# Незваный критик

Олеся Шаталова

Его слова когда-то калечили судьбы. Теперь они убивают.

Марк Ильин – бывшая звезда арт-критики, погребённый под долгами и виски. Его жизнь – руины карьеры и разрушенной семьи. Спасение приходит из самого ада: в городе орудует серийный убийца, превращающий смерть в высокое искусство. Каждое убийство – безупречная «инсталляция». Каждое послание – манифест.

Он называет себя Непризнанным Зрителем. И ведёт диалог только с одним человеком – Марком Ильиным, требуя профессиональной оценки своих «работ». Чтобы остановить маньяка, Марку придётся стать тем, кого он больше всего ненавидит, – циничным критиком в мире, где кровь стала последним аргументом в споре об искусстве.

> «Жду "Инсталляцию №3". Посмотрим, научился ли ты чему-то. Ваш критик, Марк Ильин».

> С этой провокационной статьи все и началось. Бывший арт-критик Марк Ильин, решив вернуть себе славу, публично бросает вызов маньяку, известному как «Непризнанный Зритель». Убийца, превращающий свои преступления в шокирующие перформансы, принимает вызов.

> Отныне каждый труп – это новая «работа», адресованная лично Ильину. Каждое письмо маньяка – рецензия на его критику. Чтобы выжить, Ильину придется спуститься в ад собственного тщеславия и сыграть по правилам того, кто довел его философию до логического абсолюта.

ПРОЛОГ


«Это будет не убийство. Это будет творение.

Монолог в багровом».


До того как город содрогнётся от имени «Непризнанный Зритель», оставалось три дня. А в этот миг он сидел в кафе напротив галереи «Каприз» и пил холодный капучино. Вкус был отвратителен, как и всё в этом мире-бутафории. Его внимание было приковано к человеку по ту сторону улицы – Дмитрию Соколову. Галерист вышел покурить, его сытое лицо исказила гримаса раздражения, пока он говорил по телефону. «…Нет, я тебе говорю, это не искусство, а позёрство! Без моей галереи он никто… Пусть попробует выставиться у Беликова, посмотрим, сколько продержится…» Он слушал и чувствовал, как холодная уверенность наполняет его. Да, он был прав в выборе. Соколов – идеальный первый холст. Олицетворение системы, торгующей воздухом и предавшей всё, что должно быть священным. Идея оформилась, кристаллизовалась.

Это будет не убийство. Это будет творение. Монолог в багровом.

Вечером перед действием он провёл свой ритуал. В студии, пахнущей скипидаром и озоном, он достал из старой шкатулки новые перчатки – тончайшая вишневая кожа. Надел их, медленно растягивая на каждом пальце, наслаждаясь идеальной посадкой, этим вторым кожей. Затем принялся за инструменты. Длинный скальпель с перламутровой инкрустацией на рукояти – подарок отца-хирурга. Спирт, стерильная вата. Методичное, почти любовное протирание лезвия до зеркального блеска. Это был не просто способ уничтожить улики. Это была медитация. Та самая тишина и чистота перед началом, что рождает гений.

Потом он сел в кресло, выключил свет и погрузился в пустоту. Внутри него рождалась композиция. Поза, свет, каждый предмет в комнате Соколова. Он видел это с фотографической четкостью. Это был его холст. Его краски – сама жизнь, медленно истекающая в идеально выверенную форму.

В ночь премьеры он стоял на коленях в центре тихой гостиной, поправляя складку на занавеске. Всё было безупречно. Каждый луч света, каждый оттенок кожи его «натурщика» – всё это были элементы сложного предложения, которое завтра утром прочтут следователи. Они ничего не поймут. Они будут тыкаться в следы перчаток, в возможные входы и выходы. Они увидят лишь труп. Они слепы. Но он верил – по-настоящему верил, – что должен найтись хоть один человек, который увидит за этим искусство. Не кровь, не ужас, а красоту абсолютного контроля. Гармонию последнего вздоха, застывшего в идеальной форме.

Он отступил на шаг, окидывая работу взглядом. Да. Это было лучшее на данный момент. Прелюдия к чему-то гораздо более грандиозному.

Сложив свои инструменты в изящный кожаный футляр, он бросил последний взгляд на творение. В его голове уже рождались слова. Не оправдания, нет. Анализ. Интерпретация. Критический разбор. Кто-то должен был это написать. И этим кем-то придётся стать ему самому.


ГЛАВА ПЕРВАЯ


– Марк Ильин«Опа, Дмитрий… Даже свой уход в небытие обставил, как высокохудожественный жест».


День начался с трёх таблеток анальгина и вчерашнего кофе, постоявшего на подоконнике. Горечь во рту была лишь слабым эхом той, что разъедала его изнутри. Марк Ильин, бывший арт-критик, чьё имя ещё пять лет назад заставляло галеристов нервно потирать руки, сидел перед мигающим курсором

в пустом окне текстового редактора.

