернее императрице, а значится и Родине, там научитесь цену крова, крови и хлеба знать.

– Служба в войсках? Это ваша последняя воля, отец? – Алексей побледнел, но лицо его не дрогнуло ни единым мускулом.

– За дерзость и непослушание ты поплатишься службой вдали от дома, от родных и близких. Там ты познаешь истинную цену свободе! И помни, береги честь – это завет для тебя! А теперь проваливай с глаз долой, и не смей мне больше перечить!

Алексей, словно оплеванный, покинул кабинет, за ним хвостом последовал и я. В душе кузена бушевала буря, во взгляде горел огонь из надежды, злости и непокорности.

Я же почувствовал странное спокойствие, даже умиротворение…

Мы уже спускались по лестнице особняка, когда одна из ступенек скрипнула под моей ногой, а двоюродный брат пронзил затянувшуюся тишину двумя вопросами:

– Преображенский полк как наказание? Ведь мы туда приписаны… Неужели отец грезит о том, что горнило сражений выкует из нас достойных мужей, преподав суровые уроки?

– Вместо вихря балов и шепота флирта, нам выпали плац и муштра. – Парировал я, кривя губы усмешкой.

– Сейчас не времена правления свергнутой Обезьянки Фридриха[15]. – Заговорщицки прошептал Алексей, а потом громко добавил. – Правит Екатерина. Её, не просто так, гвардия Великой зовёт…

– Так это её официальный титул, кажется с шестьдесят седьмого года. Мы же учили…

– Ведомо мне, помню про титулы, которые в России как побрякушки, ими увешаны многие, но лишь избранных титулуют от самого сердца.

– Вернемся к более интересной теме. – Бескомпромиссно заявил я. Обсуждать правителей мне не хотелось. – Я общался недавно с заезжими инвалидами, друзьями по оружию моего дядьки[16], даже солдатам в гвардии сейчас полегчало, русские порядки давно в войска вернули.

Кузен остановился, сойдя с последней ступеньки на пол первого этажа, и с его вечным доморощенным нигилизмом, глядя мне в глаза, сказал:

– Старик мой, видать промахнулся с наказанием, перепутал времена, сейчас служить – не на каторгу идти[17].

– Даже и не знаю, он не так прост. Служба в столице никогда не была, да и не будет наказанием. Думаю, он это понимает…

Наша беседа тянулась ещё долго, но в лабиринтах моей памяти не осталось даже эха тех речей, хотя в тот момент каждое наше слово о будущем казалось важным, и звучало для меня как откровение, полное предзнаменований и смыслов.


Спустя пару недель я уже ехал по Государевой Дороге в сторону Санкт-Петербурга, для этой поездки дядя предоставил мне очень приличный дормез[18]. Который отличался от телег и кибиток[19], встреченных нами на дороге, как лебедь от уток. Он даже оказался лучше, чем большинство проезжавших рядом карет.

Я с комфортом ехал в столицу, но своего собственного сына Андрей Аристархович отправил далеко от меня, служить в далёкую глушь, видимо его проступок расстроил старика куда сильнее, чем мы ожидали.

Ямщик аккуратно управлял четверкой лошадей, проявляя больше внимания к моему удобству, нежели к скорости нашего передвижения. Словно опытный лоцман, ведущий корабль сквозь бурные воды, он твёрдо держал вожжи, избегая выбоин и неровностей на пути, в том путешествии до меня дошла лишь слабая тень большинства обычных дорожных невзгод.

Дормез, словно материнская колыбель, нежно баюкал меня в своих объятиях, усыпляя монотонной песней колёс и мерным топотом копыт.

Веки мои опустились, реальность растворилась в дымке сна, уступая место причудливым образам, рожденным усталым разумом.

Сознание моё парило в невесомости, словно осенний лист, подхваченный порывом ветра, – то взмывая ввысь к ослепительным вершинам грёз, то камнем падая в пропасть полузабытья. Но вот, наступила полная тишина. Беспокойная дремота растворилась, я погрузился в безмятежный океан сна.

Вдруг, меня пробудил Прохор, мой дядька, а теперь уже, наверное, мой денщик[20].

– Барин, приехали! – заявил он громогласно, снаружи отворив дверцу дормеза и прервав моё блаженное уединение.

– Приехали? Куда это? – Я захлопал глазами. Мой сонный голос звучал словно из дальней пещеры, глухо и невнятно.

Прохор, сквозь заросли седых усов, отрапортовал:

– К почтовой станции, ваше благородие!

Я неохотно поднялся, чувствуя, что отлежал ногу. Выбравшись из кареты, я вдохнул полной грудью ночной воздух.

Звезды россыпью усеивали небо, они мерцали, словно подмигивая мне. Тишину нарушало лишь фырканье уставших лошадей.

Почтовая станция предстала передо мной во всей своей убогой красе. Потрескавшаяся стена, тусклый свет одинокого масляного фонаря, смешанный аромат конского навоза и кислой капусты – всё это дополняло незабываемый образ российской дороги.

Здание оказалось похожим на усадьбу, но выглядело плохо, так как содержалось чиновниками за казённый счёт[21].

Впрочем, все кто совершал путешествие из Москвы в Петербург знают, о чём я говорю: центральный дом, высокое крыльцо посреди главного фасада, по бокам примостились флигельки…

Переступив порог станционной гостиницы, которая расположилась в левом флигеле, я попал в царство казённого единообразия. Бело-желтые деревянные стены, засаленные кожаные стулья, мебель видавшая лучшие дни, на удивление низкие, почти крестьянские, потолки – всё это походило на сотни и тысячи казенных заведений, рассыпанных по необъятной империи.

Прохор, растворился в полумраке бокового коридора, но со мной оставался его приглушенный бас, спорящий с почт-комиссаром[22], пускай до меня доносились лишь обрывки фраз:

– …Лучшая комната нужна… Барин мой, знаешь ли, не привык к клоповникам и сенникам… Заплатит, как следует, только чтоб чистота и пристойность… Благодарность за лошадок, сверх нормы, тоже получишь, мне также надо…

Ухмылка тронула мои губы. Прохор умел говорить с этими простыми людьми, находить нужный тон, сочетающий в себе как уважение, так и лёгкую угрозу.

Наконец, он вернулся, лицо его сияло, словно начищенная медная бляха:

– Всё в порядке, барин, – объявил он, – лучшие хоромы, какие есть, в вашем распоряжении. Кушанье готовят, да и самовар скоро по полной запыхтит.

Комната где мне предстояло переночевать, куда он меня привёл, дышала затхлостью, но была вполне чистой. Единственная свеча, истекая воском, отбрасывала на неровно оштукатуренные стены пляшущие тени…


Мне показалось что лишь миг промелькнул, а Прохор уже потащил меня в главную горницу. Внутри которой пылал самовар, медные бока его отражали пляску от огоньков десятка свечей. На столе, вопреки позднему часу, слуги выставили горячее. Клубился аромат скромного, но дразнящего яства. Скатерть, простая, из какой-то крестьянской льняной ткани, казалась в сумрачном окружении белоснежной…

Прохор отправился договаривать о лошадях, а я остался трапезничать. Несмотря на поздний час, в общей зале появились два офицера, судя по форме тёмно-синего цвета из драгунского полка[23]. Пока я листал какую-то книгу они пили – пили хорошо, будто пытались утопить в вине все мировые печали и вселенские заботы…

Я уже поднялся, готовый откланяться, когда один из них окликнул меня пьяным голосом:

– Господин, не извольте покидать нас! – Бравый офицер бодро вскочил, но затем пошатнулся. – Прошу прощения за дерзость. Но нам остро необходим третий… для священнодействия карточной игры!

– Увы, я жалкий дилетант в этом искусстве, боюсь не смогу…

– Пустяки! Это не беда сударь, мы можем вас научить…

Вскоре у нас завязалась беседа, и я узнал, что одного из них, драгунского капитана[24], зовут Илларионом Александровичем Загряжским, а имя второго офицера сразу же испарилось из моей памяти…

Они предложили мне выпить, не скупились на угощения, травили байки и анекдоты о армейской службе, щедро приправляя их солдатскими скабрезностями, и даже дали пару-тройку дельных советов по будущей службе.

Вскоре они приступили к обучению карточным премудростям – ведь знание их есть насущная необходимость для всякого офицера. В походах не всегда сыщешь трактир с бильярдом, для развлечения. Или, как они заявили «весёлых иноверцев для битья». Выходило, что в полевых условиях из развлечений оставались лишь карты, попойки, да дружеские поединки…

Мои новые знакомые, приняв лишку, стали демонстрировать чудеса карточной безграмотности. В Фараона, он же Штос, хорошо играть они не умели. Даже Рокамболь, которым я развлекался с матушкой, давался им с трудом. Чего уж говорить о других сложных играх. Пришлось мне, скрепя сердце, пойти на уступки и развлекаться с ними в более простых играх, вроде Ломбера. Впрочем, драгуны продемонстрировали настоящую лихость в ставках.

Тут Вернулся Прохор, и оценив диспозицию, принялся, как расторопный виночерпий, обновлять наши стаканы, приговаривая, что-то типа:

– Ваше благородие. Сие зелье есть эликсир бодрости для духа!

Время летело, подвыпивший Илларион Александрович достал серебряный символ достатка – карманные часы и изрёк:

– Господа, не пора бы нам идти ко сну?

Прохор с готовностью согласился и уверенно объявил, что мои новые друзья-офицеры проиграли за вечер шестьдесят рублей. Илларион, словно очнувшись от глубокого сна, попытался как-то возразить, но Прохор, с видом опытного ростовщика, извлек из-под полы потрепанную книжицу, походные письменные принадлежности и перо:

– Счета, господа, любят точность! – провозгласил он. Тишина повисла над столом, слышались лишь мерное тиканье карманных часов, да тяжелое дыхание проигравших.

Прохор, с ликом торжествующего баскака[25], попирающего честь поверженных русских князей, начал быстро и коряво писать. Его перо послушно фиксировало долговые обязательства.

Вскоре, расписки шлепнулись на стол. Лица офицеров вытянулись, словно их окропили уксусом. Но каждый поставил свою подпись, выглядело это как форменное подписание капитуляции.

Прохор плавным движением взял уже подписанные бумаги и спрятал их за пазуху.

– Ну что, вашбродь[26], – промурлыкал он, помогая мне подняться из-за стола, – поздно уже, барин мой перебрал, спать ему пора. Чего и вам господа могу советовать. Утро вечера бодрее будет…


Позднее утро разбудило меня не ласковыми лучами солнца, а головной болью, сопровождающейся эхом воспоминаний о случившейся вчера карточной вакханалии и бледными тенями смыслов от произнесённых и услышанных пьяных откровений. У изголовья кровати, на ровно приставленном стуле, словно безмолвный укор, вился парок над кружкой. Рядом с чаем, на блюдце, белели ломаные кусочки[27] сахара и лежала ложечка – это была утренняя жертва, которую принёс мне Прохор, как какому-то античному божеству. Он знал, что я, как истинный гедонист, привык чаёвничать внакладку, а не вприкуску[28].

Внезапно я услышал какие-то спорящие голоса, сквозь мутное грязное оконце. Заинтересовавшись склокой, я медленно выполз из плена дремоты и сделав пару шагов от кровати выглянул через мутное стекло во двор.

Мой денщик Прохор, столп моего благополучия, забирал карточный долг… Забирал его у бравого драгуна. У офицера! Не у слуги, не у кучера, не у солдата – у офицера!

Мир вокруг меня качнулся, а реальность словно рассыпалась на осколки от разбитого кривого зеркала. Прохор, в моём появившемся новом мире, в котором кроме него царило похмелье, предстал серым кардиналом, он дёргал за нити чужих судеб, плёл паутину интриг, а я, его господин, оказался лишь марионеткой, наивной куклой в придуманном хитрюгой слугой фарсе.

И тут, я увидел, как драгун, ранее хваставшийся подвигами в турецких кампаниях, теперь смущенно застыл, покраснев, вероятно, от стыда, Прохор же, олицетворявший для меня преданность и покорность лакея, словно бы возвысился…

Когда Прохор принял плату, в его вежливом поклоне сквозило нечто большее, чем просто этикет; читалось мимолетное сожаление, видимо мой слуга приносил запоздалое извинение.

Я отвернулся от окна и чувствовал себя обманутым. Иначе говоря, надутым жизнью, Прохором, самим собой. Головная боль усилилась, словно кто-то начал безжалостно вбивать гвозди в мой череп…

## Глава 2. Санкт-Петербург


Прошла не одна неделя, с тех пор как я очутился в граде святого Петра, и жизнь здесь, скажу вам, оказалась не то что терпима, а воистину прелестна!

Лето 1772 года лишь начиналось, а матушка уже смогла передать мне деньги, хоть и скромные.

Дядя же, тот и вовсе оказался щедр, прислал куда большее содержание. Ещё и жалование мне было положено, вот только Прохор толковал о каких-то загвоздках с получением неких казённых бумаг:

– Эх, ваше благородие, что-то тут нечисто! – в очередной раз заявил Прохор, взяв в руки пряжку от портупеи, брови его взлетели домиком. – Вас должны были в подпоручики, а то и в поручики произвести! Все ж обговорено было! Но, вы всё ещё прапорщик[29]… ну дела… сам полковник…

– И что с того? – Отмахнулся я, перебив слугу, не понимая его стариковских волнений. – Рано или поздно друзья дяди всё обустроят, утрясут. Чего нам лишний раз беспокоится?

– Где видано чтоб у прапорщика денщик унтер-офицером был? Абсурд, да и только!

– Да ладно тебе, Прохор, тебя же в солдаты не разжалуют, ты вне штата – отрезал я, прерывая его навязчивое ворчание, – унтеры, наверное, только у полковников и вышерасположенных чинов в денщиках ходят! Но, не забивай мне голову подобной ерундой.

– Слушаюсь, вашбродь…

И Прохор обиженно отвернулся, продолжая сидеть на табурете, чистить свою пряжку, но, ворчать что-то невнятное себе под нос он не прекратил. Я же сделал вид, что мой слуга стал невидимкой, ну или, в крайнем случае, самым скучным и незаметным предметом меблировки.

Рядом со мной, на столе, лежал сложенный лист с остатками сургуча, в котором безошибочно угадывалось письмо. Почерк на нём резкий, размашистый, не был лишен своеобразной элегантности. Он выдавал отправителя, моего старого приятеля, кузена Алексея, определённого собственным отцом на службу в какую-то глушь.

Я уже читал это письмо, но решил от безделья его перечитать, взял бумагу в руки:


Мой дражайший кузен!

Весточку шлет тебе Алексей, теперь уже капитан в дальней крепости и даже её комендант! Представь себе только, я в капитанской форме, вышагиваю перед строем плохо обученных солдат! Ищи это смешное зрелище, меня, да и саму эту твердыню обороны, где-то у окончания самого Волжского Низовья… ну, почти там, между Казанью и Астраханью.

Пикантность местной ситуации в том, что в отличии от тебя, я к армейской службе и вовсе не готовился! А моему отцу приспичило отправить меня подальше от столицы, от Москвы и даже от Казани.

Вот я уже и тут, да ещё сделан старшим из всех офицеров!

Жизнь здесь кипит! Каждый день новая потеха. То косолапый заглянет, то солдаты перепьют и давай песни горланить во все горла. Скучать мне не приходится! Как только подвернётся оказия, обязательно приезжай в гости.

