# Язык мертвых богов

Константин Леонидович Ермин

В мире, где язык – оружие, а грамматика правит реальностью, Империя уничтожила все иные слова. Алексей – сын её архитектора и хранительницы запретного Устного Слова. Гибрид. Ошибка. Осуждённый на каторгу в фонетических шахтах, он носит в себе осколок мёртвого бога, чей крик оставил шрам на ткани мироздания. Теперь он – ключ, который Империя хочет использовать, чтобы добить последних хранителей древних языков. Его выбор – стать орудием в руках палачей или мостом в мир, который он предал. Онтологический хоррор, где слово убивает, а молчание может стать спасением или приговором.

## АКТ I: ШРАМЫ НА РЕАЛЬНОСТИ

### Эпизод первый.

Последнее Эхо.


Эхо поймал собственное отражение в зеркале. На него смотрел мужчина лет двадцати пяти – типичный представитель Муйтинамари, с округлым румяным лицом, светло-рыжими волосами и спокойными светлыми глазами. Лицо, которое он видел, уже давно не имело ничего общего с тем, что он чувствовал. Годы выступлений отлили его в идеальную, непроницаемую маску. Он порой ловил себя на мысли, тайном страхе: однажды он посмотрит в зеркало и не увидит себя – лишь идеально подогнанную личину для сцены.


Он механически смахнул несуществующую пылинку с рукава. Костюм. Тёмно-зелёная ткань, прошитая светлой вертикальной полосой. Присмотревшись, можно было разглядеть, что полоса – не абстрактный узор, а бесконечно повторяющиеся строки из поэмы эпохи Второй Редактуры. Забытые слова, ставшие украшением. Текст давил тяжестью мёртвого языка, впитываясь в кожу прохладной тяжестью. Подмышки костюма были уже чуть влажными от предстартового адреналина, а привычное напряжение сковывало трапеции, будто на плечи положили невидимую свинцовую мантию.


Пиджак двубортный, строгий. Пуговицы – тёмные, глухие глаза. Из нагрудного кармана эффектным треугольником выпирал платок-паше – тот же текст, но отпечатанный в скупой, геометричной серости. Каждый раз, надевая эту униформу-палимпсест, Эхо чувствовал, как кожа под тканью покрывается мурашками. Слова липли к телу, навязывая чужой ритм, чужую память. Во рту пересохло, язык прилип к нёбу – знакомый, тошнотворный привкус страха, замаскированный под аромат полоскания для рта с мятой.


Он глубоко вздохнул, выравнивая дыхание под размеренный ямб предписанного этикета. Готов. Маска надета. Эхо вышел из гримёрки, бесшумно скользя по коридору и обходя других артистов. Одни уже отыграли свой набор и с пустыми глазами ждали расчёта, другие судорожно шептали заклинания-распевки, в последний раз настраивая голосовые связки – свой главный инструмент и свою вечную каторгу.


Эхо был одним из немногих «артистов», кому дозволялось выступить на церемонии награждения лучших выпускников Имперской Академии. Тем, кому предстояло влиться в ряды семиотической инквизиции, управляющих фонетическими шахтами и архитекторов прагматического контроля.


И он был единственным на этом празднике имперской гегемонии, кто не состоял у неё на службе. Всего лишь бродячий декламатор. Разрешение на декламацию поэмы на мёртвом языке было не жестом либерализации, а высшей, циничной формой лингвистического империализма. От языка не осталось ничего – ни сакрального смысла, ни подрывной семантики, лишь изысканная фонетическая оболочка, пригодная для эстетического потребления аристократии.


Его пригласили сюда как живой трофей. Актом эпистемического насилия, призванным ещё раз продемонстрировать абсолютную победу: культура, превращённая в безобидный спектакль. Знание, умерщвлённое и натянутое на подкладку имперского торжества как чучело.


Эхо отогнал крамольную мысль – будто шепот из ушедшей эпохи прорвался сквозь толщу лет. Это было сейчас опасно и ни к чему.


Он был живым саркофагом для мёртвого языка. Поэма, которую он нёс в себе, была для него лишь изощренным узором звуков, выученным на слух. Красивой, чуждой, лишённой смысла аритмией. Он торговал эхом утраты, и имперская публика платила ему именно за это – за сладковатую горечь ностальгии по тому, что они же и уничтожили.


Сначала это было выживанием. Бегством от тех, кто слышал в его речи колдовство или кощунство. Потом – ремеслом. Он научился извлекать выгоду из собственного культурного самоубийства, отточив декламацию до блеска безупречного, пустого алмаза.


Иногда, редко, его посещала жажда найти другого – того, кто откликнется на утраченный глиф, на забытый узор в его голосе. Но это было слабо. Сейчас же он ловил себя на ином чувстве – гордости. Горькой, ядовитой гордости палача, который виртуозно владеет топором. Они аплодировали уже не из жалости к убогому, а из-за безупречной эстетики зрелища. И он, предатель, считал это своей победой. Своей извращённой данью предкам, чью могилу он так красиво обустроил.


Эхо вышел на сцену. Льстивый свет софитов выбелил первые ряды зрителей, превратив аристократов и академиков в безликую массу из шитья на мундирах и блеска очков. Глубокий вдох. Тишина, полная ожидания. Горло сжал знакомый спазм, который он привычно протолкнул силой диафрагмы.


И он начал.


Звуки лились безупречно, отточенные годами мышечной памяти. Гортанные слоги, шипящие согласные, певучие гласные мёртвого языка. Он был пустым сосудом, и это было его спасением. Аплодисменты после первой же строфы – вежливые, одобрительные. Он ловил себя на той самой ядовитой гордости. Смотрите, как красиво я танцую на костях своих предков.


Именно в этот момент его взгляд, скользя по залу, зацепился за одного человека.


Тот сидел в первом ряду, чуть в стороне от высших чинов, но его поза излучала непринуждённую власть. Молодой человек в идеально сидящем мундире Академии, но без единого знака отличия. Его лицо было спокойным, почти скучающим. Но его глаза… Его глаза были прикованы к Эхо с леденящей, хищной концентрацией. Они не выражали восхищения или ностальгии. Они изучали. Словно Эхо был не артистом, а редким, сложным механизмом.


Эхо не сбился. Годы тренировки взяли своё. Но внутри что-то дрогнуло. Его голос, всегда бывший лишь идеальной оболочкой, вдруг коснулся чего-то внутри него. И это что-то отозвалось.


Это был не образ. Это было ощущение. Внезапный, яркий вкус олова и горьких трав на языке, будто он рассасывал старинную монету. Шершавость сыромятной кожи ремня, впивающаяся в ладонь. Резкий, звериный запах потного коня и холодного железа. Чужое, яростное воспоминание прорвалось сквозь толщу лет и тренировок, ударив по сознанию физически, как молот.


Его идеальная декламация дала трещину. Не в эмоции – в технике. Гортанный смычный звук в середине строфы, который он всегда выводил с безупречной чистотой, вдруг сорвался в хриплый, необработанный выдох. Следующее слово он произнёс с ударением не на корне, а на архаичном, давно отброшенном суффиксе, отчего оно прозвучало дико, по-звериному, режуще для уха знатока.


Тот самый мужчина во втором ряду заметно оживился, в его глазах мелькнул не просто интерес, а азарт охотника, нашедшего неожиданный, редкий трофей.


Эхо закончил. Зал взорвался аплодисментами, не заметив подмены. Он стоял, улыбаясь своей натренированной улыбкой, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Его язык горел, будто обожжённый тем самым привкусом олова. Его костюм внезапно показался ему саваном, а потная рубашка – погребальным саваном.


Он поклонился и заторопился со сцены, в свою гримерку, чтобы позже уйти прочь из академии, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Его язык – не мёртв. Он спал. И сейчас он проснулся – от пристального, безжалостного взгляда незнакомца. И этот пробудившийся язык только что сам подписал ему приговор.


Но побег был прерван. Тот самый мужчина уже поджидал его в гримерке, облокотившись на зеркало с небрежной элегантностью.


– Потрясающе, – произнёс он. Его голос был бархатным, мелодичным, но в нём слышался лёгкий, язвительный подтекст. – Просто потрясающе. Удивительная сохранность диалектных особенностей. Особенно тот сбой на гортанном смычном. И архаичное ударение на суффиксе в седьмой строке. Я думал, эта особенность уже полностью выветрилась из всех устных традиций. Вы ведь даже не осознаёте, что её произносите, верно? Это чистейшая, неподдельная архаика.


Эхо почувствовал, как кровь стынет в жилах. Этот человек не восхищался. Он препарировал. Он услышал не ошибку, а правду.


– Благодарю вас, – автоматически ответил Эхо, стараясь, чтобы голос не дрогнул.


– Люциан, – представился незнакомец, ленивым жестом поправив манжет. – Позвольте выразить свой профессиональный интерес. Ваша манера – это живой архив. Невероятно ценный материал. Я бы с огромным удовольствием побеседовал с вами в более… неформальной обстановке. Для науки, разумеется.


В его словах не было угрозы. Была лишь холодная, неоспоримая уверенность в том, что его предложение – приказ. Он видел в Эхо не человека, а уникальный экспонат. И экспонаты принято изучать, каталогизировать и помещать в хранилища.


Гордость Эхо испарилась, сменилась первобытным ужасом. Его разоблачили. Его циничная игра в торговлю наследием обернулась против него. Его ценность из эстетической превратилась в академическую. Академия не убивает то, что представляет интерес. Она вскрывает это живьём.


Его язык, едва пробудившись, уже приговорил его.


СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО

ДЛЯ СЛУЖЕБНОГО ПОЛЬЗОВАНИЯ

ТОЛЬКО ДЛЯ АРХИВАРИУСОВ УРОВНЯ «ХРАНИТЕЛЬ НАРЕЧИЙ»


СЛУЖЕБНАЯ ЗАПИСКА IMP/SEC-07


От: Агент «Тень Согласного» (идентификатор голоса: Δ-747)

Кому: Архивариусу-цензору Сектора 7-Гамма (Имя изъято)

Дата: 14.III.3Р. – 147 (Четырнадцатый день Месяца Клинка, 147-й год Третьей Редактуры)

Тема: Зафиксированная онтологическая диверсия. Незаконное исполнение эпического палимпсеста «Каннибал Богов» на руинах Зиккурата №7. Категория угрозы: KOR'G'TH.


1. ОБСТОЯТЕЛЬСТВА ЗАДЕРЖАНИЯ


В межвременной интервал, соответствующий ночному караулу, фонетический патруль (протокол «Ухо Стены») зафиксировал аномальную семиотическую активность в районе Руин Седьмого Зиккурата. Субъект, маркированный как «Бродячий Декламатор» (физические параметры: //данные изъяты//), осуществлял публичную декламацию текста, идентифицированного как архаичный палимпсест «Каннибал Богов». Акция сопровождалась неконтролируемой лингвистической визуализацией (процедура «Чернильная хирация»). Свидетели (3 единицы фонетических шахтёров низкого ранга) немедленно подвергнуты процедуре «Мгновенного забвения» на месте. Для анализа привлечён семиотический кристалл №44-«Молчание».


2. СТРУКТУРНЫЙ АНАЛИЗ ПАЛИМПСЕСТА


Палимпсест обладает дуалистической, онтологически расколотой структурой, что представляет высшую форму семиотической ереси.


Левая часть (синтаксис «Крови»): Визуальный ряд построен на архетипах до-имперского культа «Божественного Каннибализма». Боги-победители разрывают богов-жертв на составные части – синтаксические конструкции, фонетические обертоны и морфемы. Процесс изображён как яркий, хаотичный акт творения-через-уничтожение. Использованы запретные пиктограммы шумерского и доколумбового циклов. Смысловой центр – «Рождение Слова из Плоти Безмолвия».


Правая часть (синтаксис «Кости»): Визуальный ряд отражает реальность Империи, но как её блёклое, монохромное, лишённое смысла эхо. Узнаваемы объекты: Фонетические Шахты, Великий Зиккурат из спрессованных свитков, фигуры служителей. Однако они лишены онтологической наполненности, представлены как пустые оболочки, семантические каркасы. Смысловой центр – «Мир как побочный продукт, тень от пира богов».


Магический эффект: Создание зоны «семантического вакуума» вокруг декламатора. Наблюдалось временное обесценивание Лингва-Империа в радиусе 20 шагов – заклинания теряли силу, слова распадались на фонемы.


3. ВЫЯВЛЕННАЯ ЕРЕСЬ И ОНТОЛОГИЧЕСКИЙ РИСК


Акт квалифицируется не как критика, а как акт эпистемического терроризма. Палимпсест:


Прямой призыв к Мёртвым Богам: Использованы архаичные имена и структуры, обладающие «онтологической инерцией». Произнесение таковых – это не метафора, а попытка силами Империи вызвать лингвистический коллапс и пробудить спящие паттерны.


Отрицание легитимности Имперского бытия: Тезис о том, что реальность Империи – лишь «бледное эхо» (цитата: //зачёркнуто цензурой//) мира богов, является актом тотального онтологического нигилизма. Это подрывает фундаментальный принцип Лингва-Империа: «Слово предшествует Бытию».


Создание петли нелинейной причинности: Упоминание событий Эпохи Шрамов (Семиотическая Чума) в контексте Эпохи Клинка создаёт опасный хронотопный парадокс, способный спровоцировать вспышку энтропии смысла здесь и сейчас.


4. РЕКОМЕНДАЦИИ


4.1. Присвоить палимпсесту статус «Запретный Язык Уровня KOR'G'TH». Весь материал направить в Отдел Цензоров IMP/RED-44 для ритуального сожжения.

4.2. Субъекта («Бродячего Декламатора») подвергнуть процедуре «Великого Забвения» с конфискацией голосовых связок и ликвидацией тактильной памяти.

4.3. Место инцидента (Руины Зиккурата №7) запечатать карантинным знаком «Семантическая Чума». Назначить постоянный фонетический патруль.

4.4. Внести данные в реестр онтологических инцидентов (архив №221/XX). Отчёт о «Восстании Безъязыких» (IMP/IST-BEZ) помечить как связанный по семантическим течениям. //Доступ к архиву требует допуска IV уровня.//


Приложения: Семантический кристалл №44-«Молчание» с записью инцидента, материальный носитель – фрагмент кожи с нанесённым палимпсестом (изъят у субъекта).


Идеологическая пометка Архивариуса: «Данный инцидент – не просто ересь. Это симптом. Симптом того, что шрамы на теле нашей реальности кровоточат, а мёртвые боги смотрят на нас из прошлого, которое отказывается быть мёртвым. Усилить бдительность. Любое слово может стать дверью.»


//Зачёркнуто цензурой: Слово «эхо» теперь считается триггером семантической нестабильности. Заменить на «реверберацию» во всех официальных документах.//


## Эпизод второй.

Фонетические шахты.


Алексей шептал имперские заклинания, и каждое слово прожигало его изнутри, как глоток расплавленного свинца. Он лежал на скрипущей деревянной койке, накрывшись грубым одеялом-пергаментом. Когда-то на нём могли быть записаны ритуалы или великие тексты, но теперь это был просто грязно-серый лоскут, выданный каторжнику. Под пальцами прощупывались шершавые бугорки стёртых букв – насмешка над его собственным положением лингвиста-заключённого.


Молодой человек с усталым, интеллигентным лицом, испещрённым тонкими шрамами – не последствиями ошибок, а их предвестниками и спутниками. Каждый шрам – это шов, которым Империя сшивала его сознание, зашивая туда чужие слова. На языке стоял вкус железа и пепла – неизменная плата за малейшее колдовство на Лингва-Империа.


На его левом запястье аккуратная имперская татуировка-слово «Воля» не светилась, а впивалась в плоть, как раскалённая проволока, выжигая послушание прямо в кость. На правой руке, будто в ответ на эту пытку, сквозь кожу проступали болезненные, кривые руны языка-матери – лиловые и опухшие, как свежие кровоподтёки. Они сочились тусклой сукровицей, стоило ему произнести хотя бы слог на языке угнетателей. Это была не просто боль. Это была плоть, восстающая против разума. Это была месть мёртвых, вписанная в его плоть.


В Академии, в стерильных кабинетах, под свист фонетических засовов, эту боль можно было заглушить концентрацией и гордостью за виртуозность, с которой он выполнял свою работу. Здесь же, на Фонетических шахтах, граничащих с лингвистическим хаосом Пограничья и метафизической заразой Руин Наречий, организм отзывался на каждое заклинание огненной судорогой. Три месяца изнурительного труда, скудной похлёбки из грамматических злаков и ночей в прокуренных бараках сломали все защитные механизмы. Тело кричало правду, которую разум годами учился игнорировать.


Шёл уже третий месяц, а может и четвёртый – Алексей потерял счёт времени в череде пересылок и лагерных «суток», длиною в двадцать часов. Для новичков здесь существовал не только официальный, но и природный информационный карантин: семантический смог Шахт и злобная, подозрительная настороженность местных шахтёров. Они смотрели на каторжников не с ненавистью, а с древней, животной злобой – как на прокажённых, несущих на себе лингвистическую чуму.


