# Дело Виктора Уотсона

Яков Морозевич

Загадочная смерть 92-летнего ветерана в лондонской церкви вовлекает детектива Брука Дилмана в запутанное дело, где нацистские тайны прошлого переплетаются с убийствами в настоящем. Единственный свидетель – бездомный, чьим словам никто не верит. Чтобы раскрыть правду, детективу предстоит не только опередить убийцу, но и столкнуться с тайнами, которые кто-то готов охранять ценой новых жертв.

## Глава 1

Четверг, 21 апреля 2016 года


Северный Лондон


В этом иссеченном шрамами старике, что пил в одиночестве, было нечто цепляющее.

По крайней мере, так казалось молодому австралийскому бармену, который поглядывал на него между подачей пива. Остальных посетителей паба в Северном Лондоне куда больше интересовал матч Премьер-лиги с участием «Арсенала», перенесенный на четверг из-за перегруженного графика. Шестьдесят тысяч болельщиков смотрели игру вживую всего в полумиле отсюда, но благодаря большим экранам и пиву мало кто в пабе чувствовал себя обделенным. За маленьким столиком на отшибе сидел старик.

Стоящий у боковой стены столик давал двойное преимущество: приличный вид на экран над головой и прямой путь до края стойки, что не ускользнуло от внимания самого возрастного посетителя заведения. Когда он в третий раз вернулся за добавкой, молодой австралиец наконец получил шанс его обслужить.

Ростом около 173 сантиметров в своем твидовом костюме (в лучшие годы, пожалуй, дотягивал до 178), уцелевшие седые волосы были аккуратно зачесаны набок, а водянистые голубые глаза смотрели из глубоко изборожденного морщинами лица. Внутренний голос бармена уже окрестил его «Дедом»… но по-настоящему привлекли его внимание старые травмы.

Верхняя треть левого уха у Деда отсутствовала, а нос явно не раз был сломан, причем без помощи медиков. Но больше всего бросался в глаза шрам на шее – такой карикатурный, горизонтальный, с неуклюжими вертикальными швами, что сразу наводил на мысли о Хэллоуине. Создавалось впечатление, будто мужика гильотинировали, а потом он заново пришил себе голову на место.

Слегка смутившись, бармен понял, что слишком долго пялится на его шею. Древние голубые глаза теперь смотрели прямо на него, терпеливо ожидая заказа.

– Простите, приятель, засмотрелся. Что вам налить?

Дед стоял достаточно близко к нужному ему крану, чтобы дотронуться до него, а затем поднять один палец.

– Без проблем.

Бармен взял граненую пивную кружку и начал наливать, размышляя, способен ли человек перед ним вообще на речь. Несмотря на свою яркую выраженность, шрам выглядел так, будто его нанесли очень давно, и теперь он просто стал частью складок и морщин стареющей кожи.

– Вы сегодня их уже изрядно приметили.

Он кивнул в сторону пивной колонки, все еще не уверенный, способен ли Дед на ответ.

– У меня день рождения, – последовал ответ, вызвавший такое удивление, что пиво пролилось через край. Вместо ожидаемой немоты голос оказался вполне внятным. Сжатым, старомодным, напомнившим бармену черно-белое кино.

– Что ж, с праздником вас, сэр, – сказал он, заменив свое обычное «приятель» на слегка неуклюжую попытку почтительности. Он вытер вогнутые грани кружки бумажной салфеткой и поставил пинту перед заинтересовавшим его клиентом, заметив аккуратную стопочку мелочи, уже лежавшую на стойке.

– Можно спросить, сколько вам исполняется? – добавил он, испытывая неподдельное любопытство (Деду на вид могло быть и девяносто, и все сто). Старик поднял обе руки ладонями вперед, растопырив пальцы, словно фокусник, демонстрирующий публике, что у него в руках пусто.

– Сбился со счета, – ответил он, пошевелив обрубком, оставшимся от его мизинца на левой руке.

Бармен скривился. – Ой! И как это вы?

Вопрос о пальце при наличии куда более очевидных повреждений казался слегка нелепым, но представился же удобный повод. Он как раз читал книгу о лондонских бандитах 1960-х и начал подумывать, не был ли этот тип одним из них. Или, по крайней мере, не их ли жертвой.

Дед положил руки на стойку и придвинулся чуть ближе.

– Мышеловка.

Он сохранял каменное выражение лица ровно столько, чтобы бармен успел проявить недоумение не понимая, шутка ли это. Затем старик откинул голову назад и рассмеялся. На одно абсурдное мгновение представилось, будто шея вот-вот разойдется по шву и голова отвалится вовсе.

Шотландский акцент прервал эту странную мысль: – Эй, Дэнни! Какого хрена? Там будешь стоять до утра?

Младший сотрудник кивнул управляющему и собрал со стойки стопку монет.

– Ну, надеюсь, вам подарили много открыток, – сказал он, пытаясь завершить разговор на легкой ноте, но тут же поморщился от собственного покровительственного тона.

– Открыток? – переспросил Дед, осторожно неся свою пинту. – Не люблю я открытки.

Спустя пять минут после финального свистка Дэнни увидел, что его странный новый знакомый собирается уходить. Тот держал в руке трость и похлопывал по карманам твидового пиджака, словно проверяя, все ли на месте. Бармен наблюдал, как «Дед» направился к выходу, и с облегчением заметил, что кто-то уже протянул руку, чтобы придержать для него дверь. Он уже наливал следующую пинту, когда тот же маршрут проделал загорелый мужчина в темно-синей спортивной куртке.

Так же, как и Дэнни, он заинтересовался стариком. Казалось, он хотел его убить.


## Глава 2

Постукивая тростью, иссеченный шрамами старик прошел через внутренний дворик паба и вышел на улицу, где сливались в едином потоке девять миллионов случайных душ, с которыми ему довелось делить этот город. Он направился по Холлоуэй-роуд. До дома можно было добраться разными путями, но кое-что увиденное в пабе заставило его выбрать именно этот маршрут. Он надеялся, что ошибся.

Грохочущий, густой от сигналов транспорта поток в дни матчей становился еще плотнее, а пешеходов расцвечивали яркие вспышки – болельщики в красных футболках «Арсенала» спешили по своим излюбленным послематчевым пивным. Спустя несколько минут неспешной ходьбы старик присоединился к группе людей, ждущих у пешеходного перехода, и воспользовался моментом, чтобы под предлогом наблюдения за дорогой оглядеться… Никаких признаков того человека, что привлек его внимание в пабе. Возможно, ему просто почудилось.

На всякий случай он решил придерживаться своего плана. В конце концов, если его внутреннее чутье не подвело, то благополучное возвращение домой лишь отсрочило бы неизбежное, его бы просто нашли и прикончили в другой раз. Нет, единственный способ выжить… если дело дошло до крайности… это нанести удар первым. И чтобы этот удар был точным.

Впервые он заметил его вчера утром, за завтраком в кафе. Дело было не столько в том, что тот выглядел чужаком, это бывает часто, сколько в его тихой, но упорной попытке не выделяться, подражая окружающим. Да, и еще в тех украдливых взглядах, что старик успел подметить в старинных настенных зеркалах кафе. Реклама бульонных кубиков, дрожжевой пасты и какао. Легко подумать, что можно спрятать свой взор среди замысловатых шрифтов и румяных персонажей, украшавших зеркальную поверхность.

Так или иначе, его шестое чувство зазвенело достаточно громко, чтобы он совершил редкий для себя звонок-предупреждение единственному человеку, кто, возможно, тоже был в том же «списке». Единственному, кто знал правду. Он сомневался, что придется звонить снова. Тот, кто был на другом конце провода, звучал слабым. Природа наверняка управится с ним раньше любого киллера.

Мысли о том происшествии в кафе все еще не отпускали старика, когда он снова увидел то же лицо в пабе. Что-то подсказало ему, что тот здесь, еще до того, как он его заметил. Ничего мистического, просто боковое зрение передало распознанную угрозу прямиком в подсознание (он верил в грубые инстинкты выживания, порожденные эволюцией, куда больше, чем в мистическое).

Так или иначе, незнакомец был здесь. Пытался снова выглядеть как местный, не упуская свою цель из виду. Инстинкты старика отказывались сдаваться возрасту, даже если его телу пришлось подчиниться. Да, он все понимал. И что происходит, и что нужно делать. Он, конечно, убивал и раньше – много раз. Но очень давно. И уж точно не на десятом десятке жизни. Он надеялся, что пинты выпитого для храбрости успокоят нервы и разомкнут закостеневшие суставы…

Под аккомпанемент пронзительного писка десяток ждущих пешеходов хлынули на противоположный тротуар. Лихач на прокаченном хэтчбеке вынужден был остановиться и выразил свое неодобрение, взревев двигателем. В ответ на него обрушился град оскорблений и недвусмысленных жестов от болельщиков, все еще возбужденных игрой.

Добравшись до другой стороны, пешеходы могли либо идти дальше по главной дороге, либо срезать через Мэдрас-Плейс, мимо территории церкви Святой Марии Магдалины. Старик выбрал иной путь. Он направился прямиком в сумрак церковного двора.

Мощеная площадка была достаточно освещена уличными фонарями, но дальше зрелые деревья и внушительная сама церковь сводили на нет любое окружающее сияние. Немногочисленные огоньки на церковной территории в основном были разбиты или отсутствовали. Он придерживался гравийной дорожки, идущей вдоль 200-летнего здания – черные ограды по периметру и не украшенные окна создавали казенную атмосферу, больше подходящую для проповедников, вещающих о грехе и возмездии, чем для улыбчивых священников с гитарами.

Он шел вперед, постукивая тростью. Слева возвышалась церковь. Справа, среди древних деревьев, виднелась лужайка, усеянная семейными усыпальницами XIX века – каменными, гробообразными, такими, что с скрипом распахиваются в дурных хоррор-фильмах. Он напрягал слух, пытаясь уловить шаги позади, но шум дорожного движения и естественная возрастная тугоухость мешали ему. Все же, если ему удастся добраться до другого конца без происшествий, он спишет все на ложную тревогу. Черт побери, он мог бы даже вознаградить себя дополнительной порцией виски перед сном, за то, что спустя столько времени все еще сохраняет бдительность.

Именно тогда, когда он приблизился к фасаду церкви, он услышал шаги. Тихие, но настоящие. Он перестал думать о том виски. Конечно, все еще оставался шанс, что эти шаги предназначены не ему, хотя в глубине души он знал, это не так.

Чтобы окончательно убедиться, когда тропинка, достигнув угла церкви, поворачивала на 90 градусов налево – к колоннам и ступеням главного входа – старик пошел прямо. На траву. Шаги позади него сохраняли ритм еще несколько секунд, а затем, как и ожидалось, стихли. Его преследователь тоже сошел с дорожки. Теперь сомнений не оставалось. Ждать пришлось недолго…

– Виктор Уотсон.

Голос заполнил пустоту, оставленную приглушенными шагами. Старик остановился и тяжело оперся на трость, но не обернулся. Никакого удивления. Лишь мрачное чувство неизбежности, что приходит с долгожданной и неприятной встречей.

– Хорошее имя, – продолжал голос.

Виктор почувствовал, как преследователь приближается. Их плечи слегка коснулись, когда тот прошел мимо. И вот человек в темно-синей спортивной куртке уже стоял перед ним.

– Виктор… Победитель… Но не сегодня.

Акцент не был родным британским, но и определить его было нельзя. Такой себе общеевропейский английский с американским оттенком. Виктор уставился на своего более молодого противника. Тот стоял близко. В скудном свете все же можно было разглядеть загорелую кожу и темные коротко стриженные волосы. Светлые чиносы и светло-голубая рубашка под спортивной курткой создавали впечатление хорошо одетого туриста. Да, так оно и было. Турист. Но что-то в квадратной форме челюсти и плеч, в развитой мускулатуре шеи намекало на менее безмятежные занятия.

– Я знаю, кто ты, – сказал Виктор.

– Тогда ты знаешь, что будет дальше, – ответил Турист.

Виктор прервал поединок взглядов и пожал плечами, демонстрируя свое принятие судьбы.

– Что ж, если уж на то пошло, старина, позволь мне по крайней мере выкурить сигарету.

Он похлопал левой рукой по наружному карману твидового пиджака, нахмурился и повторил то же с другой стороны, перекинув трость на большой палец, чтобы похлопать по правому карману. Короткое «А» и подтверждающий кивок дали понять, что он нашел то, что искал. Вся эта сцена была небольшим спектаклем.

Неловко пытаясь засунуть руку в карман, с тростью, все еще висящей на пальце, он вскоре сдался. Вместо этого он снова поставил трость на землю и слегка наклонил ее ручку в сторону молодого человека, жестом предлагая ему подержать.

– Не поможете? – попросил он.

Не дождавшись помощи, Виктор просто отпустил ручку и засунул освободившуюся руку в карман пиджака. Трость постояла прямо секунду, а затем начала падать вперед…

Подавив в себе порыв поймать ее, какая-то глубокая подозрительность заставила Туриста бросить взгляд на предмет, движущийся в его сторону. Едва он это сделал, как почувствовал неладное.

Даже не дожидаясь, чтобы поднять глаза, он резко выбросил левую руку туда, где, как подсказывала память, должна была быть правая кисть Виктора. Он поймал ее как раз в тот момент, когда рука появлялась из кармана пиджака. Смесь облегчения и досады на себя самого отразилась на его лице, когда он поднял глаза.

– Ты не куришь, – сказал он.