Квартирую я тут в шикарной избе, баня – ну просто царская, для местных нищих казаков сказка! А крепость наша – это, считай, целая деревенька, обнесенная низким частоколом. Любо-дорого глядеть на местные мазанки из палок, соломы и горы[30]…

Помимо моих бравых вояк, есть казаков сотня, а они, посмотри на недавние бунты и постоянное окраинное недовольство, еще вопрос – друзья нам или нет?

Уверен, тебе бы тут понравилось! С надеждой на будущую встречу, твой друг.

Я отвёл взгляд и случайно заметил второе письмо, от матери…


– Черт бы побрал эти письма! – Ругнулся я.

Буквально вчера я углубился в витиеватые строки матушки, в которых сквозило неприкрытое стремление облагодетельствовать меня браком с какой-нибудь добродетельной, обязательно скромной девицей, да еще и с солидным приданным! Меня аж передернуло от одной мысли об этом счастье…

– Что случилось, ваше благородие? – Участливо пролепетал встрепенувшийся Прохор.

– Ничего. Наступил очередной день, который грозит быть до ужаса скучным!

– Так вас же, вашбродь, сослуживцы в бильярдную зазывали. Может, еще не поздно?

– Сослуживцы? Те, что окрестили меня «самым удивительным переростком из сверхкомплектных сержантов[31]»? – Сказал я, а сам от злости аж побагровел. – Как вспомню, так вскипаю. Да я лучше удавлюсь, чем сяду с ними за один стол!

– Так, я слышал всё сам. – Махнул рукой Прохор. – Шутил с вами лишь его гадостная благородь прапорщик Штакельберг, а прочие молчали. Штакельберг не появится…

– Кажется, звать его Никита Баженович, он точно не собирался идти? – Посмотрел я на Прохора и добавил. – Даже имя у него гадостное.

– Точно так, вашбродь. – Слова Прохора меня ободрили, а он продолжил меня уговаривать. – Там, говорят, новый стол бильярдный завезли. А через дорогу заведение где девицы… гм… весьма общительные.

Я прищурился, смотря на Прохора, его радостное лицо светилось словно солнце.

– Прохор! Живо мой лучший камзол!

Приближавшийся вечер начал казаться мне значительным, а предстоящее развлечение превратилось в загадочное и мистическое действо. К сожалению, такое происходит лишь с юными душами, они способны видеть различные чудеса там, где другие замечают лишь скучную обыденность…


Выпили мы знатно, а я особенно! Тогда я уже был привычен к шампанскому и прочим винам, что подавали в бокалах. Но на этой простой офицерской встрече, в чести были напитки попроще – водка, да пиво. Да такие, чтоб вышли подешевле и с ног валили понадёжней.

И вот, я позволил себе расслабиться в бильярдной, где зелёное сукно стола принимало на себя яростные удары кия моего очередного соперника в игре.

Да и шары, как птицы от выстрела, разлетались у моего подвыпившего сослуживцев во все стороны света, минуя лузы, то и дело радуя меня звонкими ударами в борт.

И хотя меня, признаюсь, покачивало, но усердные бильярдные тренировки в имении дядюшки позволили мне одержать победу в большинстве из партий…

Но, после череды триумфов, которые я помнил лишь в общих чертах, усталость начала брать верх. Голова загудела, словно в ней поселился улей с рассерженными пчёлами, в ногах появилась тревожная слабость, а в глазах затанцевали разноцветные искры.

– Позвольте, господа, – пробормотал я, заплетающимся языком. – Мне бы немного отдохнуть…

Не дожидаясь ответа собутыльников, я побрёл к ближайшему свободному креслу, которое ждало меня в углу. По пути я аккуратно обошел мирно сопящего на полу Владимира Петровича Тынянова, подпоручика, которого до этого я несколько раз обыграл. Кресло оказалось старинным, но зато мягким и уютным, словно моя домашняя перинушка.

Я упал в кресло, закрыв глаза. В горле еще кружились остатки лихих винных паров, а в голове звучали отголоски громких разговоров, но постепенно и они стихали, уступая место блаженной тишине…

Вдруг, взрыв хохота из десятка глоток, подобный грому, вырвал меня из объятий благостного беспамятства.

Открыв глаза, я с удивлением узрел перед собой кривляющегося прапорщика Штакельберга. Пока мой похмельный рассудок пытался понять происходящее, согнувшийся и сухой словно тростинка, с растрёпанной курчавой шевелюрой прапорщик продолжал свои насмешки:

– Что, «высокоблагородие» соизволило пробудиться? Восстали из пепла, как феникс? И не в своей барской квартирке? – процедил он, прожигая меня взглядом.

– Прапорщик, ваши шутки неуместны… – попытался я урезонить его, непослушным после внезапного пробуждения языком.

– Гляньте, перед нами граф, не меньше! А вы еще не высокоблагородие[32]? Это недосмотр, явный недосмотр генералов. – огрызнулся он, не дав мне договорить. – Ночей Муромский не спал, о судьбах державы горевал, вот и прикорнул в этом простом кресле!

Я понял, что он в стельку пьян и старался не слушать его ядовитые реплики – что взять с этого жалкого человечка, тонущего в пучине собственного ничтожества?

Я и правда смог некоторое время не обращать внимания на его слова. Несколько офицеров постарались его успокоить, но безрезультатно. А молчаливое моё сидение лишь подлило масла в огонь.

Несмотря на последовавшие попытки сослуживцев устроить нам примирение, Штакельберг распалялся всё больше, пока не швырнул в меня перчаткой. Которая попала точно мне по носу.

Чаша моего терпения переполнилась, оскорбление было чрезмерным и явным. Я вскочил, словно ужаленный, и, схватив его за грудки, прорычал, глядя прямо в его наглую морду:

– Прапорщик, всему есть предел! Еще одно подобное действие или слово, и вы пожалеете!

– Что ты мне сделаешь? – громко прошипел Штакельберг и вырвавшись из моих рук ухмыльнулся. – Дяденьке нажалуешься? Или, быть может, вызовешь на дуэль? Ха! Щенок ты…

Упоминание дяди задело меня сильнее других слов, и уже я закипел от ярости:

– Хорошо, я считаю, что вы меня оскорбили. —Мой голос показал полное спокойствие, во всяком случае я старался это изобразить. – Как оскорбленное лицо, я выбираю пистолеты, дуэль будет этим утром.

– Отлично, пистолеты, так пистолеты. С двадцати шагов! И место для нас подходящее уже есть, все присутствующие его знают. – Штакельберг расхохотался мне прямо в лицо странным психическим смехом. – Завтра на рассвете! Посмотрим, как вы будете стрелять! Секундантов сейчас же определим, проверенные дуэльные пистолеты[33] у нас уже готовы.


Рассвет надвигался на сонное царство природы, летний лес окружал нас…

Вслед за солнцем, цветы, умытые росой, робко потянулись к появившемуся утреннему свету. Даже бабочки, как и другие дневные насекомые, ещё только оживали, не успев начать первый утренний вальс над цветками.

Всю ночь мои боевые товарищи, предавались неумеренному поклонению Бахусу[34], разделившись на два «непримиримых» лагеря: одни поддержали меня, другие же ушли со Штакельбергом.

Мы, оставив позади объятия городских стен, находились на месте предстоящей дуэльной трагедии, и я решил внести окончательную ясность в правила кровавой игры. Обратился к Тынянову:

– Подпоручик, любезный Владимир Петрович, как мой секундант, развейте мои сомнения! Всё ли я помню верно? Двадцать шагов разделяют наши начальные позиции. Пять шагов до центра дистанции – это черта, за которую мы не смеем, вернее не имеем права, переступать. Выходит, на дуэли, дистанция будет не менее десяти шагов между мной и смердящей псиной Штакельбергом?

– Именно так, Александр Георгиевич. Начальная дистанция в двадцать шагов – дань традиции, своего рода кровавый ритуал. Пять шагов до барьера от центра дистанции – лишь предосторожность…

Я бил без промаха на таком расстоянии, отчего не удержался и усмехнулся, уже зная исход:

– Значит, по сигналу мы вольны ринуться навстречу. Стрелять можем, когда заблагорассудится. Уклонения, прыжки, падения, все эти жалкие потуги избежать предначертанной судьбы – запрещены?

– Совершенно верно.

– А после выстрела? – спросил я, и с деланной беспечностью добавил. – Замереть словно испуганный заяц, или идти до барьера навстречу выстрелу противника?

– Идти… Таковы правила, прапорщик. Если вы выстрелите первым и промажете, вы даруете Штакельбергу прекрасный шанс, и его позиция точно окажется куда выгоднее вашей.

– А если оба, в итоге, промахнёмся?

– Тогда, – подпоручик расправил плечи и отпил что-то крепкое из глиняной бутылки, – вы возвращаетесь на исходную позицию, мы, секунданты, перезаряжаем пистолеты и игра возобновляется. Снова двадцать шагов, те же барьеры, те же правила. И так до тех пор, пока один из вас не испустит дух, не будет ранен, или пока жажда защиты чести не будет утолена.

– В целом, обычная дуэль…

– Кстати, вам говорили, что… – Голос Тынянова стал тихим и каким-то доверительным, – что Штакельберг лишь сын мелкого чиновника из рода бедных ливонских немцев[35], а мать его простая чухонка[36] с хуторка? Которую…

– Нет, мне такие слухи не интересны…

Утренняя птаха огласила окрестности своей трелью. Над застывшей каретой сплелись ветви елей, образуя зелёный свод, сквозь который начали пробиваться лучи восходящего солнца. Утро ещё дышало прохладой…

Подпоручик Тынянов, сидя рядом со мной на обычном лесном брёвнышке, хоть и сразу принял на себя бремя одного из моих секундантов, но отчаянно пытался удержать мой корабль от столкновения с рифами судьбы:

– Послушайте, прапорщик, – начал он, кладя руку мне на плечо. – эта дуэль… это же чистое безумие! Вы только посмотрите вокруг. Неужели эта прекрасная земля, омытая росой, создана для того, чтобы обагрить её кровью такого мерзкого человека, как Никитка Штакельберг? Да и ещё, всё из-за какой-то пустой ссоры?

– Но, – возразил я, чувствуя, как гнев обвивает мое сердце. – Прапорщик Штакельберг оскорбил меня, явно и прилюдно! Разве я могу просто проглотить это?

Подпоручик издал тяжелый понимающий вздох, а затем рыгнул. Его полное и пьяное лицо, выражало печаль и усталость:

– Честь, прапорщик, это не то, что вам дарят или отнимают. Это то, что вы носите в себе. И если она у вас есть, то никакое оскорбление не сможет её запятнать. А эта дуэль… она только докажет, что вы готовы убить человека из-за его глупости. Неужели это то, чего вы хотите доказать миру?

Я молчал, размышляя над этими странными для гвардейского офицера словами. В голове, словно в калейдоскопе, мелькали обрывки фраз, оскорбления, насмешки от Штакельберга… Потом появились животный ужас перед собственной смертью и человеческий страх показаться трусом.

А подпоручик продолжил, его голос звучал почти как мольба:

– Александр Георгиевич, подумайте о ваших родных. О матери… Неужели вы хотите причинить им такую боль?

Я вспомнил лицо матери, ее морщины, прочерченные заботой и любовью… Внезапно, капитан усмехнулся, и в его глазах мелькнул лукавый огонек.

– А знаете? Я припомнил, – сказал он, понизив голос до шепота. – Вспомнил одну деталь. Этот ваш… Штакельберг. Пару месяцев как, он проигрался мне в карты. Не очень много по столичным меркам, но для меня не мало – двадцать рублей. И представьте себе, до сих пор не вернул долг! Какой непорядочный человек! Неужели вы действительно хотите, чтобы такой бесчестный должник пролил вашу драгоценную кровушку? Он мне нисколечко не нравится, да и вас жалко, но если вы его убьёте…

– Двадцать рублей? – Я перебил его, с внезапно появившейся злобой.

Тогда мне показалось что Тынянов отговаривал меня от дуэли только из-за двадцати рублей причитавшегося ему от Штакельберга должка, кажущаяся бессмысленность ситуации внезапно оглушила меня. Гнев вытеснил страх, но оставил горький привкус разочарования в людях. Я посмотрел на подпоручика, на его лукавое не выспавшееся лицо, на бутылку в его руках, и, осознав, что дуэль, увы, неизбежна, повернулся лицом к восходящему солнцу и торжественно произнёс:

– Я возмещу вам двадцать рублей, Владимир Петрович, если только в них всё дело…

В карете, у которой мы сидели, храпело несколько наших собутыльников, а рядом, на козлах, сидел кучер, смотревший на нас усталым и всё понимающим взглядом.


Дуэль началась. В тот миг, когда Тынянов дал сигнал, махнув своим платком, время словно сжалось в тугую пружину, чуть ранее секунданты выдали проверенные дуэльные пистолеты.

Штакельберг, чьё лицо застыло в ужасающей маске, начал свой зловещий для меня марш к барьеру, держа пистолет на вытянутой руке и направив его в мою сторону. Каждый его шаг отдавался гулким эхом в моей груди, идя вперёд я сам прицеливался и отсчитывал секунды, приближающие неизбежное.

Враг же двигался рывками, уже уготованный для моей пули – я точно знал, что попаду.

Но я медлил, выстрелить в живого человека оказалось не просто, мне что-то мешало решиться…

В это время, Штакельберг достиг барьера своими рваными пружинистыми шагами, намного быстрее меня, я увидел в его глазах странную ненависть, бессмысленную пьяную злобу и одновременно полное исступление пропащего человека – пути назад уже не было.

Я сделал ещё шаг. Сердце колотилось, словно птица, бьющаяся взаперти рёбер. Мир сузился до мушки пистолета и лица Штакельберга, ставшего вдруг, на удивление, чётким и близким. Дыхание моё остановилось, замедлилось. Я вдруг как-то понял, что он через мгновение выстрелит, и разум мой дрогнул, испугался, затрепетал…

Но моя рука не дрогнула, я спустил курок первым.

Хлопок разорвал тишину, дым запеленал мне глаза. На мгновение показалось, что я промазал и последует его ответный выстрел…

А потом Штакельберг рухнул, как подрубленное дерево. Приглядевшись, на его лбу я увидел ужасную кровавую рану, кость была раздроблена и пробита, череп пробит…

Я стоял полностью протрезвевший, так мне казалось, не в силах поверить в случившееся. Передо мной лежал человек, еще мгновение назад живой, пускай злой и гадкий…

В этот миг я понял, что убил не только Штакельберга, но и часть себя. Эта кровь навсегда останется на моих руках, как несмываемое клеймо принятого решения.

Я помню, как подошли секунданты, мои и Штакельберга, их лица – бледные маски, отражали удивление и замешательство. Они попытались ободрить меня, готовые подтвердить, что всё случилось честнейшим образом. Но, как оказалось, никто из них не ожидал такой простой и быстрой смерти – для меня это выглядело полнейшим абсурдом.

Вскоре мир вокруг померк, посерел, краски потускнели, звуки приглушились. Меня захватила странная апатия, руки, наконец, предательски затряслись…

В этот момент, уже распрощавшийся с жизнью, Штакельберг махнул ногой. Кто-то удивлённо вскрикнул, эхо разнесло этот мужской возглас по округе, а мертвец начал посмертно дёргать обеими ногами, пытаясь обмануть свою судьбу причудливым конвульсивным танцем тела.


Целый месяц после дуэли я провёл в полковом узилище, даже не в собственной квартире, ожидая своей участи.