И потому Алексей, превозмогая тошноту и жгучую боль в руках, шептал базовые слова защиты. Не от чумы или мутантов – от себя самого. От страха, что однажды его собственное тело, измученное и преданное, окончательно взбунтуется и произнесёт то самое, запретное слово, которое разорвёт его на части. Он шептал, и кровь с сукровицей медленно растекались по его пальцам, впитываясь в шершавую ткань старого пергамента.


Сознание вернулось к Алексею не вспышкой, а медленным, тягучим гулом. Он не открывал глаза, а скорее разлепил веки, склеенные потом и пылью. Первым всегда приходил звук. Глубокий, низкочастотный гул, исходящий из самых стен штрека, вибрация, которая проходила через дерево нар, впитывалась в кости и отдавалась в зубах ноющей болью. Это был ровный, монотонный стон самой шахты – гигантского лингвистического органа, выкачивающего магию из тел тех, кто в ней заточен.


Потом приходил запах. Едкая смесь пота, окисляющейся крови и острой, минеральной пыли, которую здесь называли «костной мукой». Говорили, это был прах перемолотых костей мёртвых богов, но Алексей подозревал, что это всего лишь измельчённый сланец с отпечатками древних ископаемых. Империя любила мифологизировать свои инструменты пыток. Воздух был спёртым, тяжёлым, им невозможно было надышаться.


Он лежал на своём месте в бараке – многоярусные нары, больше похожие на стеллажи для товара. Он был товаром. Живым рудником. Сверху на него свисала чья-то рука, на запястье – такая же имперская татуировка, но старая, потускневшая, почти слившаяся с кожей. Человек-слово, стёршееся от долгого употребления.


Алексей медленно сел. Голова закружилась, в висках застучало. Остаточная боль. Вчера был сеанс добычи. Ему, как новичку с академическим образованием, доверили не просто физический труд, а произнесение серии стабилизирующих заклинаний в главной штольне. Ритуал «Укрепления Смыслового Свода». Каждое слово отзывалось не эхом, а внутренним разрывом. Он чувствовал, как его воспоминания истончаются, стираются, как папирус, чтобы дать силу имперским чарам. После этого всегда наступала странная пустота – будто кто-то выскоблил из черепа всё лишнее, оставив лишь голые, необходимые для работы алгоритмы.


Он посмотрел на свои руки. На левой – татуировка «Воля» пылала тусклым, болезненным румянцем. На правой – руны языка-матери, черно-лиловые и отёкшие, сочились сукровицей, запекаясь в грязи. Он привык к этому. Это было фоном его существования, как гул шахты.


Барак просыпался с тихим стоном. Никто не говорил громко. Здесь царил своеобразный этикет молчания – лишнее слово могло стоить драгоценной энергии, вызвать приступ боли или привлечь внимание надсмотрщиков. Люди двигались медленно, автоматически, сохраняя силы для смены. Их движения были лишены индивидуальности, будто они были частями одного большого, скрипящего механизма.


Завтрак представлял собой похлёбку «из молчания» – мутную жидкость серо-коричневого цвета с плавающими в ней тёмными хлопьями. Ходили слухи, что её варили на воде, в которой полоскали окровавленные бинты и стирали пропитавшиеся потом портянки. Питательной ценности – ноль, но она притупляла голод и слегка заглушала постоянный привкус пепла во рту. Алексей ел механически, чувствуя, как кислая жидкость разъедает голодный желудок.


Потом – построение. Они выстроились в ряд, безгласные, потухшие. Надсмотрщик, человек с лицом, покрытым шрамами не от лингвистических ошибок, а от драк, прошёлся вдоль шеренги. Его глаза, маленькие и блестящие, как угольки, выискивали тех, кто недостаточно здоров для смены. Больных не лечили. Их отправляли в «Санитарный блок» – место, откуда не возвращались. Отбор был безжалостным: Империи нужны были фунциональные активы, а не люди.


– Заключённый 747-Алексей, – надсмотрщик остановился перед ним. – Сегодня на участок Логараҥ. С инспекцией из Академии. Не опозорься.


Ледяная игла страха вошла Алексею в живот. Инспекция из Академии. Его alma mater. Те, кто знал его отца. Те, кто знал его самого. Увидеть кого-то из них здесь, в этой яме… Это было хуже любой физической пытки.


Путь в штольню Логараҥ был долгим. Он шёл по бесконечным, слабо освещённым туннелям. Стены были не из камня, а из спрессованных свитков и глиняных табличек, испещрённых забытыми текстами. Иногда из щелей между ними сочился тусклый, фосфоресцирующий свет – признак активной, но нестабильной магии. Воздух становился гуще, на язык ложился металлический привкус, знакомый по вчерашнему ритуалу.


Участок Логараҥ был одним из самых опасных. Здесь добывали «сырое звучание» – первозданные, необработанные фонемы, выдолбленные из самых глубоких пластов лингвистической породы. Работа здесь требовала не силы, а невероятной концентрации. Заключённые, прикованные к скале, шептали в специальные рупоры, их голоса сливались в монотонный, оглушительный гул. Энергия их речи поглощалась огромными кристаллическими структурами, которые потом отправляли на переработку.


Но цена была ужасна. Алексей видел их лица. Пустые, безвозвратно стёртые. Эти люди были живыми конденсаторами, отдавшими всю свою память, всю личность, всю «семантическую плотность» на алтарь имперской магии. Они были пустыми оболочками, из которых ещё какое-то время можно было выжимать звук. Шёпот живых мертвецов.


Их было человек двадцать. И среди них, в идеально чистом мундире Академии, с планшетом для записей в руках, стоял он. Люциан.


Его взгляд скользнул по Алексею без всякого узнавания, холодный и аналитический, как у учёного, рассматривающего новый вид насекомого. Он что-то помечал на планшете, затем указал на одного из «шептунов».


– Этот экземпляр показывает аномально высокую фонетическую чистоту, но катастрофическую семантическую энтропию, – произнёс он, обращаясь к надзирателю. Его бархатный голос резал слух после долгого молчания. – Процесс ускорить. Добить остатки памяти и перевести на участок «Резонанс». Он там принесёт больше пользы.


Надзиратель кивнул. «Экземпляр» продолжал беззвучно шевелить губами, изливая в рупор последние крупицы своего «я».


Люциан повернулся к Алексею. В его глазах не было ни злобы, ни удовольствия. Лишь любопытство.


– А вот и наш живой архив, – сказал он без улыбки. – Как ваши исследования, заключённый? Удаётся ли совмещать теоретические знания с практикой?


Алексей молчал. Каждое слово этого человека било по нему больнее, чем любое заклинание. Он чувствовал, как руны на правой руке начинают пульсировать, горячей волной крови и стыда.


– Я ознакомился с вашим делом, – продолжил Люциан, делая ещё одну пометку. – «Семантическая ересь». Попытка реконструкции запрещённого языка. Любопытно. Очень любопытно. Здесь, в таких… спартанских условиях, многие теоретические догмы обретают неожиданную практическую ценность. Не находите?


Он не ждал ответа. Его взгляд упал на правую руку Алексея, на проступающие, кровоточащие руны. В глазах Люциана мелькнул тот самый азарт охотника, что и в театре.


– Интересная реакция, – заметил он почти про себя. – Телесное сопротивление имперскому дискурсу. Фасцинирующе. Я буду за вами наблюдать, заключённый 747-Алексей. Ваш прогресс представляет определённый… академический интерес.


Он кивнул надзирателю и удалился, его шаги бесшумно растворились в гуле шахты.


Алексей стоял, вжавшись в стену, пытаясь перевести дыхание. Унижение было огненным потоком, заливающим его изнутри. Он был для них всего лишь «экземпляром», «Живым архивом», «Академическим интересом».


Его подтолкнули к соседнему рупору. Староста участка, человек с потухшим взглядом, прошептал ему на ухо хриплое, отработанное заклинание – «Мантра Подавления». Оно должно было помочь сконцентрироваться и заглушить боль.


Алексей прижал губы к холодному металлу рупора. Он сделал вдох, чувствуя, как знакомый ужас сковывает горло. И начал шептать.


Первое же слово ударило по сознанию, как молот. Вкус железа и пепла заполнил рот. Имперская татуировка на левой руке вспыхнула ослепительной, жгучей болью. В ответ руны на правой вздулись и разорвались, и тёплая кровь потекла по его пальцам.


Он видел перед собой пустое лицо «шептуна», которого только что увезли на «добивание». Он слышал бархатный голос Люциана. Он чувствовал, как его собственная память – воспоминание о матери, улыбка, запах её волос – истончается, отслаивается и утекает в ненасытный рупор.


Он шептал. Час за часом. Заклинание за заклинанием. Каждое слово было предательством. Каждое слово было самоубийством. Каждое слово было фонетической казнью.


А в ушах у него стоял ровный, безжизненный гул шахты – звук медленного, неумолимого стирания.


ВО ИМЯ ЕДИНОГО СЛОВА

Департамент Учета и Распределения Ресурсов

Сектор 7-Гамма

РЕЕСТР УБЫЛИ ТРУДОВОГО РЕСУРСА № 147/III-3Р

Отчетный период: 14-21.III.3Р. – 147


Общие показатели:


Плановая убыль: 25 единиц


Фактическая убыль: 24 единицы


Выполнение плана: 96.0%


Комментарий: Невыполнение плана связано с нетипично низким показателем по категории "Травматический инцидент".


Детализация по категориям:


Коллапс семантического поля: 11 ед.


Полный мнемонический распад: 9 ед.


Спонтанная биодеградация: 3 ед.


Травматический инцидент: 1 ед.


Список значимых убытий:


Единица 581-Лейла. Категория: Коллапс семантического поля. Примечание: В момент внесения в реестр бумага в радиусе 5 см от записи подверглась мгновенной карбонизации. Инцидент зафиксирован.


Единица 723-Андрей. Категория: Полный мнемонический распад. Примечание: После внесения записи наблюдался феномен обратного чернильного потока. Чернила из имени продолжали стекать вверх по перу в течение 3 минут. Оборудование проверено, неисправностей не выявлено.


Единица 099-Марк. Категория: Травматический инцидент. Примечание: Имя единицы в журнале дежурного наряда за предыдущую смену самопроизвольно изменилось на "Кецаль". Вносится в реестр под исходным идентификатором. Ожидаю инструкций по архивной сверке.


Единица 002-«Безъязыкий». Категория: Спонтанная биодеградация. Примечание: Тело единицы растворилось, оставив после себя субстанцию, по составу идентичную низкосортным чернилам. В графе "Имя" проступает нечитаемый символ. Внесен как "анонимная убыль".


Заключение: Общая дисциплина убыли сохраняется в рамках допустимых норм. Аномальные инциденты носят локальный характер и не оказывают критического влияния на выполнение плана. Рекомендую рассмотреть вопрос о замене партии чернил на более устойчивые к параметрическим возмущениям.


Архивариус II разряда, Δ-881


Алексей прислонился к сырой стене штрека, позволив себе на триста ударов сердца забыть о всем. Руки, его главный инструмент и вечная каторга, горели огненной болью. На левом запястье татуировка «Воля» пылала тусклым, болезненным румянцем, выжигая в кости покорность. На правом – лиловые, опухшие руны языка-матери сочились тусклой сукровицей, запекаясь в грязи. Каждое произнесенное заклинание «Укрепления Смыслового Свода» было не работой, а актом самоуничтожения, оставляя после себя странную пустоту – будто кто-то выскоблил из черепа всё лишнее, оставив лишь голые, необходимые для выживания алгоритмы.


Очередь за пайком двигалась с похоронной медлительностью. Воздух, густой от едкой смеси пота, окисляющейся крови и так называемой «костной муки», невозможно было вдохнуть полной грудью. Наконец, до него дошла очередь. Надсмотрщик с лицом, покрытым шрамами не от лингвистических ошибок, а от драк, одним движением швырнул ему в руки плоский, серый блин.


«Хлеб из пыли». Название было не метафорой. Это была бледная, рассыпающаяся в пальцах лепешка, слепленная из пыли распадающихся манускриптов, мусора и чего-то ещё, о чем лучше было не думать. Она не утоляла голод, а лишь притупляла его, оставляя на языке вечное послевкусие пепла и тлена. Алексей механически поднес ее ко рту, чувствуя, как крошки, словно насекомые, липнут к воспаленным деснам.


Именно в этот момент его взгляд, привыкший к полумраку, зацепился за старого шахтера в нескольких метрах от него. Тот, с потухшим, безвозвратно стертым взглядом, беззвучно шептал что-то, перебирая пальцами, – вероятно, остаток какого-то личного ритуала, обрывок молитвы забытому богу. Это был автоматизм, мышечная память, пережившая разум.


Надсмотрщик заметил это тоже. Его маленькие, блестящие, как угольки, глаза сузились. Он сделал два шага, его движения были отточены и лишены всякой эмоции.


– Повтори, единица, – его голос прозвучал скрипуче, как несмазанная дверь. – Громче. Для отчета.


Старик вздрогнул, его пустые глаза на мгновение наполнились первобытным, животным страхом. Он попытался повторить шепот, но его голосовые связки, годами изнашиваемые на руднике, сорвались на хрип. И он ошибся. Не в смысле – смысла здесь давно не было, – а в звуке. Гортанный смычный, который должен был быть чистым и отчетливым, вышел слюнявым, спутанным выдохом. Ересь не смысла, но формы.


Надсмотрщика не интересовали семантические тонкости. Для него это был сбой в работе механизма. Молоток, висевший у него на поясе, был не оружием, а инструментом для устранения неполадок.


Удар был коротким, точным и ужасающе профессиональным. Тупой звук кости, встречающейся с железом, оглушительно прозвучал в гулкой тишине штрека. Старик беззвучно рухнул на колени, из его носа и рта хлынула алая струйка, ярким, кощунственным цветом выделяясь на серой пыли пола.


Алексей замер, сжимая в руке крошащийся хлеб. Он не чувствовал ни гнева, ни ярости. Лишь леденящую, всепоглощающую пустоту. Он видел, как кровь растекается по шершавому камню, и его мозг, привыкший к анализу, бесстрастно зафиксировал: «Фонетическая коррекция. Успешно».


Он посмотрел на свой «хлеб из пыли», на окровавленный пол, на свою руку, где руны языка-матери пульсировали в такт его собственному страху. Каждое слово здесь было насилием. Даже хлеб. Даже молчание. Даже мысль. Он медленно, очень медленно разжал пальцы, и серый блинчик бесшумно упал в лужу крови, превратившись в липкую, бесформенную массу. Он не мог есть. Не сейчас. Не после того, как только что увидел, во что превращается человек, допустивший малейшую ошибку в единственно верном произношении этого ада.

## Эпизод третий.

Воспоминания.


Ночь вжалась в барак сырым, промозглым ветром, но сон бежал от Алексея, как сказитель от имперских цензоров. Он лежал с открытыми глазами, вглядываясь в слепую темноту, вызывая в голове образы прошлого, словно багром, цеплялся за обрывки утраченного за день. Он пытался вытянуть из небытия не тень воспоминания – а ее плоть. Ее живой, обжигающий вкус. Вкус тепла очага в доме матери, где воздух был густ, как забродивший мёд, от дыма и сушёных трав, горьковатой полыни и сладковатой иван-чая. Звук её голоса, низкого, певучего, – голоса, который умолк и был вытеснен мертвенным, металлическим гулом цитат из Грамматикона, когда отец нашел его и “спас” от «семантической заразы» за чёрными, отполированными до зеркального блеска стенами Имперской Академии.


Мыслями он уползал в старые сказки – отголоски суровой Эпохи Клинка, а то и древнейшего, дописьменного Шёпота. Он видел их внутренним взором: вот, укрывшись от пурги, у чадящего огня на стоянке великого каравана, стоит, как живой укор Империи, маг- сказитель. Его лицо изборождено морщинами-картами Пограничья, а глаза горят огнём, который не способны погасить никакие семантические бури. Под аккомпанемент пронзительных криков заклинательных птиц он творил путь из ничего – из гортанного звука, из сгустка дыхания, из общей для всех слушателей веры. Это была живая, текучая память-река, против стоячего, болотного озера имперских чернил. Не чернила и свитки, а устная традиция, передаваемая из уст в уста, позволяла им творить путь буквально из ничего. Они были необходимостью, живым упрёком идеальному лику Империи, который та не могла стереть, а потому жаждала упаковать в свитки, систематизировать, абсорбировать, обезвредить – вырвав из неё душу.


Мать Алексея была плотью от плоти того древнего племени – последних хранителей Устного Слова, осколка тех самых сказителей. Её род, говорят, вёл свою линию ещё от тех, кто слушал шёпот самих умирающих богов. Они пережили смену эпох, но пали перед самым безжалостным врагом – Великой Редактурой. Их не завоевали. Их не убили. Их… отредактировали. Вычеркнули, как описку на полях истории.


Как его отец, восходящая звезда Академии, сошелся с дочерью потомственных сказителей? Этот вопрос жег его изнутри. Была ли это любовь? Похищение? Лингвистический интерес к «живому артефакту»? Он не знал. Единственное, что осталось – смутный образ да привкус на языке. Сладковатый мёд и горькая полынь. И от этого воспоминания в груди вспыхивало короткое, болезненное тепло.


