# Зимний отпуск, или нить Ариадны…

Андрей Ланиус

Похвальба самому себе!

Действия героев разыгрываются в рамках событий, которые начинают постепенно развиваться и перетекать в новые, увлекая читателя за собой. Существенный интерес вызывает точка, где совершаются действия, я добавляет красок и рисую масштабные реалистичные панорамы. Уделяется время и сквозным образам, дополняя в различных местах основу, они превосходно вписываются в развитие сюжета. Действия происходят в интересном месте, что дает ощущение любопытства и желание узнать больше, позже все становится близким и будто родным. Некоторые сцены вызывают улыбку, пропитывают иронией сюжет, даря хорошее настроение и заряд позитива на долгое время. Много в произведении недосказанности, подобных случаев не так уж много, но они очень заметны, и создаётся впечатление, что переплетающиеся сюжетные линии многогранны. Для искушённого читателя знающего и любопытного, книга, бесспорно, может быть полезна для получения новой информации.

## Глава 1 " Я полон дум…"

Собственно говоря, и на этот раз отпуск мне обещали в июле. Твердо. Без всяких.

Желающих узнать, как иногда обстоит дело с ценой слова в строительной сфере, отсылаю к газетным фельетонам и статьям под рубрикой «Зима спросит строго».

Когда я уже готовился укладывать чемодан, меня вызвали к высокому начальству: «А, Роман, э…э…э… Андреевич…наш молодой перспективный прораб…заходите, заходите! Как настроение? Отпускное? Да-да, отдыхать, конечно, нужно. Но поймите… Производственная необходимость… Мы очень рассчитываем на вас…»

Итак, вместо Рижского взморья я оказался в самой, что ни на есть глубине на плато Устюрт – , утешаясь тем, что чего-чего, а солнечного тепла и песка, к которому я стремился, здесь в избытке. Правда, с морской водой дело обстояло похуже, несмотря на то, что каких-нибудь двадцать лет назад на месте нашей базы плескались волны стремительно усыхающего ныне Арала.

К середине февраля мы сдали объект с оценкой «хорошо», и мне любезно предоставили возможность немедленно отгулять прошлогодний отпуск. При этом твердо заверили, что отпуск за текущий ,1985, год я получу в июле. Непременно-с!

Разумеется, у меня было право возражать. Но, во-первых, я успел дозреть до мысли, что и зимой можно неплохо отдохнуть. А во-вторых, у меня родилась Идея, осуществить которую я мог в середине февраля.

Словом, постепенно я настроился на то, что впереди у меня блестящие перспективы, море наслаждений и никаких забот. Когда я думал о предстоящих радостях жизни, голова моя сладко кружилась. Я был уверен, что весь отпуск мне будет сопутствовать удача. Даже в мелочах. Фортуна должна создать мне сторицей за вою неблагосклонность прошлым летом, вернуть должок.

И точно. Когда я вошел в ЯК-40 , вылетающий рейсом Нукус- Ташкент, то обнаружил, что судьба или же Мойры ,обитающие на светлом Олимпе, уже приняла меня под свою опеку, позаботившись о том, чтобы мне не скучать в воздухе. Моей соседкой оказалась хорошенькая смугловатая женщина с живыми, чайного цвета глазами. Я широко улыбнулся, она ответила мне ясной, открытой улыбкой. При этом уголки ее губ чуточку приподнялись и все лицо приобрело жизнерадостное, задорное выражение. Вот это хорошо. Упаси бог от томности во взоре.

Так что летайте самолетами « Аэрофлота»!!!

Тем временем запели турбины, самолет вырулил на полосу. Еще минута – и город остался далеко внизу. Узкой лентой мелькнуло пригородное шоссе. Потянулись бесконечные километры унылой безжизненной местности. Пейзаж, живо напомнивший мне устюртский. Я отвернулся от иллюминатора.

Вскоре я узнал, что мою очаровательную спутницу зовут Ариадной, что она коренная жительница Ташкента, обращаться к ней можно «Ира», она так привыкла, а в Нукус приезжала в командировку, в краеведческий музей.

Праздничное настроение, помноженное на симпатичную спутницу, помогала моему языку обходиться без пауз. Непринужденный дорожный разговор с едва заметным оттенком флирта спрессовал время. Полтора часа полета не прошли – промелькнули.

Зажглось световое табло. Самолет шел на посадку.

Я еще раз посмотрел на Ариадну. Мне подумалось, что это милая женщина вполне вписывается в мой тщательно отрепетированный замысел. Что я теряю?!

– Ариа…Ира, вы не согласитесь участвовать в небольшом психологическом эксперименте?

– Психологическом? – она лукаво посмотрела на меня- И только?

-Если уж быть точным – научно-фантастическом.

– А если еще яснее?