Меня, уже пару раз, доставляли для разговора с надменными генералами и не единожды приводили к суровым полковникам.

В этот раз, меня довели до мужчины высокого роста, с широкими плечами. Зелёный гвардейский мундир с золотым шитьём, модного покроя и дорогие побрякушки, усыпанные бриллиантами – всё выдавало в нём достаточно состоятельного человека, не чурающегося роскоши. Его благополучие дополнительно подтверждали дорогая трость в руке и золотая табакерка, небрежно брошенная на столе, за которым он сидел.

Его я не знал.

На голове моей не бело треуголки, не оказалось и иного головного убора, посему я не мог снять шляпу и как положено поклониться в приветствии. Но я не растерялся, в полном соответствии с ещё неписаными традициями гвардейского офицерства, я вознес длань правую, устремив пальцы, указательный и средний, к виску, а остальные смиренно прижал к ладони. Такое неуставное приветствие мои сослуживцы называли Рыцарским, не знаю уж почему[37].

Предложить рукопожатие этому небожителю, восседающему за столом, я не осмелился, хотя в кругу офицеров гвардейцев такое было в порядке вещей.

– Так, прапорщик… Помню я вашего батюшку, да и дядюшка ваш – носитель славного имени, отпрыск славного рода… а что вижу я сейчас? Передо мной лишь пепел вашей карьеры! Крах надежд вашей родительницы! – Офицер поглядел мне прямо в глаза. – Она, бедная, исписала мне целую гору писем, через вашего дядю передала! Вы, милейший, сумели променять уже решенное повышение на жалкую безделушку, под названием уязвлённая гордыня!

– Я…

– Молчать! Вам было даровано всё: родословная, образование, покровительство… Вас ждала блистательная карьера! А вы? Вы предпочли закопаться в собственной грязи, как… как паршивая дворняжка!

– Что вы? Да как вы можете, так… – Попытался я защитится.

– Тихо! Это слова вашего дяди, с которыми я полностью согласен. Вы словно решили, что честь офицера измеряется количеством продырявленных мундиров и пролитой крови сослуживцев! В том, что дальше случится, винить можете только себя!

Он потянулся за золотой табакеркой, явно собираясь ей воспользоваться, но рука его замерла на полпути…

– От себя я добавлю. Вы убили хорошего офицера, который честно дослужился до прапорщика из солдат. – Полковник оценивал мою реакцию. – Этот Штакельберг давно и хорошо служил, но, такие люди как вы, со связями и положением, всегда обходили его. Не давая сделать карьеру.

– Я…

– Тихо! Тут я говорю, а вы слушаете. Он не хотел переводится из гвардии, смекалкой он тоже не блистал, потому озлобился на таких как вы, у которых всё оговорено и заранее решено…

– Вы меня сейчас осуждаете?

– Суд будет позже, сейчас я с вами просто разговариваю. – Мужчина развёл руки. – Впрочем, как я и говорил, особым умом Никитка Штакельберг не блистал, потому разозлился на самую очевидную причину его бед, на вас, и начал, то что начал…

– Вот именно, он сам виноват!

– Послушайте. Вы птица невеликая, вас будет судить полковой кригсрехт[38], а не генеральный. Состав с петровских времён заведён: председатель полковник, а затем асессоры[39], среди которых два капитана, два поручика и два прапорщика. Этим полковником буду я. Считайте, что результат уже известен – вы однозначно виноваты! И приговорим мы вас к смерти через повешение, возможно, с конфискацией некоего имущества…

– Как так? – Возмутился я несправедливости. – Я, оказывается, не могу и честь свою защитить? Это же…

– Согласно устава, вызов на поединок навлекает лишение чина, объявление негодным к службе, штраф и конфискацию части имущества. За выход на поединок и обнажение оружия наказанием для дуэлянтов и секундантов является смертная казнь с конфискацией имущества… а на вас ещё и убийство…

– Ваше высокоблагородие… Постойте! – от возмущения я снова перебил полковника. – Закон такой действительно существует, я не спорю, но ведь… никого по нему не казнили! Вы не можете…

– Запомните, вы убили человека. Раскаиваетесь?

– Это была дуэль! Я!..

– Тише, молодой человек!!! – Как оказалось, вершитель моей судьбы умел говорить намного громче чем я. – Подобных судебных решений словно в море воды, как и вызвавших их кровавых поединков, но смертные приговоры ни разу не были приведены в исполнение. Если бы не было смерти Никиты, вас бы просто перевели из гвардии в боевые части или в забытую богом крепость. Но ваша ситуация иная, и я дам выбор. Вам интересно какой?

– Безусловно!

– Несмотря на приговор суда. Вас могут отправить в отставку без мундира и выслать в собственное имение под надзор на несколько лет. Второй вариант, вас разжалуют в солдаты и сошлют в дальний окраинный гарнизон… Вам какой вариант нравится больше?

– Как может такое нравится… но…

– Хорошо, тогда вас накажем иначе, отправкой в Московский гарнизон, поближе к юбкам вашей уважаемой матушки. Звание вам сохранят, но вы забудете не только о гвардии, но даже о боевых частях, мы вас переведём в полицию.

– Как так?.. – Возмутился я.

– Да так. Люди там нужны, а служить у них мало кто хочет из офицеров, и да, вам придётся присягнуть второй раз, дать полицейскую присягу, потому считайте это наказанием за убийство. – Вдруг полковник по-отечески улыбнулся. – Не всё так плохо, вы попадёте под начало моего хорошего знакомого Николая Петровича Архарова, он, как и вы, служил в Преображенском полку…

Дальше он много говорил, а я мало его слушал, но что-то в этой «отеческой» улыбке, в этом внезапном упоминании Архарова, заставило меня забеспокоиться.

## Глава 3. Солёная история


Солнце только взошло над стенами Покровского монастыря, окрашивая купола в лёгкий багрянец. Внутри старой крепости расположился не только монастырь, но и Крутицкая духовная семинария, несколько воспитанников которой вышли из ворот по какой-то своей надобности, подгоняемые седобородым дидаскалом[40].

Таганка, ещё сонливая, готовилась к шумному дню. Воздух, настоянный на дымке от коптилен и ароматах вчерашней снеди, щекотал ноздри, предвещая череду новых запахов, которые всегда расцветали здесь к полудню.

Торговцы, словно воробьи на рассыпанные зёрна, уже слетались на базарную площадь со всех окрестных улиц и переулков. Телеги новые, потёртые, скрипучие и видавшие виды, громыхали по булыжной мостовой[41].

Кряхтел коренастый мужичок, вываливая из баула гору сушеной солёной рыбы, рядом с ним молодая девица, коса толщиной в руку, выкатила напоказ бочонки с соленьями, делала она это с видом великой княжны, показывающей молоденьким фрейлинам новые украшения.

Шум базарных рядов нарастал, каждый звук казался нотой в общей симфонии. Звонкие голоса зазывал, пытались повторить чарующее пение сирен, заманивая покупателей к своим товарам.

– Эй, народ, налетай на свежую рыбу! Прямо из Москвы-реки, ещё трепещет! – кричал хриплый голос, повторяя эту простую фразу словно заклинание, призывающее удачу.

– Берите пироги, горячие, только испечённые! – завлекала окружающих женщина, сияющая природной дородностью.

Вдруг, открылись двери у небольшой дощатой будки, опёртой на стену одного из домов, из дверей тут же выдвинулись небольшие деревянные прилавки, на которых оказались уже расставлены недорогие товары. Мальчишка, не ясно как оказавшийся внутри этого сооружения, также начал зазывать покупателей:

– Перчатки, ремни, ленты, шпильки, булавки, гребни, тесемки, шнурки, духи, помада, ремни, бальзам, перчатки… что вам угодно? Пожалуйте-с! У нас покупали?

Рынок оживал, словно просыпающийся зверь. Толпа росла, образуя бурлящий поток.

Нищие сбивались в стайки недалеко от церквей, протягивая дрожащие руки на фоне золотых куполов. Жулики выискивали свою добычу в поглотившей утреннюю неспешность суете. Но, над всем этим хаосом витал дух воли и торга, дух, который делал Таганку одним из сердец Москвы, бьющимся созвучно с жизнью простого народа.

Здесь горожанин мог найти всё. Тут смешивались запахи навоза и ладана, крики торговцев и шепот молитв. Кипела жизнь полная страстей, надежд и разочарований. Утро на Таганке было холстом, на котором каждый день писалась новая картина московской жизни, яркая, пёстрая и зачастую незабываемая.

Агафья несла в руках корзину с яйцами, каждое из которых было тщательно оберегаемо, словно драгоценный камень. Запахи относительно недорогих пряностей, свежей выпечки, пота и земли смешивались в густой дурман, опьяняющий некоторых сильнее чем крепкий мёд. Под ногами хлюпала грязь, перемешанная с соломой и лошадиным…

Агафья как-то слышала от незнакомого монаха, что тут сама земля проклята, отчего круглый год изрыгает из себя сор, навоз, болотную жижу и прочую скверну.

– Агафья! Я вижу ты издалека идёшь, аж пыль на подоле. – Знакомый голос прозвучал, как звонкий колокольчик, чудом пробившийся сквозь базарный гвалт.

– Здрав, Прасковья! И то сказать, издалека. С дому, с самой Перервы[42]. Да пёс с ней, с пылью то. Хуже пыли беда случилась, Прасковья, хуже.

– Что сталось? Волки скотину задрали? Так не было у вас волков… или опять вас, за болотом, монастырь закабалил[43]?

– Как стали государевыми, так и остались, спасибо царице освободительнице! – Перекрестилась Агафья. – А монастырские попы теперь пусть сами живут, по уставам своим…

– А что тогда так убиваешься? Если не попам вас вернули, то тогда что? Черти к тебе явились? – Продолжала издевательский трёп Прасковья. – Или правда волки в вашем болоте появились?

– Волки… Эх. волки, говоришь… Прасковья, волки – те по теплу летнему сытые, да далеко от нас, да шерстью лоснятся, а тут зверь лютей волка объявился, мятеж называется. Бунтует Россия! А сын мой средний в солдатах.

– Бунт против царицы? Кто же восстал против порядков богом данных? Бес какой вылупился из пекла?

– Хуже беса, Прасковья, хуже. Хоть и дальше волка от нас бродит, но и его, серого, хуже. Черти не рога нам кажут, а то мор на Москву напустят, то царя ложного призовут[44]. Да только царь этот ненастоящий, из грязи вылезший. Говорят, будто бы Пётр Третий воскрес. Да только бредня то всё.

– Аааа. Так я мор и бунт в Москве пережила и про самозванцев слыхала, да не раз… Бредня, говоришь? Но, ведь много людей им верят. Слепы небось стали, что лик царёв не признают…

– Верят, Прасковья, верят! Бесам верит голь перекатная, да мужичье оборванное – все к нему бегут, чертями ведомые, так нам поп говорил. Словно мотыльки на огонь, на погибель свою слетаются. Самозванцы им волю обещают, да землю напрасно раздают, долги им прощают. Но, только воля та – волчья пасть, а земля им кровью выйдет…

– Господи! И что же, лютуют опять, что ли? И против государыни людей руку подняли?

– Поп мне говорил, что ересь Аввакумовщины снова голову подняла, Пресвятую Троицу раскольники на три части опять разделывают[45]…

– Воистину, проклятие! А власти-то где? Всегда спят, когда Русь-матушку на части рвут…

– Не спят, а словно опомниться не могут. Велика Россия, да порядка мало. Только солдаты, как псы голодные, мечутся, да и те не успевают за разбойниками. То там, то тут вспыхнет народец, вот и у нас недавно чумной бунт…

– Ну как недавно? Так два года уже прошло, с чумного бунта[46]. И что же солдаты, вернее сын твой? Что же дальше будет? Сидеть и ждать нам, али прятаться?

– Бежать некуда, только молиться да ждать. Вот и ожидаем, словно приговоренные. Сынок мой только весточку и успел передать, что их против бунтовщиков послали. Извелась я с того дня, ночами не сплю…

– Да уж… Трудно тебе. – Прасковья посмотрела в глаза собеседнице. – Ничего не поделаешь – молись за сына, да торгуй.

– И то правда….

Вдруг послышался непривычный шум, лица у торговцев стали перепуганными, а покупатели оживились. Появились солдаты в синих мундирах, с оружием в руках, окружили один из торговых рядов, отрезав его от остального базара. Любопытствующие тут же образовали толпу, и две болтливые женщины присоединились к ней в первом ряду.

Пройдя мимо собравшихся зевак и солдат, полицейские чиновники с важным видом принялись осматривать мешки в лавках, тщательно проверяя каждый угол.

– Вишь, Агафьюшка, что деется… – прошептала Прасковья. – Ивана-купца-то с нашего ряда повязали драконы[47]! Вон, видишь, тащат уже… Соль его, та дешевая, видать, ворованная.

– Ты этого связанного знаешь? И что за драконы?

Солдаты на их глазах крутили руки у высокого бородатого купца и нескольких его работников.

– Как не знать, Иван наполовину башкир, узкоглазый который… Приглядись, вон его мордой на стол положили, и тебе он чай встречался… – Женщина уставила глаза на собеседницу, как на дитё незнающее. – А эти синие и есть драконы. Ну ты что? Драконы, конников так зовут у царицы…

– Пёс с ними, с этими верховыми. – Заявила Агафья. – Вроде бы крепкий мужик Иван, ровно на земле стоял, смотрю вся лавка товаром завалена. Зачем ему ворованной солью торговать?

– А вот видать торговал, не зря его вором[48] и кличут, мужики в основном, за глаза конечно. – Прасковья понизила голос до шепота. – Вон сколько солдат нагнали, приказные[49] мешки с солью смотрят… Видать, точно, краденная она, да из казённого магазина.

– Ох, Прасковья, лихо дело. – Агафья покачала головой. – Соль, то дело государево. Царица матушка строго за ней блюдет, если на таком воровстве кого словят…

– Ну, будет тебе… вот и узнаем, что будет, когда словят.

Бабы, хоть и притихли, но остались стоять вместе с другими зеваками, позабыв про все свои заботы – не часто им доводилось видеть такое яркое представление.


Шесть месяцев минуло с тех пор, как скрипучая и неудобная карета довезла меня до мостовых златоглавой Москвы. Город встретил меня промозглым осенним ветром, запахом дыма и дерзостью воробьев, клюющих просыпавшееся из воза зерно прямо под копытами лошадей.

Я, как гвардеец Преображенского полка, оказался прикомандирован к Московской Полиции.

Жаждал ли я этого назначения? Нет.

Грезил ли о жизни в близкой к дядиному имению Москве? Безусловно, нет!

Даже повышение до поручика, скоро последовавшее, не согрело мою душу, ведь полиция это[50]…

Хотя, к чему эта ложь пред самим собой?

Виной всему стала, конечно, моя дуэль. Кровь мной пролита, и пускай свою честь я защитил, но, в наказание за смертоубийство служить мне суждено среди смрадных московских мануфактур, в лабиринтах грязных переулков, да у кишащих простонародной жизнью базаров.

Вокруг себя я увидел не блеск и лоск гвардейских мундиров, а великовозрастных офицеров дослуживающих свой век, неопрятных гарнизонных солдат в поношенной перештопанной одежде, полицейских чиновников, пропитанных запахом канцелярской пыли, да пёстрые команды инвалидов[51]… Последние, как по мне, вообще мало отличались от шаек бандитов…

Впрочем, нельзя сказать, что я совсем пропал. Прохор, несмотря на преклонный возраст, быстро подсуетился и отыскал нам пристойное жильё.