Не ослабляя железной хватки на запястье, он вытащил руку полностью из кармана. Клинок в руке Виктора был так хорошо ухожен, что блестел даже в полумраке. Автоматический нож, ловко замаскированный под перьевую ручку в сложенном состоянии. Снаряжение неплохое. Надо отдать старику должное. Почти век на земле, а он все еще готов драться, резать и убивать ради еще нескольких мгновений жизни.

– Ты должен был поймать трость, – сказал Виктор.

– Теперь я это понимаю.

Турист сжал худое запястье, заставляя Виктора ослабить хватку на оружии. Эффекта не было никакого. Старик был силен. Не так, конечно, как молодой, но куда сильнее, чем можно было предположить. Наконец раздался хруст – старая кость поддалась, и нож упал на землю. Виктор лишь раз медленно моргнул, но не издал ни звука.

– Хорошо, – сказал Турист. – А теперь, думаю, у тебя есть кое-что еще для меня.

Не отпуская сломанное запятье, он просунул свою свободную руку во внутренний карман твидового пиджака Виктора. Рука вынула оттуда золотую медаль. Турист на мгновение задержал на ней взгляд, не упуская из виду четыре с половиной пальца левой руки Виктора на случай, если тот попробует еще что-нибудь.

– Зачем ты все еще носишь это с собой? – спросил он.

– Она напоминает мне о втором шансе, который мне дали, – ответил Виктор.

Взгляд Туриста скользнул по старым травмам старика. Отсутствующая верхняя часть левого уха, избитый нос, ужасное лоскутное одеяние на шее. Затем он посмотрел в те самые водянистые голубые глаза… На мгновение ему показалось, что он смотрит сквозь них, прямо вглубь того насилия и жестокости, что привели их обоих к этой точке.

– Что ж, – наконец произнес Турист. – У меня для тебя есть послание.

Он сказал это кратко. Меньше дюжины слов. И, помимо отдаленной полицейской сирены и оглушительного удара его головы о каменную гробницу, это стало последним, что Виктор Уотсон услышал в своей жизни.


## Глава 3

Пятница, 22 апреля 2016 года


Сообщение по рации положило резкий конец хорошему настроению, что было готово овладеть детективом-констеблем Бруком Дильманом. До конца его последней ночной смены оставалось два часа, и в мыслях у него уже были пара кружек пива с утра. Теперь же на пути встал труп. Да еще и на церковном кладбище. Прямо-таки решили сэкономить на посредниках.

Лет двенадцать назад, ближе к началу карьеры, Брук, вероятно, отложил бы свои эгоистичные мысли и выдал бы какую-нибудь банальность вроде «заставляет задуматься о вечном». Спустя время он перестал это чувствовать, но продолжал говорить. Теперь он не делал ни того, ни другого. Он просто злился из-за сорвавшегося пивка.

Исходящее от него молчание заполнило штабной автомобиль без опознавательных знаков настолько, что его старший коллега на пассажирском сиденье счел нужным попытаться разрядить обстановку.

– Да бля, Брук. Выше нос, пацан, – сказал детектив-сержант Кев Пэдмор. – Пьяный труп на погосте? Разрулим в рекордные сроки. Гарантия.

В отношениях в отделе уголовного розыска обходились без многих формальностей, принятых у сотрудников в форме, хотя кое-какие странности оставались. Например, когда 36-летнего детектива-констебля называл «пацаном» детектив-сержант, который был всего на несколько лет старше.

– Надеюсь, ты прав.

Следы детства Брука в Ботсване в его речи слегка поблекли за пару последних десятилетий. Но несравнимо медленнее, чем его текущий энтузиазм.

– Конечно, я чертовски прав. Хочешь, поставь секундомер.

Брук выдал полуулыбку в ответ на его быструю, на восточнолондонский манер, речь и глянул на часы на приборной панели… 5:16. Еще полно времени, чтобы, как планировалось, потягивать свой первый «Гиннесс» в «Фокс энд Энкер» к семи утра – если не будет никаких осложнений.

– Договорились, – сказал он.

– Отлично.

После краткой попытки Кева поднять настроение пара молча доехала до места, их кофе из круглосуточного «Старбакса» на Сент-Панкрас оставлял запотевшие круги на лобовом стекле. Как машина для борьбы с преступностью, высокий серебристый «Форд С-Макс» набирал мало очков за скрытность. Но внушительный набор регулируемых подстаканников по-прежнему делал его самым популярным выбором в сыскном отделе по ночам. Брук не был уверен, тот, кто заказывал его для автопарка, ничего не смыслил в полицейской работе или понимал в ней все.

Он пару раз щелкнул дворниками, пока мелкая морось придавала блеск Пентонвилл-Роуд и ночным автобусам, которые ползали по ней туда-сюда, словно огромные волы.

– Приём от 262…

Женский голос прозвучал из раций, что оба мужчины носили в карманах курток (у Брука – армейского зеленого цвета, купленная в магазине военторга, у Кева – фирменная, из переоцененной сети товаров для кемпинга). Она ждала подтверждения.

– Приём, – наконец ответил диспетчер, и её слегка приглушённые слова выдавали, что она говорит с набитым ртом.

– Мы оцепили место у церкви Святой Марии Магдалины. Я здесь с 548. Сообщу обновлённую информацию после приезда сыскного отдела.

Кев нажал кнопку на своей рации.

– Мы в пути.

На красном свете Брук потянулся за кофе и мельком увидел в зеркале заднего вида последствия ночного образа жизни. Его белая кожа была немного бледнее обычной – вечный загар юности давно исчез, а у серо-голубых глаз проступили новые морщинки. Темные волосы, как всегда, жили своей жизнью, но у висков определенно прибавилось седины. За неделю ночных смен также отросла густая щетина. Вся оценка заняла около трех секунд.

Добрались они меньше чем за пять минут. Полицейская машина встретила их, когда они свернули на Мэдрас-Плейс, светоотражающие элементы ее ливреи Столичной полиции подмигивали в приветствии, когда фары «С-Макса» скользнули по кузову. Брук притормозил у обочины и остановился перед ней. Справа от него низкая стена обозначала край церковной территории.

В патрульной машине был один человек – полноватый констебль на водительском месте. Брук узнал его пухлые черты по нескольким предыдущим встречам. Баз или Даз. Что-то вроде того. Он никогда не был от него в восторге. Коп в форме включил внутренний свет в машине и хохотал в мобильный телефон, одновременно запихивая в рот «Сникерс». Замечательно, подумал Брук. Освети себя, уменьши видимость снаружи, лишись возможности что-либо слышать и не обращай внимания на окружение. Вот это полицейский.

Кев пришел к тому же выводу менее аналитическим путем.

– О, нет, только не этот жирный мудак.

Брук вылез из машины под мелкий дождик. При своем росте 188 см и весе 104 кг он был не самым крупным офицером в участке, но выглядел настоящим бывшим регбистом, каким и был. У него были такие широкие плечи и мощные руки, что говорило больше о голландских генах и игнорировании рекомендаций по потреблению красного мяса, чем о порошковых добавках и занятиях в спортзале.

Любое медицинское сканирование многочисленных регбийных травм – с переменным успехом залеченных – сухожилий, связок и костей подтвердило бы первое впечатление. Именно поэтому он редко выходил из машины без пары неспецифичных щелчков и прострелов в спине и коленях.

Хотя Кев был чуть старше, у него не было таких трудностей. Всего на пару дюймов ниже, но с гораздо меньшей массой и накопленными повреждениями. Держал себя в форме, на уровне еженедельных игр в «пять на пять», он отрицал, что красит свои светло-каштановые волосы – уложенные гелем в стиле, слегка его молодившем, – но Брук в этом сомневался.

Оба детектива проигнорировали констебля «Сникерса».

Они перешагнули через низкую стену и вошли на церковный двор…

Боковой фасад церкви Святой Марии Магдалины возвышался перед ними. Перед ним сине-белая лента ограждения и луч фонарика, скользящий по земле. Чуть ближе – и они смогли разглядеть фигуру женщины-констебля, держащей белый журнал учета посещения места происшествия. Луч ее фонаря поднялся и на секунду задержался на них, прежде чем из вежливости погас. Брук и Кев показали свои удостоверения, приближаясь.

– Приятно иметь компанию, – сказала констебль, оставив неясным, относилось ли это к ее нерадивому коллеге в машине. Собранные светлые волосы были видны из-под никогда никому не шедшего женского варианта полицейской фуражки. Тот факт, что она сохранила свою заводскую форму – поля в стиле котелка еще не были загнуты по бокам, – выдавал в ней стажера.

Кев окинул взглядом территорию внутри ограждения, но не увидел никаких признаков тела. – Так мертвяк встал и свалил, что ли?

– Там, за этим, – сказала светловолосая констебль, кивнув на одну из гробниц. Кев приподнял ленту и пролез под нее.

– Можно я просто..? – женщина-офицер показала открытый журнал и помахала ручкой в направлении Кева, но он уже удалялся. Брук покачал головой от бестактности коллеги.

– Это детектив-сержант Пэдмор, – сказал он стажеру. Вблизи он понял, что видел ее пару раз в участке. Чуть выше среднего роста. Светло-голубые глаза. У нее была приятная манера, хотя ее моложавая внешность заставляла его чувствовать себя старым.

– Спасибо, – ответила она, сверяясь с часами и аккуратно записывая время и имя детектив-сержанта Пэдмора в журнал. Брук воспользовался возможностью взглянуть на нашивку с именем на липучке на левой стороне ее водолазки. «Констебль Сэндерсон». Может, где-то в далеких предках скандинавы.

– А вы детектив-сержант Брук, да? – спросила она, подняв взгляд, с ручкой наготове.

– Детектив-констебль. Но спасибо за повышение.

Он был рад, что Кева не было рядом, чтобы отчеканить неизбежное: «Детектив-сержант? Спаси нас, Господи!»

– И фамилия Дилман, – добавил он. – Д, И, Л, ман.

– Ой, простите, – сказала стажерка, записывая правильное имя. – Откуда я тогда взяла Брук?

Ее голос без акцента обладал некой теплой, дружелюбной интонацией.

– Ну, это мое имя. Так что вы прощены.

– Аааа, – последовал протяжный ответ, с морщинкой на носу и самоуничижительной улыбкой. – Как Брук Шилдс?

– Без «е» на конце. И без голливудского особняка.

– Жаль.

– Согласен.

Бруку нравилось с ней разговаривать, но он подумал, что, наверное, пора взглянуть на труп. Он достал фонарик и приподнял ленту ограждения.

– Проходите, если хотите, – сказал он. Не похоже, что в журнале вот-вот появится наплыв имен.

Констебль Сэндерсон на мгновение заколебалась, без сомнения вспомнив какие-то «можно» и «нельзя» из учебки по управлению местом происшествия, затем присоединилась к нему, направляясь к телу.

– Когда вы прибыли, был ли на месте тот, кто сообщил? – спросил он.

– Нет. Его телефон просто не отвечает. Девушка на линии сказала, что по голосу было похоже на человека, который пьяный возвращается домой с вечеринки.

– Счастливчик.

Они присоединились к Кеву с дальней стороны гробницы. Она была около восьми футов в длину, трех в высоту и такой же ширины, в нескольких ярдах от того места, где тропинка поворачивала налево, к входным ступеням церкви.

Трое офицеров смотрели вниз на безжизненное тело седовласого старика в коричневом твидовом костюме. Он лежал лицом вниз, перпендикулярно длинной стороне викторианской семейной усыпальницы, его ноги были неловко раскинуты, а руки создавали впечатление, будто он тянется к каменному монолиту.

Его голова была единственной частью, которая не лежала плашмя на земле. Она была прижата к гробнице, правой щекой к камню, шея сломана. Повреждение на лбу отмечало роковую точку удара. Глаз, ближайший к гробнице, был все еще открыт, создавая странное впечатление, будто мертвец смотрит вдоль стороны, проверяя, вертикальна ли она. Зомби-геодезист.

– Не надо было бросаться в захват с головой, – сказал Кев, посмеиваясь над собственной шуткой.

Брук направил луч фонарика на правую руку мертвеца, ее пальцы прижимались к покрытому лишайником камню. Худая рука, торчащая из твидового рукава, лежала на почти пустой полулитровой бутылке виски – дешевого, из супермаркета. Синяки вокруг запястья намекали на возможный перелом. Он втянул носом воздух. Затхлый запах дешевого виски ударил в ноздри.

Два детектива присели ближе к телу и принялись разглядывать старые травмы – частично отрезанное ухо, избитый нос, ужасный шрам («Блядь. Похоже, Суинни Тодд брил эту шею»). Затем они пригляделись к новым. Перелом шеи и рана на голове. Брук предположил, что под ней может быть перелом черепа.

Наконец, он направил луч фонарика на левую руку, что упала в нескольких дюймах от гробницы. Он отметил отсутствующую половину мизинца. Трость лежала в паре футов под небрежным углом. Можно было представить, как старый пьяница неудачно падает, выставляет руку, чтобы смягчить падение, – даже выпуская в последний момент свою драгоценную бутылку, но все его усилия тщетны. Ломаются и запястье, и шея. Последнее – смертельно.

– Ну, все выглядит довольно очевидным, – сказал Кев, поднимаясь из приседа. – Похоже, у него куча старых травм, полученных, когда он был вдрабадан и падал. Удача когда-нибудь должна была отвернуться, полагаю. Не знаю, как эти ублюдки так долго живут.

Констебль Сэндерсон тихо наблюдала за ними, заткнув журнал за пояс куртки.

– Ужасный шрам на шее, правда? – сказала она, ни к кому конкретно не обращаясь.