– Попробую. Речь идет о том, чтобы скосить семь – восемь лет с собственного возраста. Помолодеть. Без всяких там машин времени и компьютеров. Разумеется, я понимаю, что в вашем, да и в моем возрасте говорить об омоложение преждевременно. Но, если опыт удастся, его можно повторить впоследствии, когда возникнет острая потребность…

Семь-восемь лет?– легкое облачко недоверия промелькнуло в ее глазах. Видимо, ей не очень хочется возвращаться назад именно на такой срок. Я прикидывал еще в самолете: лет ей 35, хотя выглядит она моложе. Она старше меня явно лет на 6-7.

– Можно и на десять, – обещаю великодушно.

– Заманчивое предложение, – неопределенно улыбнулась она.

– Рад, что оно вас заинтересовало. Остается условиться о месте и времени встречи.

Она что-то прикидывала в уме.

– Право, не знаю…

– Вы абсолютно ничем не рискуете. Полная безопасность эксперимента гарантируется.

Она достала из сумочки шариковую ручку, небольшой блокнот. Раскрывает его, что-то пишет и, вырвав листок , протягивает мне.

– Вот мой рабочий телефон. Позвоните послезавтра. Только давайте договоримся: если я скажу «нет», вы не будете настаивать.

Я пожимаю плечами и напыщенно и добродетельно произношу:

– Что может быть отвратительнее навязчивости?!– заем прячу листок во внутренний карман пиджака.

На перроне, заметив , что багажа у Ариадны практически нет, вежливо раскланиваюсь с ней и желаю приятного отдыха ,после командировки, ясно осознавая, что навязываться в сопровождающие глупо. И испытывая острое желание оказаться в ее постели!

## Глава 2 Комната 2046

Идея , что привела меня в Ташкент, зародилась в одну из первых ночей моего пребывания на Устюрте.

Стояла адская жара. Однако на ночлег мы устроились в вагончике – боялись змей. Никто из всей бригады еще не знал, что змей на Устюрте не водится. Не климат им здесь.

Не в силах уснуть, я вышел из вагончика и устроился повыше – на деревянных ящиках с арматурой, где, казалось, было чуть попрохладнее.

Высоко, словно бы выше звезд, пророкотал самолет. У Соленого Озера надрывался грузовик. Лениво тявкала приблудная собака Морда. Из темени, из необъятных просторов плато доносились неясные шорохи. Все вокруг было неуютно и незнакомо.

Обида за несостоявшийся отпуск уже давно прошла, но само это слово – отпуск – по- прежнему вертелось в голове, неизбежно ассоциируясь с зимой, так что в конце концов, стремясь скоротать время, я принялся прикидывать варианты, а куда же двинуть в январе-феврале?

Собственно, один запасной вариант на этот счет у меня был давно. Года два назад бригадир Игорь Яблоков, с которым я был дружен, перебрался по семейным обстоятельствам в Красноярск, и в редких письмах неизменно зазывал меня в гости – лучше зимой, прельщая знакомство с сибирской природой и катанием на лыжах.

Откровенно говоря, мне хотелось и повидать новые места, и побегать по тайге на лыжах – встретиться с Игорем. Вот и выход.

Приняв его за основу, я, как и подобает инженеру, углубился в деталировку.

Прямого самолета из Нукуса в Красноярск нет. Значит, надо лететь через Ташкент.

Ташкент – город моей юности, город, где прошли студенческие годы, где я получил диплом инженера- строителя и где, кстати сказать, не был уже лет пять. Как же не задержаться в этом городе на три-четыре дня?!

Идем дальше.

Где остановиться, чтобы никого не стеснять? Забронировать номер в гостинице? Вероятно, это возможно… Ба! Да ведь в феврале у студентов каникулы и все общежития пустеют, в том числе и наше факультетское, где находится комната 2046, которая целых пять лет была для меня родных домом.

И вот тут-то, едва я подумал о комнате 2046, мое воображение вкупе с памятью, как говорится, врубилось на всю катушку.

Живо вспомнились мои друзья по комнате – Егор, Феликс и Виталий – крепкие, толковые ребята, закаленные стройотрядами и хлопковыми компаниями. Вспомнились переполнявшие нас чувства оптимизма и веры в плечо друга. Ничто не казалось невозможным. Позднее не хватало этой уверенности.

Как же случилось, что я потерял своих друзей из виду, почти ничего не знаю о них?! Разве не было периодов, когда я остро нуждался в поддержке друзей и добром слове? Разве не убедился, что жизнь не так уж часто дарит нам истинных и преданных товарищей? И я почувствовал, что на мне лежит громадная вина, которую я должен, по крайней мере, попытаться загладить. Ия знал, как это можно сделать.

В феврале беру отпуск. А оказавшись в Ташкенте, задержусь на несколько дней. Предварительно спишусь с нашим славным комендантом – Любовью Михайловной. Она –то точно меня помнит. В городе разыщу ребят и соберемся в нашей 2046 комнате. И перенесемся на 7…8…9…10 лет назад.

Ребята , явно, встречаются и пусть примут меня опять в свой круг друзей.