Повинуясь импульсу, рождённому на грани сна и яви, он протянул руку. Ногти впились в сырую, плесневелую штукатурку стены, сковырнув пласт холодной, податливой глины. Включилось тело, помнящее то, что отринул разум. Дрожащими пальцами, сквозь нарастающую жгучую боль, что поднималась от рун на правом запястье (имперское клеймо, запрещающее самовольное письмо), он начал выводить на глиняной табличке кривой, пляшущий знак – один из тех, что видел в детстве. Знак, который не имел изобразительной формы, ибо рождался каждый раз заново в горле сказителя. Знак Пути. Знак Дома. Это был не акт письма – это был акт воспоминания, совершаемый всей плотью.


Знак, лишённый силы живого голоса, был мертворождённым. Он не просох – он будто бы сгорел изнутри, почернел, съёжился и осыпался жалкой горсткой праха, пахнущей пылью и тоской. И в тот же миг, в наказание за эту ересь, лигатуры на его левой руке – врезанные в плоть цитаты из Грамматикона – вспыхнули ослепительным, холодным огнём. Ощущение было знакомым и ужасным: будто изнутри выжигали саму душу воспоминания, выскабливали дочиста кости черепа, оставляя лишь безвкусный и беззвучный пепел пустоты. Алексей, не в силах даже вскрикнуть, сдавленно всхлипнул, вжимаясь в жесткую, колючую постель, и вкус полыни и мёда наконец окончательно уступил место едкому железу собственной крови, он кусал губы.


Память была выжженной, как и всё из той, предыдущей жизни. Но это воспоминание всплывало часто, особенно в те ночи, когда боль от свежего шрама-слова не давала уснуть.


Тот день должен был стать одним из лучших. Церемония награждения лучших выпускников Академии. Он, Алексей, стоял в первом ряду, его мундир лёгким, но ощутимым грузом имперского признания давил на плечи. Сердце билось не от волнения, а от гордости. Он поймал на себе взгляд наставника Варо – тот кивнул, почти незаметно, и в его обычно холодных глазах Алексей увидел нечто вроде одобрения. Признание. Он был сыном колонизатора и колонизированной, гибридом, уродцем – но его гений перевешивал все его недостатки происхождения. Система принимала его.


Воздух в Зале Слов был густым от запаха старого пергамента, дорогих чернил и скрытого напряжения. Здесь собиралась будущая элита Империи – инквизиторы, управляющие шахтами, архитекторы реальности. И он был одним из них.


И вот, между скучными речами и вручением наград, на сцену вывели его.


Бродячий декламатор. Живой экспонат. Человек в зелёном костюме, расшитом призрачными буквами мёртвого языка. Эхо. Его пригласили как изысканную шутку, как доказательство абсолютной победы Империи – посмотрите, мы не просто уничтожаем культуры, мы превращаем их в украшение для наших праздников.


Алексей смотрел на него с лёгким презрением, которое ему привили. Живой мертвец. Торговец наследием. Какое жалкое существование.


Декламатор начал. Звуки лились безупречно, выхолощенно, красиво. Идеальная фонетическая оболочка без смысла. Алексей мысленно разбирал произношение, находя крошечные погрешности – следы неимперского происхождения. Он был виртуозом, и это зрелище было для него упражнением в превосходстве.


И вдруг… что-то пошло не так.


Не ошибка. Не сбой. Нечто иное.


Гортанный звук, который должен был быть чистым и отточенным, вдруг сорвался в низкий, хриплый, почти звериный выдох. Словно не человек его произнёс, а сама земля. А следующее слово… он произнёс его с диким, архаичным ударением, которого не должно было быть. Оно прозвучало некрасиво, режуще, живо.


Алексей вздрогнул, будто его ударили током. Он даже не понял почему. В его ушах, воспитанных на строгих канонах Имперского языка, этот звук резал слух. Но где-то глубже, на уровне крови, унаследованной от матери, что-то дрогнуло и отозвается смутной, болезненной тоской. Это было похоже на забытый запах из детства, на обрывок мелодии, которую пела мать, но которую он старательно вытеснил из памяти.


Он не видел всего зала, не видел больше ничего. Только этого человека на сцене, в котором вдруг что-то проснулось и на мгновение прорвалось сквозь годы дрессировки.


Он почувствовал на себе взгляд. Резкий, как удар лезвия. Это был Варо. Его наставник видел не только декламатора, но и его, Алексея, реакцию. Видел мимолётное замешательство на его лице.


Церемония продолжилась. Когда Алексей поднимался за своей наградой, рукопожатие Варо было твёрдым и холодным. Гордость вернулась, но теперь она была смешана с сомнением.


Позже, когда торжества стихли, он нашёл Варо в его кабинете. Воздух там всегда пах морозом и старыми книгами.


– Наставник, этот декламатор… – начал Алексей, всё ещё находясь под впечатлением. – Вы слышали? В его произношении… там была какая-то архаичная черта, не соответствующая канонической реконструкции. Это же целый пласт… —


Варо поднял на него взгляд. Неодобрительный. Холодный.

– Алексей, – голос Варо был ровным, без эмоций, как всегда, когда он произносил что-то важное. – То, что ты услышал, – это не «пласт». Это шум. Фонетическая диковинка, не более того. Не трать свой дар на эхо. Не отвлекайся на фонетические курьёзы.


Он сделал паузу, давая словам улечься.


– Настоящая работа – впереди. Систематизация. Контроль. Созидание. А не копание в прахе мёртвых языков. Запомни это.


Тогда, польщённый доверием и подавленный авторитетом наставника, Алексей кивнул. Он посчитал это проявлением заботы, строгого наставничества. Варо видел его потенциал и не хотел, чтобы он растрачивал его на ерунду.


Теперь, в смраде шахт, с телом, исполосованным шрамами-словами, он понимал истинный смысл тех слов.


Это был не совет. Это был приказ. Приказ забыть. Приказ игнорировать зов крови, тот самый зов, который на секунду прорвался через идеальную имперскую выучку. Варо уже тогда, в тот момент его триумфа, вырезал из него кусок живого, чувствительного языка и заменил его мёртвой, имперской догмой.


Он вспоминал того декламатора – Эхо. Человека, который торговал своим наследием и в чём-то был таким же предателем, как и он сам. Но в тот миг сбоя, в той архаичной интонации, он был честнее его. Его язык жил, даже в таком унизительном рабстве.


И Алексей задавался вопросом,лежа на нарах и укутываясь в в шершавую ткань старого пергамента: что, если именно это «эхо», это «копание в прахе» и была та самая настоящая работа? И Варо знал это. И потому приказал забыть.


Это воспоминание стало для него не утешением, а ещё одним шрамом. Шрамом от того, как из него вытравливали самого себя, и он, юный и глупый, добровольно подставлял шею под нож имперского порядка.


Следующее воспоминание было холоднее самой ночи с ее колючим ветром, что терзал барак.


Воздух в коридорах Академии был прохладным и стерильным, пахнущим запечатанными свитками и остывшим камнем. С момента торжества прошло два года, и Алексей, находился по прямым подчинением командора Люциуса Варо. Ему нужно было обсудить с Варо интересную находку, корреляцию древних рун и некоторых песнопений, которую он обнаружил в экспедиции в тоннелях безымянных. Он видел, как Варо скрылся в восточном крыле, в служебных кабинетах.


Подойдя к тяжёлой дубовой двери с табличкой «Командор II разряда, Сектор Фонетического Анализа», он уже было собрался постучать, но услышал за дверью приглушённые голоса. Один принадлежал Варо, другой был ему незнаком – низкий, скрипучий, словно пересыпающий сухие листья.


Алексей замер. В Академии не приветствовалось подслушивание, но что-то заставило его прильнуть ухом к прохладной древесине.


«…стабильность образца под вопросом, – говорил незнакомый голос. – Наследственный груз. Мы не можем допустить инфицирования корпуса».


«Образец демонстрирует выдающиеся результаты, – холодно парировал Варо. – Его когнитивные функции и лингвистическая чистота находятся на уровне, превышающем стандарты для его… происхождения».


«Происхождение – вот его ахиллесова пята, Варо. Вы же понимаете. Это не просто диалектизм или региональный акцент. Это системная ересь, вшитая в ДНК. Язык его матери – это не язык. Это вирус. Семантический паразит, способный в любой момент реактивироваться и разрушить всё, что мы в него вложили».


Алексей почувствовал, как по спине пробежали ледяные мурашки. Он слышал, как сжимается его собственное сердце.


«Я контролирую ситуацию, – голос Варо звучал плоским, лишённым всяких эмоций, как зачитанный доклад. – Процесс ассимиляции проходит успешно. Все очаги спонтанной языковой активности были подавлены в зародыше. Мы проводим регулярную… семантическую стерилизацию. Любые проявления архаичного синтаксиса купируются на уровне нейронных связей».


«Стерилизация – это не лечение, Варо. Это сдерживающая мера. Вирус нельзя вылечить, его можно только изолировать или уничтожить. Вы растите потенциальную бомбу замедленного действия в самом сердце Академии. Один прорыв, одна случайная фонема…»


«Риск просчитан и минимизирован, – отрезал Варо. – Он представляет для нас большую ценность как изученный, контролируемый случай гибридизации. Его успех – лучшее доказательство мощи нашей системы. Мы превратили угрозу в инструмент».


«Инструменты тоже ломаются. И когда этот сломается, осколки полетят в вас. Рекомендую ускорить процедуру полного мнемонического замещения. Удалите всё, что связано с источником заражения. Оставьте только голый функционал. Это самый гуманный выход… для всех».


За дверью послышались шаги. Алексей отпрянул, прижимаясь к холодной стене противоположного коридора. Его било мелкой дрожью. Он не осознавал, что плачет, пока солёная влага не коснулась его губ.


Из кабинета вышел высокий, исхудалый мужчина в мундире цензора с нашивками Сектора Биолингвистической Безопасности. Он даже не взглянул на Алексея, растворившись в полумраке коридора.


Через мгновение в дверном проёме появился Варо. Его взгляд упал на Алексея. В его глазах не было ни удивления, ни гнева. Лишь лёгкая усталость, как у учёного, наблюдающего за непредсказуемым, но предсказуемо опасным подопытным.

## Эпизод четвертый.

Цена тишины.


Гул был иным. Не низким, ровным стоном самой шахты, извлекающей смысл из живых руд, а коротким, сухим, как щелчок ломающейся кости. Затем – тишина. На миг – абсолютная, оглушительная, что было страшнее любого грома. И потом – нарастающий рокот, будто каменная болезнь пробежала по лёгким гиганта.


– Обвал! – чей-то голос, сорванный в крик, был тут же поглощён нарастающим грохотом.


Свет дрогнул и погас, сменившись кромешной, давящей тьмой. Пыль, густая и удушающая, запахом «костной муки» и страха, ворвалась в лёгкие. Послышались короткие, обречённые выкрики, приглушённые рёвом рушащейся породы. Где-то рядом, в боковом штреке Логараҥ. Там, где двадцать минут назад он видел лица. Не «единицы», не «экземпляры» – людей. С потухшими глазами, но ещё дышащих.


Алексей прислонился к сырой, дрожащей стене, чувствуя, как вибрация проходит через кость. Его первая мысль была животной, бессознательной: бежать. Бежать по главному штреку, пока этот каменный гроб не сложился и для него. Инстинкт, выжженный месяцами на шахтах, кричал одно: выжить.


Но потом он услышал это. Не крик – слабый, детский стон, прорвавшийся сквозь грохот. И этот звук ударил по нему больнее, чем любой имперский приказ. Он был голым, лишённым всякой семантики, чистым страхом живого существа, которое не хочет умирать.


И он понял, что уже бежит. Не к выходу – назад, к источнику гула. Его ноги, привыкшие к покорности, несли его вопреки воле. Его разум, отточенный Академией, уже просчитывал параметры: объем обрушения, структура породы, давление. Он был лингвистом. Его оружием были слова. Но сейчас нужен был не анализ, не стабилизация – нужен был взрыв. Акт творения через разрушение.


Он ворвался в соседний штрек. Пыль стояла стеной, сквозь неё пробивался тусклый свет аварийных кристаллов, выхватывая из мрака картину ада. Глыбы спрессованных свитков и каменной породы перекрыли проход, заживо похоронив группу шахтёров. Из-под завала доносились приглушённые стоны.


Надсмотрщик, тот самый, со шрамами от драк, метался у груды обломков, его лицо было искажено не страхом, а яростью – яростью на сбой в работе механизма. Он что-то кричал, но слова тонули в грохоте. Алексей увидел, как он заносит молоток, чтобы добить того, кто мешает работать, кто своим стоном вносит диссонанс в симфонию смерти.


– Прочь! – голос Алексея прозвучал хрипло, но с незнакомой ему самому властью.


Надсмотрщик замер, его маленькие глазки-угольки уставились на Алексея с немым вопросом. Алексей оттолкнул его, встав перед завалом. Его руки дрожали, но не от страха. От знания цены.


Он знал заклинание. Сложное, запретное. Ритуал «Расхождения Смысловых Пластов». Его не учили этому в Академии – он подсмотрел его в архивах отца, в черновиках, помеченных грифом «KOR'G'TH». Оно использовало энергию не памяти, а связи. Разрывало физическую материю, временно разводя её по разным семантическим полочкам. Цена была не в боли. Не в крови. Цена была в нитях, что связывали его с миром.


Глубокий вдох. Воздух с вкусом пепла и смерти. Он протолкнул спазм в горле. И начал.


Звуки лились не из гортани – из самого нутра, вырываясь с внутренним разрывом. Это не было красиво. Это было грубо, архаично, по-звериному. Каждый слог прожигал ему сознание, как раскалённая игла. Имперские татуировки на левой руке не пылали – они выкрикивали ослепительной, белой болью, протестуя против этой лингвистической ереси. В ответ руны на правой вздулись и лопнули, и тёплая кровь потекла по пальцам, смешиваясь с серой пылью.


Он видел перед глазами не текст. Он видел ощущение. Тёплые, шершавые от работы руки матери, которые обнимали его в детстве, когда он просыпался от кошмаров. Запах полыни и мёда в её волосах. Тактильную память. Самую сокровенную, самую защищённую. Ту, что не стиралась имперскими догмами.


И он почувствовал, как она истончается. Не образ – плоть воспоминания. Как нить, соединяющая его с тем мальчиком, с тем теплом, рвётся.


Последний слог сорвался с его губ кровавым хрипом.


Тишина.


Не оглушительная – иная. Воздух перед ним дрогнул, будто плёнка на воде. Глыбы породы, свитки, балки – всё на миг потеряло чёткость, расплылось, как слово на мокром пергаменте. И с глухим, беззвучным вздохом – рухнуло в сторону, открыв проход.


Обвал остановился.


Алексей стоял на коленях, не в силах пошевелиться. Во рту – вкус железа и пепла, знакомый и тошнотворный. Но это было не главное.


Главное было – пустота.


Там, где всегда, с самого детства, жило ощущение – тепло материнских рук, их шершавость, их вес, – теперь была леденящая пустота. Как вырванный нерв. Он водил пальцами по своему плечу, пытаясь нащупать память того прикосновения, но чувствовал лишь холодную, мокрую от пота кожу. Он помнил факт: у него была мать, она его обнимала. Но само ощущение, сенсорная память этого тепла, этого уюта – исчезла. Стерта. Потрачена на заклинание.


Он сдавленно всхлипнул, ощущая, как по спине бегут ледяные мурашки. Он только что совершил чудо. Спас жизни. И заплатил за это частью своей души.


Из-за развала выползли первые выжившие. Их движения были медленными, автоматическими. Они смотрели на него пустыми, стёртыми лицами, не понимая, что произошло. Один из них, с морщинистым, покрытым пылью лицом, остановился перед Алексеем. Его губы шевельнулись.


Он говорил что-то на своём языке, на том самом, архаичном наречии, что сохранилось в глухих углах шахт. Слова благодарности? Проклятия? Алексей не понимал. Звуки ударялись о его сознание, как горох о стену – бессмысленным, чужим шумом. Заклинание, разорвавшее семантические пласты, стёрло не только его память – оно на мгновение разорвало и саму ткань понимания между ними. Он спас их жизни, но навсегда отрезал себя от их благодарности, от их человечности. Они снова стали для него чужими, немыми «единицами».


Шахтер, не получив ответа, недоумённо смолк. Его пустые глаза скользнули по Алексею без всякого узнавания, и он поплёлся дальше, за остальными, в гудящую тьму шахты.


Алексей остался сидеть на коленях в холодной пыли, вжимая в ладони крошки камня. Он спас их. Он преодолел систему. Он совершил акт сопротивления.


Почему же он чувствовал себя так, будто только что похоронил себя самого?


Он потерял не воспоминание. Он потерял тепло. И мир вокруг внезапно стал холоднее на несколько градусов.