После устроенных им долгих торгов, и придирчивых осмотров, мы осели в квартире неподалеку от места моей службы. Комнаты оказались на удивление светлыми, наполненными солнцем.

Мебель, хоть и повидала разное, показалась добротной. Пусть нам достались кресла с вытертой обивкой, стол, испещренный царапинами и шкафы с излишне скрипучими дверцами, но я был доволен.

Москва – город, где деньги утекают как вода сквозь песок, а жалования полицейского явно недостаточно… если бы не щедрые вспоможения матушки и дяди, я бы не смог позволить себе и этого вполне скромного жилища…

Но, хватит о грустном!

Вскоре после прибытия меня представили ему – Николаю Петровичу Архарову, обер-полицмейстеру, чья фигура была окутана зловещей славой, человеку, чье имя произносили с придыханием, даже самые важные сановники.

При первой встрече, он посмотрел на меня из-под нависших бровей глубоко посаженными пронзительными глазами, оценивая меня, словно опытный купец товар. Мне же он показался человеком серьёзным, ему было немного за тридцать, отчего тень угасания уже коснулась его.

– Что ж, Александр Георгиевич, ваша фамилия Муромский, как у дяди? – Архаров многозначительно улыбнулся. – Мы с вами оба гвардейцы. Но, здесь, в полиции, придётся учиться другой жизни. Здесь видишь изнанку империи, то, что многие стараются скрыть за шелками и кружевами с рюшами и бисером. Нам тут не до сантиментов. Здесь тоже бывают битвы, причём каждый день. Битва за порядок, битва за спокойствие государыни… и за свой собственный кусок пирога…

Архаров улыбнулся:

– Который, как известно, слаще, если откушен у соседа.

Далее он говорил притчами, словно старый сказитель, наставляющий молодого и неопытного слушателя. Я чувствовал, как во мне постепенно пробуждается любопытство, словно у борзой, почуявшей запах дичи. Он зародил у меня жажду знать о людях то, что было бы запретно при ином смысле и месте службы…

Вопреки моим опасениям, работа оказалась совсем не таким адским ужасом, каким я себе её рисовал. Я оказался приставлен руководить нижними чинами, следившими, чтоб на улицах не торговали прямо с возов – занятие, на мой взгляд, достойное лишь пренебрежения. Но это точно был далеко не «ад».

Первое по-настоящему интересное дело, расследование убийства ростовщика недалеко от Варварки[52], свалилось на меня случайно, словно снег летом. К нему привели не улики и поиски злодеев в тёмных московских подворотнях, а обычная полицейская работа. Мы следили за сносом незаконного лотка, за который никто не желал платить пошлину, а под ним нагнанные работнички обнаружили мёртвое тело.

В те времена всё было просто. Я, как старший по званию, из всех присутствовавших, волею судьбы, а не по зову сердца, оказался у руля этого расследования. К моему собственному изумлению, вопреки полному отсутствию опыта и желания его приобретать, во мне постепенно разгорелся огонь азарта, а дело моими стараниями двигалось вперёд, к своей полной развязке.

Сначала это была лишь робкая искра, которую я старался не замечать, но вскоре она превратилась в бушующее пламя, пожирающее мой покой. Через пару дней я уже был одержим охотничьим инстинктом, словно гончая, почуявшая след дичи.

Я допрашивал свидетелей, и достаточно быстро установил личность убитого ростовщика, его родственников, друзей и должников, опросил подозреваемых… Архаров, и мои старшие сослуживцы, сильно не вмешивались, наблюдая за мной, как бы со стороны и лишь изредка подбрасывали дровишки советов в костёр моего расследования.

Наконец я нашел убийц, ими оказалась пара должников, на чьи шеи давила удавка лихвы[53], а нанял их младший брат убитого, движимый завистью и охотой до братниного наследства, они сплели свои замыслы в единый узел, исполнив гнусное злодеяние.

– Видите, Муромский – сказал Архаров, когда я доложил ему, что разгадал убийство, – нам для службы необходимо мыслить. Здесь нужно научиться видеть то, что на первый взгляд скрыто, читать между строк. Тут тоже надобна лихость, но другого рода, не та, что есть у многих гвардейцев… Нам потребны хитрость и мудрость, а ещё наблюдательность….

Архаров, усмехнулся моему удивлению и похлопал меня по плечу, словно посвящая в некое братство. С этого дня, словно по мановению волшебной палочки, рутина моей службы была разбавлена. Каждую неделю, реже две, мне подбрасывали новое интересное расследование.

Я раскрыл смертельное отравление актрисы крепостного театра, в котором, как оказалось, был виновен её ревнивый поклонник – сын её же хозяина, не желавший делить крепостную девушку с отцом и готовый на опрометчивые и жуткие поступки из-за своей глупой ревности…

Впрочем, тут я не собираюсь говорить о скабрезных подробностях.

Затем случилось расследование кражи драгоценностей у старой баронессы, немецкого рода, оно нас вывело к её собственной племяннице, погрязшей в карточных долгах, которые она получила в некоем женском протестантском сборище, посещая некое собрание в немецкой слободе.

В то время, каждое особое задание было интересным, и напоминало мне если не Кносский Лабиринт[54], то череду сложных шарад.

Архаров стал часто обращать на меня своё внимание, кажется, наблюдал за моими успехами. При наших встречах он щедро делился знаниями, опытом, приправляя всё это остроумными замечаниями и странными для человека его положения простонародными поговорками.

В то время, до создания матушкой Екатериной Управ Благочиния[55], полицейских было совсем немного, да и дела решались проще, отчего частые встречи, даже с обер-полицмейстером Москвы, не выглядели чем-то совершенно необычным.

И вот, Архаров вызвал меня к себе. В его кабинете, пахло дорогим табаком и властью. Он восседал за массивным столом. Глядя на меня Николай Петрович как-то по-особенному прищурился:

– Александр Георгиевич, вы показали, что не лишены таланта в нашем деле. Да и деликатные истории расследовать умеете, с определённым тактом…

Я слушал начальника ожидая конкретных указов, которые должны были последовать после этакого вступления. Архаров тем временем не торопился, продолжал:

–… Я бы хотел, чтоб вы участвовали в расследовании дела связанного с солью. Достаточно большой обоз, идущий из Нижнего Новгорода в Москву, груженный казённой солью был захвачен разбойниками. – Обер-полицмейстер поглядел в окно, а затем вздохнул. – Да что там? Его охраняли нанятые казаки, как заявили в казённой соленой конторе – «…проверенные многими делами люди…».

– Извините, Николай Петрович. Это связанно с вчерашней конфискацией соли на Таганском рынке?

– Да, в том числе. Так вот, деликатность дела в том, что бандиты добравшись до Москвы, показали исправные документы на груз, который они протащили мимо чиновников, а также мимо государственного склада или стойки[56]. Бумаги были идеально подделаны. Мы бы и не заметили ничего, если бы не глупость «…проверенных людей…».

Архаров кашлянул, а у меня появилась возможность вставить слово:

– Простите, кого?

– Тех самых казаков из охраны, которых злоумышленники просто подкупили, расплатились уже в Москве, деньгой не очень-то и большой. – Архаров скривился, словно проглотил лимон, но продолжил рассказывать. – Эти казаки, олухи, стали кутить в трактирах, хвастаться. Разумеется, это привлекло внимание. Но, соль оказалась лишь ширмой, Александр Георгиевич. Вчера же, на допросе, они рассказали, что ввезли в наш город оружие. Десятки пистолетов, сотни новеньких фузей[57] и порох. Сабли упоминали. С их слов, оставшиеся на воле, подкупившие их бандиты прямо к войне готовятся…

Я почувствовал, как по спине пробежал холодок. Соль, конечно, дело скверное, удар по казне, но оружие… Это уже пахло мятежом, или же крупной политической игрой…

– Оружие? Но кому оно предназначено? Зачем столько? – спросил я, стараясь скрыть волнение.

Архаров мрачно усмехнулся:

– Вот это нам и предстоит выяснить, Александр Георгиевич. Казаки из охраны, они никто, как мыши или жуки какие… кто стоит за этой наглостью? Боюсь, что ответ может оказаться куда более неприятным, чем перепродажа ворованной соли. Найдите их кукловодов, Александр Георгиевич. И сделайте это тихо, без лишней огласки.

– Ясно. То есть, я правильно понял, что бандиты захватили государственный караван, лишь для того чтоб ввести, спрятанное среди соли, оружие в Москву.

– Именно так, государственный караван особо не досматривали…

– Но, неужели заговорщики, – я уже не сомневался в самой очевидной версии – не заметили, что мы арестовали их сподручных?

– Это меня и смущает, потому у нас и бегают по складам с базарами полицейские и армейские команды. Может и найдут чего… Вам же, с вашей родословной и статью, я предлагаю заняться московскими верхами, благо, у вас всё для этого уже всё есть…

– По верхам? Этот ужас связан с высшим обществом? Соляной груз лишь прикрытие, за которым прятали оружие. Но куда мне смотреть? Я сразу и не знаю… Пройти по офицерам гарнизона, по дворянам, которые во фронде[58] к императрице стоят?

Архаров выдержал краткую паузу, просто смотрел на меня, дал моим словам утонуть в омуте тишины, а затем изрек:

– Фронда? Я о такой не слышал, хотя обиженные есть. Подскажу и укажу – смотрите туда, где пахнет Францией, Александр Георгиевич. Где философы, словно соловьи, щебечут о свободе, равенстве и братстве под звон бокалов с шампанским. Там ищите, где идеи просвещения превратились в заточенные клинки в руках короля. Французские дипломаты в России давно плетут сети интриг, купаются в клоаке либеральных настроений. Также, ищите тех соплеменников, кто смотрит на императрицу, как на ядовитую немецкую гадюку, сосущую кровь из русской земли…

– Почему, скажите на милость, именно французы? – Спросил я у начальства, явно обнаглев, а потом затаил дыхание в ожидании ответа.

– Поручик Муромский, – промурлыкал Николай Петрович, – позвольте, я проясню. Представьте себе, мы давно перехватываем их письма-шифровки[59]. В них всё крайне иносказательно. Французы, к примеру, обещали устроить пышный праздник и привезти «игрушки» московским детям. И это, право же, подозрительно перекликается по времени с уже известными вам солеными событиями… есть и иные интересные новости, о которых я покамест умолчу, так как вам их знать пока не надо.

Он сделал паузу, давая своим словам улежаться в моей голове, и я почувствовал, как он взвешивает моё поведение, попутно оценивая искренность чувств. Затем он продолжил:

– Но это еще не все! Кто-то из Парижа приказал московскому вице-консульству углубиться в историю шапки Мономаха, – Архаров придвинулся ближе, понижая голос до шепота. – Это следует из перехваченного письма. И самое главное, они хотят понять полезность этой реликвии для будущего наследника. Это явный намёк, похоже они хотят организовать церемонию венчания на царство одного из самозванцев.[60]

– Я понял. Будут ли какие-то уточнения?

– Ах да. – Николай Петрович прикоснулся правой рукой к своему лбу и улыбнулся. – Для выполнения задания, вам надлежит явить миру всю свою ненависть ко мне, как к жалкому начальнику, церберу, сатрапу свободы, безусловно самодуру… не забудьте показать, как вас гложет изгнание из столицы…

– Но, как можно? Я так не считаю…

– Придётся показать, ради дела.

– Вы меня видите лицедеем[61]? Просите меня быть нечестным?

– Отнюдь, сударь! Не хотел вас обидеть. Но считаю долгом напомнить, даже в подобном ремесле нынче нет ничего постыдного, сама государыня благоволит, как вы выразились, лицедеям, поддерживает храмы Мельпомены[62]. Пусть у нас не театр, Александр Георгиевич, но дыма без огня у нас не выйдет, – резонно заявил Архаров. Затем он посмотрел мне в глаза, и тихо проговорил:

– Вам необходимо показать обиду за эту московскую ссылку, за присягу полиции… Ваше недовольство будет воспринято с должным вниманием в определенных кругах. Я это организую. Излейте на меня лично свой праведный гнев, покажите всю глубину своей неприязни. Лишь так мы сможем добиться желаемого, и вы получите необходимую всем нам благосклонность от высших сфер.

– Я, я… Больше ничего? – Лишь это смогло вырваться из моего рта. Я был удивлён таким заданием, и заметно озадачен.

– На данный момент – да. Ближе к вечеру прошу вас вновь посетить мой кабинет, обсудим нюансы и очертим круг посвященных. Одного вас, с такой ношей, я не оставлю, организую помощников, будьте уж уверены.

Он откинулся на спинку кресла, внимательно наблюдая за моей реакцией, в его глазах отражалась сложная смесь из недоверия, любопытства и, быть может, как мне показалось, лёгкого страха. Архаров улыбнулся, всем своим видом намекая, что эта игра только начиналась.

## Глава 4. Литературный кружок


Обер-полицмейстер впервые «обрушил свой гнев» на меня неделю назад. С тех пор, его слова, точно кнут, ежедневно рассекали мое самолюбие на глазах у сослуживцев. В последний раз он грозил мне отставкой, публичным позором, даже батогами[63] припугнул… всем присутствовавшим казалось, что моя жизнь кончена. Карьера окончательно разбита, а репутация растоптана…

Пережив сострадание немногих, злорадство некоторых и напускное безразличие большинства коллег я вышел из здания полиции, вдохнул воздух вечерней Лубянки и спиной ощутил, что липкие взгляды сплетников со службы скользят по мне…

Но это был лишь маскарад, фарс, необходимый для реализации плана, ранее задуманного совместно с обер-полицмейстером – я должен был найти следы заговора и предательства среди дворян. Именно для этой цели я примерил на себя личину опального офицера. Все унижения и перспектива скорого увольнения – стали лишь частью тщательно продуманной легенды.

Попутно, я погрузился в изучение трудов не только остроумного Вольтера, но и проницательного Локка, просветителя Монтескье, да и других мыслителей, чьи идеи будоражили образованные умы. Читал полузапрещенные памфлеты и трактаты, клеймящие абсолютную власть, постигал суть народного суверенитета. Изучал не только взгляды, но и повадки недовольных Екатериной. Я должен был стать одним из вольнодумцев, говорить их языком, понимать их идеалы и путанный ход мыслей.

И вот, я оказался в одной из обителей изящной словесности, где грация слов и интрига смыслов сплетались в причудливую форму литературного клуба. По просьбе Архарова меня представили графине Борисовой Елене Иоанновне. Она была молода, ослепительна, её ум, казалось, сиял ярче бриллиантов. Графиня, взглянув на меня с любопытством, словно на диковинную птицу или зверя, начала моё обучение.

Её уроки проходили иначе, чем привычная мне зубрежка.

Она рассказывала о естественных правах человека и свободе совести, как о запретных плодах для избранных, которыми можно навсегда изменить мир. Она критиковала идею о свободе вероисповедания, но отчего-то без присущего ей женского магнетизма. Её речи были наполнены аллюзиями и метафорами, где за каждым словом скрывался намёк, а за каждым жестом логический парадокс или утаённый смысл.

Под руководством ослепительной наставницы я погружался в опасный, прекрасный и волнительный мир того, что через двадцать долгих лет назовут якобинством[64].

Елена Иоанновна, мимоходом, объясняла мне, как понимать шифры тайных обществ и логику создания политических памфлетов, показала, как по паре фраз находить сторонников различных идей в толчее любого собрания.