Мне внезапно вспомнился роман американского фантаста Джека Финнея «Меж двух времен», читаный еще в юности.

Там главный персонаж переносится в другую эпоху не в результате какого-либо уникального научного проекта, не с помощью пресловутой «машины времени», а исключительно усилием воли, «вживанием» в определенные обстоятельства.

Может, и со мной случилось нечто подобное? Может, я тоже перенесся, только не во времени, а в пространстве? Телепортировался в один из уголков «черного континента»? Или же, напротив, этот уголок чудесным образом сам перенесся сюда, к нам в Питер?

Замысел виделся мне настолько ярко, что казалось еще одно усилие, еще один импульс и я с помощью нуль-транспортировки из научно-фантастического романов окажусь в нашей комнате, в нашей дружеской компании.

Нуль-транспортировка не состоялась. Зато нахлынувшие воспоминания здорово ободрили меня. Теперь и предстоящий зимний отпуск казался желанным.

## Глава 3 Общежитие " Океанский лайнер"

До студенческого городка добирался в сумерках. Раньше путь от старогородского базара до трамвайного кольца по извилистым улочкам вдоль ветхих строений казался бесконечным. Сейчас улицы выпрямились, раздались вширь.

А вот родное мое общежитие. Прежде оно представлялось мне этаким необъятным домом- кораблем, плывущем сквозь время с пассажирами- студентами.

Особенно усиливалось это сходство по вечерам, когда загорались окна- иллюминаторы, а этажи- палубы наполнялись гомоном и смехом. « Океанский лайнер» – таким осталось общежитие в моей памяти, уж не знаю, откуда выплыл этот образ.

Сейчас я вижу перед собой обыкновенную пятиэтажку из серого кирпича. И если продолжать пользоваться морской терминологией, то это скорее не «лайнер», а «старая посудина».

Любовь Михайловна, как и обещала в письме, ждет меня и встречает с распростертыми объятиями. На столе – чай, ватрушки, конфеты. А вина нет… Я вручаю ей скромный презент – шелковый платок.

У Любовь Михайловны круглые глаза, громкий голос, абсолютная уверенность в правильности каждого своего поступка и привычка ворчать.

Вот, усадив меня за стол, она констатирует, что нынешняя молодежь никуда не годиться- мы были гораздо лучше. Я хорошо помню, как Любовь Михайловна когда-то устраивала разнос нашему поколению, и потому ее теперешние слова мне приятны – как – никак завуалированный комплимент моему поколению, которое я , откровенно говоря , люблю.

Я спрашиваю ее о здоровье, она бедово машет рукой и принимается ругать институтское начальство: непонятно, о чем они думают там у себя – уж больно мало выделяют нового белья и инвентаря.

Выговорившись, она учиняет мне допрос с пристрастием: женат ли, где работаю, сколько получаю, есть ли квартира. Отделываюсь шуточками – не говорить же, что мой брак был неудачным, что свою однокомнатную квартиру я оставил бывшей жене и потому сейчас у меня ни кола, ни двора, и я по прежнему живу в общежитие…

Зарабатываю я прилично В Нукусе у меня есть подруга- увы, я не могу назвать ее любимой женщиной и Регина это знает. Она замужем и на десять лет старше меня. Вкус у семейной жизни у меня полностью отбит, одна мысль, что придется вызывает у меня ужас. Раньше с моей бывшей женой спали чужие мужчины, теперь я сплю с чужими женами. Впрочем, я твердо уверен, что все у меня будет прекрасно, и расписываю Любовь Михайловне свою жизнь именно с позиций завтрашнего дня.

Любовь Михайловна расспрашивает меня о родителях, которых в жизни ни разу не видела. Навещая ли, не обижаю ли, помогаю ли деньгами?

Отвечаю, что стараюсь свято выполнять свой сыновий долг. Навещаю своих стариков регулярно, благо, они живут рядом – в бывшей столице Каракалпакии. В деньгах они не нуждаются.

– Ну и что, что не нуждаются, – резко обрывает она меня – А ты когда-никогда пошли десятку – все им будет приятно.

Она грозно предупреждает меня «Девок не водить!», дает ключ и чистое белье.

Медленно поднимаюсь на четвертый этаж. Стараюсь настроить себя на сентиментальный лад. Получается не очень.

Прохожу по широкому коридору с жужжащими люминесцетными лампами и останавливаюсь перед дверью с табличкой «К.№2046». Сколько раз я мысленно представлял себе этот момент! Мне казалось, что я буду испытывать благоговейный трепет и святые слезы будут струиться по моим щекам. Увы!

И все же… Бывают ведь чудеса. Вот толкну я сейчас эту дверь и навстречу мне поднимутся из-зи стола Егор, Фил, Вит, и сам я помолодею на уйму лет.

Щелкаю выключателем.