– Забавная штука с хроническими алкашами, – сказал Кев, – они часто не лечат ужасные травмы. Либо потому, что они уже в отключке и почти ничего не чувствуют, либо потому, что знают, что их разыскивают за последнюю кражу выпивки, и не хотят рисковать, попасться в больнице. Я бы не удивился, если бы эти швы ему наложил какой-нибудь собутыльник. Может, даже тот, кто ему изначально горло и порезал. Они вечно ссорятся и мирятся.

– А выглядит он совсем древним, правда? – добавила она.

– Ага, эти алкаши всегда выглядят намного старше своих лет. Взгляни на Брука. Не подумаешь, что ему восемнадцать, да?

Кев явно наслаждался, краснуясь перед привлекательной молодой аудиторией. Его замечания были не лишены смысла, но он определенно работал слишком широкими мазками, тогда как Брук еще не закончил искать детали.

– Ну, давай, Брук. Выкладывай. – Кев хлопнул его по руке. – Притих ты что-то. Говори, что у тебя на уме?

Брук все еще смотрел на тело, рассеянно потирая подбородок. Помимо легкого сожаления, что он пригласил констебль Сэндерсон посмотреть на мастер-класс Кева по предположениям, у него действительно кое-что вертелось в голове. А точнее, две вещи. Обувь.

– На нем довольно красивые новые броги, – сказал он, используя фонарик, чтобы подчеркнуть свою мысль. – Даже начищены. Это не очень вяжется с быстро принятой версией о бомже, ставшем жертвой несчастного случая на почве пьянства.

Кева это не тронуло.

– В наше время люди выбрасывают удивительные вещи, – сказал он, едва взглянув на обувь.

– В общем, – сказал Брук, пока не настаивая, – нам нужно выяснить, кто он. Его уже обыскали?

– Я быстро проверила на другие травмы, но в карманы не заглядывала, – ответила констебль Сэндерсон. – В Хендоне всегда пугают историями о том, как пропустили большой нож, торчащий у трупа из спины.

Кев буркнул что-то циничное о том, что полиция знает толк в ударах ножом в спину, пока Брук надел синие латексные перчатки и принялся обыскивать карманы мертвеца. Нашлось немного. Несколько фунтов мелочью и ставка не вызвали особого удивления. Брук развернул синюю квитанцию из «Лэдброкс».

– Разве «Арсенал» не выиграл 2:0?

Он знал, что у Кева был абонемент на сезон в «Вест Хэме», что, по определению, означало, что он следил за другими лондонскими клубами в надежде на их проигрыш.

– Ага, – безрадостно ответил тот.

– Два гола забил Алексис Санчес, – подтвердила констебль Сэндерсон.

Оба мужчины посмотрели на нее с одобрением. Она улыбнулась и пожала плечами.

– Бедняга так и не забрал свой выигрыш, – заметил Брук, показывая квадратик бумаги с верным прогнозом.

Он продолжил поиски.

– А как ваше имя, кстати? – спросил он в направлении констебль Сэндерсон, его синие латексные пальцы перебирали карман за карманом.

– Каролин. Но все зовут Сэнди.

– Сэнди Сэндерсон. Легко запомнить.

Он вытащил старый бумажник из заднего кармана брюк. В нем было немного: рекламный купон на еду с собой, банкнота в 10 фунтов, карта местной библиотеки с номером членства вместо имени и, наконец, слегка потрепанная сберкнижка. На этот раз там было имя: Виктор Уотсон.

Он перешел к твидовому пиджаку. В наружном кармане нашелся единственный предмет. Два ключа от дома на простом колечке. Один для цилиндрового замка, другой для сувальдного.

– Общежитие, – сказал Кев, увидев ключи и держась за свою версию. – Готов поспорить на что угодно.

Брук сложил все предметы в прозрачный пакет для вещественных доказательств, кроме сберкнижки. Затем он уперся руками чуть выше коленей и выпрямился, на мгновение устыдившись своей неспортивной манеры перед констебль Сэндерсон.

– Итак, это Виктор Уотсон, – сказал он, протягивая сберкнижку.

– Вик Уотсон? – сказал Кев с неожиданным энтузиазмом. – Вик Уотсон? Блядь. Легенда «Вест Хэма». Триста голов в лиге. Представляешь? Три… ста… Это жесть.

После регби Брук интересовался всеми видами спорта, но он не мог соперничать со знанием Кевом футбольных мелочей. Особенно когда дело касалось его собственной команды.

– Этот парень? – спросила констебль Сэндерсон. С недоуменной интонацией.

– Ну, нет. Не этот, – ответил Кев. – Вик Уотсон играл в двадцатые-тридцатые. Давно помер. Я просто никогда не встречал другого человека с таким именем.

– Он не выглядит таким же обрадованным, как вы, – сказала Сэнди.

Брук уже был на рации, передавал имя и приметы Виктора Уотсона, чтобы оператор поддержки поискал адрес в полицейских базах данных. Без даты рождения шансы были малы, но попробовать стоило.

– Здесь же нет камер, да? – спросил он констебль Сэндерсон, закончив.

– Никаких, что покрывают церковный двор. Я осмотрелась. Ближайшие будут на Холлоуэй-Роуд и Ливерпуль-Роуд.

Брук переключил свою рацию «Нокиа» на канал «Камеры наблюдения» и попросил, чтобы ему ответили. Его запросу ответил валлийский акцент…

– Приём, Номер Один.

Он сразу узнал громогласный баритон «Джонбоя» – старого друга со времен его работы в форме, легендарного выпивохи, переведенного в отдел наблюдения после некоего нервного срыва. С того момента, как он узнал, что Брук из Ботсваны, он называл его «Номер Один» в честь своего единственного другого упоминания о той стране – книги, которую он читал, «Агентство №1 по расследованию преступлений, совершённых леди». Поскольку их объединяла любовь к пиву и регби, Брук всегда ему это прощал. Джонбой выслушал место и описание погибшего.

– Так точно. За какой временной промежуток нам смотреть? – спросил он.

– Ну, он должен был сделать ставку до начала матча. По-моему, он был в 8 вечера. Тело обнаружили тридцать минут назад, так что у вас окно часов в восемь, чтобы попытаться выяснить, как он сюда попал. Ты же не занят?

– Завален работой, – сказал Джонбой, подавляя зевок. – Но постараюсь впихнуть. Ты же в курсе, что за каждый час просмотренной записи полагается один пончик?

– Я думал, у тебя есть кнопка перемотки вперед.

– Так. Только за это теперь два пончика.

– Назовем это оплатой по результату, – сказал Брук.

– Договорились, Номер Один, – сказал Джонбой. – Оплата по результату. Плюс фиксированная ставка в два пончика в час.

Он отключился как раз в тот момент, когда Брук заметил нового человека, которого констебль Сэндерсон могла бы добавить в свой журнал, – задача, которая была бы куда проще, если бы новоприбывший не проигнорировал ее полностью, обращаясь к Кеву через плечо констебля.

– Сержант, ночной дежурный из SCD1, – сказал он, предъявив удостоверение. SCD1 расшифровывалось как Отдел по расследованию убийств. Звание «сержант» означало, что перед ними детектив-сержант из главной команды сыщиков.

Он был высоким и худым, в плаще, застегнутом на все пуговицы. Гладко выбритое лицо. Гладко выбритая голова. Абсолютно лысый. Длинная темнота плаща и бледная кожа головы делали его совершенно лишенным цвета. Как черно-белая фотография человека.

– Кто-то вас вызывал? – спросил Кев, переходя сразу к делу.

– Никто. Мы были просто в вашем районе, брали кофе. Услышали по местному каналу и подумал, зайти, не нужна ли помощь. – Его голос был так же невыразителен, как и лицо. Монотонный, монохромный человек.

Кев все еще стоял возле тела. Он украдкой разглядывал красивые туфли.

– Будьте как дома, – сказал он.

Высокий детектив из отдела убийств наклонился, проходя под лентой, и прошел к дальней стороне гробницы, достал фонарик и осветил мертвеца.

– Я как раз подумывал подать заявку к вам, ребята, – сказал Кев, никогда не упускавший возможность.

– Вам стоит. Скоро могут появиться вакансии. Мы определенно не укомплектованы. Сколько у вас лет выслуги?

– Почти двадцать.

– Идеально. Есть опыт. Сейчас у нас слишком много молодежи. Обязательно подавайте.

– Отлично.

Снова воцарилась тишина. Кев слегка улыбался, лысый – без какого-либо различимого выражения.

– Его нашел какой-то пьяный с вечеринки, возвращавшийся домой, – сказал Кев, чтобы прервать молчание.

– Камеры наблюдения?

– Здесь нет.

– Свидетели?

– Нет.

– Были звонки о беспорядках?

– Насколько я знаю, нет.

– Что-то украдено?

– Не похоже. Деньги на месте. Старый бумажник. Сомневаюсь, что телефон вообще был.

Офицер из отдела убийств направил луч фонарика на бутылку виски, затем на трость, затем на сломанную шею, словно проводя кого-то по пунктам А, Б, В того, что произошло.

– Причина смерти кажется довольно очевидной, – сказал он.

Его телефон завибрировал, и он ответил на втором сигнале.

– Алло? Скажи им, пусть держат тепло. Нам здесь делать нечего. Увидимся через две минуты.

Он повесил трубку и ждал подтверждения, что все с ним согласны…

– Ага, – услужливо сказал Кев. – Не думаю, что вы нам понадобитесь в этом деле, но спасибо, что зашли. Думаю, мы можем классифицировать это как «Не вызывающее подозрений».

Правильный ответ, подумал лысый детектив. Теперь оставалось только закрепить его.

– Честно говоря, – сказал он, – все могут долго мудохаться, называя это «Необъяснимым». Но гарантирую, его все равно вернут вам и классифицируют как не вызывающее подозрений.

– Не, ты прав. Я не буду с тобой спорить. Я как раз этим же ребятам то же самое говорил. Не буду тебя задерживать.

– Спасибо. Слушай, я постараюсь дать тебе знать за пару недель до того, как откроются следующие вакансии. Чтобы ты был готов. Посмотрим, сможешь ли ты прийти на пару смен.

– Это было бы здорово. Спасибо, – сказал Кев. – Пэдмор. Кев Пэдмор.

Черно-белый человек кивнул и впервые намекнул на улыбку. Он не записал имя.

– Запомнил, – сказал он.

Брук наблюдал с небольшого расстояния. Новый прибывший ему не понравился. Что важнее, маленький голосок в голове не давал ему покоя. Как бы он ни хотел, чтобы это была простая, не вызывающая подозрений смерть, чтобы ускорить свой отъезд в паб, голосок не умолкал.

– Однако удар-то сильный, не находите? – сказал он, возвращаясь к телу. Высокий детектив-сержант уже начал уходить. Кев бросил на Брука взгляд, веля ему заткнуться и не портить ему нетворкинг. В ответе, когда он последовал, прозвучала доля раздражения – первое отклонение от монотонности.

– Ну, я полагаю, да. Если твоя трость уходит из-под тебя, когда ты пьян в дупешь дешевым виски. Полтора метра свободного падения, и игра окончена.

Брук не счел нужным реагировать на более конфронтационный тон.

– Что вы скажете о его начищенных брогах? – спокойно спросил он.

На этот раз детектив из отдела убийств ответил через плечо, уже нагибаясь, чтобы пройти под лентой и покинуть место происшествия.

– Люди в наше время выбрасывают всякое.

– Мне это постоянно твердят.

Черно-белый человек остановился по ту сторону ленты и повернулся к Бруку (констебль Сэндерсон с приподнятыми бровями смотрела то на одного, то на другого, заинтригованная внезапным напряжением).

– Южная Африка? – спросил он.

– Нет, – сказал Брук, без дальнейших объяснений.

Детектив-сержант оглядел его с ног до головы.

– Хм, – пренебрежительно бросил он, прежде чем уйти.

Констебль Сэндерсон подождала, пока он окажется на безопасном расстоянии.

– Он был груб, да?

– Очень, – согласился Брук.

– А тебе обязательно было все портить для меня? – сказал Кев.

Брук пожал плечами. – Он мне не понравился. Кто-нибудь вообще взял его имя?

Кев вдруг осознал, что его навыки нетворкинга не так хороши, как он думал.

– Я… Блядь… – Он посмотрел на констебль Сэндерсон. – И он просто прошел мимо тебя, да?

– Ничего. Я успела, когда он показывал удостоверение. – Она проверила журнал. – Детектив-сержант… Крис Бекфорд.

– Молодец, – сказал Брук, глядя в ту сторону, куда ушел детектив-сержант Бекфорд, хотя того и след давно простыл.

Рация в его куртке дважды пискнула, и из нее донесся голос.

– Детектив-констебль Дилман, приём?

Он вытащил ее и нажал кнопку.

– Приём.

– Кажется, у меня есть адрес для вашего Виктора Уотсона.


## Глава 4

Брук вернулся к «Форду», чтобы записать новые данные, укрывшись от моросящего дождя. Оператор объяснил, что, отсеяв нескольких Виков и Викторов Уотсонов неподходящего возраста или национальности, он нашел лишь одну возможную зацепку. Данные были старые. Более десяти лет. Краткая справка от 2005 года. По крайней мере, в ней содержалось довольно хорошее описание субъекта.

– У вашего человека есть шрамы? – спросил оператор.

– С чего бы мне начать?

Это был он.

В отчете говорилось о звонке от местной жительницы: мужчина в ее доме был пьян и пел незадолго до полуночи. Звонившая сказала, что беспокоится о его благополучии, что было умным способом сказать «Можете приехать и заткнуть его?».