Вызов пришёл не с привычным скрипом двери и окриком надсмотрщика. Он пришёл на крыльях тишины – крошечный бумажный самолётик, сложенный из обрывка папирусной прокладки, проделал путь по спёртому воздуху барака и бесшумно рухнул на грудь Алексею.


Он лежал, вглядываясь в слепую темноту под потолком из спрессованных свитков, и пытался нащупать в себе дыру, оставленную утраченным воспоминанием. Всего час назад он ещё помнил запах волос матери – дымчатый, сладковатый, с примесью полыни. Теперь на его месте была лишь гладкая, ледяная платина забвения. Плата за заклинание. Плата за жизнь.


Его пальцы, почти нечувствительные от усталости, развернули бумажку. Ни печати, ни подписи. Только цифры, выведенные угловатым почерком: 4-7-11-Δ. Координаты в лабиринте административного крыла. И одно слово: Немедленно.


Мысль пришла мгновенно, отточенная и ясная, как лезвие: Казнь. Приговор вынесли.


Использование несанкционированного архаичного паттерна KOR'G'TH. Нарушение протокола. Создание семантической нестабильности в штольне Логараҥ. Его ждала «Полная Стерилизация» – выскабливание сознания до чистого, девственного пергамента, превращение в пустую оболочку, готовую к начинке имперскими догматами. Или, что милосерднее, «Санитарный блок» – тихий, безславный конец в топках утилизационных печей, где тела перерабатывают на костную муку. Он почти надеялся на второе. Это казалось честнее. Окончательнее.


Сердце Алексея не дрогнуло от страха. Оно лишь тяжелее и медленнее перекачало порцию ледяной пустоты по венам, подтверждая неизбежность. Он поднялся с нар. Костяки спящих вокруг людей были лишь тёмными буграми в густой тьме. Тело отзывалось глухой, разлитой болью – не физической, а экзистенциальной, будто его вывернули наизнанку и промыли солёным ветром забвения. Руны на правой руке – те, что были от матери, – зудели под тонкой, лиловой плёнкой затягивающихся шрамов. Имперская татуировка «Воля» на левом запястье почернела и сморщилась, как обугленное дерево – наказание за непослушание, выжженное прямо в плоти. Она была мёртва. Как и всё, во что он когда-то верил.


Путь по административным коридорам был переходом в иной, враждебный мир. Здесь не пахло потом, страхом и сладковатой вонью костной муки, а стерильным холодом остывшего камня и едким, удушающим ароматом дорогих чернил – той самой божественной крови, что добывали внизу, в шахтах. Воздух был тихим, давящим, будто запечатанным в масляную лампу на тысячу лет. Свет исходил не от дрожащих, больных кристаллов, вмурованных в потолок штолен, а от магических сфер, заточённых в бронзовые канделябры, и отбрасывал неестественно ровные, неподвижные тени. Стены были сложены не из спрессованных свитков, а из отполированного тёмного дерева, в которое были вставлены бронзовые пластины с цитатами из Грамматикона – не как напоминание, а как украшение, демонстрация власти, абсолютной и бездушной.


Дверь в кабинет 4-7-11-Δ была массивной, из тёмного, почти чёрного дерева, испещрённого защитными глифами. Ни ручки, ни таблички. Он замер перед ней, ожидая. Секунду. Две. Внутри всё сжалось в ледяной ком. Печи. Они уже ждут.


Дверь с глухим скрежетом, будто нехотя, сдвинулась в сторону, уходя в толщу стены. Внутри пахло старым пергаментом, воском и чем-то металлическим, почти озоном.


Помещение было неожиданно малым и тесным. Его почти полностью занимал огромный стол, сработанный из сросшихся, ещё живых книжных корешков. За ним, в единственном кресле, сидел он. Архивариус Кассиан.


Его безупречно белый мундир Семиотической инквизиции резал глаза, словно вспышка света в склепе. Лицо – чистое, бледное, почти восковое – не выражало ровным счётом ничего. Тонкие, бескровные губы были сжаты в узкую ниточку. Глаза, цвета старого, потускневшего льда, были полуприкрыты, будто их владелец постоянно вслушивался в тихий, внутренний гул мироздания – гул, который ему одному был внятен.


По стенам, в совершенной неподвижности, замерли двое надсмотрщиков. Не люди – статуи из отполированного обсидиана и чёрной стали. Ни единая складка на их мундирах не дрогнула. Их дыхание было настолько синхронным, что сливалось в низкий, едва уловимый гул выверенного механизма.


Архивариус не посмотрел на Алексея. Его взгляд был прикован к развёрнутому на столе свитку, испещрённому столбцами цифр и лингвистическими матрицами.


– Заключённый 747-Алексей, – голос Кассиана был сухим, ровным, без единой интонации, точно скрип перетираемого песка. – Ваши действия во время инцидента в штольне Логараҥ… статистически маловероятны.


Он сделал паузу, будто давая цифрам на свитке подтвердить свои слова.


– Спонтанная генерация архаичного лингвистического паттерна, классифицируемого как KOR'G'TH. Нарушение семантического протокола. Создание зоны нестабильности с потенциалом к коллапсу пятого уровня. – Он наконец поднял на Алексея свой ледяной взгляд. В тех глазах не было ни гнева, ни любопытства. Лишь холодная констатация аномалии. – По всем параметрам – немедленная полная Стерилизация. Или утилизация.


Алексей молчал. Он чувствовал, как пустота внутри него расширяется, поглощая последние остатки чего-то, что когда-то могло быть страхом. Он смотрел на свои руки. На почерневшую, мёртвую татуировку «Воли». На свежие, зудящие шрамы-руны. Он думал о пустоте внутри, о стёртом тепле. Он думал о старике, которого надсмотрщик «скорректировал» молотком. Эта реальность была безнадёжна. Этот приговор был милосердием.


– Однако, – сухой голос Архивариуса нарушил его стопор, – ваш когнитивный профиль демонстрирует… аномальную устойчивость к семантической эрозии. Ваше гибридное происхождение создаёт уникальный шум в лингвистическом поле. Расточительно уничтожать такой образец без полного анализа и применения.


Кассиан отложил свиток в сторону и сложил пальцы домиком. Его ногти были идеально ровными, чистыми.


– На периферии фиксируются инциденты. Семантические разрывы. Реальность… течёт по швам, которые должны быть непроницаемы. Стандартные протоколы запечатывания не срабатывают. Требуется иной подход. – Его голос оставался бесстрастным.

– Ваша… загрязнённость… ваша генетическая и лингвистическая чужеродность… делает вас потенциально невосприимчивым к потенциальному источнику проблемы. Вы можете услышать реверберацию там, где мы слышим лишь тишину.


При этих словах указательный палец Алексея непроизвольно дрогнул – крошечный, почти неощутимый спазм, отголосок долгих часов у рупора в шахтах. А на языке на мгновение, призрачно и горько, проступил вкус полыни – тот самый, что он стёр всего час назад. Тело откликнулось на предложение раньше, чем разум.


Это была не свобода. Это была смена инструмента пытки.


Он ненавидел Империю всей душой. Он ненавидел этот стол, этого человека, этот воздух. Но он также ненавидел и свою собственную слабость, свою потребность в смысле, даже если этот смысл будет отравленным.


Он поднял голову и встретился взглядом с Кассианом. В тех ледяных глазах он не увидел ни лжи, ни правды. Лишь абсолютную, нечеловеческую уверенность в правильности выбранного пути. Пути расчёта.


– Хорошо, – тихо сказал Алексей. Слово вышло беззвучным, всего лишь формой воздуха на губах, выдохом, лишённым всякой эмоции. – Я сделаю это.


Не потому, что верил в спасение. Не потому, что хотел служить.


А потому, что в этом чудовищном, безумном предложении он услышал слабое эхо. Тот самый шёпот из прошлого, что он когда-то слышал в голосе бродячего декламатора. И он понял, что это – единственный способ приблизиться к тому, что у него отняли. Единственный способ снова что-то почувствовать, даже если это будет боль. Даже если это путь в самое сердце тьмы.


Архивариус кивнул, делая пометку на полях свитка костяным стилосом.

– Рациональный выбор. Эффективность использования ресурса возрастает. – Он повернулся к одному из бездвижных надсмотрщиков. – Подготовьте документы о переводе. Уровень доступа – «Тень Согласного». Протокол внедрения активировать немедленно.


Алексей стоял, чувствуя, как ледяная пустота внутри него смыкается, формируя новую, более прочную и страшную оболочку. Он только что продал то, что от неё осталось. Но поскольку он уже почти распрощался с душой в штольне Логараҥ, это не казалось такой уж большой потерей.


Его фонетическая казнь продолжалась. Просто сменилась локация.


Инструктаж для Алексея провели на следующий день. Вернее, то, что Империя подразумевала под этим термином.


Его проводил не офицер и не архивариус, а один из младших чинов Семиотической Инквизиции, идентификатор Γ-881. Местом для «брифинга» был выбран заброшенный барак на окраине лагерного комплекса, стоящий особняком, будто от него шарахалась сама реальность.


Воздух внутри был спёртым и сладковато-гнилостным, пахнущим пылью, плесенью и озоном от незаземлённой магии. Γ-881, мужчина лет тридцати с лишним, с растрёпанными пепельными волосами и небритым, осунувшимся лицом, казался порождением этого места. Его светлая рубашка была закатана по локоть, открывая предплечья, испещрённые татуировками-лигатурами – служебными пометками, цитатами из протоколов и личными пометками, нанесёнными прямо на кожу, будто он сам был живым черновиком. Тёмная накидка висела на нём мешком. Его движения были резкими, порывистыми, глаза – покрасневшими и неестественно блестящими, с настойчивым, почти безумным взглядом человека, который слишком долго вглядывался в бездну семиотических аномалий и забыл, как нужно моргать.


Он не представился. Он просто схватил Алексея за рукав и втащил его внутрь, его пальцы судорожно сжали ткань.


Стены барака были увешаны картами. Но это были не карты в имперском понимании – не идеальные геометрические схемы административных секторов. Это были кошмарные палимпсесты реальности. На грубую штукатурку были наклеены, прибиты гвоздями, прилеплены смолой десятки слоёв пергамента, папируса и простой обёрточной бумаги. На них были нанесены контуры земель, но все они были испещрены яростными пометками, перечёркнуты кроваво-красными крестами, испещрены стрелками, вопросительными знаками и глифами запретного уровня, которые заставляли глаза слезиться. Одни области были зачёркнуты с такой силой, что стилос процарапал бумагу насквозь, другие – густо залиты чёрными, как мазут, чернилами, третьи – испещрены безумными, спиралевидными пометками «ЗДЕСЬ НИЧЕГО НЕТ» или «НЕ СМОТРИТЬ».


В центре этого хаоса, на единственном относительно чистом участке стены, висела главная карта. Она была явно выполнена на заказ на древнем, желтоватом пергаменте, и её края были обожжены, с чёрными пятнами и разводами, будто она была чудом спасена из огня Великой Редактуры. Карта континента, выполненная в стиле старинных навигационных карт. В её центре, вместо сердца, располагался огромный компас-розетка – Цитадель-зиккурат Империи, от которого расходились восемь идеально прямых лучей, указывающих основные и промежуточные направления света. Реки, как линии симметрии, расходились от этого центра, создавая иллюзию порядка. Внутреннюю часть континента пересекала сложная сеть водных путей, соединяющих озёра. По всему периметру тянулись горные хребты, создающие суровый и изолированный ландшафт.


Но именно эта кажущаяся ясность и была самой чудовищной ложью. На карту были нанесены десятки построек: замки, крепости, особняки, мельницы, башни, маяки. Но многие из них были зачёркнуты, их названия – стёрты или заменены на имперские номенклатурные номера. Некоторые здания были изображены криво, будто картографу изменяло зрение, а иные – будто проступали сквозь бумагу из какого-то другого слоя реальности, наложившись на имперские чертежи. На некоторых объектах красовались неразборчивые, но отчаянно знакомые Алексею подписи – архаичные руны языка-матери, которые его глаз, воспитанный Академией, отказывался читать, но тело – узнавало по лёгкой дрожи в руках.


А внизу карты, далеко за пределами упорядоченных лучей имперского компаса, алел один-единственный флажок. Кроваво-красный, как свежая рана.


Γ-881, не выпуская рукава Алексея, подтащил его к карте. Его дыхание было частым и прерывистым.

– Смотри. Видишь? – его голос скрипел, как несмазанная дверь в склепе. – Они думают, что реальность – это их чертёж. Провели линии – и всё. Но линии рвутся. Швы расходятся. – Он ткнул пальцем в один из зачёркнутых участков, где имперская сетка координат расползалась, как гнилая ткань, обнажая под собой другой, дикий и хаотичный ландшафт. – Они посылают туда патрули. Инквизиторов. Цензоров. С «Молчанием» и «Великим Забвением». А ничего не меняется. Потому что они тупым скальпелем режут симптом, а не болезнь. Они латают дыры в ткани, не видя, что гниёт сама основа.


Он повернулся к Алексею, и его безумный взгляд впился в него, словно пытаясь прочесть его наизусть.

– Ты. Ты – не скальпель. Ты – щуп. Ты – грязный, чужеродный, заражённый щуп, который нужно воткнуть в самую гниющую плоть этой реальности и посмотреть, что вытечет. Ты слышишь шум там, где они слышат тишину. Ты видишь трещины там, где они видят гладкую стену. Твоя задача – не запечатывать. Твоя задача – слушать. И докладывать. Мне.


Он отпустил Алексея и схватился за голову, будто пытаясь удержать её от раскола.

– Они там… – он прошипел, указывая на кровавый флажок на краю карты. – Говорят. Шепчут. Не на Лингва-Империа. Не на мёртвом языке. На… другом. На том, что было до. До слов. До богов. И этот шёпот… он ползет по швам. Он заражает пустоту. Он будит реверберации, которые должны спать.


Его инструктаж превратился в хаотичный, шизофренический поток сознания. Он перескакивал с теории семиотических разрывов на личные воспоминания о «единицах», у которых во рту прорастали чернильные грибы, на цитаты из протоколов, которые он тут же яростно опровергал. Он говорил о «реверберации» , о «семантической чуме», о «Восстании Безъязыких», доступ к архиву о котором требовал допуска IV уровня.


Алексей стоял, внемля этому безумию, и чувствовал, как ледяная пустота внутри него начинает заполняться новым, странным содержимым. Это не было надеждой. Это было холодным, безжалостным пониманием. Его не спасли. Его переклассифицировали из угрозы в инструмент для работы в заражённой зоне. Его загнали в самый эпицентр онтологического шторма.


Γ-881, выдохшись, замолк. Он тяжело дышал, уставившись на кровавый флажок на карте.

– Твоя цель. Исток. Там, где шёпот громче всего. – Он обернулся, и в его безумных глазах на мгновение мелькнуло что-то похожее на жалость. – Они послали туда уже троих «Теней». Ни одна не вернулась. Их имена стёрты из реестров. Они стали… анонимной убылью.


Он протянул Алексею тонкую папку из чёрной, шершавой кожи. Та ощущалась холодной, как надгробие.

– Протокол внедрения. Твоя легенда. Маршрут. – Он криво улыбнулся. – Постарайся продержаться дольше. Твои показания… могут представлять определённый академический интерес.


Алексей взял папку. Его пальцы не дрогнули. Он уже был пустой оболочкой, готовой к наполнению чужими кошмарами. Он взглянул на карту, на этот безумный палимпсест реальности, на алеющий флажок на краю света.


Он понял, куда его посылают.

Туда, где шрамы на теле реальности кровоточат сильнее всего.


Алексей брел по главной «улице» лагеря – утоптанной в липкую, серую жижу грязи, вбитой между рядами безликих бараков-гробов, сложенных из спрессованных свитков и книжного камня. Внутри, на месте, где когда-то жило тепло, зияла ледяная пустота, выжженная последним ритуалом в фонетической штольне Логараҥ. Сквозь эту мерзлоту едва пробивались обрывки мыслей о новом «задании» надзирателя: найти и обезвредить очаг семантической инфекции. Он был щупом, который Имперская Академия втыкала в гниющую плоть реальности, чтобы посмотреть, что вытечет.


Его мрачные мысли прервал скрип – невыносимо громкий, сухой, словно скрежет костей по стеклу. Мимо, едва не задев костлявым локтем, проплыла высокая, сгорбленная фигура в плаще,сотканном из множества слоев пожелтевших, истлевающих пергаментных листов, прошитых сухожилиями и стянутых воедино, с глубоким капюшоном, нависающим словно погребальный свод. Один из Хранителей Молчания. Бродяг, добровольно принявших обет не-речи и странствующих между Фонетическими шахтами и семантическими руинами, словно призраки, гонимые ветром забвения. За ним, подпрыгивая на кочках, волочилась его знаменитая тележка, набитая самым бессмысленным хламом: обломками кирпичей со следами чужой штукатурки, потрёпанными пустыми переплётами от книг, из которых давно выцвели и выкрошились все слова.