Н-да… Семь лет назад эта комната не казалась мне такой узкой. Мебель та же: шкаф, четыре кровати, столько же стульев, стол. Чисто. Над «моей» кроватью коврик, перед филькиной – небольшой половичок. На одной из стен –вырезки из журналов: фотографии звезд кино, эстрады и спорта. Словом, стандартная комната.

С чувством некоторого превосходства я начинаю припоминать, что при нас комната выделялась своим «характером»: была своего рода «клубом» факультетского общежития. Вечно у нас толпился народ, двери не закрывались.

К нашему Феликсу, которого точно прозвали «ЭВМ», шли за консультациями едва ли не по всем предметам. Феликс никому не отказывал причем сущность вопроса излагал коротко, точно, а главное, так доходчиво, что даже у отчаявшихся сдать очередной зачет появлялась надежда в глазах.

К Егору шли , чтобы выпросить на вечер справочник, рейсшину или циркуль… У Егора в его тумбочке и чемодане было абсолютно все, любая мелочь, которая может понадобиться студенту.

И все это имущество было аккуратно разложено по полочкам, папкам и пакетикам. И отличие от многих из нас Егор никогда не тратил время на поиск, скажем, резинки. Другое дело, что откликался на просьбы он неохотно. Прежде чем дать кому-либо конспект или справочник, тысячу раз предупреждал, чтобы он не потеряли или испортили, устанавливал минимальные сроки «аренды», а в случае задержки сам шел к должнику и силой забирал этот конспект или справочник , невзирая ни на какие мольбы. « Мне нужно самому» – его излюбленный аргумент. Зато он имел еще одно неоспоримое достоинство – взял на себя роль хозяйственного организатора. Егор заблаговременно напоминал нам, чья очередь мыть посуду, а чья – идти в магазин за продуктами, скрупулезно подсчитывал, по скольку рублей и копеек должен каждый внести в общий котел. Делал он это всегда заранее, так что наша комната всегда сияла чистотой, а в шкафу не истощались припасы к ужину.

К Виталию шли, чтобы услышать веселый рассказ, добрую шутку, похохотать и зарядиться бодростью…

А правильнее все же сказать, что ребята шли не к кому – то одному, а ко всем четверым. Шли в комнаты 2046…

## Глава 4 Первый сон Романа Андреевича

Заурядный вид комнаты слегка расхолаживает меня , мне даже становиться как-то обидно: почему не произошло чуда?

Не в усталости ли дело? В последнее время спать приходилось урывками. Что если прилечь?

Морфей цепко принимает меня в свои объятья. И мне приснился 1966 год.

Сон

Летнюю сессию 1966 года ташкентские студенты сдавали по самой упрощенной схеме. Например, мы, студенты первого курса энергетического факультета Ташкентского политехнического института – вуза весьма серьезного – сдавали всего два экзамена вместо пяти и один зачет вместо положенной полудюжины. Говорили, что в некоторых других вузах сессия была еще короче. И вот что примечательно: неудовлетворительных оценок практически не выставлялось. Преподаватели проявляли невиданный либерализм, вытягивая за уши самых нерадивых своих питомцев. Во всяком случае, на нашем потоке “неуд” не получил никто, включая самых отъявленных прогульщиков.

С чего бы вдруг такие поблажки? Что за чудеса?

А дело в том, что, незадолго до сессии, 26 апреля того же года в Ташкенте произошло сильнейшее землетрясение с эпицентром непосредственно под центром города. Сила ударов была не меньше, чем в Ашхабаде в 1947 году, когда весь город в считанные минуты превратился в руины, похоронившие под собой многих его жителей.

По счастью (если это слово уместно в данном контексте), сама же природа уберегла полуторамиллионный ташкентский мегаполис от повторения ашхабадской трагедии. Вопреки самым пессимистическим ожиданиям, жертв оказалось совсем немного. Сообщалось всего о нескольких погибших, и это было похоже на правду.

Город спасло то, что колебания почвы происходили в вертикальной плоскости. То есть, строения подпрыгивали вверх-вниз, но практически не раскачивались из стороны в сторону, как это было в Ашхабаде. Даже саманные домики, не имевшие, казалось бы, ни малейшего запаса прочности, устояли в своем большинстве под ударом стихии за счет гибкости каркасов, связанных из жердей и горбылей, хотя и покрылись сетью трещин, нередко толщиной в руку.

Итак, по милости природы Ашхабад не повторился. Однако же значительная часть жилого фонда пришла в аварийное состояние. Вдобавок, отцы города из лучших побуждений завысили масштабы первоочередных работ по сносу ветхих строений. К примеру, в центре города для сноса зданий еще царской постройки использовались в качестве тарана танки со снятым орудием. Так вот, в ряде случаев танк с трудом справлялся со своей работой – настолько несокрушимыми оказались старые мощные стены, способные простоять еще много лет! Но они всё равно были обречены.