Офицеры прибыли, ограничились несколькими словами предупреждения в адрес пьяницы, после чего один из них составил краткую справку и пометил ее тегом «Проблема благополучия пожилых». Вот и все. Ни слова о его обстоятельствах. Отчет был типичным примером бумаги, созданной в спешке в конце смены. Но по крайней мере там был адрес: 64 Дьюк-Кресент. Совсем рядом.

– Какая дата была в том отчете? – спросил Брук.

– Забавная штука. Вчерашняя. Минус одиннадцать лет. Двадцать первое, ноль четвертое, ноль пятое. 21 апреля 2005 года.

Брук удивленно поднял бровь. Он здорово не доверял совпадениям.

– Полагаю, они получили его дату рождения?

– Нет. Похоже, он был не в себе. Извините.

Мало полезного.

– Ладно, приятель. Спасибо за помощь.

Разговор закончился как раз в тот момент, когда Кев перелез обратно через церковную ограду. Проходя мимо полицейской машины, он стукнул по ней, заставив констебля «Сникерса» подпрыгнуть и уронить очередной шоколадный батончик в нишу для ног (по светло-голубой обертке было видно, что он перешел на «Баунти»). Кев устроился на пассажирском сиденье «С-Макса» и слегка помахал ему.

– Так это общежитие? – спросил он.

– Сейчас выясним.

Брук развернул «Форд», повернув спиной к первым проблескам зари на востоке и снова нырнув в ночь.

– А почему ты сказал тому типу, что ты не из Южной Африки? – спросил Кев.

– Потому что я из Ботсваны.

– Которая находится в Южной Африке.

– Серьёзно, Кев.

– Что?

– Сколько раз можно повторять?

Расчет Брука в две минуты оказался точен с точностью до секунд. Адрес принадлежал дому в георгианском стиле, с окнами, становившимися все меньше с каждым этажом, вплоть до бывших служивых комнат наверху. Широкие каменные ступени вели к общей входной двери с хромированной панелью звонков рядом с ней.

– Я все еще ставлю на общежитие, – сказал Кев, поднимаясь по ступеням. Он звучал как человек, пытающийся убедить самого себя.

Брук не ответил. Он уже изучал таблички с именами рядом с кнопками. Всего восемь, разделенных на две колонки от 1А до 4B – некоторые аккуратно напечатаны, другие – шариковой ручкой или фломастером, остальные пустые или сломаны. Ничего не указывало ни на Виктора Уотсона, ни на общежитие.

Пока Кев начинал нажимать кнопки наугад, Брук спросил оператора, есть ли номер квартиры к адресу 64 Дьюк-Кресент. Ничего. Тогда он попробовал ключи Виктора в общей двери. Бесполезно. Домофон молчал.

– Похоже, придется оставить это утренней смене, – сказал Кев, потряхивая дверь в раме. В качестве последнего средства он достал из кошелька потрепанный проездной и начал водить ею вверх-вниз в узкой щели между дверью и косяком. По телевизору это всегда выглядело легко.

Брук оставил его заниматься этим. Он присел на корточки и заглянул в почтовый ящик: тускло освещенное общее фойе – белые стены и кафельный пол, напоминающий шахматную доску. Слева и справа были входные двери в первые квартиры, а в глубине каменная лестница вела на верхние этажи, поворачивая по часовой стрелке на каждой площадке. Он позволил заслонке почтового ящика захлопнуться и спустился по ступеням на уровень улицы, чтобы посмотреть на окна.

– Эй, не сдавайся сейчас. Я почти готов, – сказал Кев.

Брук видел свет только в одной квартире. Он представил себе внутреннюю лестницу. Повороты направо. Первая квартира на каждом этаже – А, вторая – B…

– Нажми еще раз на 3B, – сказал он.

Кев позволил себе краткое отвлечение, нажал запрошенную кнопку, затем вернулся к манипуляциям с картой, столь же навязчивым, сколь и бесплодным.

Спустя несколько секунд в единственном освещенном окне показалось лицо – аккуратный мужчина лет тридцати. Очки в черной оправе, белая рубашка с еще поднятым воротником, галстук болтался на шее. Видимо, рано встает на работу.

Брук поднял в левой руке удостоверение, а правой показал открытую ладонь в знак приветствия. Затем он указал на общую дверь и прошелся указательным и средним пальцами по воздуху. Аккуратный мужчина скрылся из виду.

Детектив снова поднялся по ступеням и, достигнув верха, услышал универсальный жужжащий звук доступа. Тяжелая дверь без усилий распахнулась от первого толчка, и неэффективная карта сразу же выпала из рук Кева.

– Я был так близок, – сказал он, роясь за ней в темноте.

Внутри фойе куполообразная кнопка на уровне плеча включала основное освещение, дополняя тусклый свет дежурного режима. У подножия лестницы стояли комнатное растение и маленький столик, явно служившие местом сбора для местного почтальона. Они оба просмотрели дюжину писем, игнорируя кипы рекламы пиццы и кебабов. Ничего для Виктора Уотсона.

Где-то над ними щелкнула защелка, и дверь со скрипом открылась над грубым ковриком.

– Я могу помочь? – раздался голос. Добрый самаритянин, который впустил их, хорошо образованный и приглушенный. Возможно, жена и дети еще спят.

Брук и Кев поднялись на пару пролетов, пока угол позволил им задрать головы и увидеть его стоящим у двери, одной рукой не давая ей закрыться. Галстук все еще болтался на шее.

– Спасибо, что впустили нас, – сказал Брук. – Извините за ранний час. – Он протянул удостоверение, чтобы мужчина мог рассмотреть его поближе, когда оба детектива подошли к его площадке. – Я детектив-констебль Дилман, а это детектив-сержант Пэдмор. Из полицейского участка вниз по дороге. Всегда старайтесь звучать дружелюбно.

Аккуратный мужчина посмотрел на удостоверение, затем на Брука, затем на Кева, затем снова на Брука. Он был на несколько лет моложе офицеров. Помимо очков в черной оправе, у него была идеально ухоженная дизайнерская щетина и короткие волосы, начинавшие редеть по бокам.

– Я могу помочь? – повторил он.

– Мы пытаемся выяснить, есть ли в этом доме пожилой мужчина по имени Вик…

Громкий щелчок – основное освещение выключилось, вернув всех к тусклому свету дежурного режима. Система энергосбережения с таймером. Не глядя, аккуратный мужчина протянул руку к стороне своей входной двери и нажал другую куполообразную кнопку, чтобы снова включить свет. Он, должно быть, делал это миллион раз.

– Это сводило бы меня с ума, – сказал Кев, получив взгляд, который говорил: «Я заплатил за это место немало».

– Да, Виктор Уотсон, – продолжил Брук, пытаясь вернуть разговор в нужное русло. – Седые волосы. Трость.

– Так… Ну, я не могу назвать его имя, но на первом этаже живет старик, похожий на этого. Первая дверь справа, как войдете. У него… э-э… – Он повел пальцем у своей шеи, а затем у одного из ушей.

Брук избавил его от поисков социально приемлемого способа сказать «изуродованная шея» и «изуродованное ухо».

– Это он.

– Это что-то вроде общежития там внизу? – спросил Кев. – Исправительное общежитие? Центр социальной адаптации? Благотворительная организация? – Он не собирался сдаваться легко.

– Я так не думаю, – последовал ответ, сопровождаемый повторением взгляда «Я заплатил за это место немало». – Насколько я знаю, он просто живет там один. Я никогда не видел его с кем-либо еще.

– Немного одиночка, да? Немного выпивает?

Брук стиснул зубы и моргнул. Вклад Кева оказывался менее чем полезным.

– Я… я бы не… Все в порядке? – спросил аккуратный мужчина.

Кев уже спускался обратно по лестнице, устав от разговора, который не подтверждал его предположения. Он бросил ответ в направлении спрашивающего.

– Если я скажу вам, что мы ищем его ближайших родственников, вы поймете, что он не выиграл гребаную лотерею.

Брук был рад слышать, как шаги Кева затихают в лестничном пролете. Он позволил своим глазам открыться после долгого моргания и заметил, что за очками в черной оправе теперь скрывалась глубокая складка на лбу. Еще один недовольный налогоплательщик.

– Боюсь, ваш сосед скончался сегодня, – сказал Брук. – Мы нашли этот адрес и просто пытаемся установить некоторые основные факты. Дату рождения, семейные обстоятельства…

– О, мне жаль это слышать, – последовал стандартный ответ. Брук сомневался, что эта новость испортит ему день, но по крайней мере складка на лбу исчезала, когда Кев ушел.

– Вы сказали, что видели его одного. Знаете ли вы о каких-либо родственниках? Сиделке, возможно?

Жилец надул щеки и выдохнул.

– Ну, я никогда не видел ни семьи, ни друзей. И у меня никогда не было настоящего разговора с ним, так что я не могу сказать, что он упоминал кого-либо. Я имею в виду, он определенно казался полностью самостоятельным. Мы просто здоровались иногда, но это все.

– Хорошо, спасибо. И еще раз спасибо, что впустили нас. – Брук надеялся, что сгладил любой ущерб, нанесенный Кевом. – У нас есть ключи от его квартиры, так что не волнуйтесь, если услышите кого-то там на выходе. Мы просто посмотрим, сможем ли найти данные о ближайших родственниках.

– Конечно. – Аккуратный мужчина кивнул. – Надеюсь, он не был слишком одинок.

Возможно, новость все же немного испортит ему день.

Брук спустился на первый этаж и нашел своего коллегу, ждущего у двери, указанной ранней пташкой из 3B («Первая справа, как войдете»).

– Ты долго, – сказал Кев.

– Просто вытаскивал тебя из очередной жалобы, как обычно.

– Ладно, давай сюда эти ключи.

– Я думал, ты уже проникнешь с помощью своего проездного.

Они сначала постучали и позвонили. На всякий случай. Ответа не последовало. Ключ от сувальдного замка сработал беззвучно, скользя невидимым засовом из дверной рамы.

– Значит, это то самое место, – сказал Кев.

Ключ от цилиндрового замка завершил работу.

Общее освещение снова щелкнуло и выключилось, когда дверь Виктора Уотсона тихо открылась.


## Глава 5

На мгновение непривыкшие к темноте глаза детективов не различали ничего. Поискав рукой, они нащупали выключатель, и свет открыл перед ними пространство.

– Что-то не похоже на ночлежку, – заметил Брук.

Передняя дверь вела прямо в безупречно чистую гостиную. Старомодную, но чистую. Фон создавали винтажные обои, бордовые шторы и узорчатый ковер, а кожаный диван честерфилд, антикварное кресло и пейзажи на стенах завершали картину в ретро-стиле. Признаков современности было лишь два – телевизор и кнопочный телефон. И то, и другое – далеко не последней модели.

Кев не отреагировал на комментарий Брука насчет общежития. Однако тот казался справедливым. Ему было трудно совместить аккуратную комнату с образом беспутного пьяницы.

– Давай просто найдем контакты родственников, – сказал он. По крайней мере, эта задача не изменилась.

Из гостиной вели два прохода – один на кухню, достаточно старую, чтобы снова войти в моду ретро (шкафы цвета яичной скорлупы и скошенная плитка на стенах), другой – в скромную столовую с формальным столом и сервантом.

На стене столовой висела единственная во всей квартире фотография – черно-белый снимок какого-то шумного театрального представления. Половина актеров были в вызывающем травести, пианино аккомпанировало, а разгоряченная толпа ревела от восторга. Брук прочел подпись внизу увеличенного изображения:

«Шталаг IV-B, Рождество 1944 года, Театр «Империя»».

Легко было завороженно разглядывать эту сцену… но в конце концов он заставил себя оторваться.

Небольшой тур по квартире завершили устаревшая зеленая сантехника в ванной и аскетичная спальня. Брук вернулся в главную комнату, где Кев заканчивал осмотр тумбочки с телефоном.

– Ничего, – сказал он, захлопывая ящик и оглядываясь.

На кухне возможностей было мало. Ни доски для заметок, ни календаря. Брук вскоре перешел в столовую, где в серванте нашлась первая зацепка – небольшая пачка счетов. Коммунальные услуги, муниципальный налог и телефон.

– Кое-что есть, – сказал он, раскладывая бумаги на имя Виктора Уотсона. В счете на муниципальный налог значилась «скидка для одного проживающего» – подтверждение, что Виктор жил один, – а в счетах от BT за последние два месяца значилось всего шесть звонков на четыре разных номера. Брук вбил каждый на потрескавшемся экране своего старенького айфона. Все – местные службы доставки еды.

– Позволю себе предположить, что его ближайший родственник не работает в «Феникс Голден Дракон», – сказал Кев. Виктор Уотсон оказывался трудной целью для поиска.

Пока Кев скрылся в спальне, Брук снова взглянул на телефонные счета. Самый последний покрывал период, закончившийся семь дней назад. Это место вряд ли было центром активности, но все же оставался шанс, что звонок был совершен за прошедшую неделю. Он подошел к стационарному телефону. С его прямоугольным экраном над клавиатурой он был не так уж непохож на аппараты в его офисе угрозыска.

Подняв трубку, он навел камеру айфона на серый экран и нажал кнопку повторного набора. Появился номер… айфон щелкнул затвором… он положил трубку, не дожидаясь соединения. Все заняло меньше полсекунды. Брук взглянул на фото, запомнил цифры, затем ввел их в поиск в интернете:

«Пансионат «Пик-Вью», Шеффилд, Южный Йоркшир».

Лучше. Намного лучше… Звонил ли Виктор, чтобы поговорить с другом или родственником? Или чтобы обсудить с персоналом место для себя? В любом случае, это был прогресс.