Тема будущей статьи – «Смерть метафоры в уличном искусстве» – казалась ему сейчас таким же лицемерным надгробием, как и всё его профессиональное существование. «Смерть метафоры, – проворчал он, отпивая гущу со дна немытой чашки. – А что ей еще делать, когда ее похоронили такие гробовщики, как я?»

Его просторная «однушка» была не просто «завалена книгами» – это был музей его собственного падения. Груда грязной посуды на столе мирно соседствовала с дорогими каталогами парижских выставок десятилетней давности. На стене висел прошлогодний календарь с перекошенным листом, застывшем на забытом августе. Пыль покрывала всё ровным, немым ковром.

Эту ночь он провёл за карточным столом в лофте какого-то богатого наследника, с холодным отчаянием проиграв последние деньги, которые собирался отдать за долги. Вернувшись под утро, он рухнул в одежде на кровать. А теперь, проснувшись спустя несколько часов, сидел перед этим мигающим упрёком, оттягивая неизбежное – написание заказной статьи, гонорара от которой едва хватило бы, чтобы отсрочить очередной неприятный визит, звонок или стук в дверь. В застоявшемся воздухе висела тяжёлая, почти осязаемая тишина, которую не решался нарушить даже свет из окна.

В поисках хоть какого-то повода не садиться за статью, он машинально потянулся к телефону и зашел в соцсети. Лента была предсказуема: фальшивые улыбки, злые посты и куча бездарных картинок. Он с отвращением листал ее, пока не наткнулся на пост художницы. Под фото холста, заляпанного асимметричными пятнами лилового и охры, была подпись: «Это моя новая работа "Эманация Вечного". Я пыталась показать квантовую природу души».

Марк усмехнулся. «Квантовую природу»? Для него это была просто мазня, которую прикрыли умными словами. Очередная поза. Руки сами написали злой комментарий, который он всегда оставлял таким выскочкам: «Уважаемая, ваша "Эманация" эманирует прямо в глаза. Это не искусство, а банальная мазня, прикрытая псевдоумными словами.

Он отправил сообщение, тут же отключил уведомления и швырнул телефон на диван. На его лице на мгновение мелькнула гримаса мстительного удовлетворения, тут же сменённая острой волной отвращения к самому себе. Уничтожить чужой энтузиазм парой фраз – его постыдный и единственный оставшийся дар.

Чтобы заглушить это чувство, он резко развернулся к компьютеру и нажал пробел, выводя монитор из спящего режима. Тот же пустой документ, тот же мигающий курсор. «Смерть метафоры…» – мысль о статье вызывала тошноту.

Машинально, он ткнул в закладку браузера – городской новостной портал. И тут же его взгляд, натренированный выискивать яд и скандал, наткнулся на шапку главной страницы:

«ТЕЛО ИЗВЕСТНОГО ГАЛЕРИСТА ДМИТРИЯ СОКОЛОВА ОБНАРУЖЕНО В ЕГО ЖИЛОМ КОМПЛЕКСЕ. ВЕДЕТСЯ РАССЛЕДОВАНИЕ».

Он уже потянулся к мышке, чтобы пролистать дальше, но его внимание, выхватывающее мельчайшие детали, зацепилось не за саму новость, а за короткий комментарий прямо под ней. От пользователя Аноним 0023487.

Там не было текста. Только две строчки, впившиеся в экран, адресованные ему лично:

shadow-net.org/нз/1Марк Ильин. Ваш вердикт?

Больше ничего. Только его имя и вопрос, от которого похолодели подушечки пальцев Комментарий висел под постом об убийстве Соколова, но был адресован ему лично. Кто-то не просто знал его имя – кто-то говорил с ним на его языке, требуя профессиональной оценки. Цинизм и давно забытое любопытство слились в одном порыве. Игнорировать – значило признать, что у него больше нет вердиктов. А это было единственное, что у него оставалось.

Он кликнул по ссылке. Браузер на секунду завис, а затем перебросил его на странную, аскетичную страницу. Блог с вызывающим названием «Непризнанный Зритель». Первый и пока единственный пост был озаглавлен: «Критика кровавого палимпсеста: обзор "Инсталляции №1"».

А под текстом – фотографии. Не смазанные кадры с телефона из-за оцепления, а идеальные, профессиональные, снятые словно для каталога выставки. Чёткие, композиционно выверенные, они демонстрировали тело Соколова не как жертву, а как центральный элемент инсталляции. Поза, свет, каждый предмет в кадре – всё было продумано.

Это не убийство, господа. Это манифест».Марк читал, и у него холодели пальцы. Незнакомец разбирал убийство Соколова так, как Марк разбирал бы выставку какого-нибудь радикального художника: «…композиция построена на контрасте теплого, почти буржуазного уюта гостиной и леденящей пустоты смерти. Обратите внимание на вазу с георгинами – их увядание есть не что иное, как автопортрет самого "художника", его презрение к мишуре арт-рынка, которую олицетворял Соколов. Алый цвет на ковре – не просто кровь, это финальный, самый смелый мазок, разрушающий монотонность серо-бежевой гаммы интерьера.