Впрочем, и отцов города можно и нужно было понять. Обещание возродить Ташкент прозвучало на самом высоком уровне – из Кремля. Как же было не использовать представившуюся возможность для кардинального решения накопившихся градостроительных проблем? Ведь в городе существовали целые кварталы трущоб, в том числе, печально известная Кашгарка…

Уже к лету Ташкент начал превращаться в одну огромную строительную площадку, и ему требовались всё новые и новые тысячи рабочих рук. Строители прибывали со всей страны, но людей всё равно не хватало. Вот потому-то нам, студентам, и “подарили” исключительно легкую летнюю сессию, с тем, чтобы максимально удлинить третий трудовой семестр, который мы проходили, в основном, на разборе старых строений в качестве неквалифицированной рабочей силы.

В час предрассветного разгула подземной стихии лично я спал в общежитии, в своей комнате, находившейся на верхнем этаже четырехэтажного кирпичного здания. Как ни крепок студенческий сон, но когда твою кровать трясут с неистовой силой на протяжении нескольких минут, то поневоле откроешь глаза. На секунду мелькнула подсознательная мысль, что, видимо, я проспал звонок будильника, и мои друзья-соседи-однокурсники устроили мне оригинальную побудку, хотя подобные шутки практиковались у нас крайне редко. Но уже в следующий миг, когда произошел окончательный переход к состоянию бодрствования, стало очевидным, что ни о каких шутках не может быть и речи, что случилось нечто экстраординарное.

Я машинально глянул на часы и зафиксировал время, которое позднее многократно повторяли в сводках новостей: 5 часов 23 минуты.

Если в северных европейских широтах в это время года и в этот период суток рассвет уже вступает в свои права, то в Средней Азии в шестом часу утра еще царит бархатная ночь.

Тем не менее, в комнату через окно проникал какой-то странный свет, хотя нигде не горело ни одного фонаря. Я понял, что электричества нет, когда один из наших парней принялся безрезультатно щелкать выключателем. Но в небе переливались какие-то гигантские блики в багровых тонах, похожие на сполохи северного сияния.

Тряска уже утихла, зато в коридоре усиливались тревожные голоса, нарастал топот многих бегущих ног.

– Землетрясение! – безапелляционно констатировали мои соседи, все трое – коренные туркестанцы, хотя и не представлявшие титульную нацию.

Мы бросились в темный коридор, а из него по еще более темной лестнице, двигаясь вслепую, почти на ощупь, выбежали на улицу, где присоединились к стайкам своих товарищей.

Могу заявить со всей ответственностью: паники не было. Более того, некоторые студенты по-прежнему оставались в своих комнатах. Высунувшись по пояс из окон, они давали язвительные советы “паникерам”, покинувшим общежитие в самых легких одеждах.

Должен сказать, что до этого момента я имел о землетрясениях самое смутное, книжное, представление. Предшествующим летом я приехал в эти края погостить у своей родни, да так и остался здесь, поступив, по стечению обстоятельств, в ташкентский вуз. Стеснять и впредь многосемейных родственников не хотелось, и я по доброй воле перебрался в общежитие. За предшествовавший период моей учебы подземная стихия еще ни разу не давала о себе знать.

И вот теперь, когда пришлось на собственной шкуре испытать, что это за штука такая – землетрясение, я, в силу своего наивного оптимизма, посчитал, что не так страшен черт, как его малюют.

Этот самоуверенный настрой возрос еще заметнее, когда утром мы с парнями отправились, как обычно, на лекции на общетехнический факультет, расположенный в центре города.

Трамваи ходили по графику, кондукторы в обычной манере требовали плату за проезд.

Пока трамвай вез нас из студенческого городка через Старый город, мы с жадностью всматривались в проплывающий за окном пейзаж. Следы разрушений казались минимальными. Лишь кое-где на дувалах появились трещины, да старая чайхана на повороте к Чорсу обрушилась одним из своих углов. Сразу же за Чорсу, где заканчивался Старый город, на респектабельном проспекте Навои асфальт был усеян осколками стекла, кусками отлетевшей штукатурки и сломанными ветками деревьев. Лопнули и огромные стекла фойе Дворца искусств. Битыми стеклами и обломками штукатурки было усеяно крыльцо перед входом в здание факультета. Вот, собственно, и все замеченные нами в первые часы разрушения.

Но очень скоро стало ясно, что испытание далеко не закончено, что стихия вовсе не собирается оставлять город в покое! Толчки продолжались. Не то чтобы ежедневно – ежечасно. Чаще – слабые. Но время от времени тряска нарастала с такой мощью, что стены и потолки принимались жалобно скрипеть, монументальные здания теряли четкость своих очертаний, а ноги сами рвались к спасительному выходу под открытое небо.

Складывалось впечатление, что под городом обосновался некий гигантский монстр, периодически впадающий в ярость. Сейчас он вроде заснул, лениво ворочаясь с боку на бок. Но что взбредет в его маленькую голову в следующий миг?