– Интересно, что бы ты без меня делал, – крикнул он коллеге.

Спустя несколько секунд Кев вышел из спальни, но не ответил. В руке он держал два листка бумаги.

– Тебе лучше на это взглянуть, – сказал он. – Из тумбочки у кровати.

Брук последовал за ним в столовую, где Кев положил две страницы на стол. Ни одну из них не было легко читать. В обоих случаях витиеватый рукописный текст заполнял графы на бланках, поблекших от времени.

Первым Брук узнал свидетельство о рождении. Он смог разобрать «Виктор Уотсон»… «Приют для подкидышей» (какой-то сиротский приют, предположил он)… «28 апреля 1923*». Что означала звездочка, было неясно.

– Господи, да ему было девяносто два, – сказал Брук, положив палец на дату, словно проверяя, реальна ли она. Кев молча кивнул. Он знал, что его же недавние слова сейчас звучат в голове у них обоих: «Эти алкаши всегда выглядят намного старше своих лет…»

Брук перевел внимание на второй листок. Основа была той же – замысловатый витиеватый почерк на каком-то архаичном официальном бланке. Спустя пару секунд он понял, что это учетная карта военнопленного:

« Л. Кпл. Виктор Уотсон»… «Мидлсексский полк»… «Шталаг IV-B, Мюльберг, Германия»… «11 фев. 1944 – ? апр. 1945»… «№ 211251»

– И это тоже, – сказал Кев, добавив к коллекции потрепанные металлические жетоны на цепочке. На них были выбиты данные того же лагеря и номер военнопленного:

«STALAG IVB 211251»

Брук повернулся к фотографии театральной постановки в Шталаге IV-B и внимательнее всмотрелся в нее, задаваясь вопросом, не могло ли там быть лица из церковного двора – молодого и полного жизни. Союзные военнопленные в разношерстной, залатанной форме толпились на скамьях, среди них – группы подтянутых немецких охранников. Все они были объединены похабным хохотом над выходками актеров на сцене.

Вскоре он сдался. Возможно, это было слишком сложно.

Снова воспользовавшись телефоном, он сфотографировал все документы, а заодно и театральную сцену – просто потому, что она его заинтриговала. Он нашел Кева в гостиной, тот безучастно смотрел на пейзаж, погруженный в мысли.

– Полагаю, теорию о бомже-алкаше пора пересмотреть, – сказал Брук.

– М-м-м, – отдаленно отозвался Кев.

– Я имею в виду, если есть хоть малейший намек на криминал, а этот парень – 92-летний герой войны, то нам лучше перестраховаться. Даже если придется звать обратно на место того лысого из отдела убийств.

– М-м-м.

Брук взглянул на застекленную витрину бара. Затем пригляделся.

– И с чего бы это человеку, ценившему 40-летний односолодовый виски, глушить в церковном дворе дешевую бормотуху из «Теско»?

Кев наконец вышел из ступора. Он посмотрел на виски, которое было того же возраста, что и он сам.

– Да блять. Ты был прав. Эти туфли… Я скажу им, чтобы оцепили место обратно.

Он достал рацию, чтобы вызвать констебля Сэнди Сэндерсон, но услышал, как ее голос уже доносится оттуда…

– Приём от 262.

– Приём.

– Обновление информации по церкви Святой Марии Магдалины. Следователь от коронера уже убыл, и место происшествия закрыто с санкции детектив-сержанта Пэдмора. Мы свободны для других вызовов.

Следователь от коронера убыл. Место происшествия закрыто.

Слова повисли в воздухе, пока Кев искал подходящий ответ.

– Чёрт! – Слово как раз подошло… – Я сказал ей считать это невызывающим подозрений, пока ты был в машине. Я имею в виду, оно и было, блять, невызывающим подозрений. Даже парни из отдела убийств не заинтересовались… И какого хрена этот следователь так быстро… Должно быть, это гребаный Айртон Сенна среди следователей коронера.

Всего несколько минут назад Кев уверенно прокладывал себе путь на работу в отдел убийств, разбираясь с рядовой смертью рядового алкаша. Теперь же это была все более странная смерть ветерана войны, тело увезли, а место происшествия закрыли по его же указанию. Ни криминалистики, ни фотографий, ни тщательного обыска. Он едва ли мог попросить следователя коронера вернуть труп, переложить конечности, снова натянуть ленту и сказать: «Так, народ. Как было».

Знакомый голос прервал неловкое молчание в квартире.

– Приём от 262.

Сэнди Сэндерсон все еще отправляла все отчеты. Может, ее напарник сражался насмерть с «Твиксом».

– Приём, – ответил Брук, поскольку Кев, похоже, не хотел ни с кем разговаривать. На сей раз стажерка забыла о радио-протоколе.

– Там произошло… То есть… У нас…

Что бы это ни было, ей трудно было это выговорить. В конце концов, она упростила.

– Можете вы оба просто вернуться к церкви? Увидите, когда приедете.


## Глава 6

На часах в машине было 6:23, когда Брук снова припарковал «Форд» на прежнем месте. Пока они были в квартире, рассвело. Полицейская машина все еще стояла перед ними, но теперь была пуста. Брук и Кев снова перелезли через низкую стену на церковный двор.

Ночная изморозь исчезла вместе с тьмой, и мокрая трава теперь поблескивала в тусклом утреннем свете. Впереди оба офицера в форме стояли по ту сторону гробницы, которая, по крайней мере, в каком-то смысле стала последним пристанищем Виктора Уотсона. Они смотрели на то самое место, где лежало тело.

– Только не говори, что у него голова отвалилась, – сказал Кев. Для него эта ночь официально складывалась отвратительно.

Пока Кев направлялся к гробнице, к констебль Сэндерсон, которая, как он полагал, будет делать большую часть объяснений, Брук обошел с противоположной стороны, направляясь к ее напарнику. Он хотел кое-что быстро прояснить.

Констебль «Сникерс» опирался на трость Виктора Уотсона. «Просто балуюсь», без сомнения, но Бруку не нравилось его отношение к вещам покойного. Подойдя, он специально задел носком ботинка низ трости, сдвинув ее на несколько дюймов по мокрой траве. Констебль в форме пошатнулся вперед, потеряв центр тяжести, и едва удержался, чтобы не полететь головой в гробницу. Похоже, это было популярное развлечение в этих краях.

– Прости, Баз, – сказал Брук.

– Я Даз.

– Точно.

Из-за этого маленького эпизода Брук оказался последним из четверых, кто обратил внимание на то, что заставляло всех остальных уставиться в одну точку. Уже то, что Кев еще не выдал свою коронную шутку, должно было подсказать ему, что случилось нечто из ряда вон выходящее.

Виктора Уотсона определенно не было (и голова не отвалилась). Но на его месте сидел другой мужчина. Он сидел на сырой земле, прислонившись плечами к гробнице, с подбородком, уткнувшимся в грудь. И он громко храпел.

Незваный гость имел темные свалявшиеся волосы, густую бороду в похожем состоянии и стеганую куртку в стиле лесоруба – клетка черно-красная, с несколькими дырами, из которых торчала пушистая подкладка. Темно-серые штаны с парой дополнительных дыр и черные кроссовки со стоптанными подошвами завершали Весеннюю Коллекцию. Лет ему было, может, под пятьдесят – не то чтобы Кев собирался в ближайшее время снова угадывать чей-то возраст. Общее впечатление – бездомный медведь в спячке.

– Что ж, Виктор явно помолодел, – наконец выдавил Кев. Юмор висельника от человека, решившего, что хуже уже не будет. И в этом он тоже ошибался.

– Это кто? – спросил Брук. Менее смешно, но, вероятно, более важно.

В течение следующих пары минут констебль Сэндерсон объяснила, как она снимала ленту ограждения, когда услышала из кустов в нескольких ярдах стоны, а затем кашель. Прежде чем она успела подойти, «Лесоруб» выбрался из зарослей и рухнул на землю перед ней.

– Я чуть не умерла от страха, – сказала она (Бруку скорее понравился этот слегка старомодный оборот – девяносто девять процентов офицеров сказали бы «обосралась со страха»).

Лесоруб, по-видимому, пару раз пытался подняться, без особого успеха, и в итоге решил, что лучше вздремнуть, прислонившись к гробнице. Тот же запах дешевого виски, что исходил от Виктора Уотсона, теперь смешивался с целой гаммой других ароматов.

– И еще у него порез на лбу, – добавила Сэнди, указывая на прядь свалявшихся волос, закрывающую рану.

– Ясно, – сказал Кев. – Если это все, тогда вызывай, если хочешь, скорую, пусть посмотрят его. Решай сама. Для всего этого тебе не нужен угрозыск. – В его голосе прозвучала досада, которая, как посчитал Брук, была несправедлива к стажерке.

– Нет. Это не все, – сказала констебль Сэндерсон. – Перед тем как уснуть, он сказал, что старика убили.

К величайшему раздражению Кева, констебль Сэндерсон мало что могла добавить к тем нескольким словам, что только что окончательно испортили ему ночь. Лесоруб не вдавался в подробности, прежде чем перейти к храпу. Тем не менее, Кев хотел знать точно, что именно было сказано

– Ну, он указал на землю, где сейчас сидит, – сказала Сэнди. – И сказал… «Мужчина здесь. Убит. Его убили». Вот и все, слово в слово. Я записала в блокнот.

Убит. Его убили.

Чёрт.

Вероятно, есть только одна вещь хуже, чем преждевременно закрыть место возможного убийства. И это – преждевременно закрыть место очевидного убийства. К несчастью для Лесоруба, его пришлось будить. Брук положил руку ему на плечо и начал трясти.

– Ты меня слышишь, приятель? Открой глаза, дружище. – Большая лапа попыталась отшлепать его руку. Движение было совершенно нескоординированным, но оно дало Бруку козырь.

– Я перестану трясти тебя за плечо, когда ты откроешь глаза, – сказал он.

– Они открыты, – пробурчал Лесоруб, не шевельнув и ресницей. По крайней мере, чувство юмора у него было.

– Надо пошире, – сказал Брук, тряся плечо чуть сильнее.

Спустя несколько секунд глаза наконец открылись, и тряска прекратилась. Договор исполнен.

– Здесь произошел инцидент. Можешь рассказать нам что-нибудь о нем?

Лесоруб несколько раз беззвучно открывал рот, словно раз за разом собираясь начать фразу, но не в силах решить, с какого слова начать. Может, вопрос был слишком общим.

– Где ты был? – спросил Брук, упрощая задачу.

– На… той… на скамейке, – сказал Лесоруб, кивнув в сторону кустов.

Что это за акцент? Корнуолл? Девон? Действительно, в кустах, окаймлявших подход к фасаду церкви, была встроена скамейка, спиной к ним. С их позиции ее было едва видно сквозь листву, что, по логике, означало, что последние мгновения Виктора Уотсона могли быть едва видны со скамейки.

– И ты что-нибудь видел? – спросил Брук.

– Слышал… сначала… слышал.

Возможно, человек боролся с довольно сильным воздействием алкоголя – как краткосрочным, так и долгосрочным, – но он был достаточно в себе, чтобы уточнить, какое именно чувство привлекло его внимание.

– Голос… голос сказал… «Виктор».

– Кто-то сказал «Виктор»? – переспросил Брук.

Лесоруб либо медленно кивнул в подтверждение, либо провалился в микросон. Как бы то ни было, через мгновение он снова поднял голову и ответил.

– М-м… моложе… моложе мужчина… – Он поводил пальцем по участку перед собой, словно говоря «вот здесь это случилось», затем попытался выговорить еще слова. – Виктор… был… Виктор был… он был… старый.

Спасибо, что прояснил, подумал Кев.

Чем больше он слышал, тем больше Бруку казалось, что он прав насчет корнуолльского акцента. В нем была та самая пиратская тягучесть.

– И что случилось? – спросил он. Прогресс был медленным, но это все же был прогресс. Лесоруб сделал несколько жестов руками, словно его запинающаяся речь снова подводила его. В конце концов он остановился на одном слове.

– Нож.

Один-единственный слог заставил офицеров переглянуться. Лицо Кева – уже бледное после недели ночных смен – стремительно белело. Он уже видел, как все это развернется…

«Герой войны убит нападавшим с ножом»… «Жертва списана как неуклюжий бомж-алкаш»… «Полиция пропустила свидетеля в пятнадцати футах»…

Карьера в кладовке с вещдоками маячила на горизонте. Мог уже сразу туда и заступать.

– У молодого человека был нож? – уточнил Брук.

Лесоруб снова поводил пальцем в воздухе. Что это значило? Ножа не было? Или он размахивал ножом? Тот покачал головой. Ладно. Они что-то не так поняли.

– Старый… другой… был… был…

Он остановился, собрался с мыслями на несколько секунд, затем снова ринулся в атаку на предложение.

– У старика был… нож.

Икота послужила восклицательным знаком.

Кровь снова прилила к лицу Кева.

– Ха! Вау! Ох, слава богу, наконец-то. Он просто несет чушь. Господи, я аж на секунду поверил. Значит, Виктор шлялся по церковному двору, вооружившись, да? Забавно. Полагаю, он был в этом старом костюме только потому, что его толстовка была в стирке. Блядь, а этот парень хорош.

Брук не был уверен, что и думать. На первый взгляд, это казалось столь же нелепым, как с наслаждением указывал Кев в своей тираде. Но Лесоруб проявлял все признаки человека, пытающегося помочь. В конце концов первой заговорила Сэнди.

– Но он услышал имя Виктор, – заметила она. Честь ей и хвала. Несмотря на малый опыт, она не боялась высказать свое мнение разгоряченному детектив-сержанту.