Комментарии под постом кипели. Кто-то в ужасе называл автора психопатом, кто-то требовал немедленно найти его. Но были и другие голоса: «Жутко, но за душу берет…», «Как тонко подмечено!», «Я тоже сразу подумал, что там что-то неслучайное!». Пост стал вирусным. Марк усмехнулся.

«Опа, Дмитрий… Даже свой уход в небытие обставил, как высокохудожественный жест».

Но это была уже не шутка. В глазах Марка вспыхнул забытый огонёк охотника. Он схватил графический планшет, покрытый пылью. Он строил диагонали, накладывал сетку золотого сечения… Тело лежало ровно на пересечении осей. Идеальная композиция. Безупречная работа.

Марк очнулся от боли в затекшей шее. На часах – половина четвертого. Целых три часа его не существовало. Сознание возвращалось из мысленного лабиринта, где был только пости его призрачный создатель. Только что был проведён разбор арт-критики с автором, который сначала убил, а потом написал рецензию. Или это были два разных человека. Эта головоломка на мгновение поглотила Марка с азартом критика но ощущение оказалось хрупким и недолговечным.

Всё разорвал оглушительный стук. Нет, не стук – короткая, дробная серия ударов кулаком, от которой задребезжали стены. Марк вздрогнул, оторвавшись от экрана. Сердце на секунду ёкнуло и сжалось в ледяной комок: «Он? Уже здесь?» Но нет, всё оказалось приземлённее, проще – и оттого не менее страшно.

Через глазок в линзе-рыбке он увидел искаженные, расплывчатые фигуры. Три силуэта, заполнившие собой всё пространство за дверью. В середине – Костя. Не Константин, не господин Семёнов. Просто Костя. В своём вечном, чуть потёртом на локтях кожаном пиджаке, с лицом, на котором застыло выражение вежливой, деловой усталости.

Марк, мысленно ругаясь, с ощущением полной обречённости отпер дверь. Он даже не пытался сделать вид, что его нет – бессмысленно и опасно.

«Марк, здорово», – Костя шагнул внутрь без приглашения, и казалось, будто сама серая тоска из коридора влилась в квартиру вместе с ним. Его помощники остались на пороге, надёжно блокируя выход. «Костя, – голос Марка прозвучал хрипло, и ему пришлось сглотнуть. – Не самый подходящий момент».

«У долгов, Марк, нет подходящих моментов. Они есть всегда. Как погода. Или старость», – Костя прошелся в гостиную, брезгливо, кончиками пальцев отодвинув с пути стопку журналов. Он не садился, стоял посреди этого бардака, как инопланетянин на месте крушения. «Слышал, тебя снова вспомнили. В сетях пишут. Поздравляю, звезда». В его голосе не было ни капли поздравления. Была холодная констатация факта, имеющего конкретный денежный эквивалент.

«Это не то, о чем ты думаешь», – мрачно буркнул Марк, чувствуя, как по спине расползается знакомое, унизительное тепло беспомощности.

«Я думаю о цифрах, Марк. О просрочке. О твоих… творческих муках, которые почему-то всегда упираются в мои деньги». Костя достал из внутреннего кармана пиджака свой тонкий смартфон, пролистал и показал экран. Красные цифры. Сумма основного долга, набежавшие проценты, штрафы за просрочку. «Видишь? Растет. Как живое, прожорливое существо. Требует ухода. И корма».

«Я знаю. Скоро всё верну. Появились… перспективы», – Марк сам услышал фальшь в своем голосе.

«Перспективы?» – Костя усмехнулся, коротко и сухо, как щелчок затвора. «Перспективы – это когда ты подписал контракт с галереей. Или получил аванс за книгу. А то, что у тебя творится… – он мотнул головой в сторону компьютера, где все еще была открыта фотография «Инсталляции №1», – это не перспективы. Это истерика. А на истерике не заработать. На ней только потратить. В твоем случае – чужие деньги».

Он сделал шаг к книжным полкам, заваленным каталогами и альбомами. Его взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по корешкам, выискивая не интеллектуальную ценность, а рыночную. Он не был ценителем искусства, но был первоклассным оценщиком чужого отчаяния. Его пальцы с аккуратно начищенными ногтями провели по стопке дорогих изданий, будто ощупывая кожу, и остановились на одном – массивном фолианте в шелковистом переплете с тиснением. «Русский авангард из частной коллекции Шустера». Подарочное издание, ограниченный тираж. Когда-то гордость коллекции Марка, купленная в дни его величия за бешеные деньги.

«Вот это – перспектива», – тихо, почти ласково сказал Костя и без лишних слов, одним уверенным движением, вытащил тяжеленный том с полки. Пыль заклубилась в луче света, заставив Марка чихнуть. «В качестве аванса. За твои будущие… творческие успехи». Марк почувствовал, как по его лицу разливается жар. Это был не просто каталог. Это был кусок его самого, его былой значимости, оправдание его существования. «Послушай, это не для продажи… Это… издание музейного уровня…»

«Ты что, Марк?» – Костя повернулся к нему, и в его глазах не было угрозы. Была лишь ледяная, неопровержимая логика бухгалтера, ведущего дебет с кредитом. «Ты собираешься читать лекции о высоком искусстве, когда в твоих дверях стоят мои ребята? Подумай, Ильин. С такими долгами тебе не до высокого искусства. Тебе надо думать о выживании. А я, как твой партнер, помогаю тебе сфокусироваться. Освобождаю от лишнего. От прошлого».