Время промчалось быстрым вихрем, почти за месяц я успел познакомился с большим количеством интересных людей.

Мне сообщили, что полиция отследила многих из оставшихся на свободе казаков, связанных с соленым делом, они с подельниками собирались в паре сёл вокруг Москвы. Отследили и их помощников внутри городских стен. Однако, следов провезённого в Москву оружия или какого-либо иностранного следа полиция ещё не нашла. Архаров не стал их задерживать, лишь пристроил наблюдение – боялся спугнуть более крупную рыбу.

Мои усилия, по-моему, не принесли плодов, лишь обернулись загадочной беседой с дядюшкой в его большом кабинете. Прочитав послание от Архарова, переданное лично мной, старший родственник завёл странный разговор:

– Знаешь, племянник, – начал он, – наши потомки, наверняка будут терзать дух императрицы Екатерины своими суждениями. И вот что я тебе скажу, новая философия, этот яд, что проник в её разум, он омрачает её величие, как туман застилает свет.

– К чему вы это говорите?

– Ты связался с влиятельными людьми и попал в интересные дела. Дитя ты моё, – продолжил он с язвительной ухмылкой – Екатерина с юных лет была заброшена в глушь Ангальтского двора[65]. Отец её, принц, мало заботился о воспитании дочери. Гувернантка, едва знакомая с грамотой, была её единственной наставницей[66]…

Дядя бросил на меня испытующий взгляд и продолжил:

– Надеюсь, ты достаточно умён, чтобы понять, эти слова лишь для твоих ушей, и ты должен держать язык за зубами.

– Несомненно, Андрей Аристархович, так и будет…

– Хорошо, – дядя, казалось, был доволен ответом. – Истинная жажда знаний терзала нашу будущую государыню. В семнадцать лет её привезли в Россию – юную, прекрасную, полную грации и талантов, словно распускающийся цветок. Она жаждала учиться, жаждала покорять. Её сердце впитывало всё новое, как сухая земля впитывает долгожданный дождь.

С этими словами дядя устремил взгляд в окно, погружаясь в воспоминания:

– Её выдали замуж за герцога Голштинского, будущего Петра III, – дядя поморщился, – он был лишь бледной тенью настоящего мужчины, тщедушный, слабовольный, пьяница и развратник. Да и двор Елизаветы был болотом. Но это, впрочем, не важно. В этом тёмном мирке, окружавшем будущую императрицу, появился граф Миних…

– Ваш, то есть наш, покровитель и благодетель? – удивился я.

– Нет, не фельдмаршал… Его сын, Эрнст Иоган. Кстати, он и сейчас важная персона, директор таможенных сборов, по-своему властвует над империей… – Дядя кашлянул. – Но сейчас не об этом. Именно он разглядел в Екатерине искру величия и посоветовал ей учиться. Она ухватилась за эту возможность, как утопающий хватается за соломинку. Он дал ей Словарь Бейля[67], книгу, полную соблазнов и опасных заблуждений, особенно для неокрепшей души. Екатерина проглотила эти знания. Эта книга воспламенила её воображение, привела к общению с софистами, известными по всей Европе. И вот это для тебя важно! Понимаешь почему?

– Простите, я не совсем понимаю…

– Смотри. – Дядя развёл руками. – Императрицу влечёт к большим знаниям, к философии, прости её Господи. Она хочет осчастливить, если не весь мир, то значительную его часть. Пускай только Россию. И ты сейчас оказался на передовой этой борьбы…

– Я? – Вырвалось у меня.

– Да, ты, Сашенька. Ты участвуешь в поисках инакомыслящих, а ещё, как пишет мне в письме Николай Петрович Архаров, в этом деле замешаны французы и бунтовщики.

– Да. Это так… – Подтвердил я. То, что обер-полицмейстер Москвы написал так подробно о наших полицейских делах моему дяде, показалось мне странным…

– Не удивляйся по мелочам. Трудно описать силу характера Императрицы, её заботу о государстве. Она честолюбива, но принесла России славу. – В этот миг у Андрея Аристарховича в руках появились две рюмки. – Она заботится о каждом подданном, как бы ни был он незначителен. Но не щадит и фаворитов. Вид Императрицы во время приёмов величественен, словно явление богини. Она сложна, противоречива, но, безусловно, велика.

– Я с вами полностью согласен, но, зачем вы это рассказываете?

– Ты работаешь рядом с Архаровым, а от него и до Тайной Экспедиции Сената рукой подать, за которой Степан Иванович Шешковский[68] стоит, а за ним уже сама… – тут дядя уважительно поднял глаза к небу, а затем улыбнулся доставая пузатую зелёную бутыль из тумбочки своего письменного стола. – Теперь сам думай, во что ты попал, племянник…

Дядины слова насторожили меня, я оказался не просто втянутым в паутину интриг, а, со слов старшего родственника, очутился на самом острие политической борьбы, где Екатерина, словно солнце, освещает одних и опаляет крылья другим.

Я ушел от дяди, опьянённый его откровениями, а возможно и парой рюмок удивительного освежающего напитка. Я вышел в сад, листва шумела от ветра, но в моих ушах звучали лишь отголоски речи дяди: Архаров, Шешковский, Секретная экспедиция…

В тот миг я осознал, что попал на развилку своей истории, где каждый шаг мог привести к славе или направить меня к погибели…

Вечер переходил в ночь. Страхи отступили, их место заполнило жадное любопытство, а сомнения развеялись. Пускай я лишь зёрнышко в огромном организме империи, ползущее по её пищеводу, но даже песчинка, то есть такое зёрнышко, может… эх…

Утром я посмеялся над собственными ночными мыслями и желаниями.


Уже через пару дней, я явился к своей обворожительной наставнице в назначенное время, мы встретились в её личной библиотеке, которая часто служила для графини дополнительной приёмной, для интимных бесед. Вдвоём мы сели за круглый стол, слуги принесли чай и сопутствующие ему сладости.

В этот раз она заявила, что подготовила меня достаточно, для посещения нового, неподконтрольного ей, литературного салона, что породило у меня удивление и некоторый протест:

– Графиня, Елена Иоанновна, позвольте, почему я должен нанести столь серьёзный визит так скоро, – я положил на стол, принесённый с собою сборник басен, высмеивающих бюрократический произвол, – вы сразу, направляете солдафона и мелко-барского сынка к столь блистательной части общества старой столицы?

– Александр, не стоит притворяться простаком. – Её взгляд, как всегда прекрасный, пробивал мою защиту насквозь. – Вам известно о моей роли в этом предприятии, и тем более о наших общих целях…

– Позвольте уточнить, вы, как мой учитель, вы довольны моими достижениями? – Я бесстрашно поглядел в её лицо, во всяком случае мне так показалось. – Или, возможно, мы спешим? Подгоняемые некими общими планами, навязанными обер-полицмейстером. Быть может, в литературных кругах предпочитают более… э-э, изысканных и эрудированных людей?

– Утонченность, изысканность, это добродетели, недостижимые для вас и за десять жизней… Вы серьезно так считаете? – Графиня встала, подошла к окну, и её силуэт показался мне призрачным и величественным. – Ваша грубость и прямолинейность, возможно, полезны в ловле воров-лиходеев, но в мире интриг и тонких намеков вы подобны слону в посудной лавке. Впрочем, сомневаюсь, что это ваше природное состояние…

– К чему вы клоните, Елена Иоанновна? – Я скрестил руки на груди, в целом не поняв смысл сказанного, но насупился, пытаясь припомнить, когда ловил воров—лиходеев?

– Клоню? – Елена Иоанновна Борисова сделала серьёзное лицо. – Вам следует посетить салон, этой… родственницы княгини Дашковой. Нам достоверно известно, что там будут представители нескольких масонских лож, чиновники, иностранцы и, возможно, даже фрейлины императрицы… а вот сама Екатерина Романовна[69], как поговаривают, не появится.

– И вы желаете, чтобы я…

– Я желаю? От вас мне ничего такого не нужно. А вот наш покровитель надеется, что вы станете более… гм… полезным ему. – Борисова о заглянула мне в глаза. – Полезны для себя, для меня, для России. И пожалуйста, обойдёмся без ваших отговорок в стиле неумелого софиста, которые вы так любите!

Я поглядел на собеседницу, отчего-то в момент покраснел, мои мысли неожиданно сбились, наступило секундное молчание, я не знал, что ответить…

– Александр, я смотрю вы снова пришли с книгой? Неужели мои уроки литературы вас ещё не утомили? – снова зазвучал мелодичный голос графини, спасая меня от неловкости тишины. Её рука играючи открыла книгу, которую я ранее положил на стол.

– Вовсе нет, графиня, – ответил я, поднимая глаза. – Как такое может утомить? Но я бы хотел поговорить о другом. Вы ранее упомянули автора этих басен, Сумарокова[70]. Который в стихах высмеял, как легко люди создают свои собственные «философские кружки», где невежество возводится в добродетель…

– О! Мне кажется он отчасти прав, много прекрасных людей, подобно попугаям, повторяют модные фразы, не вникая в их суть, – перебила меня графиня Борисова. – Вы же сами каждодневно видите, тех кто проповедует презрение к мирским благам, при этом утопая в них с головой. Здесь же вы встречали дам, которые мечтают о богатстве, не имея за душой ничего, славят богатеев, но отрицают труд. И, ещё, им, как и нам, ничто не мешает болтать о самопожертвовании в служении чему-то…

– Именно. Многие заявляют: «Всё непостижимо!», оправдывая собственное невежество. Они вторят Жан-Жаку Руссо о вреде наук, но сами не в состоянии отличить его же от Вольтера!

– Александр, вы говорите, что они самим своим существованием, как безграмотные люди, меняющие мир к худшему, противоречат Руссо? Который говорил, что развитие наук и искусства не способствует улучшению нравов людей, а ухудшает их…

– Да… Да, именно так!

– Поручик, – тяжело вздохнула Борисова сделав серьёзное лицо, а я вздрогнул от неожиданного упоминания моего звания. – Таковы уж наши вольнодумцы, учат фразы и целые абзацы, вставляют их к месту и нет. Им бы только покрасоваться своим остроумием, не утруждая себя настоящими знаниями. Они подобны теням от костра мудрости, пляшущим на сводах первобытной пещеры их гедонических привычек. Принимать их мысли, за значимую величину, я думаю, не имеет смысла. Они и их слова лишь карикатура на истинную философию, жалкое подобие блестящих умов. И как писал тот же Сумароков, ведя свою баталию, наверное, с тем же Руссо: «К добру или худу человек рождается» – тема, которую большинство человеческих умов даже не пытаются понять.

– Вы правы, Елена Иоанновна. Для этих мыслителей мораль и знание лишь ширмы, за которыми прячется пустота. Иронично, не правда ли?

– Предлагаю им не уподобляться, – графиня игриво улыбнулась, – очень просто упоминать авторитеты, в счастливой и приятной попытке быстренько проплыть в разговоре через океан согласия и дружеского обожания. Это может привести к погибели любой деятельной логики в наших головах.

– Это сложно… Любой ум – это комната, заваленная обломками чужих теорий, где среди хаоса не найти ни одного целого кирпича. Они действуют, словно те московские алхимики, о которых вы мне недавно рассказывали, пытающиеся превратить свинец в золото, не имея ни малейшего представления о подлинной магии.

– Увы, пусть правы. Но не будем же совсем терять надежду. Оставим место наивной, в чем-то романтической мечте, что даже в самой тёмной ночи мерцают звезды, а среди сорняков иногда расцветает прекрасный цветок. Может быть, среди этих «вольнодумцев» и доморощенных философов найдется хотя бы один, кто сможет превозмочь лень и перейдёт от созерцания и болтовни, через практику умственного труда, к решению обсуждаемых всеми проблем. Создаст что-то действительно новое. Такой впишет себя в века! А цитировать Платона и хвалить Вольтера, да переиначивать написанное святыми старцами пятнадцатого столетия – любой дурень сумеет.

Этот разговор получил приятное продолжение, за которым наступил вечер, окутавший приёмный зал-библиотеку и саму графиню мистическими красками, этот чудный образ дополняли запахи её французских духов и восковых свечей.

Но, к сожалению, пришли ещё гости. Вскоре, в том же доме, я уже стоял словно пригвожденный к паркету, под взглядами многих дам, и даже нескольких кавалеров, глаза последних смотрели на меня не с любопытством, а с завистью и вызовом.

Графиня Борисова, словно опытный кукловод, дергала за ниточки внимания этого общества, представив меня, то как «героя, бросившего вызов самому обер-полицмейстеру», то как нового и талантливого участника её литературного кружка. Слова её были льстивы для меня, но я чувствовал себя экспонатом под стеклом, бабочкой, приколотой булавкой посреди энтомологической коллекции.

Вскоре, меня затянуло в сей литературно-философский вертеп, где дамы как истинные музы рождали своими умами шарады и прочее веселье…

Меня словно чёрт за язык дёрнул, когда я согласился поучаствовать в их забавах, дабы не прослыть невеждой… Я, словно лев в античном Колизее, или же грязный лицедей, вынужден был изображать всякую чушь, дабы угодить сему обществу, да и не только я так старался, многие принимали участие…

И, о горе, дамы нашли это зрелище «восхитительным и милым»! Я, как птица, попавшая в их сети, утопал в комплиментах. Но вот их спутники… Их взгляды метали молнии, вызванные моим, весьма спорным, успехом.

Когда я уже свыкся с ролью шута, а вечер, казалось, достиг своего апогея, меня потянуло на свежий воздух. Я выскользнул из душной гостиной, и направился к дальнему крылу особняка, где, как мне помнилось, находилась терраса с видом на прекрасный и вечно прохладный садик.

Пробираясь сквозь череду залов, увешанных портретами чопорных предков моей наставницы, я вдруг ощутил тонкий аромат, уже знакомый и, вместе с тем, неуместный. Это был запах табачного дыма! Любопытство, как червь, зашевелилось во мне, заставляя ускорить шаг. Я приоткрыл дверь, ведущую на террасу, и замер, словно громом пораженный.

В лунном свете, словно две ночные нимфы, прильнувшие к свету фонаря, стояли… Первая – графиня Борисова, моя блистательная наставница, а вторая, совсем юная девица, с глазами полными озорства и огня. В их тонких пальцах дымились изящные трубки, а губы, напомнившие мне нежные лепестки роз, выдыхали клубы ароматного дыма.

Их лица, озаренные лунным светом, казались неземными. Елена Иоанновна Борисова выпустила несколько колец дыма, с видом будто плела заклинание, а её подруга, периодически захлебываясь от смеха, безуспешно, аж несколько раз, попыталась повторить её трюк. В этот момент они казались не надменными аристократками, а скорее двумя девчонками, сбежавшими из-под опеки чопорных гувернанток, чтобы вкусить некий запретный плод.

Я решил их не беспокоить, тихо вернулся в большую гостиную у библиотеки, где уже появился добрый десяток новых бутылок шампанского.

Когда вернулась хозяйка, то с новой силой начались разговоры и рассуждения о смысле бытия, приправленные щепоткой модных философских теорий. Но, я быстро нашел себе утешение в бокале вина. Выпив, я даже осмелел, начал высказывать свои мысли. Что-то о войне, о смерти, о бессмысленности человеческого существования, если оно не наполнено… чем-то там, уже забыл, чем я его там наполнял…

Но, я прекрасно помню, как одна дама, шею которой украшал кулон с внушительным бриллиантом, спросила меня:

– Но, разве в любви нет спасения для человека?