– Конечно, он услышал его, – сказал Кев. – От нас! После того как мы нашли бумажник. Сколько раз мы произносили имя Виктор Уотсон? Черт, я даже толковал про Вика Уотсона-футболиста. Уверен, он слышал все это, валяясь на своей гребаной скамейке.

Сэнди выглядела немного приунывшей.

– Ладно, Кев, – сказал Брук.

– Что значит ладно? – последовал колкий ответ.

– Это значит, я думаю, ты свою точку зрения донес.

– Ну… Хорошо.

Если не считать еще пары икоток, Лесоруб притих, с удовольствием закрыл глаза, пока офицеры спорили между собой. Кев начал щелкать пальцами перед его лицом… «Эй!»… Тяжелые веки начали подниматься.

– Значит, старик – плохой парень? – спросил он.

Лесоруб медленно покачал головой.

– Жертва… жертва… кража… и… – Он на секунду замолчал, затем сжал правую руку в кулак и со всей силы ударил им по гробнице, заставив всех вздрогнуть. Это могла быть досада от борьбы с собственным языком или демонстрация того, что случилось с головой Виктора.

– Эй! Не буди мертвецов, блять, – сказал Кев, кивнув на гробницу.

– Ты сказал «кража»? – переспросил Брук.

Кивок.

– У старика?

Кивок.

Кев хотел напомнить всем, что это бред.

– У старика с ножом, который шлялся по церковному двору?

Впервые Лесоруб поднял глаза выше и уставился на Кева.

– Что именно украли? – спросил Брук.

Лесоруб не отводил глаз от Кева, когда говорил.

– Большая… золотая… монета.

Сочетание пиратского корнуолльского акцента и описания, похожего на клад, придавало словам некий балаганный оттенок. Кев не собирался упускать такую возможность.

– Большая золотая монета? Ха! Блядь. Что ж, начну-ка я расклеивать листовки «Разыскивается» на Долговязого гребаного Джона Сильвера, а?

Он окинул взглядом остальных, и его широкая ухмылка медленно стерлась с разочарованием, что те не разделяют веселья.

– К черту. Я наслушался. Я в машине.

Он зашагал прочь, качая головой – облегчение от того, что свидетель не трезв и не заслуживает доверия, сменилось раздражением на коллег за то, что они не столь же скептичны.

– Эй! – крикнул ему вдогонку Брук.

– Что? – огрызнулся Кев.

Брук что-то подбросил в воздух плавным движением снизу.

– Ключи.

Кев поймал их, и этот простой жест, казалось, прорезал его гнев. Он перевел дух.

– Спасибо.

Спустя пару секунд он продолжил путь.

Оставшиеся офицеры переглянулись с взаимным облегчением, что мания Кева осталась позади. Брук снова повернулся к человеку на земле, стараясь говорить покровительственнее.

– Как тебя зовут, приятель?

Несмотря на опьянение, Лесоруб пришел к вполне разумному выводу, что он до смерти устал от этих офицеров. Сплошные насмешки и ни единого «спасибо». Вот и все, что он получил за попытку помочь. К черту их. Они ему все равно никогда не нравились.

– Иу–, – сказал он.

– Юда?

– Иуда… Искариот.

За свою карьеру Брук встречал нескольких Микки Маусов и Иисусов Христов. Даже пару Элвисов Пресли. Но Иуда Искариот был первым. О прекращении сотрудничества было объявлено с помощью жеста «V» и громкого «бр-р-р-р-р».

Детектив выпрямился из сгорбленной позы, в которой пытался вести беседу, гримаса отвращения к «бр-р-р-р» и гримаса боли от распрямления спины слились в одно общее страдальческое выражение лица.

– Ну, думаю, на этом все, – сказал он Сэнди. – Ты вызовешь для него медиков?

Порез на лбу все еще был виден.

– Думаю, да. Наверное, мне следовало заняться этим в первую очередь, но, ну, все это было очень странно.

– Мягко сказано, – согласился Брук.

– Ага, – сказал Баз или Даз.

Брук и Сэнди одновременно посмотрели на него.

– Что? – спросил он.

– Ничего, – сказал Брук. – Я просто хотел сказать спасибо за участие.

– Не за что.

– Итак, что тебе больше нравится – «Сникерс» или «Баунти»?

– Э-э. «Сникерс».

– Так и знал. Мне тоже. Что в нем тебе нравится больше всего?

– Орехи.

– О да, они хороши.

– И карамель.

– О боже, эта карамель!

Сэнди прикусила губу. Брук был рад, что смог ее хоть как-то развеселить после всех проблем, что он и Кев им доставили.

– Брук! – Как по заказу, Кев окликнул его из машины.

– Что?

– Шевелись, блять! Я расскажу все по дороге в паб.

Сэнди удивленно подняла бровь.

– В паб?

– Ну, ты знаешь. Они все сейчас кофе подают, разве нет?

– Я бы лучше пивка взяла, – сказала Сэнди.


## Глава 7

Детектив-сержант Кевин Пэдмор взял на себя обязанности водителя, пока детектив-констебль Брук Дилман грузно плюхнулся своим крупным телом на пассажирское сиденье.

– Он еще что-нибудь сказал? – спросил Кев, разворачивая «Форд».

– Не особо. Думаю, ты задел его своим комментарием про Долговязого Джона.

– Ну, знаешь. Это он начал со своей чушью про большую золотую монету.

Брук решил, что пора двигаться дальше.

– Ты говорил, есть новости.

– Новости и, полагаю, просьба.

– Я весь во внимании, – сказал Брук, слишком поздно осознав, что подставился.

– Бьюсь об заклад, Виктор Уотсон такого никогда не говорил! Ну, ты знаешь, с его отсутствующим кусочком у…

– Понял.

По крайней мере, это развеселило Кева. Брук позволил коллеге насладиться своей шуткой, пока «Форд» мягко подпрыгивал на бесконечных лежачих полицейских.

– Короче, – продолжил Кев, – я только что говорил с дежурным главным инспектором. Я хотел держать его в курсе по этому делу.

Ты хотел первым изложить свою версию событий, подумал Брук.

– Быстро ты, – сказал он вслух.

– Ага, мы вместе в Хендоне учились.

Немая связь, рожденная в учебке, которая сильнее субординации.

– И что он сказал?

– Ну, он считает, что случай пограничный, но его вполне устраивает версия о невызывающем подозрений смерти.

Брук сомневался, что Кев вдавался в подробности о различных нестыковках, которые теперь, казалось, сам предпочел бы проигнорировать.

– Его немного беспокоит вся эта история с ветераном войны, – продолжил Кев. – Хочет, чтобы мы все сделали по правилам, на случай, если возникнет повышенный интерес.

– Понятно.

– Смотри, дело все равно останется в угрозыске, пока мы не найдем его родственников. И, пока оно у нас, он просто хочет, чтобы мы убедились, что это стопроцентно невызывающее подозрений смерть. Убедиться, что на камерах ничего странного, нет пропущенных звонков на 911, нет аналогичных инцидентов, нет свидетелей – настоящих, я имею в виду. Все просто. Что думаешь?

Было нетрудно прочитать между строк. Детектив-главный инспектор был далек от уверенности в том, что смерть можно классифицировать как невызывающую подозрений, но изо всех сил старался поддержать старого друга, одновременно «подстилая соломку».

– Думаю, это звучит так, будто он хочет, чтобы кто-то формально отметил галочки, не копая слишком глубоко, – сказал Брук. Ради сохранения гармонии он избежал фразы «он и ты».

Они остановились на красном свете, где Ливерпуль-Роуд пересекалась с Аппер-Стрит. Остановка позволила Кеву повернуться к пассажиру.

– Ну, если что-то есть, мы можем пересмотреть, а если нет… то нет, – сказал он.

Брук смотрел прямо перед собой. По ту сторону перекрестка утренние пассажиры бесшумно исчезали в станции метро «Ангел», словно рабочие муравьи, возвращающиеся в муравейник.

– Могу предположить, в чем просьба, – сказал он. – Тебе нужно, чтобы кто-то взял на себя расследование.

– Ну, у тебя есть фора перед всеми остальными, ты уже в курсе дела.

– А еще у меня вот-вот начнутся четыре выходных.

– Эй, никто не может заставить тебя делать это. Но, с другой стороны, это все «золотые сверхурочные», и это официально санкционировано детектив-главным инспектором . Большинство людей оторвали бы мне за это руку.

Брук кивнул.

– Это значит, ты согласен?

– Это значит, светофор переключился.

– О…

Кев жестом извинился перед машиной сзади и тронулся через перекресток, мимо зарывшихся в метро пассажиров. «Форд» теперь двигался на юг, в сторону мясного рынка Смитфилд и утренних пабов.

– Это легкие деньги, вот и все, что я говорю. Выжми из этого все соки, блять. Тебе потребуется совсем немного времени, чтобы найти родственников и завершить эти дополнительные проверки. И ты получишь двойную оплату за то, что закинешь ноги на стол и будешь пить кофе. А насчет того, ставить галочки или копать глубоко – не надо усложнять. Что найдешь, то и найдешь.

– И окажется, что это не было убийством.

– Если это то, что ты найдешь. Что, я уверен, ты и сделаешь, в обмен на все эти чудесные «золотые сверхурочные».

Закодированная просьба была ясна. Брук предпочел не реагировать на нее прямо. Хотя он и был далек от образцового офицера, в нем оставалось достаточно честности, чтобы брать щедрую плату за то, чтобы ничего не находить. С другой стороны, весь этот инцидент был все более… интригующим. И когда большинство рабочих дней похожи на День сурка, этот простой факт имел особуюценность.

Детективы снова замолчали, пока машина не загрохотала по булыжникам перед огромными залами Смитфилда XIX века – все еще стоявшими вопреки планам девелоперов, жаждавших сравнять их с землей. Повсюду виднелись исторические пабы, выросшие здесь, чтобы утолять жажду ночных работников мясной торговли. Пабы и рабочие, которые поколениями наслаждались симбиотическими отношениями с ночными полицейскими, искавшими кружку пивка после смены.

– Ну что, ты возьмешься? – спросил Кев, притормаживая у обочины.

Брук был занят тем, что вытаскивал из куртки рацию, наручники, дубинку и баллончик со слезоточивым газом.

– Да, я возьмусь, – сказал он. Он не мог больше отрицать – это дело и его странности зацепили его. Как раз настолько, чтобы пересилить белый шум апатии и истощения, сопровождавший большую часть полицейской жизни.

– Отлично, – сказал Кев.

– Уверен, что не составишь компанию? – спросил Брук. Казалось вежливым предложить, хотя он уже знал ответ.

– Не, все в порядке. Через пару часов отводить детей в школу.

Брук кивнул. Ему всегда было трудно представить Кева мужем и отцом. Он вылез из пассажирской двери и повернулся, чтобы бросить свое снаряжение на сиденье.

– Запасной ключ приклеен сзади к моему рабочему месту, можешь закинуть все это внутрь. Я тут пропущу пару кружек, потом переберусь в участок и посплю несколько часов. Нет особого смысла ехать домой, чтобы сразу возвращаться обратно.

– Ладно, приятель. Позвони, если будут какие-то проблемы.

Кев оставил расплывчатым, что именно означают проблемы.

– Хорошо. Спасибо за подвоз.

Спустя секунды Брук уже толкал дверь паба «Фокс энд Энкер» и входил в заведение, мало изменившееся с тех пор, как его жаждущие предшественники переступали тот же порог в эпоху смога и уличных сорванцов… Лощеный дуб, латунь, кожа, глазурованная плитка и витиеватые зеркала. Внутри было полдюжины посетителей, пара в желтых жилетах, один снимал длинный белый фартук, покрытый кровавыми пятнами его ремесла.

Брук заказал «Гиннесс» и моментально осушил половину… Декомпрессия. Вазодилатация. Волна эндорфинов. Боже, как же это было приятно. Устроившись за столиком у дальней стены, он пролистал оставленный в пабе экземпляр «The Sun» – чтение, достаточно необременительное для конца ночной смены, – затем достал телефон и нажал на иконку браузера. Ему было любопытно посмотреть того «другого» Виктора Уотсона. Легенду «Вест Хэм Юнайтед», о которой Кев так восторженно толковал на церковном дворе.

Как оказалось, он был недалек от истины со своими тремя сотнями голов. Точная цифра была 298, забитых между 1920 и 1935 годами. Для человека, столь склонного к преувеличениям, как Кев, добавка в два гола была определенно приемлемой, особенно учитывая, что «Вик Уотсон» забил еще кучу в матчах Кубка Англии и четыре в пяти играх за сборную Англии. Он умер в 1988 году в почтенном возрасте девяносто лет. Эти Викторы Уотсоны, похоже, жили долго.

Спустя еще две пинты и жареный завтрак, Брук, затуманенным взглядом, вводил код и открывал серую металлическую дверь своего полицейского шкафчика. Он достал пенопластовый коврик для кемпинга, спальный мешок и подушку, затем отнес свой сверток в самый дальний коридор со шкафчиками и разложил его. С некоторой удачей, патрульные дневной смены не потревожат его часов до двух.

Детектив-констебль Брук Дилман оставил свою куртку, джинсы и ботинки кучей в изголовье своей импровизированной кровати. Затем он выключил телефон, лег на спину и закрыл глаза. События последних часов проносились в его сознании снова и снова, словно старая кинохроника в духе Pathé, поставленная на повтор. Наконец, повторяющиеся образы прекратились, зернистые цифры отсчитали от десяти до одного, экран погас, и сон забрал его.


## Глава 8

Он плохо спал. События первой встречи все еще не выходили у него из головы.