Он протянул каталог одному из «помощников». Тот взял его, держа почтительно, как церковную утварь, но в его глазах читалась все та же пустота. «Следующий визит будет менее… предметным, – Костя поправил манжет пиджака. – Обсудим твои перспективы в цифрах. Без метафор. Понял?» Марк молча кивнул. Слова застряли в горле комом стыда и бессильной ярости. Он мог дискутировать с призраком из интернета о природе искусства, но был абсолютно бессилен перед грубой материальностью этого визита.

Костя посмотрел на него еще секунду, словно проверяя, дошло ли, затем кивнул своим людям и направился к выходу. На пороге он обернулся, его взгляд скользнул по грязному полу, заваленным бумагам и зацепился за старую семейную фотографию на тумбочке. Марк, жена, маленькая дочь. Он взял ее в руки, насвистывая. «Красивая семья. Жаль, разбежалась. Марк замер. «Береги их, Марк. Мир жестокий. Не хочу, чтобы из-за наших с тобой… финансовых разногласий, с ними что-то случилось». Прогремел засов. Дверь закрылась.

Марк стоял посреди комнаты, слушая, как затихают шаги в подъезде. Пустое место на полке, где только что стоял каталог, притягивало взгляд. Пыль медленно оседала на освободившееся пространство, и эта пустота казалась громче любого звука. Чтобы не смотреть на нее, он потянулся к телефону – не для того, чтобы звонить, а просто чтобы уткнуться в цифровой шум, который заглушит гул в ушах.

Он машинально зашел в соцсети, прокручивая ленту, не видя лиц и постов, пока взгляд не зацепился за знакомое имя. Имя дочери. Школа искусств, где училась Софи, вела свою страницу. Яркий баннер анонсировал конкурс «Юные таланты».

И там, среди десятка других работ, была ее акварель. Нежный, немного неуверенный пейзаж: скамейка в парке, освещенная закатным солнцем. В ней была та самая «искра подлинного чувства», которую он когда-то тщетно искал в работах маститых художников.

Его горло сжалось. Он потянулся к экрану, словно желая коснуться этого кусочка ее мира, этого тихого, чистого места, – такого близкого и такого недосягаемого. И тогда он увидел комментарий. Не злой, не грубый – язвительный. Тот яд, в котором он сам был виртуозом. «Яблочко от яблоньки? Интересно, ее работа тоже чей-то некролог?» Слова повисли в цифровом пространстве, набирая лайки и одобрительные смайлики. Кто-то из «коллег». Кто-то, кого он когда-то задел. Теперь его дочь была мишенью.

Пальцы сами потянулись к клавиатуре, набирая привычный ядовитый ответ. Но он заставил себя остановиться. Любое его слово в этой интернет-свалке лишь подольёт масла в огонь и больнее всего ударит по Софи.

Он убрал руки от клавиатуры, чувствуя, как подкашиваются ноги. Всё – визит Кости, потеря каталога – померкло, сгорело дотла в огне нового, леденящего осознания. Он сам стал угрозой для своего ребёнка.

Опустошённый, он пнул ногой стопку старых газет. Пожелтевшие листы разлетелись по полу. Он грубо провёл рукой по лицу и рухнул перед компьютером.

А в блоге «Непризнанного Зрителя» был выложен новый пост:На экране вновь отобразилось официальное сообщение пресс-службы: шокирующий заголовок: «ТЕЛО ВИОЛОНЧЕЛИСТКИ ОБНАРУЖЕНО В КОНСЕРВАТОРИИ». Его взгляд скользнул по тексту, и дыхание перехватило. Молодую женщину нашли в пустом репетиционном зале, прислонившейся к роялю. Струны виолончели были обвиты вокруг её шеи, а смычок зажат в руках, создавая иллюзию, будто она играет на собственном горле. На пюпитре перед ней лежали ноты, но это был не Моцарт или Бах. Это был хаотичный набор нотных знаков, складывающийся при ближайшем рассмотрении в простой, жутковатый мотив ре-минорного трезвучия. Улики снова отсутствовали. Полиция разводила руками, списывая все на маньяка.

«Инсталляция№2: "Немая ария"».

Фотографии. Та же выверенная композиция. Женщина со струнами на шее, смычок в руке. И текст – едкий, самоуверенный разбор «работы».

В его еще мутном сознании что-то щелкнуло. Он не просто увидел новость. Он увидел продолжение. Незнакомец не просто убил – он ответил. На что? На его молчание? На его нерешительность?