А я, захмелевший от вина и собственных пафосных речей, ответил ей что-то в духе:

– Любовь? Это лишь кратковременный приступ безумия, который, как и любой другой приступ, проходит, оставляя лишь пустоту и разочарование. Это как мираж озера в пустыне, манящий путника, но не дающий ему утолить жажду.

Похоже, мои слова произвели сильное впечатление, поскольку она даже отступила назад. Я же, произведя неизгладимое впечатление, удалился, ведь шампанское и прочие напитки призывно текли рекой.

Неудивительно, с каждым новым бокалом, мои рассуждения всё больше походили на несвязный набор лозунгов и банальностей, дополненный приступами икоты и неразборчивым бормотанием.

Помню, как пытался объяснить графине-хозяйке:

– Истина, всегда выскальзывает из рук! Подлинная суть от них ускользает!

А затем попытался найти эту потерю в складках её шелкового платья.

Меня, кажется, вывели под руки, до кареты.

Проснувшись утром с головной болью, я с ужасом осознал масштаб вчерашнего конфуза. Кажется, я превратил салон графини в филиал кабака, а себя – в пьяного и похотливого демона, изрыгающего проклятия на окружающий хрупкий мир, вперемешку с глупостями и несуразностями.

Но, чёрт возьми, в тот момент, когда вино затмевало разум, мне казалось, что я постиг саму суть вещей. И, возможно, в этом пьяном откровении было больше мистической правды, чем во всех рафинированных разговорах о метафизике высоких сущностей и любых высоких идеалов.

И всё же, сквозь зыбкие мороки памяти, я чувствовал тяжесть похмелья, его пульсирующую тупую боль, вгрызающуюся в мои виски.

Вдруг, меня молнией пронзила мысль, от которой я аж вздрогнул в кровати:

«Почему не состоялась дуэль? Где тот дрянной и обиженный щегол, не осмелившийся бросить мне вызов? Почему он не настоял на дуэли? Какого чёрта я понадеялся на гордость того, прыщавого ничтожества? Я сам должен был настоять на дуэли, сам его вызвать!»

Нечеткие воспоминания, словно туманные отражения в мутном зеркале, рисовали в моём сознании его нелепое и отталкивающее, покрытое угрями лицо, исковерканное испуганными глазами и жеманной, презрительной усмешкой в мой адрес.

Ах, эта сладостная, пьянящая перспектива – свист пуль из пистолетов на рассвете, запах пороха, треск ломающихся костей черепа…

«Убивать на дуэли ради чести, значит себя очищать.» – шептал мне некий внутренний демон искуситель, и, признаться, я до сих пор не уверен, что он был не прав.

Но, несмотря на мой боевой настрой, вместо выстрелов, я тогда слышал лишь монотонный стук крови в сосудах. Вместо запаха пороха, я в очередной раз ощутил тошнотворный утренний аромат во рту. А вместо перспективы смерти, мне предстояли мучения бесславного похмельного утра. И все это из-за трусости одного прыщавого франта…

Я было хотел встать, позвать Прохора, чтоб он сбегал за моими друзьями, которое могли бы стать секундантами, но немного наклонив голову я почувствовал некое облегчение, головная боль в этой странной позе начала отступать.

Я ворочался в поисках наиболее удобного и безболезненного положения. Перевернувшись на другой бок, найдя своеобразную точку спокойствия, я получил долгожданное облегчение от алкогольной мигрени и спокойно уснул…

## Глава 5. Фрейлинский шифр


Прохор сидел на табурете и усердно натирал медные пряжки, застёжки и прочие пуговицы. Возле него, в ожидании своей очереди лежали вещи – громоздилась гора обуви, кафтанов и прочей одежды. Я же ходил кругами, в задумчивости, по свободной половине комнаты.

– Вашбродь. – молвил Прохор сквозь усы, не отрываясь от своего занятия. – Я разумею, что нас прикомандировали к полиции, но каким образом из вас хотят сотворить француза, сие для меня непостижимо!

– Прохор, скажи – ты это понял из моего рассказа о франкмасонах? – вопросом ответил я.

Он откашлялся, громко, с видом словно выплевывал застрявшую кость, а потом заявил:

– Так точно, ваше благородие… значит, если то французы… выходит, что вы…

Я на секунду замер, словно споткнувшись о невидимую преграду, уже жалея, что ранее попытался рассказать своему денщику о порученном мне задании. Но, в мудрости своей, снова решил попробовать его вразумить:

– Французы? Да, там они есть, но корень беды, корень глубже! Не «француз» тут главное, а «франк»! Что значит на французском «свободный». Может «вольный». И «масон»! Что означает «каменщик». Свободные каменщики, вот в чем суть!

– Вы говорите об этом так, словно свобода эта – сокровище несказанное… и что, без этих каменщиков мы, русские, не можем сами ничего стоящего воздвигнуть…

Я приблизился к окну, которое выходило на глухую стену соседнего флигелька.

– Они строят, Прохор! Но строят не дома из камня, а мир из идей! Идеи – их кирпичи, принципы – их раствор, разум – их архитектор. Мир наш хрупок…

Я обернулся к Прохору, и голос мой зазвучал тише:

– Они веруют в Просвещение. В разум человеческий, в его способность преобразить обыденность. Но разум, возможно оторванный от Бога, от совести, от старых преданий, он у них как корабль без руля и ветрил[71]…

– Вашбродь, на заговор смахивает, против императрицы-матушки.

Я устал от этого бесполезного разговора, подошел к столу, усыпанному бумагами, и взял в руки перо, практически почувствовав в нём силу оружия, посмотрел на пустой лист, как на место битвы:

– Они говорят, что ищут истину, я тоже её ищу. – Я внимательно поглядел на Прохора. – Ты прав, я расследую заговор, а ты должен мне помогать. Но сейчас я хочу сочинить ответное письмецо кузену, ты мне не мешай.

Сев за письменный стол, радуясь, что прекратил свои, вышедшие неказистыми, объяснения, я начал собирать из букв слова на бумаге:


Алексей! Твоё второе письмо, словно луч солнца, пробилось сквозь серые будни моей московской службы! Ты капитан в дальней крепости, да еще и комендант! А я, видишь ли, в Москве прозябаю, в мундире полицейском…


Признаюсь, погрешил я рукописным словом, соврал немного, никакого иного мундира, кроме как Преображенского полка, я не покупал[72], а значит и не носил. Впрочем, бумага и не такое враньё терпела. И посему, презрев небольшие угрызения совести, я продолжил своё сочинительство:


…но, я не на бруствере бастиона. У нас вместо волков и медведей карманники, казачью вольницу заменяет канцелярская удавка.

Ты пишешь о казаках, о мятежниках и прочих диких зверюгах… Слышал я и о упомянутых тобою волнениях, и о дерзости диких калмыкствующих бунтовщиков, которые выступают супротив прогресса. Догадываюсь, какая это непростая братия.

Завидно мне вольнице твоей, избе «царской», деревеньке за частоколом. О коих ты мне в каждом письме сообщаешь. Здесь в Москве служба – не подвиг ратный, а скорее рутина бумажная. Но, кто знает? Может когда-нибудь и мне судьба улыбнётся, окажусь я в местах не менее живописных чем ты?


Написав это, я заколебался: не черкануть ли Алексею о предстоящих мне злоключениях в московском высшем свете? Но некая внутренняя сила удержала меня от этого шага, дело моё по службе не требовало огласки, да и могло вызвать напрасную зависть у кузена. Я справедливо посчитал, что ему, особенно в глуши, где свист пуль наверняка был обыденностью, мои словесные баталии в московских гостиных могли показаться жалкими, или, хуже того, стать источником зависти, горечи и досады.

С другой стороны, быть может, Алексей, находясь вдали от этой суеты, вкушал большее счастье, нежели я? Его мир виделся мне жестоким и опасным, но в нём, даже через письма, была видна подлинность…

Тогда я наивно думал, что там, в окраинных диких местах, люди умирали и любили, ненавидели и прощали, не прячась за масками и не разыгрывая пошлых комедий.

А я, с моей светской жизнью из мишуры праздных наслаждений, со своими смешными разочарованиями и дуэлью, был и остался в своих мыслях жалким прилипалой, к дядиному богатству и связям, да отцовским заслугам…

Отложив перо, я решил дописать письмо на следующий день. Обдумывать продолжение данного послания я собирался долго, а времени перед началом сборов осталось не так и много – час визита в литературный салон, принадлежащий родственнице княгини Дашковой, неумолимо приближался

– Прохор, ты мне потребен! Бросай чистку пуговиц и иди сюда!


Через несколько часов, я прибыл к литературному салону, попасть туда я смог по рекомендации моей наставницы. Карета подкатила в назначенное время, и я вовремя предстал пред тамошним обществом.

К сожалению, я был лишь одним из множества новичков, появившихся в тот вечер. Мое присутствие не вызвало особого ажиотажа или повышенного интереса. С тех пор, как я согласился с условиями Архарова, мне надлежало играть определенную роль в обществе: говорить на политические темы, философствовать, льстить, заводить полезные знакомства. Я чувствовал, что эта роль мне не подходит, что я играю ее неумело. Однако в тот момент у нас не было другого, более подходящего исполнителя.

Предъявив рекомендательное письмо, я вошел в «салон», сразу поняв, что это не обычный прием, а тщательно организованное действо. Число гостей оказалось строго ограничено, чтобы избежать превращения изысканного собрания в подобие балагана. Сразу бросилось в глаза ядро общества, вокруг которого хозяйка умело разместила «новичков», вроде меня, поддерживая деликатное равновесие, вероятно, для сохранения собственного контроля над ситуацией. Нечто подобное я замечал и у графини Борисовой.

Пространство салона оказалось разделенным на несколько залов: звёздам вечера полагались мягкие кресла, словно троны, вокруг которых, располагались лёгкие стулья для внимающих адептов. Я заметил несколько таких гнёзд по интересам – каждый мог найти себе собеседника по вкусу.

Непринужденность – такая визитная карточка оказалась у этого салона! Здесь серьезные дебаты переплетались с забавами. Гости, словно школяры, соревновались в остроумии, разгадывая живые шарады, где подсказки являлись не в словах и знаках, а в разыгранных сценках.

Я заметил, что наряды нескольких дам были добавлены крыльями экзотических бабочек, в полумраке я ощущал, что они действительно порхали в свете свечей, отражаясь в зеркалах, умножая богатство и красоту.

Музыка играла странная, она лилась из-под пальцев виртуозного пианиста, то взлетала ввысь радости, то опускалась в глубины меланхолии, иногда напоминала мне шепот, а иногда удары грома. Я заметил его источник – очень маленькое фортепиано странной формы[73].

Но, шампанское не лилось рекой, оно искрилось лишь в нескольких хрустальных бокалах. Тосты, произносимые с блеском в глазах, звучали редко – вероятно в этом месте почитали трезвость. Что сильно отличало данное собрание от виденных мной ранее, особенно у графини Борисовой.

В отдельной комнате шло иное развлечение, в виде живых картин – слуги и даже гости, облаченные в костюмы и грим, воссоздавали эпизоды из реальной истории и древних мифов. Вероятно, домашние театральные заготовки были приняты в этом месте и являлись основным блюдом в данной зале…

В тот вечер, нацепив маску заинтересованного слушателя, я погрузился в светский водоворот. В таких местах, по словам Архарова, каждая фраза, всякая метафора, любой вздох – могли оказаться миной замедленного действия, угрожающей самодержавию. В то время его слова казались мне бредом сумасшедшего…

Но мне было приказано найти врагов…

И я честно их искал. Ходил, слушал, наблюдал. Высматривал то, во что сам не верил. И чем глубже я копался в туманной и нечёткой трясине собственных мыслей, тем больше находил утешение в словах Локка: «Единственный способ защититься от внешнего мира – это глубоко его познать». Этой цитатой я превращал себя в исследователя, и отгонял крамольную мысль, что, исполняя сей приказ, уже превратился в чудовище уничтожающее свободу…

Но кто я такой, чтобы судить Архарова? Я всего лишь солдат. А значит должен был продолжать поиски…

Немного устав, я решил передохнуть, стоял занятый грустными размышлениями, но со стороны вероятно выглядел как человек всецело поглощенный созерцанием развернувшегося представления почти театрального масштаба.

Неожиданно, слабый, но громкий хлопок по плечу заставил меня вздрогнуть. Сердце моё подпрыгнуло, словно испуганная птица, а звонкий женский голос прозвучал, со знакомыми интонациями, хоть и порядком позабытыми, пришедшими из моего не такого и далёкого детства:

– Ну что, бравый офицер, зачем за тоскливой маской серьезности скрываешь того озорного мальчишку?

Когда я повернулся на голос, передо мной возникла незнакомка, чей рост был на голову ниже моего. Застигнутый врасплох, я не успел и слова вымолвить, как она обрушила на меня следующий вопрос:

– Неужели забыл меня? А я помню, как сплела тебе венок из пустодуев[74] на берегу пруда…

– Наташа? – воскликнул я, окончательно узнавая знакомые черты. – Ты изменилась, поэтому я не…

– Теперь я фрейлина, Наталья Щербатова…

– Вот как? – пробормотал я, пытаясь разглядеть в этой ослепительной красоте ту озорницу, перепачканную землёй. Но вместо грязи заметил брошь[75] с короной и монограммой императрицы. А ведь прошло не более трёх-четырех лет, с тех детских игр в усадьбе дяди.

– Так это ты фрейлина…

– Что?

– Мне сказали, что здесь будут фрейлины…

– Я. Возможно будут и другие. У нескольких из нас отпуск, и мы проводим его в Москве. – Тут она улыбнулась. – Ты не рад мне? Тебе нужна другая?

– Нет. Я…

– Саша, как странно тебя тут увидеть. – Она сделала шаг назад и оглядела меня с ног до головы. – Никогда бы не подумала, что встретимся здесь, что тебе нравится такое…

– Вкусы меняются. Как тебе тут? – Я решил перевести разговор в другое русло, прочь от неловкости нежданной встречи. – Откуда ты знаешь, что я офицер?

– Так твой дядя всем рассказал. – Сказав это она чуть наклонилась в мою сторону. – Здесь хорошо, ведь душа салона женщина.

– А ты бывала в мужских? Чтоб сравнивать…

– Что ты обо мне думаешь? Мужские собрания, на них я конечно не бывала, но знаю, что они существуют. Они лишь бледное подобие той утончённости, что царит в дамских обителях разума, так многие говорят. – Наташа одарила меня кокетливой улыбкой, слегка прикрыв своё декольте шелковистым головным платком. Затем указала на даму, восседающую на троне в соседнем зале, в центре внимания одной из групп гостей. – Представь, быть под властью той богини, этой королевы бала! Она словно дирижёр оркестра, задаёт ритм беседе, выбирая темы, как самые ароматные цветы для изысканного букета, и гасит искры споров, прежде чем они превратятся в пожар! Разве это не апофеоз наслаждения для мужчины?

– Такому тебя в Петербурге научили? – подытожил удивлённый я, с неким оттенком скептицизма и разочарования.

– Именно. Ведь большинство салонов и кружков по интересам существует в Петербурге! В Москве выбор куда скромнее. Но этот дом, словно магнит, притягивает к себе всех: офицеров, поэтов и прочих искателей вдохновения…

– Весьма любопытно. А кто, по-твоему, является владельцем самого интересного салона в столице?