Он поправил зеркала в арендованной машине и проверил, все ли документы в порядке, на случай, если его остановят. Перепутать поддельные удостоверения вряд ли привело бы к тому, что британская полиция открыла бы по нему стрельбу, но уж точно не помогло бы остаться незамеченным.

Он был зол на себя за то, что не смог оставить вчерашние события позади и сосредоточиться на второй цели. Мелочи не давали ему покоя всю ночь.

Вместо того чтобы продолжать безнадежную борьбу, пытаясь поставить точку, он решил позволить себе несколько минут предаться мыслям, которые разъедали его изнутри. Возможно, тогда будет легче двигаться дальше…

Сначала он решил подумать о том, что прошло хорошо. Нет смысла быть полностью негативным. Он был доволен, что никто в пабе не запомнил его. Он также был уверен, что никто не мог догадаться, что он следит за целью на улице. И, да, он был настолько спокоен, насколько это возможно, что ничего на церковном дворе не попало на камеры. Так что три маленьких плюсика.

Более крупный плюс – относительная легкость, с которой он завладел тем, что хотел, – помимо смерти самой цели. Та золотая медаль. Или из какого бы непредусного сплава она ни была сделана на самом деле. Цель непреднамеренно очень помогла, всегда нося ее с собой.

Затем был виски. Да, он был вполне доволен этим. Заранее продуманное решение – плеснуть дешевого виски на мертвую цель и оставить почти пустую бутылку у нее под рукой. По его опыту, полицейские склонны держаться за первоначальную оценку места происшествия из-за смеси гордости и лени. Если это помогло создать образ пошатывающегося алкоголика, то свою работу оно выполнило.

Его решение забрать ключ от общей двери было немного более «нестандартным», но у него было предчувствие, что это может помочь. Сам предмет был достаточно незначительным, чтобы его отсутствие никогда не выглядело как кража. В то же время, если ночная смена, испытывая трудности, оставит задачу проникновения дневной смене, то возрастет вероятность, что скучающие копы просто будут работать для галочки. Апатия сопровождала любую задачу, переданную от предыдущей смены, – такова человеческая природа.

А он не был в доме цели и не знал, какие тайны тот хранил.

Что еще в «колонке плюсов»? Сломанное запястье. Это сработало на удивление хорошо. Вообще-то, оно так хорошо вписывалось в историю, которую он создал с помощью виски и неудачного падения, что он был почти раздражен на себя за то, что не додумался до этого сразу.

На этом позитивное заканчивалось. Теперь о том, что его беспокоило. О том, что не дало ему хорошо выспаться в его безликой гостинице.

Начиналось все с рокового удара. Тем гибридным боевым приемом, которым он врезал головой цели о бок гробницы. Сначала он думал, что все прошло хорошо – смерть, несомненно, была мгновенной. Но при ближайшем рассмотрении оказалось, что он, возможно, переборщил с силой на пару ньютонов. Перелом шеи выглядел слишком серьезным. Он проверял на прочность границы вероятности случайного удара. Может, адреналин взял над ним верх.

Затем была главная вещь, которую ему предстояло мысленно проработать. Он не мог дольше ее избегать. Тот факт, что он оказался в полусекунде от того, чтобы быть зарезанным целью, которой было за девяносто. Как он мог так ослабить бдительность? Одно лишь спокойствие цели должно было его насторожить. Даже если никто другой не обратил на него внимания, цель должна была его заметить. В пабе, возможно, даже в кафе днем ранее. Иначе как она могла проявить так мало удивления при их встрече?

Все это хладнокровие должно было подсказать ему, что он может столкнуться с планом – базовым, но почти эффективным. Он пытался убедить себя сосредоточиться на том, что он среагировал вовремя и устранил угрозу. Это было слабым утешением. Более молодая версия цели наверняка убила бы его.

Он снова посмотрел на перьевую ручку-автомат цели. Она была искусно изготовлена – для неопытного глаза неузнаваема как нож. Он подумывал оставить ее себе. Отослать на надежный адрес, чтобы забрать позже. Военные трофеи. Но чем больше он на нее смотрел, тем больше думал о своей ошибке. Нет, от нее надо избавиться. Возможно, он мог бы заставить свои негативные мысли исчезнуть вместе с ней.

В «колонке минусов» оставалась всего одна вещь. Ничто по сравнению с предыдущей ошибкой, но он мог бы завершить самоанализ. Его одежда.

Светлые чиносы, светло-голубая рубашка и темно-синяя спортивная куртка, купленные после приезда в страну два дня назад.

Он предпочитал убивать в одежде, купленной на месте, – той, которой не придется проходить через множество мер аэропортовой безопасности на входе или выходе, – и он думал, что этот наряд будет довольно непримечательным для лондонской весны. Но все в пабе были одеты либо «официально» (вариации офисного костюма), либо «повседневно» (футболки «Арсенала» и поло). Казалось, он был единственным, кто был в «смарт-кэжуал». Это была разница. Он выглядел как… как турист.

В последний раз он отчитал себя за все, что сделал неправильно, глубоко вздохнул и примирился со всем. Все прошло нормально. Этого было достаточно.

И теперь он был рад, что позволил себе пару минут, чтобы мысленно все это перебрать.

Кроме того, что еще приятнее, его контакт в полиции связался с ним, сообщив, что не видит причин для беспокойства. Один из его людей позаботился о том, чтобы любая возможность вовлечения отдела убийств была пресечена на корню, и всем делом теперь занимаются пара местных детективов – «идиот» и «пьянь». Это заставило его улыбнуться.

Он достал свой телефон и открыл карту, игнорируя встроенную навигацию арендованной машины, данные с которой можно было скачать и связать с ним. Сегодня он все сделает правильно. В верхнем поле «Откуда» светилось «Текущее местоположение». Он нажал на поле «Куда» и ввел пункт назначения…«Пансионат «Пик-Вью», Шеффилд»


## Глава 9

Как правило, Брук избегал столовых в полицейских участках. Внезапно возникший начальник, желающий сотрудника на «пару слов» по делу, – отличный способ заставить еду остыть.

Именно поэтому он сейчас сидел в дальнем углу «Альфредо». Слишком усердный новичок разрушил его планы поспать пять часов примерно на отметке в четыре с половиной. Но душ, крепкий кофе и свежая футболка с уличного рынка (простая черная, XL) помогали ему снова почувствовать себя человеком.

Он разблокировал телефон и проверил экран – два смс, один пропущенный вызов и одно голосовое сообщение. Неплохо (в идеале – ноль). Сначала он прослушал голосовое сообщение, которое, как оказалось, было и источником пропущенного вызова. Голос констебля из отдела по работе с местным сообществом объяснил, что детектив-сержант Кев Пэдмор отправил электронное письмо с просьбой обойти соседей Виктора Уотсона в его доме и выяснить, не знает ли кто его родственников, – и попросил держать Брука в курсе. Опрос ни к чему не привел. Что ж, бывает.

Далее смс. Первое было от Джонбоя, отправлено сразу после того, как Брук выключил телефон:

«Номер Один! Полагаю, ты уже пропускаешь кружечку-другую в «утреннем» пабе. Кажется, я нашел твоего мертвяка. До того, как он стал мертвяком, разумеется. Похоже, он вышел из «Джанкшн» в 21:52 и зашел на церковный двор в 22:04. Все, конечно, видно лишь в общих чертах. Может, это и не он, но подходит под описание. Я домой. Попросил дневную смену скачать запись для тебя. P.S. Пончики».

Это было уже лучше. Запись будет довольно отдаленной – с уличных камер, закрепленных высоко на фонарных столбах, но Брук был уверен, что сможет определить, Виктор ли это. К тому же, время совпадало, если он смотрел матч, на который поставил. Да, это прогресс.

Следующее смс было не таким позитивным. От коллеги из отдела по борьбе с ограблениями – основного места работы Брука, когда он не в ночной смене. Тот сообщал, что один из его «плодовитых» правонарушителей, ожидающих приговора, получил два года. Брук швырнул телефон. Два года за три насильственных ограбления? Вычти половину за время, которое он проведет на свободе под надзором, и маленький засранец отсидит всего одно Рождество за решеткой.

– Одно Рождество что? – раздался польский акцент над плечом Брука.

– М-м? – отозвался он, глядя то на брюнетку, то на тарелку с блинами с кленовым сиропом и хрустящим беконом, которую она ставила перед ним.

– Вы сказали «Одно Рождество», – объяснила официантка.

– Правда? Вау. Разговариваю сам с собой. Плохой знак.

– Польское Рождество – самое лучшее Рождество, – констатировала она и отошла к другому столику. Брук не мог не улыбнуться ее невозмутимой подаче. А запах его второго завтрака поднимал настроение еще больше.

Он поймал взгляд официантки, когда она направлялась обратно на кухню, и беззвучно заказал еще один кофе (Брук хорошо знал, что видавшие виды детективы должны пить черный кофе, но так как его желудок обычно восстанавливался после какой-нибудь алкогольной встряски, он предпочитал балансирующий щелочной эффект от добавки молока).

Как обычно, наслаждаясь огромной коллекцией спортивных фотографий в кафе, он принялся за блины. Али, Форман, Фрэйзер… Марадона, Пеле, Бобби Мур… Джона Лому, Франсуа Пьенаар… Джеймс Хант, Ники Лауда. Были и команды: Бразилия 1970… «Милан» 1994. Его взгляд задержался на сборной Уругвая, выигравшей ЧМ-1930. Сепья и застывшие выражения придавали снимку ощущение XIX века, а ведь Виктору Уотсону на тот момент уже было семь лет. Казалось, его долгая жизнь охватила два мира, прежде чем бесславно оборваться прошлой ночью.

Век блинов оказался недолог.

– Было вкусно? – спросила польская официантка, убирая пустую тарелку.

– Как польское Рождество.

– Невозможно, – ответила она с каменным лицом. Брук задался вопросом, понимала ли она, насколько это было смешно.

Он поднял телефон , тот достаточно пролежал в немилости, и перепроверил результат поиска по последнему номеру, набранному со стационарного телефона Виктора Уотсона. Он не изменился:

«Пансионат «Пик-Вью», Шеффилд, Южный Йоркшир»

Он нажал на номер, указанный на сайте пансионата, и стал ждать, когда трубку поднимут в 150 милях к северу. Ответили после третьего гудка.

«Алло-Пик-Вью-чем-могу-помочь?» Женщина с густым йоркширским акцентом произнесла приветствие как одно сплошное слово с высоким счетом в «Эрудите».

Брук представился и получил аналогичную вежливость в ответ (он разговаривал с «Дебби»), затем изложил суть дела в лучшем виде: пытаемся найти ближайших родственников джентльмена лет девяноста, скончавшегося… Похоже, он звонил на этот номер на прошлой неделе… Возможно, хотел связаться с другом или родственником или просто наводил справки… Не могли бы вы уделить минутку, чтобы помочь?

Небольшая пауза на том конце заставила его задуматься, не слишком ли долго он говорил, и Дебби «выпала» из разговора. Напрасно он беспокоился.

– Ох, а разве не здорово распутывать загадки? – сказала она с неожиданным энтузиазмом. – В смысле, вам-то уж точно. Вы же детектив.

– Мне нравится их разгадывать, – сказал Брук.

– О, мне тоже, – согласилась она.

Они выяснили, что имя Виктор Уотсон ни о чем ей не говорит, и что у них нет проживающих с такой фамилией, затем начали подходить к загадке с разных сторон.

– Сколько у вас всего проживающих? – спросил Брук.

– Сейчас сорок два. Это наша вместимость. Хотя число, как вы понимаете, в таком месте постоянно меняется. То есть, уменьшается, а потом снова увеличивается, наверное, так стоит сказать.

– А как обычно происходит, если кто-то хочет поговорить с кем-то из ваших проживающих по телефону?

– Тогда звонят сначала на этот номер.

– Ведут какой-нибудь журнал звонков?

– Боюсь, ничего такого нет.

– Может, есть проживающие, связанные с Лондоном? Тот мужчина родился в Лондоне в 1923-м. Также служил в Мидлсексском полку во время войны.

– А, ясно. Я с удовольствием спрошу у других. Хотя, понятное дело, некоторые уже не совсем «в себе», бедняжки. Знаю, что у нас есть несколько старых солдат. И я спрошу других сотрудников, не знают ли они чего… Эй, вы, пожалуй, должны будете предложить мне работу после всего этого.

– Не могу сказать, что рекомендовал бы свою.

– Вы попробовали бы мою на денек.

Они тепло попрощались. Брук хотел сделать еще два звонка, прежде чем покинуть свое временное рабочее место и его блинные ароматы.

Первый был в отдел видеонаблюдения, чтобы узнать о записи с уличных камер, которую нашел Джонбой, – последний путь Виктора Уотсона от паба «Джанкшн» до церковного двора. Гражданский сотрудник объяснил, что запись на диск находится в его списке дел позади срочных заданий (статус «невызывающий подозрений» не особенно помогал пролезть без очереди).

Второй звонок был в сам «Джанкшн». Брук узнал, что единственные два человека, разбирающихся в их системе видеонаблюдения, – это менеджер и бармен по имени Дэнни. Менеджер сегодня выходной, но Дэнни выйдет на смену в 18:00.

И все. Последние из звонков… Пансионат «Пик-Вью», отдел видеонаблюдения и «Джанкшн». Результаты оставили Брука с парой пустых часов перед ним. Он рассеянно пролистал фотографии, сделанные в квартире Виктора, и остановился на свидетельстве о рождении. Снова те слова: «Приют для подкидышей».