С новой, отчаянной энергией он рванулся к клавиатуре. Курсор замигал в пустом окне. Старую статью об уличном искусстве он удалил с чувством глубокого, почти физического облегчения. Он не просто собирался написать рецензию. Он собирался вступить в диалог, который кто-то уже начал без его разрешения, послав ему персональное приглашение в ад. Его пальцы привычно застучали по клавишам, выплескивая на экран ту самую едкую, безжалостную

прозу, что когда-то сводила с ума весь арт-бомонд.

Заголовок родился сам собой: «За гранью скандала:

«Дорогой "Непризнанный Зритель"!»почему "Инсталляции" убийцы – это провал эстетики, а не ее триумф».

Твое творчество – это мило. Как рисунок ребенка, который впервые взял в руки кисть…»

Он писал яростно, смакуя каждое ядовитое слово, каждую уничижительную метафору. Он сравнивал «алый мазок» с пролитой на холст краской, «увядшие цветы» – с клише из учебника для начинающих поэтов. Он разносил в пух и прах композицию, символизм, саму идею.

Ваш критик, Марк Ильин.»«Хочешь шокировать? Будь оригинален. А то смотрю на твое "творчество" и думаю: или гениально, или идиотски. И знаешь, я склоняюсь ко второму». Он закончил на самой дерзкой ноте, бросая прямой вызов: «Жду "Инсталляцию №3". Посмотрим, научился ли ты чему-то за время нашего знакомства. Или так и останешься вечным подмастерьем в цехе посредственности.

Палец замер над клавишей «Опубликовать». На секунду его пронзила трезвая, леденящая мысль: Ты только что подписал чей-то смертный приговор. Но азарт был сильнее. Сильнее страха, сильнее морали. Это была самая опасная и потому самая желанная игра в его жизни. Игра, в которой он снова чувствовал себя живым. Он нажал кнопку.

Статья ушла в эфир. Марк откинулся на спинку стула, поймал свое отражение в темном экране монитора: уставшее, небритое лицо с лихорадочным блеском в глазах. Лицо человека, который только что поджег себя, чтобы согреться. Он не знал, что его слова, этот цифровой вызов, уже читают. И не только те, кого он ожидал. Где-то в городе молодой арт-критик Артем Белов с холодным удовлетворением закрыл ноутбук, даже не подозревая, что только что стал главным кандидатом на роль «Инсталляции №3» . А Марк, не в силах усидеть на месте, подошел к окну. Ночь за стеклом была черной и безразличной. «Ну что ж, – прошептал он в стекло. – Твой ход, говнюк.»

Ужечерез час статья Марка была повсюду. Кто-то выложил её в городском новостном паблике – и её, как вирус, подхватили другие. Она жила уже собственной жизнью, обрастая сотнями комментариев в каждом репосте. Одни называли его безумцем, другие – единственным, кто осмелился сказать правду. Ярость смешивалась с восторгом, осуждение – с мрачным любопытством.

Марк ловил этот шум, как наркотик. Он метался по всему интернету: заходил в телеграм-каналы, где его статью разбирали на цитаты, листал бесконечные потоки гнева и поддержки, видел, как его имя снова было у всех на устах. Даже визит Кости и пустота на полке отступили на второй план, приглушенные гулом вернувшейся славы.

Прошла ночь, наступило утро, а затем и весь день. Новой «инсталляции» не появлялось, и эйфория начала выдыхаться, сменяясь похмельным беспокойством. Что, если он ошибся? Что, если его вызов был проигнорирован? Эта мысль была невыносима. Он готов был к дуэли, но не к безразличию.

Ответ от Зрителя пришёл только поздней ночью. Не в комментариях, не в общем хоре голосов. А в личном сообщении на почту журнала. Адрес отправителя nepriznanniy_zritel@gmail.com заставил его сердце на секунду остановиться, прежде чем щелкнуть мышью.

Тема: Рецензия принята к сведению. К вопросу о «новом».

Уважаемый господин Ильин.

Вашу статью прочел. Ждал от вас – одного из немногих, кто видит – либо восторга, либо гнева. Вы же выбрали критику формы. Что ж… профессионально. И это лишь подтверждает мое уважение.

Вы обвиняете меня в банальности. Говорите, я пользуюсь «устаревшими приемами». Забавно. В своей статье 2014 года для «Арт-Фокус» вы как раз восхищались теми, кто не боялся настоящего жеста, а не бутафорского. Вы писали, что современные художники забыли, что такое подлинный риск, когда искусство – это не украшение, а поступок. Вы сравнивали их работы с «цветом помады», в то время как у настоящих мастеров был «цвет открытой раны».

Возможно, мои первые работы были слишком… вежливы. Я говорил на простом языке, чтобы меня услышали. Но урок усвоен.

Следующая работа будет лишена тех недостатков, в которых вы меня упрекаете. Она будет сложнее. Глубже.Она будет говорить на том самом языке подлинного шока, а не его суррогата, о котором вы так проникновенно писали. И, осмелюсь надеяться, заставит вас пересмотреть ваш вердикт.