Счет толчкам шел уже на сотни. Сейсмологи, вмиг ставшие самыми популярными героями теленовостей, делали успокаивающие заявления, и им в принципе верили. И всё же в подсознании у каждого жила некая молекула страха, почти не дававшая забыть о себе круглые сутки. Но верно и то, что большинство ташкентцев демонстрировало оптимизм и здоровое чувство юмора. Ну, а в студенческой среде острить относительно коллизий, возникавших по прихоти подземной стихии, считалось признаком хорошего тона.

Рядом с центральным ташкентским пятачком, который в ту пору назывался Сквером Революции, находился весьма популярный в молодежной среде комплекс ОДО – Окружной Дом офицеров с кинозалом, танцплощадкой, летним кафе и небольшим старым парком.

Но сразу же за этим очагом цивилизации, по другую сторону улицы, начинался бесконечный лабиринт частной застройки, где встречались, впрочем, и капитальные особняки с хаузами-бассейнами, но большей частью лепились друг к дружке те самые саманные домики.

Если для сноса особняков использовалась мощная техника, включая бульдозеры и танки, то в атаку на саманные домики бросили нас, студентов.

В один из летних дней (дело, помнится, было во второй половине июля, в период самого неистового зноя, называемого в Средней Азии саратаном) парням из нашей группы поручили разобрать потолки внутри саманного дома, имевшего множество пристроек. Очевидно, здесь обитала большая, постоянно расширявшаяся семья, которая решала свои жилищные проблемы путем пристройки к основному зданию всё новых и новых комнатушек, постепенно задействовав под них практически всю территорию двора, за исключением крохотного внутреннего пятачка, на котором росли две-три урючины. По сути, это был современный аналог караван-сарая.

Должен сказать, что вряд ли сыщется другая такая работа, которую с большим основанием можно было бы назвать пыльной.

Потолок саманного лабиринта представлял собой основу из жердей, к которым крепилась обрешетка из дранки, обмазанная в свою очередь основательным слоем глины с рубленой соломой. Для разбивки глинобитного слоя нам вручили своеобразные тараны – длинные палки с утолщением-набалдашником на конце. Этим тараном надлежало с силой ударять в потолок, одновременно уворачиваясь от рушившихся вниз кусков высохшей до звона глины. Про каски почем-то забыли. Впрочем, какие каски, когда в тени за сорок! Ладно, к падавшим на наши головы крупным и мелким комьям мы кое-как приспособились, но куда было деваться от пыли, которая после первых же ударов в потолок заполняла всё помещение густым стоячим облаком?!

Однако задание есть задание. Мы разбились на пары (нас в звене было шестеро). Первая пара, обмотав нижнюю часть лица до глаз смоченными под водопроводом майками, героически долбила потолок в течение пяти минут, стараясь игнорировать лезущую в глаза глиняную взвесь. Наконец, пятиминутка истекала, и эти двое, как ошалевшие, выбегали в соседнюю комнатушку, где находились сменщики. Через несколько минут, когда пыль в первой комнате оседала до приемлемой концентрации, туда входила вторая пара. И так – по кругу. К тому моменту, когда снова подходила очередь первой пары, ее участники едва успевали отдышаться после предыдущего захода. Когда саманных кусков на полу скапливалось с избытком, мы всем коллективом выносили их к калитке в ведрах и на носилках для последующей перегрузки в самосвал.

И вот что характерно: никто не отлынивал от работы. Всячески понося ее, каждый, тем не менее, старался перевыполнить некую “джентльменскую” норму.

Само собой, периодически мы устраивали перекуры, собираясь в одной из комнат, расположенной в глубине этого саманного лабиринта, куда не долетала глиняная взвесь из обрабатываемого помещения, взвесь, которая полностью так и не оседала даже до конца рабочего дня.

Во время одного из перекуров и произошло событие, которому я до сих пор не нахожу реалистического объяснения.

Мы находились в самой отдаленной от входа комнате, имевшей единственное, весьма небольшое по размеру окно, выходившее в тот самый внутренний крохотный дворик с тремя урючинами. Рама из окна была давно уже выставлена. Один из наших парней уселся в этом проеме, лицом к комнате. Остальные стояли в центре комнаты полукругом. Чтобы выйти из нее на улицу, надо было пройти через целый ряд других помещений, двери в которых располагались зигзагом по отношению друг к другу. Зато здесь, в самой глубине постройки, и воздух казался чище, и было всё же чуточку прохладнее, чем на улице, где разогретый палящим солнцем асфальт прогибался под ногами и обжигал подошвы ног даже сквозь обувь. Потолок в этой комнате мы еще не долбили, но весь он был покрыт трещинами, как, впрочем, и глинобитные стены.

Кто-то удачно рассказал свежий анекдот, и мы дружно расхохотались. Второй остряк подхватилэстафету… Словом, в эту минуту мы все пребывали в состоянии некой расслабленности.