Тележка выбивала хаотичный, аритмичный ритм, похожий на сбоящее сердце умирающего языка. Алексей машинально отшатнулся, но бродяга даже не повернул головы. Он просто брёл вперёд своим неизменным маршрутом в никуда, его остекленевший взгляд, видевший не карту, а территорию за гранью имперских слов, устремлённый поверх голов, бараков, поверх самой лингвистической реальности.


И в этот миг из-под груды тряпья на тележке выпал и с глухим, влажным стуком шлепнулся в грязь небольшой, неестественно правильный осколок книжного камня. Не булыжник – гранит, пропитанный чем-то тёмным и засохшим, отчего его поверхность отливала странным, тусклым блеском, словно чернильная лужа под тусклым солнцем.


Старый Молчун замер. Его напряжённый, всевидящий взгляд скользнул по Алексею – не по лицу, а сквозь него, прочитав пустоту внутри, как читают свиток, – затем упал на камень, и снова ушёл в туманную даль. Он не стал его поднимать. Не сделал ни единого жеста. Просто потянул свою скрипящую тележку вперёд и поплёкся дальше, оставив свою потерю лежать в грязи.


Инстинктивно, ещё не осознавая зачем, движимый не любопытством, а той самой чужеродностью, что в нём видел Кассиан, Алексей наклонился и подобрал камень.

Он был обжигающе холодным, тяжелее, чем казался, будто в него была вмурована вся тяжесть немого слова.


И в ту же секунду, будто в ответ на прикосновение живого, хоть и надломленного тепла, камень издал короткий, сдавленный звук. Не скрип, не стук. Именно стон. Тихий, полный нечеловеческой, древней боли и тоски, словно кто-то крошечный и невидимый, заточённый внутри навеки, сделал свой последний, отчаянный выдох прямо ему в ладонь.


Алексей дёрнулся, едва не выронив находку. По спине побежали ледяные мурашки – не страха, а узнавания лингвиста. Он знал силу звука, силу слова, вписанного в плоть мира. Но это было нечто иное. Это был не звук языка, а звук самой материи, звук боли, вмятой в камень, звук той самой «онтологической реверберации», о которой бубнил сумасшедший Γ-881. Звук шрама на реальности, семантическая рана.


Он смотрел вслед удаляющейся фигуре Молчуна, но тот уже растворялся в сгущающихся вечерних сумерках, словно призрак, возвращающийся в небытие. Ни намёка на объяснение, ни знака. Просто случайность. Просто хлам, выпавший из тележки сумасшедшего старика.


Словно во сне, Алексей судорожно сунул камень в карман своей робы, чувствуя, как тот жжёт бедро сквозь тонкую ткань, словно лингвистическое клеймо. Разум, вышколенный Академией, твердил, что это лишь камень. Что стресс, усталость и семантическое заражение рождают галлюцинации. Но всё его нутро, всё измождённое болью и предательством существо кричало, что это послание. Немой знак. Фонетическая ловушка.


С тщетной попыткой отогнать нарастающую, тягучую тревогу, он повернулся и побрёл к своему бараку. Мысли о задании вдруг показались ему до смешного простыми, приземлёнными, почти уютными на фоне этого немого вопля из кармана.


В промозглой темноте барака он рухнул на свою койку, скрип пружин отозвался эхом в тишине. Спина ныла, в висках стучало. И сквозь всю эту привычную усталость сквозил одинокий, неумолимый холод в кармане. Он провёл пальцами по шершавой, неестественно холодной поверхности. Тишина. Лишь смутное, настойчивое чувство семантической инородности, словно в кармане лежал не камень, а заноза, воткнутая в саму грамматику бытия.


Где-то там, в лагерной мгле, бродил старик с тележкой, разбрасывая по дороге обломки чужих стонов, обрывки тишины, что кричали громче любого имперского заклинания. И теперь один из этих обломков лежал у него, безмолвно вопия.


И лишь тогда, в полной темноте, глядя в заплесневелый потолок, Алексей позволил себе это осознать. Миссия уже началась. Не с приказа надзирателя, а с этого немого диалога с призраком, пославшим ему камень, полный древней, онтологической боли.

## Эпизод пятый.

Бойня.


Для Конвоя Алексей был просто младшим лингвистом-наблюдателем, сосланным на Пограничье за какую-то академическую провинность – недоказанное семантическое инакомыслие, ошибку в фонетических расчётах. Никто не знал, что его «служба» – это приговор, замаскированный под командировку. Фонетическая казнь принимала множество форм.


Но знали бы они – что изменилось бы? Его спутники из Имперской Стражи были настолько похожи друг на друга, так идеально откалиброваны прагматическими заклинаниями, что напоминали не людей, а лексические конструкции. Живые, дышащие предложения из одного и того же бесконечно повторяющегося, абсолютно бессмысленного указа. Безличные местоимения в мундирах.


На Алексее тоже болтался имперский мундир, некогда бывший предметом его гордости. Он помнил, как сияли глаза его отца, архитектора Лингвистической Гегемонии. Помнил, как сам с замиранием сердца смотрелся в зеркало в день выпуска из Академии, на ещё чистую кожу, на которой не проступили ни шрамы, ни руны. Его мечты уносили его далеко – на край карты, в экспедиции, к разгадкам великих тайн.


Жестокая ирония судьбы даровала ему всё это. Теперь он на краю карты, в самой что ни на есть экспедиции. И приключения у него – хоть отбавляй.


Алексей грубо откинул тяжелый полог, сшитый из спрессованной запрещённой поэзии, и выглянул из клетки на колёсах, что звалась крытой повозкой.


Её тянули Саги.


Они были одним из немногих надёжных средств передвижения по континенту, чья реальность расползалась по швам. Помимо них, ещё существовали Архаические караваны пересказов – но их почти истребили в годы охоты на магов-сказителей. Были Письменные баржи, которые тоже тащили Саги по великим Семантическим Реклам. Кое-где ещё ходили Бессмысленные поезда, но после последней вспышки Чумы Смыслов их маршруты описывали не логические цепочки, а бредовые симуляции, и сесть на такой было равносильно самоубийству.


Сага сложно было назвать человеком. Их словарный запас редко превышал два десятка имперских корней, выжженных в сознании цензурой. Они не имели своей культуры, истории, права на голос. На континенте все к ним относились как к умным вьючным животным, биолингвистическому скоту, чья единственная функция – тянуть. Свою и чужую тяжесть.


Пока Алексей размышлял, погода – эта нестабильная производная от грамматических настроений региона – испортилась. Хлесткий ливень обрушился на дорогу. Полуголые Саги, покрытые грязью и старыми шрамами-татуировками, вязли в грязи, их босые ноги проваливались по щиколотку. Колеса повозки беспомощно буксовали в колее.


Начальник конвоя, краснолицый прапорщик, принялся материть Сагов. Он не просто кричал – он вонзал в их спины отточенные клинки ругательств. Он использовал не только стандартный Лингва-Империа, но и глоссолалию исключённых слов – ту самую, что была изъята из официального лексикона за неэффективность в управлении, но сохранена для низших нужд. Эти слова не причиняли физической боли телу. Они причиняли боль душе, коверкали самоощущение, взывали к древним, животным инстинктам стыда и покорности.


И после каждого такого выкрика, от которого у Алексея холодела спина, Саги, скуля от непосильного усилия, рвали упряжь с удвоенной, звериной силой. Заклинание работало. Эпистемическое насилие находило свою цель.


Воздух был густым и спёртым, пахло пылью и сладковатым запахом гниющей бумаги. Это был не обычный лес, а порождение какого-то безумного правил грамматики.


Деревья здесь были словно сделанные из спрессованных старых книг и свитков. Их кора была испещрена потускневшими символами и буквами, которые осыпались на землю. Ветви напоминали застывшие в воздухе фразы – одни извивались, цепляясь за стволы, другие замерли в вечном, незаконченном движении.


Кроны деревьев сплетались в колючие заросли, похожие на колючую проволоку. Иногда деревья просто рассыпались в труху, будто предложение, в котором не хватает главного слова.


Под ногами хрустели как будто не шишки, а осколки скобок и знаков препинания. Местами пробивалась липкая, похожая на плесень поросль – слова-паразиты, которые источали тошнотворный запах бессмыслицы.


А посреди этого странного леса текла Река Логики. Её тяжёлые, свинцовые воды должны были течь вниз, к своему законному финалу. Но здесь творилось что-то невообразимое.


Где-то в её истоке случилась роковая ошибка. Может, обрушился мост или в воду попала какая-то скверна. Течение захлебнулось, остановилось и с ужасным скрежетом, словно скрип ножа по стеклу, повернуло вспять.


Вода пятилась назад, бурлила и пенилась, разбиваясь о берега. В водоворотах кружились обломки мыслей и вывернутые наизнанку законы причины и следствия. Смотреть на это было мучительно – мозг отказывался это принимать. Эта река была живой ошибкой, и её обратное течение медленно разрушало всё вокруг, угрожая полным хаосом.


Ветер не шумел в листве, а шептал обрывки чужих мыслей. Иногда налетал шквал, который вырывал с корнем целые деревья-фразы и уносил прочь, в сторону пропасти, где реальность окончательно теряла всякий смысл.


Весь этот пейзаж был не местом, а предупреждением. Криком умирающего мира, который гибнет из-за одной неправильно построенной фразы.


Колонна, вязнущая в грязи, наконец вынырнула к подножию руин. Именно здесь, в этих оплавленных временем и смысловыми бурями камнях, по данным безумного Γ-881, и должен был пульсировать источник семантической заразы – тот самый «шёпот из прошлого, что был до слов».


Начальник конвоя, его лицо, покрытое не шрамами битв, а язвинами лингвистического скверны, просипел команду. Повозки, эти неуклюжие клетки на колёсах, с скрипом вползли в подобие полукруга, образовав жалкое подобие имперского периметра. Дозорные, больше похожие на ожившие цитаты из устава, принялись за свою работу: не просто охранять, а привязывать. Они спутали Сагов не верёвками – колючими, режущими в плоть узлами имперских команд, выкрикиваемых сквозь ливень. Каждое такое слово-пута впивалось в сознание покорного скота, пригвождая его к месту, наказывая бежать даже мыслью о побеге. Другие возводили семантический купол для защиты временного лагеря.


Остальные солдаты, эти безликие местоимения в мундирах, тут же разбрелись под навесы повозок, спасаясь от струй ледяной воды, что не столько омывала, сколько смывала грязь в грязь, растворяя реальность в серой, бессмысленной каше. Они замерли в молчаливой, вымуштрованной позе, вглядываясь в оплывающие контуры руин, из которых даже сквозь вой ветра и шум ливня порой доносилось нечто… иное. Не звук. Не тишина. Скорее, зуд в самом сознании, шепоток трещины на гладкой, отполированной до блеска стене имперского мира.


Алексей остался снаружи, прислонившись к мокрому дереву повозки. Камень-стон в его кармане вдруг отозвался тихим, сдавленным вибранием, словно почуяв родственную боль в этих древних, искалеченных камнях. Он смотрел на пришвартованных Сагов, на их сгорбленные спины, по которым дождь смывал грязь, обнажая старые, полустёртые татуировки-приказы


Хлесткий поток ледяной воды хлестнул Алексею за воротник, заставив содрогнуться. Он инстинктивно вжался в сырое дерево повозки, пытаясь укрыться от разбушевавшейся стихии, чьи капли звенели по натянутому пологу, словно тугие струны расстроенной лиры.


– Эй, Лингвист! Залазь, не мокни! – над самым ухом прорвался сквозь шум ливня хриплый, протертый гравием и безразличием голос.


Из-под пропитанного влагой полога метнулась жилистая рука, испещренная шрамами и блеклыми татуировками-лигатурами – служебными пометками, которые наносили наемникам Империи. Алексей ухватился за нее. Железная хватка с непререкаемой, отработанной точностью втянула его в темное, прокуренное чрево повозки, пахнущее дегтем, старым потом и сушеным мясом.


В полумраке, на ящике с припасами, сидел Корвус. Проводник-каторжник. Бывший наемник и дезертир, прикованный к экспедиции знанием здешних земель – земель, которые он исходил вдоль и поперек в сапогах имперского разведчика во времена Эпохи Клинка. За долгие дни пути они с Алексеем, два отверженных в стане победителей, нашли шаткое подобие общего языка: молча делились скудной похлебкой, спали спиной к спине, чувствуя лопатки друг друга, и изредка обменивались словами, легкими, как пыль, и такими же бесполезными.


Корвус – не имя, а кличка, данная за нос-крюк и привычку молча наблюдать с высоты, подобно птице, высматривая слабину в обороне противника перед решающей атакой. Теперь он был просто тенью в плаще из грубой, невыделанной кожи, что бесшумно скользила впереди обоза по колючему, негостеприимному скрабу Пограничья.


Дождь стих так же внезапно, как и начался. Корвус откинул полог и вышел, щурясь на прояснившееся небо. Алексей последовал за ним.


– Видишь вон тот выступ, над самым оврагом? – голос Корвуса был низким, он не оборачивался, его взгляд был прикован к знакомым, вечно чуждым далям. – Скала, как клык. Там пещера. Сухая. С родником, что бьет прямо из камня. Вода на вкус – будто гвозди ржавые лижешь. Я её ещё в конце Эпохи Клинка присмотрел, когда мы выжигали отряд «Глотки». Хорошее место. Укрытое.


Он замолчал, и в этой паузе повисло нечто большее, чем просто воспоминание. Словно он прислушивался к эху того, что могло бы быть.


– Мне обещали, – начал он снова, и его голос, обычно плоский и колючий, неожиданно обрел странную, сбивчивую мягкость. – Обещали освобождение. После этого похода. Чистую бумагу, без сучка. Вот куплю там… на полученные чернила… пару коз. Козу и козла. И пару ульев с пчелами. Земля там… дерьмо, камни да горькие коренья. Но травы горькие растут, полынь, чабрец дикий. Мёд будет… с характером. С душой. Буду возить его в поселок, менять на хлеб из настоящей муки. И на вино. Не на ту кислятину, что нам тут выдают. А настоящее, терпкое, из красных ягод, что по скалам растут. Кровью земли пахнет.


Он обернулся, и Алексей, к своему удивлению, увидел в его глазах не пустоту закаленного бойца, а сложную, выстраданную карту. Карту жизни, которую он вычертил в своем сознании с точностью полководца, планирующего последний, самый важный поход. Жизни, которой, как знал Алексей, никогда не будет.


– Тишина там по ночам… – Корвус говорил так тихо, что слова почти тонули в шелесте мокрых ветвей. – Не эта гнетущая тишина шахт. А живая. Полная. С криками сов, шелестом ящериц в теплых камнях, с шумом ветра в ущелье. Буду просто… слушать её. Каждый вечер. И мне не придется вслушиваться, нет ли в ней приказа к атаке. Или стона раненого товарища. Или моего собственного стона.


Он резко дернул плечом, сбрасывая с себя гипнотическую слабость, и снова превратился в солдата. Его спина выпрямилась, став жесткой и неуязвимой.


– Говорят, человек ко всему привыкает. К голоду, к страху, к боли. Но к такой тишине… самая сложная привычка. Самая дорогая. Почти что недостижимая. – Он бросил взгляд на свои руки – грубые, покрытые сетью белых шрамов и темных татуировок. – Почти как свобода. Ну что, учёный, схожу за водой. Пока не стемнело. Надо к закату успеть к руинам и обратно, а то ночью здесь… нехорошо. Шепчут.


И он пошел, не дожидаясь ответа, широко и легко ступая по мокрой земле, увлекая за собой тот невидимый, тяжелый гроб, в котором лежали его нерожденные козы, немое вино и мед, вкус которого он уже никогда не узнает. Алексей смотрел ему вслед, и ледяная пустота внутри него, оставшаяся после штольни Логараҥ, сжалась в тугой, болезненный ком. Он понимал, что смотрит на призрак. На призрак будущего, которое никогда не настанет.


Их было двое каторжников в этом походе. Тот, кого везут на казнь. И тот, кого везут на свободу.


И разницы между ними не было никакой.


Тишина после ливня была обманчивой, хрупкой, как первый лед на луже крови. Она не была пустотой – она была напряженной паузой, заполненной шепотом стекающей с листьев воды, тяжелым дыханием земли и далеким, едва уловимым гулом самой реальности, которая здесь, на Пограничье, была тонкой, потрескавшейся скорлупой. Воздух, густой от запаха мокрой гнили, размокшей бумаги и озона – побочного продукта имперских защитных заклинаний, – давил на барабанные перепонки, натянутые струны ожидания.


Имперский конвой замер. Повозки, уродливые гробы на колесах, сшитые из спрессованной ереси и запретных поэм, образовали жалкий круг. Солдаты – безликие местоимения в мундирах цвета запекшейся крови – стояли на постах, их лица были масками вымуштрованного безразличия. Их защита была не в мечах и не в стенах, а в невидимом куполе семантического поля, что вибрировало над лагерем, отсекая хаос Пограничья упорядоченным гулом Лингва-Империа. Это был звук самой Империи – ровный, монотонный, мертвый.


Алексей прислонился к колесу повозки, чувствуя, как холодная влага просачивается сквозь ткань робы. Камень-стон в кармане лежал недвижимо, тяжелый и молчаливый, как сердце мертвеца. И вдруг… он дрогнул.