Ваш преданный Зритель.С наилучшими пожеланиями,

Марк перечитал письмо несколько раз, и по спине бежали ледяные мурашки. Это не была злость. Не была угроза. Это было… профессиональное рецензирование его собственной критики. Безупречное, извращенное зеркало. Зритель не просто прочитал его статью. Он откопал его старую работу, пятилетней давности, и использовал его же термины, его же риторику против него. Он цитировал Марка точь-в-точь как Марк когда-то цитировал классиков, чтобы разнести в пух и прах чью-то выставку. Этот человек был не просто читателем. Он был его идеальным, чудовищным читателем, тем, кто изучил его язык лучше, чем он сам. И самое ужасное – где-то в глубине, под толщей отвращения и страха, шевельнулось противное, но сильное чувство, что он снова в игре. Не в жалкой возне с долгами и невыносимыми статьями, а в настоящей, высокой игре умов, где на кону стояли смыслы, интерпретации и сама природа искусства. Это был тот самый азарт, что когда-то заставлял его сердце биться чаще. И этот огонь разжигал маньяк. Он понял страшную вещь: его слова, его критика, только что получила ответ. Не просто ответ – развитие. Художник, получив разгромную рецензию, не обиделся и не ушел в тень. Он принял ее к сведению и пообещал создать нечто лучшее. И этот художник был серийным убийцей. Марк откинулся на спинку стула, глядя в потолок, затянутый паутиной. В ушах звенела тишина. Он только что получил анонс следующего убийства. И вместе с ним – пьянящее, порочное осознание того, что его собственная мысль, его критический аппарат, снова стал оружием. Опасным, смертоносным, но живым. Он снова был в строю. Страшно и… до головокружения интересно.

А утром второго дня началось всё остальное.

Телефон разрывался – первымзвонил ВиталийБеликов, владелец галереи, где Марк когда-то начинал. «Марк, что ты творишь?» – голос Виталиябыл сдавленным, будто он говорил, зажав нос. – «Ты в своем уме? Публично флиртовать с маньяком? Ко мне уже три коллекционера отменили визиты! Не хотят ассоциироваться с… с этим кошмаром!» Марк попытался объяснить, что это не флирт, а тактика, попытка вывести преступника на контакт. Но слова звучали пусто и фальшиво даже в его собственных ушах. «Тактику оставь полиции! – прошипел Беликов. – Ты критик! Ты должен проводить черту, а не размывать ее своими больными фантазиями!» Связь оборвалась. А ещё через час пришло письмо от организаторов ежегодной премии «Золотая палитра». Вежливое, сухое. В связи с «изменившимися обстоятельствами» его приглашение в жюри аннулируется. Мир, который вчера рукоплескал его возвращению, сегодня отворачивался с брезгливой гримасой. Он стал прокаженным. Неудобным. Опасным.

Марк зашел в профессиональный чат. Вчерашние «коллеги», которые накануне восторженно цитировали его статью, сегодня писали иное: «Ильин, ты довел его! Ты его спровоцировал! Ты нас всех подставил!» Половина комментаторов объявляла его соучастником, Джокером, выпустившим из клетки тигра. Другая – слащаво восхищалась: «Ильин и Зритель – два гения одного времени!» Его тошнило от обоих лагерей. Он положил телефон. И весь этот пафос – «высокая дуэль» – внезапно перевернулся, открыв свою изнанку. Ту самую, где его «поединок» был не благородной битвой, а смертельным спектаклем, в котором он стал участником, вступив в дуэль с маньяком. Он, Марк Ильин, стал разменной монетой в чужой игре. Грязным мемом. Персонажем дешёвых криминальных пабликов.

К вечеру пришло еще одно сообщение. Анонимный аккаунт в мессенджере. Фотография. Свежая, цветная. На ней была его мать. Она сидела на скамейке в саду пансионата, укутанная в плед, и смотрела куда-то в сторону. Снимок был сделан скрытой камерой, крупным планом. Он видел каждую морщинку на ее лице, каждый седой волос. Следом пришел текст, набранный заглавными буквами: ЗАТКНИСЬ. ПРЕКРАТИ ЭТОТ ЦИРК. ИЛИ ОНА СТАНЕТ ЧАСТЬЮ ИСКУССТВА. Ледяная волна страха накатила на Марка, сдавив горло. Это была уже не абстрактная угроза из мира смыслов. Это был прямой, примитивный удар по его самому больному месту. Конфликт перестал быть интеллектуальной дуэлью. Он стал грязным и личным.

Марк сидел, не в силах пошевелиться, уставившись в экран с фотографией матери, когда его сознание, словно громоотвод, подставило под

удар другую его боль.

Мама. Ее болезнь – вот та самая реальность, которую он запирал в самом дальнем углу сознания. И с ней было связано другое, не менее жгучее беспокойство. Он взял телефон, с трудом оторвав взгляд от анонимного чата, и набрал номер пансионата «Липки».

«Марк Ильич?» – узнал он голос Людмилы из паллиативной службы. – «Я как раз собиралась вам звонить. Напоминаю, что завтра смена катетера у Анны Викторовны. И по графику платеж нужно внести до конца недели».

«Я… помню. Внесу, – он сглотнул ком в горле. – Как она?»