– Позволь дать совет! Никогда не задавай такого вопроса. Всем известно, что лучшим является Эрмитажный салон, самой императрицы, – начала говорить Наташа, вновь кокетливо играясь со своим платком, прикрыв декольте еще сильнее. – Это целый улей, наполненный жужжанием гениальных умов и сиянием ослепительных нарядов…

Она немного приблизилась, продолжая рисовать словесную картину:

– Представь три ступени мира императрицы. В Большом собрании, под ее неусыпным оком, часто решаются судьбы империи. Туда приходят министры, послы, сливки общества. В общем все, кто держит в руках нити власти…

– Ты на них бывала?

– Раз-другой, не более. Что мне там делать? Но есть и Среднее собрание, – фрейлина снова подалась вперед, словно раскрывая сокровенную тайну, – там расцветают светские беседы и культурные дискуссии. И наряду с просвещенными умами, обитают звезды литературы и искусства, философы, мудрецы пришедшие на поклон к разуму… Там я бываю чаще…

– Весьма занятно, – проронил я в замешательстве, с оттенком непонятного для себя раздражения.

– И, наконец, Малое собрание. – прошептала она очень тихо, прикрыв громко шепчущие губы неожиданно появившимся в руке веером, – настоящий оазис развлечений! Никаких церемоний, только вихрь шарад, каламбуров и представлений, словно карнавал, выпущенный на свободу. И, знаешь, сама Императрица, недавно, словно муза, спускалась туда, к нам, в русском платье! Представь себе, посреди царства французской моды, русская царица являет самим своим видом уважение к традициям…

– Кажется, теперь я понимаю, почему ты, как верная фрейлина, сильно восхваляла женские литературные салоны…

– Не только литературные. Хозяйки вольны выбирать их облик – театральные, литературные, музыкальные, философские или даже политические[76]…

– Ясно. – Я снова решил сменить тему. – Разве фрейлины не должны неотлучно находиться при Императрице?

– Сейчас я наслаждаюсь отпуском, это была её милость. – голос княжны зазвучал приглушенно. – Гощу у родных, приехала сюда вместе с матушкой, которая сейчас заседает в местном кружке вдов, наверняка увлеченно играет в карты, прямо за стенкой от нас…

– Надо будет с ней поздороваться… Теперь я понял с кем ты тут появилась…

– Ещё успеешь с ней познакомиться.

– Видимо тебе знаком каждый уголок этого места, – рискнул предположить я, – не представишь ли меня кому-нибудь?

– Хорошо, окажу вам эту услугу. Хотя, признаюсь, мои знакомства далеко не так всеобъемлющи, как вам могло показаться.

– Наталья Петровна, княжна[77], я бы один тут потерялся, вы моя спасительница – решил отшутиться я.

Княжна жестом пригласила меня пройти вглубь следующего зала, который оказался погружён в вечерний полумрак, освещенный лишь мерцанием десятка свечей. В воздухе ощущался насыщенный аромат роз и экзотических пряностей, переплетающийся с легким запахом сандала, что свидетельствовало о пристрастиях к восточной культуре. Гомон голосов становился все громче по мере нашего приближения к группе людей, собравшихся вокруг импозантного мужчины с высоким лбом и проницательным взглядом.

– Ирина Ивановна, это Александр Георгиевич, мой друг детства, офицер… – почти пропела Наталья Петровна. – Александр Георгиевич, позвольте представить вам нашу дорогую покровительницу этого вечера, Ирину Ивановну Измайлову, хозяйку этого гостеприимного дома и неутомимую собирательницу талантов.

Ирина Ивановна, облаченная в платье из темного шелка, расшитое серебряной нитью, окинула меня оценивающим взглядом. Её тёмные и глубокие глаза, оценивая меня проникали глубже чем мне бы хотелось:

– Поручик, кажется у вас такое звание, рада лично познакомиться. Наша общая знакомая отзывалась о вас весьма лестно, отмечала вашу любовь к литературе и словесности. А оказывается, вы знакомы и с Натальей Петровной.

Я поклонился, стараясь не выдать своего волнения:

– Для меня честь находиться в столь просвещенном обществе. Хотя я и не обладаю даром стихосложения, но с глубоким почтением отношусь к искусству слова…

Наталья Петровна легонько толкнула меня в плечо, и, кажется, издеваясь добавила:

– Не скромничайте, Александр. Я помню, как вы, еще в детстве, наизусть декламировали какие-то оды Ломоносова[78]!

Ирина Ивановна, хозяйка, улыбнулась:

– Действительно интересно. Мне также известен один почитатель сочинений покойного Михаила Васильевича. Позвольте представить вам Александра Петровича Сумарокова, нашего прославленного критика и не менее известного поэта.

Моему взгляду явился мужчина явно зрелого возраста, отмеченный высокомерным выражением лица и приметным орлиным профилем. Очевидно, его жизненный путь вступил в позднюю стадию увядания. Но, его облик отличался безупречной элегантностью, излучавшей непоколебимую уверенность в собственном превосходстве.

– Сумароков. – Буркнул он, вероятно в знак приветствия, словно делая мне великое одолжение. Возможно моё первое впечатление о нём, как это часто бывает, оказалось ошибочным.

– Александр Петрович, это поручик Александр Георгиевич, друг Натальи Петровны, – представила меня Ирина Ивановна. – Он сам не пишет, как и большинство присутствующих, но, несомненно, обладает должным почтением к вашему таланту.

Сумароков окинул меня презрительным взглядом:

– Я рад. К счастью Приверженцев моих литературных трудов предостаточно. Однако истинные знатоки литературы – вот подлинная редкость. – Сказал он и демонстративно отвернулся, обращаясь к хозяйке дома. – Ирина Ивановна, я был бы рад обсудить с вами свою новую трагедию, я назвал её «Мстислав». Уверен, она произведет на вас должное впечатление.

Почувствовав, что оказался явно лишним, я поспешил извиниться и отошел в сторону, предоставив этим выдающимся людям наслаждаться обществом друг друга. Наблюдая за ними издалека, я осознал, что попал в эпицентр московской жизни, где страсти кипели не менее сумбурно, чем на полях сражений. Последние я не видел, но был о них наслышан…

Меня нагнала Наталья Щербатова:

– Я представила вас обществу, как вы и хотели. – Девушка по-доброму улыбалась, но в её глазах читались хитрость и озорство. – А вы столь стремительно ретировались. Подумайте в следующей раз обо мне, перед своим геройским отступлением… вы оставили меня в неловком положении.

– Не ожидал, что вы, княжна, представите меня хозяйке дома и главному событию всего этого вечера…

– Напрасно, я способна и на большее. К слову, мне доставляет удовольствие обращаться к вам на «вы», возникает некое новое ощущение. Ощущение взрослой жизни. Не находите?

– Да? Возможно, но я сам этого бы не заметил…

– Ясно. – Перебила меня собеседница, чтоб задать очень простой вопрос. – А о какой, общей с вами знакомой говорила Ирина Ивановна?

– Э-эх… – Я отчего-то смутился. – Не важно, она собирает у себя небольшой кружок любителей литературы и философии. Не думаю, что она вам интересна.

– Насколько близкий круг?

И тут в нашу беседу вклинился крупный мужчина с отчетливым французским акцентом, возможно он меня спас от дальнейших расспросов:

– Здравствуйте, княжна! Наталья Петровна, как же я рад найти вас здесь, в этом азиатском городе!

Княжна, слегка приосанилась, обратив на француза свой по-прежнему лучезарный взгляд. Однако, её улыбка стала официальной.

– Сегодня день неожиданных встреч! – в её голосе не было и намёка на сарказм. – Позвольте представить вам поручика, Александра Георгиевича Муромского, блестящего офицера нашей армии, поручика, и, он мне как брат, его я знаю с детства.

Княжна грациозно повернулась ко мне и указала на обратившегося к ней мужчину:

– Александр, это дипломат Раймунд-Рожер Транкавель, он помогает послу Франции при дворе императрицы…

Я его поприветствовал. Внутри меня, признаться, тогда всё сжалось от волнения. Это был француз, и, как мне казалось, он излучал ауру хитрого и проницательного человека, вполне способного на грязные интриги и поддержку смутьянов.

– Для меня большая честь познакомиться с вами. – Произнес я, из всех сил стараясь придать голосу уверенность.

Господин Транкавель окинул меня взглядом, в котором можно было прочесть легкую иронию. Его усы, словно крылья хищной птицы, угрожающе вздернулись.

– Поручик, – произнес он, и его акцент стал еще более выраженным. – Я всегда рад встретить молодых офицеров. Они – библейская соль земли, кровь армии, надежда нации!

Он короткую сделал паузу, и его взгляд стал мягким:

– Поручик, не смущайтесь, я не мой славный и родовитый дальний предок, в честь которого меня назвала матушка, я невеликая птица в небольшом чине…

Кажется, некая игра началась, и я оказался в самом её центре. Княжна слегка нахмурилась:

– Месье Транкеваль, вы зря себя принижаете, боюсь, посол Франции[79] если лишится вас, то останется, по сути, без рук…

– Ой, надеюсь, что это не так, я желаю, чтоб в нашей дипломатической миссии не только я обладал талантами и способностями. – Транкавель хохотнул, звук его смеха оказался резким и при этом немного женским. – Княжна, я понял, вы намеренно льстите мне! Но, право, я чувствую себя здесь, работая в этом городе, совсем уж плохо.... Москва… Город контрастов, где золото куполов соперничает с серостью неказистых улиц. Азиатский дикий колорит, приправленный русскими имперскими амбициями.

Он обвел блуждающим взглядом окружающее пространство, словно пытался уловить саму суть этого странного места, а затем обратился, но уже ко мне:

– Поручик, вы служите в каком полку?

– В Преображенском, но меня, на время, прикомандировали сюда, в московский гарнизон… – Я постеснялся упоминать о полиции.

– Что ж, поздравляю и сочувствую одновременно. В этом несчастье мы с вами похожи, Москва не Париж и ваша столица.

– Вы видите здесь провинцию? —Спросил я, заранее немного обидевшись.

– Москва… – повторил он, просмаковав это слово. —Это не город, это природа. Смесь византийского коварства и татарской наглости, присыпанная нашей французской пудрой. Понимаете, поручик? Это кипящий котёл, где встречается европейский порядок и варварская сила востока. Поверьте, я видел достаточно, в том числе Стамбул и другие азиатские города. Этого хватает, чтобы ощущать этот город нутром. Он не провинция, нет. Провинция – это тихая заводь, где плещутся караси. Москва же – это океан, бушующий штормами и таящий в себе неведомые глубины. Для провинции она слишком громадная, скорее это олицетворение северной Азии, дикой и шумной. Это Истинная Россия, настоящая угроза цивилизации.

Княжна тихонько вздохнула, её пальцы нервно теребили край шелкового платка, в который она укуталась несмотря на жару. В глазах девушки читалась странная смесь любопытства и беспокойства.

– Вы слишком строги к Москве и России, месье Транкавель. – Произнесла она, пытаясь защитить второй город империи. – В ней есть свое очарование, свой неповторимый дух…

– Очарование? – дипломат театрально вскинул брови. – Безусловно! Очарование блестящей мишуры, скрывающей гнилое азиатское нутро. Москва – это магическое зеркало, в котором каждый видит лишь то, что хочет видеть, а не то чем она является…

– И вы тоже? – Бестактно перебив дипломата уточнил я.

– Э-эм. – Транкавель на секунду замялся, а затем немного растерянно улыбнулся. – Конечно, вы верно подметили, все люди подвержены магии этого города, его обману…

Внезапно, оглушительный звук барабанов прервал нашу странную беседу. Зал, до этого наполненный приглушенным шепотом и сдержанным смехом, вздрогнул, словно поражённый молнией. Свет канделябров дрогнул, отбросив причудливые тени на лица присутствующих. Заиграли трубы, выводя дикую, надрывную мелодию, полную отголосков древних битв и забытых богов.

Транкавель прервался, его взгляд устремился к разворачивающемуся языческому действу…

В центр зала вышли слуги, оградив некое подобие сцены, на которой уже начинала бушевать трагедия. Актёры, облаченные в броню, изображали яростный бой, сражались за бездыханное тело, укрытое алой тканью.

– Кажется началось. – Громко прошептала княжна. – Было обещано театральное представление «Битва за тело Петрокла».

Забыв о светских беседах, мы все стали свидетелями развернувшейся на представлении театральной драмы. Кусочек «Илиады» Гомера ожил перед нами, вырвался со страниц древних текстов.

## Глава 6. Ночная встреча


С тех пор как я впервые переступил порог литературного салона Ирины Ивановны, минуло около двух недель, и я уже удостоился чести быть приглашенным туда вновь. Второе посещение стало для меня вратами в мир новых знакомств, завязались тесные узы с парочкой интересных людей, с которыми я стал уже по-дружески общаться.

Мои встречи с полицейскими чинами сошли на нет. Самого Архарова я тоже давно не видел. Лишь однажды он прислал ко мне гонца, через которого я передал то немногое что смог разузнать, и получил деньги на непредвиденные нужды. Сумма, скажу я вам, оказалась достаточно большой.

Кузен мой, Алексей Андреевич, прислал очередную весточку, третью по счёту, в которой сообщал, что его вместе с большей частью крепостного гарнизона отозвали поближе к Казани. Казачий бунт набирал силу, и одинокая крепость не смогла бы сдержать его натиск. Верные Екатерине войска готовились к битвам с бунтовщиками, собирая силы…

Пока кузен Алексей и армия противостояли восстанию очередного ложного царя, я предавался усладам богемной жизни, посещая литературные и философские диспуты, даже насладился представлением посетившей Москву столичной труппы оперного театра.

В общем, я решительно не мог написать ответ кузену, резонно считая, что главное моё предназначение служба, а именно с ней у меня явно не складывалось…

# Примечания

1

Здесь идёт речь о Семилетней Войне 1756—1763 года.

2

Симметрия – характерная черта господствовавшей тогда архитектуры классицизма.

3

Губерния – до 1776 года высшая единица административного деления государства, в ходе территориальной реформы Екатерины II, в 1776 году, их переименовали в наместничества.

4

Ретирадное место – это отхожее место, туалет, уборная, сокращенно называлось ретирадник.

5

Девичья (девичья комната) – отдельное помещение в помещичьем доме для проживания дворовых девушек (горничных, служанок), то есть женской части прислуги.

6

Полумягкий в контексте мебели того периода означает «с мягким сиденьем, но жёсткой спинкой».

7

В XVIII–XIX веках золотистая охра поставлялась в Россию из Франции, поэтому вторым названием этой краски долгое время было «французская охра».

8

Вотчина – наследственное земельное владение. Оно объединяло собственность на землю, постройки и инвентарь, а также права на крепостных крестьян.

9

Клеть в русской избе – особое помещение при избе или отдельная нежилая постройка для хранения имущества, кладовая.

10

Зимник (в этом контексте), известный также как скотная изба, представлял собой небольшое бревенчатое строение, примыкавшее к основному дому. В нём было легче поддерживать тепло, поэтому в суровые зимние месяцы семья переходила жить в зимник. Кроме того, он использовался для размещения новорожденного скота и молодняка, а также для приготовления корма…

11

Христофор Антонович Миних (1683—1767) – он же Бурхард Кристоф фон Мюнних, российский генерал-фельдмаршал немецкого происхождения, один из первых строителей Петербурга, сподвижник Петра I. Прожил долгую и насыщенную жизнь, со взлётами и падениями. После его смерти, Екатерина II сказала о Минихе: «Не будучи сыном России, он был одним из её отцов».