Саги, покрытые свежими рубцами и чернилами полученных приказов, испустили коллективный стон толщиной в лексему, предчувствуя беду.


Не звук. Не вибрация. Ощущение. Словно где-то в фундаменте мироздания лопнула струна.


Первый шепот пришел не снаружи, а изнутри. Он родился в самой ткани воздуха, меж каплями воды, в промежутках между вздохами. Тихий, гортанный, ползучий звук, лишенный смысла, но переполненный древней, зловредной интенцией. Он не бил в уши – он просачивался прямо в сознание, в обход барабанных перепонок, как яд сквозь кожу.


Семантический купол над лагерем дрогнул. Воздух над головами солдат заколебался, как раскаленный над огнем, и проступила его структура – невидимая паутина из переплетенных имперских догм, цитат из Грамматикона, прагматических команд. И по этой паутине пробежала первая трещина – тонкая, звенящая, как лопнувшее стекло.


Шепот нарастал. Теперь это был уже не один голос, а хор. Десятки, сотни голосов, сливающихся в единый, нечеловеческий гул. Они не пели – они бубнили. Извлекали из гортаней звуки, которые не должны были существовать. Гортанные смычные, рождавшиеся не в голосовых связках, а в самой глотке земли. Шипящие, что были похожи на шипение раскаленного металла, опущенного в ледяную воду. Гласные, растянутые в бесконечность, звучавшие как предсмертный стон гиганта.


Это был акустический прорыв. Целенаправленная, выверенная атака на саму лингвистическую матрицу имперской защиты.


Щит зазвенел. Высоко, пронзительно, болезненно. Звук впивался в зубы, сверлил мозг. Солдаты зажимали уши, но это не помогало – звук шел изнутри их собственных черепов. Паутина защитных заклинаний трескалась, рвалась, рассыпалась на тысячи невидимых осколков, которые тут же таяли в воздухе, испуская запах гари и статики.


И в образовавшуюся брешь хлынул Крик.


Это уже не было шепотом. Это был акт чистого, неразбавленного фонетического насилия.


Первый гортанный смычный – низкий, утробный звук «Кх» и слово ПУДЕШТМАШ – ударили в ближайшую повозку. Дерево, спрессованное из запретных стихов и еретических трактатов, не разбилось – оно взорвалось. Изнутри наружу. Доски сложились в неестественную геометрическую форму, рассыпаясь на щепки, которые были не деревом, а спиралями испещренной текстом бумаги. Из груды обломков, словно кишки из вспоротого живота, выпали и покатились по грязи бочки с провизией, ящики с амуницией.


Шипящий согласный – долгий, ядовитый «Шшш» и слово КАТАШ – пронесслись по лагерю, как невидимая бритва. Они не резали – он рассекали. Мундир одного из солдат расползся по швам, а кожа и мышцы под ним расступились, обнажая ребра, которые на мгновение показались страницами раскрытой книги, испещренными анатомическими чертежами, прежде чем хлынула кровь. Но это была не кровь. Это была густая, черная, маслянистая субстанция, пахнущая чернилами и медью. Она брызнула на другого солдата, и где капля попадала на кожу, та мгновенно покрывалась крошечными, шипящими буквами, которые расползались, как сыпь.


Гласный звук – протяжный, вибрирующий «Ааа» – ударил в группу стражников. За ним пришло слово – ПЕРЫМАШ. Пространство вокруг них искривилось. Кости стали ломаться с сухим, отчетливым хрустом, но не так, как ломаются кости в бою. Они складывались, как страницы в книге, под неестественными, невозможными углами. Один солдат упал на колени, его позвоночник выгнулся дугой, голова запрокинулась так, что он мог видеть свою же спину, и из его горла вырвался немой, пузырящийся чернилами крик. Металл доспехов плавился, стекал на земь жидкими, ртутными каплями, застывая в абстрактные скульптуры.


Это был не бой. Это была семантическая бойня. Система, сталкиваясь с хаосом, не могла ничего противопоставить ему, кроме своих выхолощенных, стандартизированных формул. Солдаты пытались контратаковать. Старший сержант, его лицо было искажено не страхом, а яростью на сбой в программе, прохрипел команду подавления.


– Лингва-Империа! Протокол «Молот… ААААРГХ!


Его слова не долетели до противника. Они свернулись у него во рту, превратились в раскаленную докрасна гальку и взорвались, вырвав с корнем язык, выломав зубы, превратив его лицо в кровавый, безглазый ошметок плоти, усеянный осколками кости, похожими на обломки типографского шрифта.


Другой солдат, молодой, с еще не стертым до конца индивидуальности лицом, попытался прошептать заклинание защиты. Слово «Щит» вышло у него дрожащим, неуверенным. И щит возник – но не вокруг него, а внутри него. Прозрачная, сияющая геометрическая фигура материализовалась в его грудной клетке, раздвигая ребра, разрывая легкие и сердце. Он упал, захлебываясь собственной кровью, а магический щит еще секунду пульсировал в его развороченной груди, прежде чем погаснуть.


И тогда из оврагов, из-за оплывших камней руин, из самой тьмы между искривленными деревьями хлынули они.


Безъязыкие.


Они двигались не как люди. Их движения были резкими, прерывистыми, словно кто быстро листал страницы в книге с “движущимися картинками”. Они были живыми пропусками, синтаксическими ошибками в коде реальности. Их тела, худые до истощения, были сплошь покрыты татуировками-рунами. Это не были имперские лигатуры – это были дикие, архаичные знаки, которые не читались, а ощущались. Они поблескивали тусклым, лиловым светом, и с каждым отблеском их носители двигались быстрее, становясь размытыми пятнами в наступающих сумерках.


Их оружие было таким же чуждым: заточенные обсидиановые скрижали, на которых были выгравированы единичные слова-убийцы; костяные клинки, выструганные из ребер мертвых богов, испещренные морфемами боли.


Один из безъязыких, с лицом, на котором не осталось ничего человеческого – лишь паутина черных линий и два горящих уголька глаз, – впрыгнул на повозку. Солдат попытался всадить в него меч. Клинок вошел в живот партизана с глухим чавкающим звуком. Тот даже не вздрогнул. Его рука с обсидиановым скребком дернулась – и голова солдата отлетела от плеч с неестественной легкостью. Шея не кровоточила – из нее вырывался фонетический вихрь, последний, несказанный приказ, который закрутил воронкой опавшие листья.


Другой партизан, с отрубленной по локоть рукой, продолжал сражаться. Он не истекал кровью. Из культи сочилась густая, смолистая чернота, которая тянулась за ним по земле. Он наступил на собственную отрубленную кисть, та с хрустом раздавилась под его босой ногой, и он лишь ускорил бег.


Алексей застыл, прижавшись к колесу, наблюдая за этим адом. Его разум, отточенный Академией, беспристрастно фиксировал параметры катастрофы: «Коллапс семантического поля. Полный мнемонический распад. Спонтанная биодеградация». Но его нутро, та самая «загрязненность», о которой говорил Кассиан, содрогалась от ужаса и… странного, извращенного узнавания. Эти звуки, эти дикие, режущие уши фонемы – они отзывались в нем глубинным эхом. Эхом крови его матери.


Он замер, наблюдая, как группа солдат пыталась выстроить периметр. Они срослись спинами, их тела сплавились в единую лингвистическую конструкцию, в живую крепость из плоти и синтаксиса. Мускулы напряглись, образуя выпуклые глаголы, кости проступили под кожей, как твёрдые знаки препинания. Они стали одним предложением, обречённым на деконструкцию.


И тогда на них ринулся один из безъязыких – высокий, его кожа была испещрена шрамами-глифами, которые жили собственной, чужеродной жизнью.


Он не издал ни звука. Он был воплощённым молчанием, вихрем негативного пространства, вырезающим куски из реальности. Руны на его теле вспыхнули багровым светом, не освещающим, а пожирающим его плоть изнутри. Он не бежал – его кости вывихнулись с тихим, влажным хрустом, позвонки сместились, удлиняя торс, конечности вытянулись за пределы человеческого, превращаясь в костлявые, заострённые инструменты семантического расчленения.


Он врезался в их строй. Его руки, закалённые в молчании и боли, которую он давно перестал чувствовать, не резали и не крушили. Они разбирали. Пальцы, похожие на хирургические инструменты, входили в плоть, находили суставы и разъединяли их с тихим щелчком. Ребра, сросшиеся в единый щит, ломались под его давлением, обнажая пульсирующие запятые внутренностей. Воздух свистел, рассекаемый его анатомией, и этот свист смешивался с бульканьем вскрытых артерий, с хлюпающим звуком мышц, насильно отделяемых от костей.


Живое предложение-крепость не было перечёркнуто. Оно было разобрано на составляющие. Тела, бывшие единым целым, теперь представляли собой анатомический атлас, приведённый в хаотическое движение. Кишечник, вываливаясь наружу, извивался на земле, словно неудачная метафора. Черепа, освобождённые от позвоночников, катились, пустыми глазницами взирая на небо. Всё это было лишено смысла – просто бесформенная, дрожащая органика, кровавая макулатура распавшегося текста.


Безъязыкий замер посреди творения своих рук. Шрамы-глифы на его теле медленно угасали, втягиваясь внутрь, оставляя после себя свежие, сочащиеся розовой лимфой борозды. Он не дышал. Он просто стоял, законченный и пустой, монумент собственной чудовищной грамматике.


Кто-то схватил Алексея за руку. Это был Корвус. Его лицо было серым, глаза расширены не страхом, но холодной яростью выживания. Его меч был уже обнажен, лезвие покрыто черной, вязкой субстанцией.


– Двигайся, ученый! К руинам! Это единственное укрытие! – он рванул Алексея за собой, прокладывая путь сквозь хаос.


Они пробежали мимо того, что еще недавно было начальником конвоя. Он сидел на земле, прислонившись к разбитой повозке. Он был жив. Его мундир был цел. Но его кожа… кожа сходила с него длинными, пергаментными полосами, обнажая мышцы, которые тут же на глазах покрывались текстом – обрывками приказов, донесений, устава. Он смотрел на свои руки, с которых слезала кожа, как старый лак, и беззвучно шевелил губами, читая то, что проступало на его собственном теле.


Корвус не остановился. Он рубил наотмашь, его меч рассекал не плоть, а самые что ни на есть слова, из которых были сотканы эти существа. Каждый удар сопровождался короткой, яркой вспышкой и звуком, похожим на лопнувшую струну.


Они почти достигли подножия руин, когда один из безъязыких преградил им путь. Это была женщина. Ее длинные волосы были спутаны и покрыты высохшей грязью, а тело было живой картой из рубцов и светящихся рун. В руках она держала не оружие, а странный инструмент – выгнутый кусок резонансного дерева с натянутыми на него сухожилиями.


Она провела по ним пальцами.


Звук был тихим, всего лишь шелестом. Но он ударил Алексея в грудь, как физический удар. Он почувствовал, как его собственное сердце на мгновение замерло, пропустив удар, а затем забилось вновь, но уже в ином, чужом ритме. Ритме того напева. Из его носа брызнула кровь.


Корвус с рыком бросился на нее, но женщина просто отвела его меч движением руки, и клинок, звонко заныв, впился в землю. Она посмотрела на Алексея. Не с ненавистью. С любопытством. Ее губы не шевельнулись.


– Чужой. Но слышишь. Почти свой…


Его голос звучал у него в голове, обходя уши. И он понял, что это не звук. Это было значение, вложенное прямо в его сознание.


Корвус, вырвав меч, снова атаковал. На этот раз он не целился в нее. Он ударил по ее инструменту. Дерево треснуло с звуком, похожим на всхлип. Женщина отшатнулась, и на ее лице впервые появилось выражение – не боль, а досада. Она скрылась в тени, растворившись, как кошмар при пробуждении.


Корвус, тяжело дыша, толкнул Алексея в сторону темного пролома в основании руин.


– Лезь! – его голос был хриплым от напряжения.


Алексей, почти не осознавая своих действий, вполз в узкое, каменное горло. Он обернулся, чтобы посмотреть.


Лагерь перестал существовать. То, что осталось, было похоже на бойню, устроенную безумным переписчиком. Повсюду валялись тела, превращенные в исписанные свитки, в груды тихо шепчущего пергамента. Воздух дрожал от остаточной магии, искривляя свет. Последние выжившие солдаты, еще держали оборону прижимаясь к последним двум повозкам.


И тогда Алексей почувствовал это. Легкое, едва заметное ощущение в правой руке. Он посмотрел на нее. Кожа на тыльной стороне ладони, та самая, где проступали руны языка-матери, была чистой. Руны исчезли. Но под кожей… под кожей что-то шевелилось. Что-то маленькое, твердое, угловатое.


Он с ужасом понял, что это. Первое слово. Первая буква. Проступающая изнутри.


Семантическая чума начиналась не вокруг.


Она начиналась в нем.


Алексей отполз глубже в каменную пасть руин, в немой ужас загоняли не крики снаружи, а тихий, неумолимый скребущий звук, исходящий из его собственной руки. Он смотрел на тыльную сторону ладони, где кожа вздымалась и пульсировала, будто под ней копошился выводок насекомых, отлитых из свинцовых букв. Он чувствовал их – холодные, угловатые формы, проступающие из глубины кости, плетущие под кожей свой чужеродный, еретический узор. Семантическая чума. Она не пришла извне. Она прорастала в нем, как спора, попавшая на благодатную почву его гибридной крови.


«Нет. Нет. НЕТ».


Мысль была беззвучным воплем, застрявшим в спазмированном горле. Он не позволит. Он выжжет ее. Выжжет дотла.


С трясущимися пальцами, игнорируя жгучую боль в почерневшей татуировке «Воли» и свежие шрамы на правой руке, он начал чертить знаки на сыром камне пола. Не имперский ритуал подавления – он был бесполезен против этой заразы. Не архаичное заклинание разрыва, стоившее ему памяти, – оно было слишком грубым, слишком разрушительным. Он искал нечто среднее. Лезвие скальпеля, а не топора. Очищающий огонь, а не всепоглощающий взрыв.


Его голос, сорванный и хриплый, выводил сложные фонетические конструкции. Это был протокол «Стерилизации Смыслового Поля», усовершенствованный им самим, гибрид имперской точности и интуитивного понимания живой языковой ткани, унаследованного от матери. Каждое слово было раскаленной иглой, которую он вонзал в собственную плоть. Он чувствовал, как магия течет по его венам, не холодной волной имперской силы, а едким, обжигающим потоком, выжигающим всё на своем пути.


Он сосредоточился на руке, на этом шевелящемся уродстве под кожей. Он представлял себе белое, стерильное пламя, пожирающее скверну, уничтожающее чужеродные глифы, не трогая плоть. Он вкладывал в заклинание всю свою волю, всю ярость, весь страх.


И именно в этот момент что-то внутри него дёрнулось.


Это было не сознательное решение. Не изменение воли. Это был глухой, органический протест самой его сути, той части, что была соткана из песен матери и шепота мертвых богов. Его гибридная природа, та самая «загрязненность», взбунтовалась против акта самоуничтожения, против имперского импульса к стерилизации.


Его голос, выводивший безупречный ямб заклинания, вдруг сорвался на гортанный, звериный рык. Горло свела судорога, язык изогнулся, выталкивая звук, которого не должно было быть. Архаичный смычный, дикий и необработанный, ворвался в стройную имперскую конструкцию. Вместо четкого, целенаправленного потока энергии, заклинание исказилось, перекрутилось, превратившись в уродливого гибрида – часть очищающего пламени, часть первобытного акта фонетического насилия.


Алексей почувствовал, как что-то вырывается из него. Не луч света, не волна тепла. Нечто невидимое и беззвучное, но оттого не менее физическое – сфера чистого, концентрированного семантического диссонанса. Она вырвалась не через его руку, а через всё его существо, искажая воздух вокруг него волной невыносимой умственной тошноты.


Сначала он почувствовал облегчение. Ледяной огонь прошел по его венам и сконцентрировался в правой руке. Шевеление под кожей прекратилось, сменившись ощущением пепла и стерильной пустоты. Чума внутри него была выжжена.


Но заклинание, искаженное, не прекратилось. Оно рикошетом вырвалось из руин и обрушилось на поле боя.


Оно не убивало. Оно переписывало.


Повстанец с обсидиановым скребком, занесший его над головой сраженного солдата, вдруг замер. Его рот открылся в беззвучном крике. Кожа на его лице и руках не обуглилась, а побелела, покрываясь мельчайшей сетью трещин, словно старый, пересушенный пергамент. Затем по этой белизне поползли черные, обугленные буквы. Не руны его веры, а клеймящие, имперские лигатуры, слова-приказы, слова-проклятия. Они выжигались на его плоти, и с каждым проступающим символом он корчился в агонии, будто раскаленное железом водили по его нервам. Он упал на колени, царапая свою кожу, с которой осыпались кусочки обгоревшего, испещренного текстом эпидермиса, обнажая мясо, пахнущее паленой плотью и чернилами.