«Стабильно. Сегодня больше спала. Спрашивала вас. Говорила: «Где мой Маркуша?»

Эти слова жгли сильнее любой критики. Он не навещал ее две недели, ссылаясь на работу. На какую работу? На ночные бдения над текстом, анонсирующим убийство? На переписку с маньяком, пока его мать угасала в одиночестве?

«Передайте, что скоро приеду».

«Хорошо. Только позвоните заранее, ладно? В прошлый раз она очень ждала… расстроилась».

Он положил трубку и опустил голову на руки. Весь этот пафос – «я снова в игре», «высокая дуэль», «противный азарт» – рассыпался в прах, обнажив жалкую суть. Он, Марк Ильин, бывшая звезда арт-критики, сидел в долгах, в грязной квартире, и его главным «творческим прорывом» стала переписка с маньяком, пока его мать умирала в одиночестве. Он поднял взгляд на экран, где все еще было открыто письмо «Непризнанного Зрителя». Изящные, смертоносные фразы. Искусство. Символизм. Вечность. А потом он

«Следующая работа будет сложнее. Глубже».снова прочел строчку:

И вся его жалость к себе, весь стыд мгновенно испарились, вытесненные ледяной волной ужаса. Его мать была слаба, одинока, привязана к кровати. Она была идеальным символом хрупкости, тленности, уязвимости. Тем, что можно «глубоко» и «сложно» обыграть в инсталляции. Анонимная угроза с ее фотографией доказывала: его слабое место уже вычислили. И не только Зритель.

Он рванулся с места, схватил ключи и куртку. Он должен был ехать к матери. Сейчас же. Проверить охрану, поговорить с администрацией. Запереть мир в четырех стенах ее комнаты. Но на полпути к двери он замер. А что, если это письмо – уже часть перформанса? Что, если Зритель ждет именно этой реакции? Ждет, чтобы он, Марк, побежал, выказал страх, обозначил свое самое слабое место, подтвердил его значимость как мишени? Он медленно повернулся и посмотрел на компьютер. На его лице не было ни азарта, ни страха. Теперь там была холодная, отточенная решимость. Он не поедет к матери. Не сегодня. Чтобы защитить ее, ему нужно было сделать себя единственной мишенью. Приковать внимание Зрителя к себе единственному. Стать такой яркой, неотразимой целью, чтобы все остальные, включая мать, вышли из фокуса. Его личная жизнь, его боль, его долги – все это было слабостью, которую он не мог себе позволить.

Он подошел к столу, отшвырнул пустую бутылку, сел и положил пальцы на клавиатуру. В его глазах горел ровный, холодный огонь. Азарт исчез. Осталась

«Уважаемый Зритель…» – начал он, и первое слово прозвучало как приговор ему самому. Путь назад был отрезан. Игра началась.только миссия.

ГЛАВА ВТОРАЯ


«Жду "Инсталляцию №3". Посмотрим, научился ли ты чему-то.

Ваш критик, Марк Ильин.»


Решение не ехать к матери продержалось ровно до утра. Бессонная ночь, проведенная за составлением осторожного ответа Зрителю, не принесла облегчения. С каждым часом тишины – ни нового письма, ни новостей об убийстве – тревога за мать становилась все острее, физической, почти тошнотворной. Рациональные доводы о том, что это ловушка, рассыпались в прах перед простым и жутким образом: ее лицо на той фотографии. Ее одинокость.

Он поехал на рассвете, в полусне уворачиваясь от фур на загородной трассе. Пансионат «Липки» встретил его призрачной тишиной и запахом тлена, тщательно замаскированным хлоркой. Никаких пикетов, никаких подозрительных личностей – лишь пара пенсионеров, медленно бредущих по аллее под присмотром сонной санитарки. Его пропустили без вопросов. Длинный коридор, выкрашенный в унылый салатовый цвет, казалось, тянулся в бесконечность. Он шел, и с каждым шагом его охватывало странное чувство – не страх, а тяжелая, знакомая вина. Дверь в комнату 9 была приоткрыта. Он заглянул внутрь. Анна Викторовна сидела в кресле у окна, укутанная в тот самый плед с фотографии. Она смотрела в стекло, за которым медленно падали последние осенние листья. Ее лицо, когда-то резкое и умное, теперь было мягким, размытым болезнью, а глаза смотрели куда-то вглубь себя, в недоступные ему воспоминания. «Мама, – тихо позвал он, входя». Она медленно повернула голову. Взгляд долго блуждал, цепляясь за предметы, прежде чем остановиться на нем. И тогда в ее глазах что-то дрогнуло, проступив сквозь пелену лекарств и возраста. «Маркуша… – ее голос был хриплым шепотом, лишенным силы. – Ты пришел. Я тебя ждала».