12

При Екатерине II существовала практика фиктивной службы, когда дворяне записывали своих сыновей в полки рядовыми сразу по рождению, получали для них отпуска «для образования», а к 14–16 годам, отсутствующие в армии недоросли, получали офицерские звания.

13

Инвалид – увечный или просто отставной воин. При Екатерине II, из инвалидов начали организовывали губернские, городские и уездные роты и команды. Фактически эти объединения выполняли обязанности современной патрульной полиции и внутренних войск.

14

Семейный Бал – это непринуждённое мероприятие, которое организовывали по случаю памятных семейных дат. На такие балы приглашали родню, соседей и близких знакомых.

15

Обезьянка Фридриха – прозвище императора Всероссийского Петра III, которое он получил за нарочито афишируемое обожание прусского короля Фридриха II. Прозвище получило распространение в дворянской среде, но уже после смерти самодержца, во время его царствования этого прозвища никто не слышал.

16

Дядька – слуга в дворянской семье, как правило из числа крепостных крестьян, приставленный для ухода за малолетним ребёнком, обычно мальчиком.

17

С началом правления Екатерины II стали приниматься меры по ограничению телесных наказаний в армии. Императрица хотела, чтобы муштра и насилие уступили место стремлению командиров заботиться о подчинённых, соблюдать принципы законности и справедливости.

18

Дормез – происходит от французского глагола «спать», так называли не простую карету, а вытянутую, в которой можно было улечься и поспать во время долгой дороги.

19

Кибитка – крытая повозка или даже телега с верхом из войлоков или иных мягких материалов. Верх закреплялся на дугах и мог откидываться. Слово заимствовано у кочевников.

20

Денщик – солдат или же унтер-офицер, состоящий при офицере или чиновнике в качестве прислуги.

21

При Екатерине II почтовые станции (станы) в большинстве своём содержались за счёт казны, но могли передаваться на содержание частным лицам. Содержатели должны были поддерживать порядок, иметь на каждой станции по 25 лошадей, по 10 кибиток на колёсах или санях, а также всю экипировку, необходимую для почтальонов и перевозки почты.

22

Почт-комиссар – так во времена Екатерины II официально именовался содержатель почтовой станции. Он имел чин коллежского регистратора, что соответствовало низшему, 14-му классу в петровской Табели о рангах.

23

В 1720 году Военная коллегия постановила, что драгуны полевых полков будут иметь синие кафтаны… Чуть позже описываемых событий, уже в 1775 году основной цвет формы русских драгун изменили с синего на зелёный.

24

Драгунский капитан – до 1882 года у драгун существовало звание драгунский капитан, которое соответствовало кавалерийскому ротмистру и пехотному капитану.

25

Баскак – представитель монгольского хана в завоёванных землях, сборщик налогов (пристав).

26

Вашбродь – сокращенный официальный титул царского офицера, сокращение от «ваше благородие». Повсеместно использовался солдатами.

27

Во времена Екатерины II сахар в России выпускался в форме «сахарных голов», а подавался в виде колотого сахара.

28

Чай внакладку – сахар размешивается в напитке. Такой способ в те годы считался роскошным. Чай вприкуску – с одним кусочком сахара выпивали несколько стаканов напитка, откусывая с каждым глотком чая немного сахара. Так чаёвничали мещане и бедные дворяне.

29

Прапорщик – в Табели о рангах 1730 года так называли самый младший офицерский чин. Прапорщик как правило, был дворянином, в отличии от унтер-офицера. Прапорщики не отличались от офицерского корпуса ни происхождением, ни образованием, ни репутацией.

30

При строительстве мазанок для обмазки применяли глинистый раствор с добавлением соломы, сена и экскрементов. Свежие экскременты, как правило, использовались в роли пластификатора. После тщательного перемешивания получалась однородная, тестообразная масса, консистенция которой не должна была быть слишком жидкой.

31

При Екатерине II знатных дворян записывали в гвардию с самого рождения. Каждый гвардейский полк мог иметь от трех до четырех тысяч сверхкомплектных сержантов, которые почти никогда не служили в своих частях. Но, каждый год множество из них переводились в обычные армейские полки капитанами (командирами рот), со всеми вытекающими последствиями…

32

Ваше высокоблагородие – в Российской империи так обращались к лицам в чинах 6–8-го классов в соответствии с «Табелью о рангах». Сюда относились коллежские и надворные советники, коллежские асессоры, армейские полковники и подполковники, морские капитаны I и II ранга…

33

Дуэльные пистолеты – это специальное огнестрельное оружие, которое изготавливали идентичными парами для использования в дуэлях.

34

Бахус – древнеримский бог виноделия, а соответственно и алкоголизма, сельского хозяйства и плодородия. Соответствует богу Дионису из греческой мифологии.

35

Ливонские немцы – когда Швеция уступила свои ливонские территории Российской империи после Великой Северной войны (1700–1721), многие немецкоговорящие начали занимать посты в военной, политической и гражданской жизни Российской империи.

36

Чухонцы – дореволюционное название эстонцев и финнов, населявших окрестности Петербурга.

37

В русской императорской армии ритуал приветствия, который сегодня известен как «отдача чести», был официально учрежден намного позднее, только в 1862 году. Имеются данные, указывающие на его неофициальное использование и в более ранний период. В частности, упоминаются случаи, когда офицеры в треуголках приветствовали поднятием шляп, а офицеры в касках отвечали им, отдав честь «по-рыцарски».

38

Полковой кригсрехт – полковой суд.

39

Ассесор – тут лицо которое должно судить.

40

Дидаскал – так называли преподавателей младших и средних классов семинарий. Преподаватели старших классов назывались профессорами.

41

Булыжные мостовые указывают на важность определенной территории, будь то в духовном, экономическом или транспортном плане. Только в 1785 году императрица Екатерина II издала указ, полностью запрещающий использование деревянных мостовых в Москве.

42

Перерва – слобода, иначе село, которое в начале XVIII века принадлежало Николо-Перервинскому монастырю. В 1764 году монастырские владения были отобраны государством, сам монастырь через некоторое время утратил былое значение и был приписан к Чудовой обители.

43

В результате реформ 1764 года, по приказу Екатерины II, монастырские и церковные крестьяне вместе с их землями перешли под контроль государственной Коллегии экономии. На момент передачи, за Николо-Перервинским монастырём числилось 79 крестьян.

44

Скорее всего, речь идёт о Федоте Ивановиче Богомолове (1747–1773), крестьянине-беглеце, который, как и многие другие авантюристы, в 1772 году стал выдавать себя за императора Петра III.

45

Аввакум (1620–1682), протопоп, известен как лидер старообрядческого движения и противник церковных реформ. Его религиозные взгляды касались и понимания Троицы. В отличие от православного догмата о едином Боге в трех ипостасях, Аввакум утверждал иное. Он полагал, что Троица состоит из трех самостоятельных и равных частей: Отца, Сына и Святого Духа. По его мнению, каждая из этих частей – независимый небесный Правитель.

46

Восстание в Москве, в 1771 году, произошло на фоне опустошительной эпидемии чумы и стало одним из крупнейших народных волнений XVIII века. Паника и страх охватили население, поскольку болезнь распространялась с огромной скоростью. Неэффективность действий властей, которые предпочли покинуть город в разгар эпидемии, усугубила ситуацию. Запрет архиепископа Амвросия на проведение молебнов у Боголюбской иконы Божией Матери у Варварских ворот послужил непосредственным толчком к бунту. Стремясь предотвратить распространение заразы, через запрет массовых богослужений, архиепископ вызвал гнев толпы. Бунтовщики атаковали Чудов и Донской монастыри, убили Амвросия и затем перешли к уничтожению домов дворян, карантинных учреждений и больниц для зараженных чумой.

47

Вероятно, под драконами подразумевались драгуны – кавалеристы, подготовленные для сражений как верхом, так и спешившись. В те времена, военнослужащих из регулярных армейских частей нередко привлекали к полицейским функциям для поддержания правопорядка.

48

Термин «вор» использовался для обозначения преступника, поскольку до конца XVIII века понятие «воровство» охватывало широкий спектр криминальных действий. Фактически, этим словом могли называть совершивших почти любое преступление.

49

Приказной– значит чиновник, однако в те времена данное слово постепенно перешло в разряд просторечных и устаревших.

50

Финансовое обеспечение, включая оплату труда, питание и обмундирование, для служащих полиции тогда осуществлялось посредством Военной коллегии, как и в случае с армией. Тем не менее, при вступлении в должность полицейские приносили собственную клятву, отличавшуюся от военной присяги. В ряды полиции нередко вливались офицеры, оставившие службу в гвардейских и армейских подразделениях по различным обстоятельствам. Кроме того, полиция служила местом службы для военнослужащих в отставке, которые по состоянию здоровья или из-за преклонного возраста не могли далее продолжать службу в армии или гвардии.

51

Екатерина II считала заботу о военных инвалидах (ветеранах) делом государственной политики. В 1764 году императрица определила, что их не будут помещать в монастыри, а будут водворять на жительство в особые города, или формировать из них внештатные военные команды. В 1768 году внештатные команды были расформированы, но стали основой для губернских, областных городовых и уездных рот, прочих команд, которые сочетали обязанности современных полиции и внутренних войск.

52

Варварка – улица в Москве, известна с начала XV века.

53

На Руси ростовщичество именовалось лихоимством, а процент, получаемый ростовщиком – лихвой.

54

Кносский Лабиринт – сооружение из древнегреческого мифа о Тесее, именно там жил минотавр.

55

Управа благочиния – городской полицейско-административный орган Российской империи в 1782–1881 годах.

56

Стойка (соляная стойка) – это учреждение, принадлежащее государству, выполнявшее функцию казенной лавки по торговле солью. Добытая соль транспортировалась на государственные хранилища, а оттуда распределялась по различным населенным пунктам. Конечным этапом была реализация соли через стойки. Государственная монополия на соль, в различных формах, неуклонно поддерживалась во времена правления Екатерины II.

57

Фузея – дульнозарядное гладкоствольное ружьё с кремнёвым замком. В России фузеи массово появились в начале XVIII века, когда Пётр I ввёл их на вооружение вместо прежних пищалей.

58

Фронда – это серия антиправительственных восстаний, произошедших во Франции в период с 1648 по 1653 год. По сути, это была гражданская война. Помимо этого, термин «фронда» используют для обозначения оппозиции, не имеющей под собой принципиальной основы и зачастую обусловленной личными или групповыми интересами.

59

Во времена правления Екатерины Великой активно распространялись сведения о тайном перехвате и дешифровке дипломатической корреспонденции. Специальные подразделения занимались взломом шифров, причем значительная часть криптографических ключей добывалась секретными агентурными способами. Известны прецеденты, когда императрица получала расшифрованные сообщения раньше, чем они доходили до адресатов.

60

Пётр I заменил церемонию венчания на царство обрядом коронации, где вместо шапки Мономаха использовалась императорская корона. Впервые коронационная корона была создана по европейским образцам для Екатерины I в 1724 году. Сам Пётр I был венчан копией шапки Мономаха, В 1682 году, когда на российский престол взошли сразу два правителя – Иван V и Пётр I. На той церемонии регалии были разделены, шапка Мономаха досталась Ивану V.

61

Актёр – это лицедей. В России, до правления Екатерины Великой, к артистам относились свысока, как религиозные деятели, так и знать. И хотя императрица провела театральные преобразования и покровительствовала актёрам, в аристократических кругах профессия актёра еще долгое время считалась унизительной и позорной.

62

Театр называют Храмом Мельпомены. Мельпомена, муза трагедии, со временем превратилась в один из узнаваемых символов, ассоциирующихся с театральным искусством.

63

Во времена правления Екатерины II телесные наказания, в частности удары батогами (толстыми прутьями), были распространены в Российской империи. Изменение произошло в 1785 году, когда императрица издала «Жалованную грамоту», согласно которой дворянство освобождалось от подобных мер, в том числе и от битья батогами.

64

Якобинство представляло собой радикальное демократическое политическое течение в период Французской революции (1789-1799). Отличительной чертой данного движения являлась опора на класс буржуазии. В качестве инструмента для достижения политических целей якобинцы использовали массовый террор.

65

Екатерина II (в девичестве София Августа Фредерика Ангальт-Цербстская) происходила из Ангальтского дома, ветви саксонских князей. Её отцом был представитель рода Ангальт-Цербстского княжества.

66

Распространенный в среде аристократии Российской Империи слух, не имеющий под собой никаких доказательств.

67

Словарь Бейля – это энциклопедический труд, созданный французским философом и теологом Пьером Бейлем (1647–1706). Словарь представляет собой своеобразное справочное издание по философии.

68

Степан Иванович Шешковский (1727-1794) возглавлял российскую политическую полицию, известную как Тайная Экспедиция, начиная с 1764 года. Он был особо доверенным лицом императрицы Екатерины II и занимался делами, которые имели особое значение для её величества.

69

Екатерина Романовна Дашкова (1743-1810) являлась значимой фигурой эпохи русского Просвещения, проявив себя как писательница, педагог и государственный деятель в Российской империи. Она считалась близкой подругой и соратницей императрицы Екатерины II на протяжении многих лет.

70

Сумароков Александр Петрович (1717-1777) – выдающийся деятель русской литературы эпохи классицизма, проявивший себя как поэт, драматург и литературный обозреватель. Известен своей критикой Михаила Ломоносова, выраженной в статьях и пародийных произведениях, в частности, во «Вздорных одах».

71

Ветрило – устаревшее слово, значит то же, что и парус.

72

При Екатерине II офицеры покупали обмундирование за свой счёт. Многие гарнизонные офицеры были не богаты, потому могли носить старые мундиры…

73

Вероятно, речь идет о квадратном фортепиано – своеобразном инструменте, возникшем во второй половине восемнадцатого столетия. Этот тип фортепиано имел горизонтальное расположение струн, заключенных в деревянный корпус на четырех опорах. Благодаря своим компактным размерам эти инструменты быстро завоевали признание.

74

Пустодуй – одно из народных или устаревших названий одуванчика.

75

Фрейлинский шифр – особый знак, выполненный из золота и украшенный бриллиантами, являлся отличительным знаком для придворных дам, занимавших должность фрейлины при российском императорском дворе. Этот шифр носился на голубом банте, цвет которого соответствовал Андреевской ленте, и крепился к левой стороне платья, в области корсажа.

76

В России расцвет салонной культуры пришелся на 20-30-е годы XIX века, хотя ее истоки можно обнаружить в середине XVIII столетия. В салонах и литературных кружках активно дискутировались острые вопросы, касающиеся литературы, философии, религии, а также политической обстановки. Владелицы этих салонов имели значительное влияние и высокий авторитет в обществе, а их оценки произведений искусства зачастую определяли общественное мнение.

77

Княжна – это особа, происходящая из княжеского рода, дочь князя. В российской аристократической системе этот титул сам по себе не гарантировал автоматического приобретения особых прав или земельных наделов. Если в Западной Европе действовала система майората, обеспечивающая передачу титула и основных богатств старшему сыну, то в России титулы и имущество делились между всеми наследниками-мужчинами.

78

Михайло Васильевич Ломоносов (1711-1765) – русский ученый-энциклопедист, химик, физик, астроном, приборостроитель, географ, металлург, геолог, поэт, филолог, историк, генеалог, художник…

79

Франсуа-Мишель Дюран де Дистрофф (1714–1778) – французский дипломат, полномочный посол Франции в России (1772–1775). Входил в узкий круг особо доверенных лиц короля Людовика XV.