И тут раздался грозный подземный гул, а еще через какой-то миг всё наше шаткое строение, вдобавок ослабленное частичной разборкой, затряслось, как на шарнирах. Куски саманной глины начали сами собой сыпаться с потолка, падать на голову и за ворот. Вся анфилада помещений наполнилась едкой пылью, так что мы уже не видели друг друга. Возникло ясное ощущение, что могучему подземному чудовищу надоело ворочаться с боку на бок, и оно решило порезвиться во всю свою необузданную силу.

Лично у меня наступил какой-то провал в памяти. Я совершенно не могу вспомнить, хотя бы приблизительно, что же происходило вокруг на протяжении последующего, весьма важного отрезка времени. Разум словно бы отключился. Моими действиями, должно быть, руководила какая-то потаенная сила, но только не воля.

Когда я пришел в себя, то увидел, что нахожусь в том самом крошечном дворике, что подступал к помещению, где мы перекуривали, нахожусь снаружи, со стороны окна, возле урючин. Здесь же, во дворике, находились и все остальные, включая парня, который до толчков сидел на окне. Сейчас он тоже пребывал в сидячем положении, но только у дальней стены, и с ошеломленным видом взирал на то самое окно.

Лица у моих однокурсников были какие-то смятенные. Не испуганные, а именно смятенные. Похоже, никто не понимал, каким образом он очутился здесь, и что вообще с ним произошло.

Некоторое время все молча смотрели на узкое, небольшое окно, за которым всё еще плавала глиняная взвесь, вызванная землетрясением. Выпрыгнуть в единый миг через это окно, на котором к тому же сидел до этого наш товарищ, было совершенно нереально. Еще нереальнее было выбежать через ломаную анфиладу комнат на улицу. Если всё же допустить, что мы бежали, сломя голову, через комнаты, то местом нашего сбора должна была стать улица, как раз напротив ОДО! Чтобы добраться оттуда до внутреннего дворика, надо еще было миновать узкий проход за калиткой и завернуть за угол дома. Какой был смысл устремляться на этот пятачок? Но и через единственное узкое окно выбраться сюда в доли секунды, да еще впятером, сбив при этом шестого, было невозможно! Ну, не могли же мы, в самом-то деле, пройти сквозь стену!

Мы переглянулись, и по взглядам своих однокурсников я понял, что они ощутили то же самое, что и я: полный провал в памяти. В последующем мы никогда не обсуждали этот случай, словно согласившись по умолчанию наложить на него некое табу.

Однако же, похожие истории мне доводилось узнавать и из других источников.

Мой двоюродный брат Вадим Колобов – мастер спорта, десятиборец, человек со стальными мышцами и железными нервами, был в ту пору студентом Ташкентского института физической культуры. Общежитие этого привилегированного вуза находилось в центре города, то есть, как раз над очагом землетрясения. Трясло там гораздо энергичнее, чем в нашем окраинном студенческом городке, хотя и нам эмоций досталось с лихвой.

Вадим рассказывал, что они с парнями весьма оперативно сориентировались в темноте и стремглав бросились по лестничным маршам к выходу. Но вдруг оказалось, что массивные двери заперты на ключ, а вахтера нет. На окнах первого этажа – решетки. На всем этаже решетки не было лишь на маленьком окошке в подсобке уборщицы, расположенной в самом дальнем конце коридора. Вадим утверждал, однако, что в тот момент он и понятия не имел о том окошке. А старое здание ходило ходуном, скрипело и трещало – казалось, еще немного, и оно сложится в гармошку.

И вот тут-то, откровенно признавался Вадим, его охватила паника. Он уже не контролировал свои действия. Метался по темному холлу, натыкаясь на других, упираясь в стены и колонны. В голове каруселью вертелась единственная мысль: быстрее вырваться отсюда, любой ценой!

А затем в памяти наступил странный провал…

И вдруг в какой-то миг он понял, что находится на улице! Он не знал, как это объяснить. Впрочем, и не искал никаких объяснений. Вырвался, вот и хорошо! Бог спас!

Много позднее я познакомился с бывшим однокурсником Вадима Николаем, который в ту ночь тоже находился в том же общежитии. К моменту нашего знакомства оба – и Вадим, и Николай – ужеокончили институт и работали тренерами в популярном спортивном обществе.

Николай хорошо помнил ту кошмарную ночь, не отрицал, что и сам поддался приступу паники, однако, в отличие от Вадима, имел сугубо реалистическую версию освобождения из наглухо закрытого холла.