Он сел на табурет рядом, взял ее руку – легкую, костлявую, с тонкой, пергаментной кожей. Она не смотрела на него, а снова уставилась в окно. «Темнота, – вдруг четко произнесла она. – Ты всегда боялся темноты, Маркуша. Помнишь, в той старой квартире? Плакал, когда я гасила свет». Он сглотнул. Воспоминание, острое, как щепка, вонзилось в него. Да, боялся. И она всегда приходила, садилась на край кровати, пока он не засыпал. «И сейчас боишься, – она повернулась к нему, и ее взгляд был на удивление ясным, пронзительным. – Я чувствую. Ты сейчас один. Совсем один. Эти слова ударили больнее любой угрозы Зрителя. Сквозь морок болезни, сквозь годы и расстояние, материнский инстинкт пробился к самой сути. Она, не зная ничего о статьях, убийствах и письмах, видела его одиночество. Его страх. Он сидел, держа ее за руку, и чувствовал себя не критиком, ведущим дуэль с монстром, а беспомощным мальчиком, заблудившимся в темном лесу. Это была его самая глубокая, самая незаживающая рана. И Зритель, со своей дьявольской проницательностью, мог учуять ее запах за версту.

Он провел с ней около часа. Она то возвращалась к нему, обрывками фраз о его детстве, то вновь уходила в себя. Собираясь уходить, он почувствовал, как ее рука внезапно сжала его. «Ты придешь еще?» – ее голос был полон той же детской тревоги и незащищенности. «Приду, мама. Обязательно».

Выйдя из пансионата, он почувствовал не облегчение, а новую, давящую тяжесть. Он не просто защищал ее от маньяка. Он защищал последний оплот чего-то настоящего, немого и безусловного в своей жизни, погружающейся в искусственный, смертоносный кошмар. И теперь он понимал, что эта защита потребует от него гораздо большего, чем просто написать письмо.

Марк сел в машину, машинально он доехал до старого района, где когда-то они с Полиной купили свою первую совместную квартиру. Здесь время будто застыло – те же облупившиеся фасады, тот же сквер с ржавыми качелями. Он припарковался напротив их бывшего подъезда и сидел, глядя на освещенные окна. Где-то там жила его семья. Вернее, то, что от нее осталось. Рука сама потянулась к телефону. Он не звонил месяцами, откладывая этот разговор, придумывая оправдания. Но после визита к матери, после ее слов «ты один» ему нужно было услышать голос дочери. Хотя бы издалека.

Полина ответила не сразу. – Марк? – её голос был ровным, без эмоций. Просто констатация факта. – Это я. Как вы?.. – У нас всё нормально. Пауза. На фоне послышался смех Софи. Ясный, звонкий, как колокольчик. Марк сжал телефон так, что пальцы побелели. – Как она?.. – Растёт. Готовится к контрольной по математике. Ещё пауза, более тяжёлая. – Зачем звонишь, Марк? Он закрыл глаза, представляя лицо дочери – её веснушки, ямочки на щеках, когда она смеётся. Последний раз он видел её три месяца назад.

– Просто… хотел услышать. Может, можно с ней поговорить? – Она сейчас занята, – ответила Полина без колебаний. Голос стал холоднее. – И вообще, Марк… После всего, что происходит… этих твоих статей, этого ужаса в новостях… Я не хочу, чтобы Софи это слышала. Ей не нужно знать, что её отец ведёт телепередачи с маньяком.

Он почувствовал, как по лицу разливается жар. Словно его ударили по голой коже. – Я не веду передач… Я пытаюсь… – Не важно, что ты пытаешься! – в её голосе впервые прорвалось напряжение. – Важно, что она может узнать. Что её одноклассники могут сказать. Ты думал об этом? О её будущем? Из трубки снова донесся смех Софи. Теперь он звучал как издевательство. – Я… я её люблю, – глухо сказал Марк. – Любви мало, – отрезала Полина. – Нужна ещё и ответственность. А ты, кажется, забыл, что это такое. Щелчок. Тишина.

Марк сидел, глядя на телефон, пока экран не погас. Горечь подступала к горлу – густая и невыносимая. Сознание того, что его дочь растёт с мыслью, будто отец – либо преступник, либо сумасшедший, жгло изнутри. Он завёл машину и медленно поехал прочь. От их дома. От их жизни. В свою собственную, которая всё больше напоминала ловушку, где не оставалось места ни для чего святого. Теперь он был один. По-настоящему. Как и предсказывала мать.

Он свернул в первый попавшийся бар – темный, пропахший пивом и отчаянием. Заказал виски. Пока он пил, его телефон не умолкал. Уведомления из арт-чатов, где его травили. Новые комментарии под его статьей – одни называли его пророком, другие – исчадием ада. И среди этого хаоса – леденящее душу, идеально составленное письмо Зрителя. Единственный человек, который видел в нем не неудачника, а равного. Пусть и в извращенной, смертельной игре. В этом был чудовищный парадокс. Чтобы защитить мать и хоть как-то искупить вину перед дочерью, ему приходилось лезть в самую грязь, цепляться за соломинку, которую протянул маньяк. Эта «новая возможность» была ядовитой. Она не сулила ни денег, ни славы в прежнем понимании. Она сулила только огонь, кровь и возможность снова почувствовать себя живым. Пьянящее, порочное ощущение значимости, которое перевешивало страх и отвращение.