Женщина с резонансным деревом, та самая, что говорила с ним в уме, схватилась за голову. Ее светящиеся руны погасли, но не исчезли – они почернели, как тлеющие угли, и начали медленно, мучительно вжигаться внутрь, прожигая плоть до кости. Она издала звук, от которого кровь стыла в жилах – не крик, а оглушительный, немой визг разрываемой смысловой ткани. Ее собственный язык, инструмент ее силы, превращался в орудие пытки, выжигая ее изнутри.


Алексей видел, как падают другие Безъязыкие. Их тела не были разорваны. Они были испещрены ужасными, дымящимися шрамами, которые складывались в кошмарные слова, в обрывки имперских гимнов, в цитаты из Грамматикона. Они горели заживо, но пламя было невидимым и пожирало не плоть, а саму их суть, их идентичность, их дикую, архаичную магию. Воздух наполнился смрадом горелой кожи, расплавленного воска и невыносимо сладковатым запахом паленого смысла.


И тогда боль пришла к нему. Не физическая, а фантомная, отраженная.


Он почувствовал, как его собственные зубы – все разом – крошатся. Сухой, мелкий хруст, отдающийся в челюсти ледяной оскоминой. Во рту появился вкус пыли и железа, словно он пережевывал стекло и ржавые гвозди. Это была не его боль. Это была боль того повстанца, чьи зубы рассыпались в пепел под воздействием выжженного на его лице приказа «МОЛЧАТЬ». Это была агония женщины, чьи кости, казалось, превращались в хрупкий известняк. Он чувствовал каждый лингвистический ожог, каждую выжженную букву на их телах, как будто раскаленный стилос водили по его собственной коже.


Он стоял, прислонившись к холодному камню, весь в поту, его трясло от невыносимой чужой боли, которая становилась его собственной. Он смотрел на свою правую руку – чистую, без рун, без шевеления. Стерильную. Он выжег чуму. Он спас себя.


Ценой чего?


Сила, которую он высвободил, была не имперской и не повстанческой. Она была чудовищным гибридом, рожденным в муках его собственного раздираемого сознания. Он не контролировал ее. Он был ее проводником, ее жертвой и ее палачом одновременно.


Ужас, охвативший его, был глубже любого страха перед Империей или Безъязыкими. Это был ужас перед самим собой. Перед силой, что могла не убивать, а пересоздавать, превращая живых существ в исписанные, дымящиеся свитки собственной агонии.


Он посмотрел на поле, усеянное корчащимися телами, и его вырвало. В рвотных массах, плескавшихся на древние камни, он с ужасом разглядел крошечные, обугленные обломки букв.


## Эпизод шестой.

Мое молчание.


Подземелье, бывшее храмом божеству, чьё имя теперь было лишь воронкой в памяти мира, пахло влажным камнем и сухим страхом. Не факелы освещали зал, а фосфоресцирующие лишайники, растущие узорами, напоминавшими забытый синтаксис. Они мерцали в такт прерывистому дыханию двадцати человек, собравшихся в круг.


Это были не солдаты. Это были призраки знаний. Маги-партизаны «Глотки» с лицами, испещрёнными татуировками-предупреждениями, и Безъязыкие – их глаза были огромными, тёмными озёрами, в которых плавали обломки уничтоженных миров. В центре круга стояла Ирина.


Она была худа до эфемерности, почти призрачна в своих лохмотьях, сшитых из обрывков старых свитков и клочьев забытых манускриптов. Её кожа, бледная от долгой жизни в подземельях, была не тронута татуировками, но покрыта тонкой паутиной шрамов. Это были не случайные отметины, а выжженные, прочерченные руны – последние слова её мёртвого языка, которые она пыталась высечь на собственной плоти, когда поняла, что произнести их уже не сможет. Её лицо, испещрённое этими молчаливыми письменами, было обрамлено спутанными волосами цвета пыли. Но больше всего поражали её глаза – огромные, абсолютно бесцветные и почти не мигающие, они смотрели на мир с пронзительной, нечеловеческой ясностью, словно видели не формы, а саму боль, застывшую в камне и воздухе.


Она не отдавала приказов. Она была дирижёром без оркестра, её руки двигались в почтительном, ужасающем балете. Каждым жестом она выстригала из воздуха немые команды, которые обжигали сетчатку видевших. Её шрамы-руны, обычно лишь бледные швы на коже, теперь pulsed тусклым, багровым светом, как раскалённые угли под пеплом. Она не готовилась к битве. Она готовила ритуал.


Один из магов, мужчина с высохшей от постоянного шепота гортанью, вынес глиняную чашу. Внутри не шевелилась вода, а медленно извивалась густая, чёрная субстанция – собранный слёзный секрет Безъязыких, смешанный с пылью растёртых в порошок манускриптов. Это была не магия. Это была онтологическая кислота.


Ирина опустила пальцы в чашу. Плоть не зашипела. Она впитала черноту, и та поползла по её рукам, как ядовитые чернила по промокашке. Её лицо исказилось гримасой блаженства и агонии. Она не чувствовала боли – она чувствовала тяжесть. Тяжесть миллионов непроговорённых слов, тысяч задушенных молитв.

Рядом с ней слепая Хранительница Шумерских Глифов провела костяными пальцами по стене, на которой проступали контуры клинописи. Каждое прикосновение заставляло камень испускать низкочастотный гул, от которого у присутствующих сводило челюсти и слезились глаза. Она не читала заклинание. Она будила костяной мозг планеты.


В сознании Ирины вспыхнули не образы, а тактильные воспоминания. Она снова почувствовала холодную плиту под босыми ногами маленькой девочки, запах ладана и страха в храме её матери-жрицы. Затем – грохот имперских таранов, треск ломающихся костяных скрижалей, крик, который был не звуком, а вывернутой наизнанку грамматикой её родного языка.


Она почувствовала, как её собственная мать, последним актом любви и отчаяния, зажимает ей рот рукой, а другой – вонзает обсидиановый стилет в свой собственный язык, совершая ритуал немоты. Боль была не физической, а метафизической – ощущение, будто из её души вырывают некий фундаментальный орган восприятия. Этот шрам, шрам добровольного забвения, горел на её душе сейчас, питая ритуал.


Она проецировала это ощущение вовне. Безъязыкие закивали, и по их щекам потекли слёзы. Они узнавали эту боль. Это была их общая литургия.


Один из магов, тот, что специализировался на доколумбовых кинематограммах, начал рисовать в воздухе светящимся инеем. Но это была не карта местности. Это была карта семиотического напряжения. Лагерь имперцев, где томился Алексей, светился на этом фантомном полотне как язва, как клубок неестественно ярких, геометрически правильных линий, давящих на окружающее пространство.


Вокруг лагеря реальность была покрыта шрамами, разломами, призрачными пятнами – следами сопротивления и распада. Ирина указала на одно такое пятно, мерцавшее непостоянно, как погасшая звезда. Туда. Это был слабый шов в имперской гегемонии. Врата.


– Мы не проломим их оборону, – прошелестел мыслительный импульс Ирины, обращённый ко всем. Её «голос» был похож на скрип двери в заброшенной библиотеке. – Мы заставим реальность забыть об их стенах. На мгновение. Мы вставим в их текст йоҥылымаш.


Маги начали свой часть работы. Они не кричали. Они шептали. Но их шёпот был страшнее любого крика. Это были не слова, а их антиподы – фонетические вирусы, семантические черви. Они произносили заклинания на изуродованных остатках своих языков, и с каждым слогом у них на щеках лопались капилляры, оставляя кровавые росчерки. Один из них, произнеся особенно изощрённую амброзическую рифму, вдруг онемел, его глаза остекленели – заклинание выжгло не память, а саму способность к внутреннему монологу. Он стал идеальным, пустым сосудом.


Ирина наблюдала за этим с ледяным спокойствием хирурга. Она видела, как их магия, сталкиваясь с призрачным полем Империи, рождала не вспышки света, а вспышки тишины. Крошечные пузыри небытия, которые начинали пожирать звук, свет и смысл вокруг себя.


Она повернулась к Безъязыким. Её жест был краток и ужасен. Она провела пальцем по гортани. В ответ они, как один, приложили ладони к своим ртам, ноздрям, ушам. Они не закрывали их. Они концентрировали своё молчание. Их немота, их выстраданный отказ от речи, был не слабостью, а оружием. Они были живыми буферами, гасящими обратную связь имперских заклинаний, живыми пробоями в семантическом поле.


Воздух в пещере сгустился, стал вязким, как сироп. Дышать стало почти невозможно. Фантомная карта перед кинемантом задрожала, и та самая «язва» имперского лагеря на мгновение померкла, по её краям поползли трещины.


Ритуал достигал критической точки. Ирина встретилась взглядом с Хранительницей Глифов. Та кивнула. Всё было готово. Они не шли на штурм. Они шли на святотатство. Они собирались заставить саму Реальность совершить акт предательства против своих текущих хозяев.


И в этот миг, сквозь нарастающий гул бессмыслицы и давящее молчание, Ирина уловила что-то ещё. Далёкий, искажённый эхо-сигнал. Привкус пепла и железа.


Она послала в нарастающий хаос один-единственный, немой импульс, не содержащий ни просьбы о помощи, ни обещания спасения. Лишь осознание общей боли, которая была их единственным общим языком.


И пошла вперёд, ведя за собой хор племени Молчания в атаку на лагерь солдат


Империя-лингва.


Для Ирины бойня началась не с грома и криков, а с истончившейся тишины – словно пергамент, натянутый над бездной, треснул, и из щели сочился ядовитый дым чужой агонии. Она ощутила её ещё до первых фонетических разрывов – волну семантического насилия, исходившую из имперского лагеря. То было сродни прикосновению раскалённой иглы к шрамам на её душе, вскрывающему старые, не зажившие раны.


Она не видела сражения в привычном смысле – её мир был миром сути, а не оболочки. Её бледные, лишённые пигмента глаза, отвернувшиеся от мира форм, были обращены вовнутрь, к изнанке бытия. Она видела битву кожей, читала костями, ощущала памятью, вшитой в саму плоть. Каждый гортанный хрип «Кх», вырвавшийся из глоток Безъязыких, отзывался в её собственном горле фантомным спазмом, сжимающимся в тугой узел – воспоминанием о том, как мать навеки запечатала ей уста. Это не было сочувствием; это было узнаванием. Каждый звук являлся отражением её собственной, непроглоченной агонии.


Когда первого солдата разобрали на составляющие – его ребра, распахнувшиеся, как страницы, его кровь, обратившаяся в едкие чернила, – Ирина не ощутила триумфа. Лишь тяжесть. Бремя нового знания. Ещё один фрагмент ужаса, который надлежало каталогизировать и сохранить в бездонном архиве её существа. Его гибель была не победой, а очередной главой в бесконечном трактате об имперском насилии, и написание этой главы выжигало её изнутри, словно кислота.


Она стояла в подземелье, её руки продолжали свой немой, витиеватый танец, дирижируя хаосом, но её разум пребывал в самом сердце бури. Каждый взрыв, каждое искажение реальности было для неё не вспышкой света, а вспышкой значения. Она читала поле боя, как читают шрифт Брайля – кончиками пальцев по изнанке бытия. Всплеск «Шшш», рассекший солдата, она ощутила как ледяную черту на своей коже – точную копию шрама от имперского стилоса, выжженного на её спине в годы былые. Агония женщины с резонансным деревом, чьи руны пожирали её изнутри, была знакома Ирине до тошноты – та самая боль, что точила её саму всякий раз, когда она прикасалась к запретному знанию.


Жажда мести против долга сохранения раздирала её надвое. Да, она жаждала, чтобы эти солдаты в мундирах цвета запекшейся крови изведали ту же боль, что и её народ. Чтобы их отлаженный, как механизм, язык обратился против них, разорвав изнутри. Но с каждым корчащимся телом, с каждым стёртым с лица земли «предложением» из плоти и синтаксиса, она теряла часть себя. Эти солдаты, уродцы имперской догмы, были тоже частью летописи. Уничтожая их, она стирала ещё один, пусть и чудовищный, фрагмент реальности. Её долг хранителя шептал, что даже этот ужас должен быть сохранён. Но каждая такая запись в её внутреннем свитке стоила ей крупицы рассудка.


И тогда пришло оно.


Не имперское заклинание и не атака Безъязыких. Нечто чужеродное. Ублюдочное. Волна искажённой магии, исходящая из руин. Она почуяла её прежде, чем узрела последствия – привкус пепла и окисленного железа на своём собственном, отсутствующем языке. Это был новый вкус. Его отчаяние, его гибридная природа, его ярость и его страх слились в единый, чудовищный акт семантического насилия.


Ирина замерла, её руки прервали свой танец. Она «увидела», как волна диссонанса накатывает на её людей. И не убивает их. Нет. Переписывает.


Она ощутила, как на коже повстанца с обсидиановым скребком выжигаются имперские лигатуры. Это не была просто физическая мука – это было насилие над самой его сутью. Глумление. Превращение его бунта в покорность, его молчания – в приказ «МОЛЧАТЬ». Для Ирины, чьё тело стало последним свитком её культуры, не могло быть кощунства ужаснее. Уничтожить – значит прекратить страдания. Переписать – значит обречь на вечную агонию в новом, извращённом обличье.


Она не слышала визга женщины-резонатора. Она ощутила его как разрыв в самой ткани смысла. Её собственные шрамы-руны на мгновение вспыхнули ослепительной, белой болью, словно их тоже пытались стереть и выжечь на их месте догмы из Грамматикона.


Страх перед голосом достиг в этот миг своего апогея. Но то был ужас не за себя. То был леденящий душу трепет перед этим – новым, уродливым резонансом, что прорвался в реальность, словно кинжал сквозь ткань мироздания. Он не творил и не разрушал – он калечил. Искажал саму душу вещей, переписывая её на чужой, чудовищный лад.


Что-то внутри неё, незримая нить, связывающая её с тишиной между слов, внезапно натянулась, стала раскалённой проволокой, впивающейся в самое нутро. Этот феномен, этот голос-паразит, был одновременно и ключом, и проклятием. В его силе таилась возможность всё изменить, но в его природе – угроза, что её культура может быть не просто стёрта, но осквернена, превращена в собственное подобие и обращена против самой себя.


В этот миг её роль определилась с пугающей, неумолимой ясностью. Она была не воителем. Она была Памятью. И то, что она только что «услышала» – этот акт семантического осквернения, исходящий от невидимого источника, – должно быть остановлено. Не силой, не ответным насилием, что лишь порождают новых гибридных чудовищ. Но возвращением к истоку. К тишине, что была до слов. К молчанию, что являлось не пустотой, а изначальной, нетронутой целостностью.


Бойня стихла. Поле замолкло, но не обрело покоя. Его наполнял новый, отвратительный гул – гул переписанных душ, беззвучно шепчущих на языке своих мучителей. Ирина медленно опустила руки. Свечение её шрамов угасло. Боль отступила, сменившись ледяной, безжалостной решимостью.


Призрачному виновнику этого кошмара, чьё присутствие она лишь смутно ощущала как рану на лике реальности, нужно было не просто противостоять. Его следовало научить. Научить слышать тишину меж слов, прежде чем его собственный голос, этот чудовищный гибрид, уничтожит всё, что ей было дорого. И если для этого потребуется её жертва – дабы свершить ритуал, что вернёт миру его изначальное, до-лингвистическое молчание, или чтобы передать предупреждение ценою собственного растворения, – она была готова. Её молчание было её крепостью, её темницей и её последним, самым грозным оружием.


Он не увидел её сразу – лишь ощутил, как бойня вокруг замирает, подчиняясь незримому дирижеру. Гул, шипение, хруст костей – всё это отступило, сменившись звенящей, напряжённой тишиной, что была губительнее любого крика. И тогда он заметил её.


Она стояла в стороне от кровавой вакханалии, не шелохнувшись, будто призрак, воплотившийся из самого пара безумия. Ирина. Её имя пришло в его сознание не как звук, а как форма, как очертание пустоты. Её лицо было молодо, но изуродовано не временем, а намерением. По всей коже, от висков до шеи, тянулись шрамы – не случайные, а выведенные с хирургической, безумной точностью. Архаичные руны, знакомые и чужие одновременно, буквы мёртвого алфавита, вписанные в живую плоть. Они не кровоточили, они просто были – бледные, выпуклые швы на холсте её кожи.


Но главным были её глаза. Огромные, почти полностью лишённые цвета, они были устремлены на него. И в них не было ненависти солдата, не было ярости фанатика. В них читалась леденящая смесь – бездонный, первобытный ужас, столкнувшийся с шокирующим, невозможным узнаванием. Она смотрела на него так, будто видела не человека, а ходячий диагноз, воплощение самой болезни, которую она изучала всю жизнь.


Её рука, тонкая и бледная, поднялась. Простой, скупой жест – ладонь, обращённая к её людям. И партизаны, эти живые инструменты семантического разрушения, замерли. Их дикие, нечеловеческие движения прекратились, будто их выключили. Тишина стала абсолютной, давящей, полной невысказанных слов и недошедших стонов.