По его данным, вахтер, дежуривший в ту ночь, жил недалеко от общежития и имел привычку отлучаться по ночам домой, запирая снаружи входную дверь на ключ. Не мог же он знать, что произойдет землетрясение, и студенты ринутся к выходу раньше обычного срока! Но с первыми же ударами стихии вахтер, надо полагать, помчался назад и отпер дверь. Перепуганные студенты, выбегая, не заметили его в темноте…

Вадим решительно возражал доводам друга. Ну, не мог хромоногий, страдавший одышкой вахтер добежать до оставленного поста за две-три минуты! Притом, что мощный удар стихии, наверняка, и для него был испытанием нервов. И первой мыслью было вывести из собственного трясущегося дома свое многочисленное, ревущее от страха семейство. Что касается входной двери общежития, то ее, скорее всего, после некоторой заминки открыл изнутри кто-то, у кого имелся запасной ключ. Но загадка в том, что он, Вадим, оказался на улице не перед фасадом, а с торца здания, как раз там, где находилось окошко подсобки! И только здесь, на улице, у него исчез “провал в памяти”…

Они принялись спорить, да так и не пришли к общему знаменателю.

Николай, между прочим, выдвинул любопытную версию.

Психологи знают, утверждал он, что природа заложила в человеческий организм могучие резервные силы, которыми люди еще не научились пользоваться в обыденной обстановке, но которые могут проявиться сами собой внезапно, в минуту опасности. Известно немало фактов, когда, например, преследуемый, спасаясь от погони, с видимой легкостью преодолевал двухметровый забор либо раздвигал толстые стальные прутья, чего позднее не смог бы повторить при всем своем желании.

Однако, развивал свою мысль Николай, человек попадает иногда в такие экстремальные ситуации, для разрешения которых не требуется избытка физической силы. Не сила бывает порой нужна, а лишние секунды, даже мгновения, хоть какой-то дополнительный ресурс времени.

Что если, помимо скрытого резерва физической силы, в недра нашей психики заложен еще один потаенный резерв, позволяющий в определенной степени управлять временем, “растягивать” краткий миг до приемлемого промежутка, продолжительности которого достаточно, чтобы избежать опасности?

Платой же за пользование этим ресурсом является “провал в памяти”.

И в самом-то деле, почему бы и нет?

Следующим летом у нас снова был удлиненный третий трудовой семестр, хотя уже и без облегченной сессии.

К этому времени город окончательно превратился в одну большую строительную площадку, и выражение “лес подъемных кранов” никому из ташкентцев не казалось поэтической метафорой.

Со всех уголков большой страны приезжали строители – не поодиночке, а крупными подразделениями, обустраивая свои жилые городки на внутриквартальных пустырях.

Нагляднее всего массовость наплыва приезжих проявлялась, пожалуй, на центральном стадионе “Пахтакор”, всегда забитом под завязку.

Если до землетрясения стадион болел за любимую команду “Пахтакор” практически единодушно, но сейчас горячую поддержку получала и любая команда-гостья, получала, естественно, стараниями своих болельщиков-земляков, командированных в Ташкент в качестве строителей.

Нас, иногородних студентов, переселили к тому времени из общежитий в школьные спортивные залы и прочие просторные помещения общественного пользования.

Комнаты общежитий на несколько лет стали приютом для семей, чье жилище было признано аварийным, а таких насчитывались многие тысячи.

Подземные толчки продолжались, их статистика давно уже выражалась трехзначным числом.

Правда, большинство сотрясений почвы было едва ощутимым, как если бы могучий подземный зверь тревожно, но ровно похрапывал во сне.

Но иногда зверь начинал ворочаться, притом активно, и тогда все вокруг снова принималось трястись и раскачиваться, генерируя в людях приступы острого страха.

И все же ни один из последующих толчков не достигал той мощи, которую стихия проявила в первый раз.

Для всех нас это служило огромным утешением.

Одним из моих соседей по школьному спортзалу был Володя Воеводский. Володя обладал исключительной доброжелательностью, никогда не лез за словом в карман и имел особый талант улаживать конфликтные ситуации.

Еще одно мое наблюдение: Володя совершенно равнодушно относился к ударам подземной стихии.

Правда, на слабые, хотя и ощутимые толчки у нас уже не реагировал практически никто.

А вот колебания почвы силой 4-5 баллов заставляли многих, по крайней мере, искать глазами выход. И только единицы, в числе которых был и Володя, продолжали безмятежно свое занятие даже в период такой тряски.

За то время, что мы обитали в школьном спортзале, толчки, амплитуда которых была выше средней, происходили дважды, и оба раза Володя, находившийся у меня перед глазами, даже ухом не повел, невольно заставляя своим спокойствием подобраться и меня тоже.

В то лето наш распорядок дня не отличался особым разнообразием.

Ранний подъем, затем довольно напряженный рабочий день, как правило, на погрузке-разгрузке строительных материалов, нередкие авралы, так что после ужина чаще всего появлялась мечта о подушке.

И так, за редким исключением, семь дней в неделю.

Выходной при ликвидации последствий стихийных бедствий, если и полагается, то по особому графику.

В этих условиях одним из наиболее доступных занятий в редкие часы досуга было чтение.

У всякой книги, неведомыми путями попавшей в нашу обитель, всегда был, разумеется, первый читатель, который и давал ей лаконичную оценку.