Ирина сделала шаг. Затем другой. Она шла через поле боя, усеянное результатами её ритуалов и заклинания Алексея, не глядя на распоротые тела, на дымящиеся трупы. Её взгляд был прикован к Алексею. Он, прижавшийся к камню, чувствуя, как под его кожей шевелятся чужие буквы, не мог пошевелиться. Он был парализован этим взглядом, в котором читался приговор и вопрос одновременно.


Она остановилась в шаге от него. От неё пахло пылью древних склепов, сухими травами и озоном от мощной, неимперской магии. Её рука с шрамами-рунами медленно поднялась и коснулась его левого запястья – там, где когда-то пылала татуировка «Воля», а теперь зияло почерневшее, обугленное пятно, сочащееся сукровицей и болью.


Прикосновение было ледяным.


И в его разуме вспыхнуло солнце.


Не образ. Взрыв. Целая вселенная ощущений, похороненных под толщей имперских догм.


Запах. Не пепел и не пыль шахт. Тёплый, сладковатый запах кожи его матери, смешанный с дымом очага и горьковатой полынью, что она добавляла в чай. Запах дома. Запас, который он считал навсегда утраченным, выжженным в штольне Логараҥ.


Звук. Низкий, певучий голос, напевающий колыбельную на том самом, запретном языке. Не слова – мелодия, обволакивающая, безопасная, вплетённая в самую ткань его детства. Звук, от которого переставало болеть.


Ощущение. Шершавая, но нежная ткань её платья у его щеки. Тяжесть и тепло её руки на его спине. Абсолютное, безоговорочное чувство защищённости.


Это длилось лишь мгновение – чистый, незамутнённый кусок рая, вырванный из небытия.


И тут же, в тот же миг, в ту же точку на запястье, вонзилась адская боль.


Не память о боли. Сама боль. Та самая, что сопровождала нанесение имперской татуировки. Ощущение раскалённой иглы, вжигающей в плоть и кость ядовитые чернила приказа, выжигающей его собственную «Волю» и вписывающей на её место чужую. Боль, которая была не физической пыткой, а насилием над душой. Боль предательства, когда его отец молча наблюдал, как из его сына вытравливают наследие матери.


Он закричал. Беззвучно. Его горло свело спазмом, и из груди вырвался лишь хриплый, сорванный выдох. Он рухнул на колени, выдернув руку из её ледяной хватки, и обеими ладонями вцепился в своё запястье, пытаясь сдержать боль, которая была одновременно и прошлой, и настоящей.


Он поднял на неё глаза, залитые слезами агонии. Ирина смотрела на него, и в её бесцветных глазах не было ни жалости, ни торжества. Лишь понимание. Глубокое, бездонное, страшное понимание цены, которую заплатили они оба.


Она не произнесла ни слова. Её шрамы-руны казались темнее на бледной коже. Она сделала шаг назад, растворяясь в сгущающихся сумерках и вязком дыме горящего смысла, оставив его одного – с выжженной памятью о тепле и свежей, живой болью от старых ран.


Туман, рожденный испарениями с поля семиотической бойни, был не влажным и прохладным, а густым, тягучим и тёплым, как пар от только что вскрытых внутренностей. Он впитывал в себя запахи палёной плоти, озона и горькой пыли распавшихся слов, создавая удушливый миазм, в котором пульсировали остаточные боли.


Партизаны отступали бесшумно, как призраки, унося с собой не столько раненых, сколько искалеченные тексты собственного бытия. Их движения были отточенными, лишёнными суеты – ритуалом собирания разбросанных страниц из книги их сопротивления. Они уносили того, чьи кости сложились в немой крик, и ту, чьи легкие теперь были испещрены обугленными строфами имперского гимна. Они были живыми катафалками для самих себя.


Ирина отступала последней. Её фигура, худая и прямая, казалась стержнем, вокруг которого сгущался этот безумный туман. Её бесцветные глаза, два озера льда в бледном лице, были прикованы к Алексею. Он лежал на земле, скрючившись калачиком вокруг своей окровавленной руки, без сознания, измученный битвой внешней и внутренней. Его тело было полем боя, где только что сошлись Империя, Повстанцы и чудовище его собственной природы.


Она смотрела на него, и в её взгляде не было ни ненависти, ни триумфа. Было нечто более страшное – холодное, безжалостное понимание. Он был симптомом. Гнойником на теле реальности, вскрывшимся самым чудовищным образом. И он же был ключом. Картой, ведущей в самое сердце язвы.


Её взгляд, полный этого леденящего знания, скользнул с его бездыханной формы на фигуру, заслонившую его. Корвус.


Старый солдат стоял над Алексеем, его могучая, измождённая грудь тяжело вздымалась. В его руке был зажат меч, но он не был направлен на отступающих. Он был опущен, его острие направлено в грязь. Корвус не смотрел на партизан. Его взгляд, выжженный и усталый, был устремлён в пустоту перед собой, но всё его тело, каждая жила, было напряжено, как у зверя, готовящегося принять последний бой. Он был скалой. Утёсом, о который должны были разбиться волны, если бы они вернулись. Он стоял, защищая не имперского лингвиста, не учёного, а того, с кем делил скудную похлёбку и немое товарищество в аду Пограничья.


Их взгляды встретились на мгновение – ледяные озёра пророчицы и выжженные угли солдата. Между ними не пролетело ни слова, ни мысли. Лишь молчаливое признание двух сил, двух видов долга, столкнувшихся на окровавленном пороге. Долга хранителя, видевшего в Алексее и болезнь, и лекарство. И долга воина, видевшего в нём всего лишь своего.


Ирина медленно, почти ритуально, подняла руку. Не для заклинания. Для прощания. Её пальцы, испещрённые шрамами-рунами, коснулись её собственного виска, а затем медленно повели в сторону, словно стирая невидимую надпись. Жест был одновременно и благословением, и проклятием, и обещанием.


Мы не закончили, – говорил этот жест. Это была лишь первая глава.


Затем она развернулась и шагнула в стену тумана. Её силуэт растворился в нём мгновенно, будто её и не было. Вслед за ней исчезли последние тени её людей. Тишина, которую они оставили после себя, была громче любого крика. Это была тишина затаившегося дыхания, тишина незаконченного предложения, тишина раны, которая только начала сочиться.


Корвус не двигался ещё долго, вслушиваясь в эту тишину, пытаясь уловить в ней обман, затаившуюся угрозу. Потом, с тихим, скрипучим выдохом, он опустился на одно колено рядом с Алексеем. Он воткнул меч в землю и грубо, но без жестокости, перевернул тело учёного на спину.


Алексей был бледен, как смерть. На его губах запекалась пена, смешанная с кровью. Его правая рука, та, что была очагом чумы, лежала безвольно, но под кожей что-то шевельнулось – слабо, словно последняя судорога умирающего насекомого. Не буква, не глиф. Просто мышечный спазм. Надежда? Или предвестник новой, ещё более страшной бури?


Корвус снял с себя потрёпанный плащ из грубой кожи и накрыл им Алексея. Жест был почти отеческим. Он посмотрел на опустошённое поле, на дымящиеся руины, на небо, окрашенное в грязные, багровые тона – отблеск горящего смысла.


«Тишина», – подумал он, вспоминая свой недавний разговор с Алексеем о козах, мёде и вине, пахнущем кровью земли. Этой тишины здесь не было. Здесь была пустота. Выжженная, мёртвая пустота, в которой эхом отдавались последние, несказанные слова.


Он положил свою грубую, шрамистую ладонь на лоб Алексея, проверяя жар. Кожа была холодной и липкой.


«Держись, учёный, – прошептал он хрипло, его голос был похож на скрип гравия по камню. – Самое страшное… только начинается.»


И в этот момент камень-стон в кармане Алексея, забытый и неподвижный все это время, издал тихий, сдавленный звук. Не стон боли. Не стон тоски. Нечто иное. Звук, похожий на щелчок поворачивающегося в скважине ключа.

## Эпизод седьмой.


Прах героя.


Возвращение в лагерь в ближайшем городе напоминало похоронную процессию, в которой роль покойника исполнял он сам. Алексей брел, почти не чувствуя ног, опираясь на плечо Корвуса. Его тело было пустой, звенящей скорлупой, внутри которой бушевала чума осознания. Солдаты, эти безликие местоимения, смотрели на него с новым выражением – не с презрением к каторжнику, а с животным, пугливым уважением. Они видели, как из руин вырвалась сила, обратившая мятежников в дымящиеся свитки. Они не знали цены. Они видели лишь результат.


Его отвели не в барак, а в заброшенную кладовку, служившую лазаретом. Воздух был густ от запаха крови, гнили и имперских антисептиков, пахнущих чернилами и тоской. Его уложили на жесткую койку. Кто-то промыл раны, кто-то наложил повязку. Все делалось молча, с той же ритуальной отстраненностью, с какой хоронили мертвых.


Дверь закрылась, оставив его одного в полумраке, освещенном лишь тусклым светом больного кристалла в стене. И тут стены рухнули. Не каменные – внутренние.


Он закрыл глаза, и перед ним всплыли не лица солдат, а лица «их».


Женщина с резонансным деревом. Ее глаза, полные не ненависти, а любопытства. «Чужой. Но слышишь. Почти свой…»


Повстанец, чья кожа побелела и покрылась клеймящими лигатурами. Его немой крик, его тело, корчащееся в агонии не от боли, а от осквернения самой его сути.


Ирина. Ее ледяное прикосновение, выжегшее в его памяти и рай, и ад. Ее взгляд – не ненависть, а «понимание». Понимание того, кем он был на самом деле.


«Глотка». Не семантические террористы, стремящиеся обрушить реальность. Они были… библиотекарями. Хранителями. Последними врачами в доме для умалишенных, каким стал этот мир. Они не нападали на Империю. Они пытались остановить кровотечение из швов реальности, которые Империя сама же и разрывала своими догмами.


А он… он был вирусом. Слепым орудием. Он не просто воевал на стороне своих тюремщиков. Он совершил акт святотатства, худший, чем простое убийство. Он осквернил последние святыни. Переписал живые манускрипты сопротивления на язык своих палачей.


Тошнота подкатила к горлу, едкая, горькая. Он сгорбленно повернулся на бок и его вырвало на грязный пол. Выходила лишь желчная вода и крошки «хлеба из пыли». Его тело, уже пустое, пыталось извергнуть яд, отравлявший его душу.


Он вспомнил свой циничный триумф в Академии, когда смотрел на декламатора Эхо. «Живой мертвец. Торговец наследием. Какое жалкое существование». Ирония была столь чудовищной, что он издал хриплый, беззвучный смешок, больше похожий на предсмертный хрип. Он был хуже. Он был могильщиком, который не просто продавал кости предков, а раскапывал могилы и насильно переодевал скелеты в мундиры врага.


Жалость к себе накатила густой, удушающей волной. Он был всего лишь ученым. Сыном, разрывающимся между двумя мирами. Он хотел понять, а не уничтожать. Его использовали. Сломали. Превратили в оружие. Эта мысль была сладким ядом, соблазнительной пропастью, в которую так хотелось рухнуть и раствориться. «Я не виноват. Я жертва. Меня заставили».


Но затем, сквозь этот нарциссический туман, проступили другие лица. Лица Безъязыких. Их агония. Не та, что причинили имперские клинки, а та, что причинил он. Их переписанные, дымящиеся души. Они были жертвами. Настоящими. А он – палачом. Соучастником, чьи руки были по локоть в чернилах, пахнущих паленой плотью и распадом.


Он сжал свою правую руку – ту, что была чиста и стерильна. Та самая, из-под кожи которой выползла эта чума. Он снова почувствовал тот ужасающий прилив гибридной силы, эту гремучую смесь имперского порядка и дикого хаоса. И его охватил не страх, а отвращение. Отвращение к самому себе, к этой силе, к своей загрязненной крови.


Он был мостом, как сказал Кассиан. Но не мостом к пониманию, а мостом, по которому варвары прошли в последнее святилище, чтобы осквернить его.


В углу комнаты, на стопке пустых мешков из-под провизии, сидел Корвус. Он молча смотрел на Алексея, его лицо было каменной маской, но в глазах, этих выжженных углях, тлела искра чего-то сложного. Не осуждения. Не одобрения. Признания.


– Они хорошие воины, – тихо сказал Корвус, его голос был похож на скрип камня по камню. – Дисциплинированные. Жесткие. Знают местность. – Он сделал паузу, глядя в пустоту. – Мы выжигали их поселения в ущелье Ксанаталь. Во время Клинка. Дети… их дети смотрели на нас так же, как ты сейчас.


Алексей сжался. Он не хотел этих признаний. Он не хотел, чтобы этот грубый солдат, становится его исповедником.


– Они не террористы, – прошептал Алексей, его голос был сорван и хрипл. – Они… сопротивляются.


Корвус медленно кивнул.

– Все сопротивляются. Просто у кого-то есть меч, а у кого-то – перо. А у кого-то… – он бросил взгляд на правую руку Алексея, – есть вот это. Не важно, как называться. Важно, за что умирать. Или ради чего убивать.


Дверь отворилась, пропуская внутрь полоску тусклого света. В проеме стоял младший офицер, его мундир был залит грязью и темными пятнами, но не кровью, а чем-то иным, маслянистым.


– Заключенный 747-Алексей. С вами желает говорить Архивариус Кассиан.


Ледышка страха, знакомая и почти уютная после адского хаоса его собственных мыслей, ткнулась Алексею в живот. Кассиан. Холодный, безжалостный расчет.


Его подняли и повели через лагерь. Солдаты расступались. Некоторые смотрели с подобострастием, другие – с опаской. Он был для них не человеком, а явлением. Орудием, которое сработало.


Кабинетом Кассиана на этот раз была одна из повозок, превращенная в импровизированный командный пункт. Внутри пахло все теми же стерильными чернилами и остывшим металлом. Кассиан сидел за простым складным столом, его безупречно белый мундир казался кощунственным пятном в этом царстве грязи и смерти. Перед ним лежал свежий свиток.


– Статистически маловероятный исход, – начал Кассиан без предисловий, его сухой, безжизненный голос был глотком ледяного воздуха после угара самоистязания. – Коэффициент семантической эффективности вашего… вмешательства… превзошел все ожидаемые модели. Подавление очага ереси признано успешным.


Алексей стоял, не в силах поднять глаз. Он смотрел на свои ботинки, покрытые грязью и пеплом. Пеплом сожженных манускриптов. Пеплом живых людей.


– Однако, – продолжил Архивариус, и в его голосе впервые прозвучала тончайшая, как лезвие бритвы, нота чего-то, что можно было принять за интерес, – зафиксированы побочные эффекты. Неканонические лингвистические паттерны. Спектральный анализ остаточных явлений указывает на гибридизацию протокола «Стерилизации» с архаичными морфемами уровня KOR'G'TH.


Он поднял на Алексея свой ледяной взгляд.

– Вы не просто подавили угрозу, заключенный 747-Алексей. Вы… переформатировали ее. Интересно. Крайне интересно.


Алексей почувствовал, как по спине бегут мурашки. Этот человек видел не ужас, не кошмар, не акт чудовищного осквернения. Он видел «интересные» данные. «Статистически маловероятный исход».


– Они… они не были террористами, – снова прошептал Алексей, и на этот раз его голос дрогнул от бессильной ярости. – Они хранили…


– Они хранили ересь, – ровно перебил Кассиан. – Их функция в семиотическом балансе реальности была деструктивной. Они поддерживали шрамы, а не лечили их. Ваша сила, как ни парадоксально, оказалась более… хирургической.


Хирургической. Слово ударило Алексея с новой силой. Он видел, как «хирург» работает с женщиной-резонатором. Он чувствовал ее боль.


– Я… я не контролировал это, – выдохнул он.


– Пока что, – поправил Кассиан. – Но потенциал очевиден. Ваша ценность как инструмента возросла. Протокол «Тень Согласного» получает новое, приоритетное направление. Мы нашли более… продуктивное применение для вашей уникальной… загрязненности.


Он сделал пометку на свитке.

– Отдохните. Завтра мы продолжим. Есть и другие шрамы, требующие вашего… внимания.


Алексея отпустили. Он побрел обратно к своей конуре, чувствуя, как земля уходит из-под ног окончательно. Он не был героем. Не был даже жертвой. Он был инструментом, который нашли и с удовлетворением констатировали: «остро заточен».


Он вернулся в кладовку-лазарет и рухнул на койку. Корвуса уже не было. Он был один. Словно во сне, его рука потянулась к карману. Камень-стон был все так же холоден. Он сжал его в ладони, и сквозь одеревеневшие пальцы почувствовал слабую, едва уловимую вибрацию. Не стон. Не щелчок. Нечто среднее. Звук треснувшей скорлупы.


Он прижал камень ко лбу, к виску, где стучала кровь и пульсировала боль. Он ждал, что камень передаст ему очередную порцию онтологической агонии. Но вместо этого пришло нечто иное.


Тишина.


Не пустота, не мертвая тишина имперского порядка. А густая, насыщенная, живая тишина леса после дождя. Тишина, в которой слышен шепот корней и дыхание земли. Тишина, которую так жаждал Корвус.