Он вышел из галереи и ввел название в поиск. Результат сообщил ему, что заведение перестало функционировать как сиротский приют в 1950-х, но он все еще может посетить «Музей подкидышей» – рядом с местом, где стояло оригинальное здание, – своего рода преемник. Он проверил расположение… Блумсбери… Ближайшая станция метро – «Рассел-сквер». Совсем недалеко. Затем он нажал на номер телефона на экране. Ответил мужской голос, бодрый и вежливый.

Брук снова представился и изложил ситуацию. На этот раз он сообщил все данные из свидетельства о рождении Виктора Уотсона. Сохранилось ли досье с 1923 года? Будет ли в нем какая-то информация о семье? И самое главное, будет ли там указано, были ли у него братья или сестры – кровные или в приемной семье?

Брук определенно никогда раньше не углублялся на девяносто лет назад в поисках ближайшего родственника. Тот факт, что он делал это сейчас, показывал, как мало Виктор Уотсон раскрывал о себе.

– Боже. Что ж. Само собой разумеется, я буду более чем рад поискать для вас, детектив, – сказал голос на том конце. В нем чувствовались нотки академичности и дружелюбной неловкости, которые часто идут рука об руку. – Досье действительно велось на каждого ребенка, хотя некоторые были утрачены за годы из-за переездов или несчастных случаев. Тем не менее, то, что осталось, было как раз оцифровано усердными душами, так что, если что-то и есть, его можно найти без особых усилий. Вы, случайно, не рядом?

– Могу быть.

– Что ж, если вы захотите зайти, скажем, минут через сорок пять, я буду более чем рад показать вам, что у нас есть.

– Идеально. Кого мне спросить?

– Если меня не будет на ресепшене, просто скажите, что вы к Теодору.

Отличное имя, подумал Брук. Настроение его улучшалось, пока он расплачивался. По крайней мере, какие-то колесики сдвинулись с места. Польская официантка бросила «Спасибо-до-свидания», ее милое лицо со славянскими скулами все еще репетировало для той самой покерной игры.


## Глава 10

Музей подкидышей оказался трехэтажным зданием с большими подъемными окнами и замысловатой каменной кладкой, придававшей ему оттенок величественности. Брук подошел к нему через сады Брансуик-сквер – один из тех исторических оазисов, что всегда нравились ему в столице. Нетрудно было представить себе прогуливающихся светских львиц ушедшей эпохи, обсуждающих скандалы высшего общества под зонтиками от солнца. Несомненно, тайные связи между служанками и их хозяевами стали причиной появления некоторых из младенцев, оставленных на ступенях Приюта для подкидышей (вероятно, у многих воспитанников приюта имелись единокровные братья и сестры в Палате лордов).

Громкие ликующие крики с футбольных полей с искусственным покрытием, примыкавших к скверу, прервали его размышления. Прогуливающимся аристократкам явно не приходилось сталкиваться с жаркими матчами «пять на пять».

Внутри рыжеволосая администратор встретила детектива улыбкой.

– Здравствуйте. Я к Теодору. Меня зовут Брук.

– А, да. Он упоминал о вас, – последовал ответ. – Кажется, он все еще ищет ту информацию, которую вы запрашивали, но можете пока посмотреть постоянную экспозицию, а я направлю его к вам.

Брук последовал ее указаниям к серии экспонатов, рассказывающих историю Приюта для подкидышей с момента его основания в 1739 году для «обучения и содержания подкинутых и покинутых малых детей». Особенно его внимание привлекла одна стеклянная витрина – смесь пуговиц, брошей и различных безделушек, оставленных с брошенными детьми в качестве опознавательных знаков…

«Каждый ребенок, принятый приютом, получал новое имя; если позднее родственник предъявлял права на ребенка, эти значки помогали подтвердить подлинность притязаний».

Он смотрел на эти вещи, каждая из которых была грустной маленькой историей, о которой так никто и не узнает. Вся торцевая стена была покрыта именами, данными новоприбывшим. Они варьировались от обыденных (Джон Гауэр) до эксцентричных (Нэнси Ловелей) и откровенно преступных (Норман Конквест и Юлий Цезарь).

– Простите, что заставил ждать.

Брук узнал голос из их телефонного разговора. Он обернулся и увидел доброжелательного мужчину лет шестидесяти с густой седой шевелюрой и расстегнутым воротом цветной рубашки. Все это напомнило ему британскую версию Дока из «Назад в будущее». Может, тот мог бы прыгнуть в ДеЛореан и придумать новое имя для бедного Нормана.

– Теодор? – спросил Брук, протягивая руку.

– Именно. Боюсь, я вас совсем забросил, – сказал Теодор, пожимая ее.

– Что вы. Я осматривался. Интересные имена.

– Ах, да. Как будто бедняжкам и без того было несладко начинать жизнь. Ну что, понравилась экспозиция? – Он взмахом руки указал на все, мимо чего Брук прошел до сих пор.

– Очень интересно, – сказал Брук, чувствуя легкую неловкость, когда восторженная улыбка Теодора слегка померкла от такого общего ответа. Он попытался исправиться. – Я правильно понял, что оригинальное здание было там, где сейчас те футбольные поля с искусственным покрытием?

– Совершенно верно, – подтвердил Теодор, улыбка вернулась. – Построено в 1752 году, увы, снесено в 1926. После этого детей перевели в монастырь в Суррее, а затем в 1935 году на новое место в Хартфордшире. Считалось, что деревенский воздух полезен для их маленьких легких. От оригинального здания остались только входные ворота, но если вы вернетесь через Брансуик-сквер и возьмете левее, то наткнетесь на них. Всегда поражаюсь, думая о том, что они видели.

– Обязательно посмотрю.

Теодор кивнул с одобрением. На мгновение беседа иссякла. Брук заметил, что его хозяин держит несколько чистых листов бумаги формата А4.

– Это та са́мая…

– Боже, да, простите. Совсем забыл на мгновение о цели вашего визита. – Он тихонько рассмеялся и приподнялся на носках.

– Спасибо, что помогаете мне с этим, – сказал Брук, хотя предполагал, что Теодор, вероятно, получил от этого задания немалое удовольствие.

– Вообще-то, это я должен благодарить вас, – ответил пожилой мужчина. – Похоже, вы наткнулись на одно из самых увлекательных дел, что я видел за долгое время.

Брук не был уверен, хорошая это новость или плохая.

– Может, нам стоит присесть, – предложил Теодор, – и все прояснится.

Он произнес последнюю фразу с игривым намеком на драматизм. Брук подумал, каково это – быть настолько счастливым на работе. Он последовал за Теодором мимо телеэкранов, показывавших старых воспитанников приюта, вспоминавших о своем прошлом, и вошел в просторный зал с несколькими огромными картинами маслом.

– Прошу, – сказал Теодор, приглашая Брука сесть на один из стульев вдоль стены. Он устроился рядом с детективом и держал досье Виктора Уотсона между ними – плотный витиеватый почерк напомнил Бруку свидетельство о рождении и учетную карту военнопленного, которые он видел ранее.

– Виктор Уотсон, – начал Теодор, тыча пальцем в текст. – Удивительно.

– В каком смысле?

– Ну, к 1923 году процедура принятия младенцев в это заведение сильно изменилась. Вместо прежней практики, когда маленькие свертки оставляли на ступенях, мать должна была подать официальное заявление, пройти собеседование, предоставить рекомендации и доказать свою благонадежность. Затем организовывалась передача ребенка. Множество заявлений, кстати, отвергалось. Это была не политика открытых дверей, как в ранние годы.

– Понятно, – сказал Брук. Он ждал «но».

– Но мать Виктора, похоже, вовсе не приняла это во внимание. Воистину поразительно, что ребенка вообще приняли.

– Так почему же его приняли?

– Что ж… – Палец Теодора пробежал по строчкам, освежая в памяти детали. – Он был оставлен на ступенях Приюта для подкидышей утром в субботу, 28 апреля 1923 года – дата, которую вы мне назвали из свидетельства о рождении.

Брук подумал, что это может объяснять звездочку. Официальная дата рождения, а не фактическая. Его собеседник продолжил…

– Так вышло, что это был день первого в истории финала Кубка Англии на стадионе «Уэмбли». «Болтон Уондерерс» против «Вест Хэм Юнайтед».

– Интересно. Почему это что-то изменило?

– Хороший вопрос, – сказал Теодор, подняв указательный палец и снова опустив его на страницу. Он был в своей стихии. – Похоже, малыш был завернут, среди прочего, в шарф «Вест Хэма». Мог бы быть и «Астон Виллы», полагаю, но это было бы далековато. Как бы то ни было, персонал принял это за «Вест Хэм» и смотрел на него как на некую диковинку, понимаете, словно нашли у себя на порогу маленького талисмана в день финала Кубка. Они, кажется, обошли новую процедуру приема и даже назвали его в честь звездного нападающего «Вест Хэма» – Вика Уотсона.

– Двести девяносто восемь голов в лиге, – сказал Брук.

– Я… Боже, это весьма впечатляющая осведомленность… Я вижу, что юный Виктор весил шесть фунтов, когда прибыл сюда, и ему было примерно две недели от роду. – Его палец проследил еще за несколькими строками. – Не удалось получить никакой дополнительной информации от матери, которую видели убегающей. И это в общем-то все о его появлении. Он переехал вместе с Приютом для подкидышей, когда тот перебрался в Суррей, и снова, когда тот переехал в Хертфордшир. Покинул приют в 1939 году, в шестнадцать лет. Видите последнюю запись здесь…

Он указал на пометку, сделанную другим почерком и более светлыми чернилами:

«Mdx Reg?»

– Мидлсексский полк, – сказал Брук. – Как в его карте военнопленного.

– Именно. Так что вот. Мать так и не вернулась. Его никогда не усыновляли, нет упоминаний о братьях или сестрах. Боюсь, это мало поможет вам. Хотя такой необычный случай довольно волнующ для такого чудака, как я.

Брук пожал плечами.

– Это всегда был маловероятный шанс. Все равно, могу я получить копию всего этого для следователя коронера? Не помешает.

– Конечно. Я встречу вас у ресепшена с ней.

Оба встали, и Теодор направился к выходу.

– Прежде чем вы уйдете, – сказал Брук, – как насчет тех безделушек, что оставляли с некоторыми младенцами? Как в вашей витрине вон там. Было ли с ним что-то подобное, когда он прибыл?

– Скорее всего, нет, – сказал Теодор. – От этой практики отказались гораздо раньше.

Тем не менее, он поднес страницы поближе, чтобы прочесть, и снова погрузился в непролазный почерк. Спустя несколько мгновений он громко воскликнул: «Ха!» – и поднял взгляд.

– Не могу поверить, что пропустил это. Боже, это поступление и впрямь было возвращением в прошлое.

– У него что-то было?

– Да, несомненно. И это может объяснить, почему они выбрали игрока по имени Виктор, чтобы назвать его в его честь. Похоже, с младенцем оставили памятную вещицу с девизом «Ad Victoriam». Это означает «К победе» на латыни.

– Что это была за вещица?

– Она описана как медаль золотистого цвета.

– Как большая золотая монета?

– Да, если хотите. Как большая золотая монета.

Пульс Брука участился. В голове у него звучал голос Лесоруба.

– Он сохранил бы ее, уходя? – спросил он.

– Это настолько необычный случай. Могу лишь сказать, что это возможно.

Уголки губ Теодора снова опустились, пока он пытался осмыслить отрешенный взгляд детектива.

– Что-то не так? – спросил он.

– Мне нужно найти Иуду Искариота, – сказал Брук.

Улыбка Теодора вернулась, словно он только что услышал самую обыденную в мире вещь.

– Иуда… Искариот… – повторил он, проходя мимо Брука и вглядываясь в дальнюю стену со всеми невероятными именами… – Так, где же он?


## Глава 11

Воскресенье, 15 апреля 1945 года


Шталаг IV-B, Мюльберг, Германия


Виктор Уотсон стоял так близко к внешнему миру, насколько осмеливался, и смотрел сквозь проволочную сетку на окружающие поля и отдаленную полосу леса. Серое небо и плоский ландшафт соревновались друг с другом в безликости. Побег был невозможен. По крайней мере, обычными средствами. Единственный провод перед его голенями все еще находился в двадцати ярдах от периметрального забора, покрытого колючей проволокой. Стоило сделать шаг за него, и часовой на ближайшей вышке всадит в него пулю, прежде чем он даже достигнет непроходимой главной преграды. Он видел, как это происходило дважды прежде, хотя ни одну из попыток нельзя было назвать побегом.

Первый бедолага просто тронулся умом. Молодой парень из Ольстера. Он бросился через маленькую «ничью землю» и, уже изрешеченный пулями, швырнул себя в клубок «колючки» у подножия главного забора. Гибель ужасно затянулась – часовые хотели, чтобы его беспомощные крики услышало как можно больше заключенных.

Вторым нарушителем был поляк. Бывши голодным несколько дней, он переступил через провод, чтобы попытаться дотянуться до дикой клубники, росшей в грязи. Результат был тем же. Он умер с крошечным плодом в руке и пулей в голове. Таков был мир Виктора. Таким он был последний год, два месяца и четыре дня. Некоторым несчастным чертям приходилось быть здесь в три-четыре раза дольше.

Он посмотрел на часового на ближайшей вышке и поднял руку в приветственном жесте. Немец уставился в ответ, не двигаясь. Тогда Виктор наклонил поднятую руку вперед и постучал по воображаемым часам на запястье. Скоро, Фриц, старина. Конец войны приближался, и они оба это знали.

Позади Виктора клубящаяся толпа его товарищей по плену стояла спиной, поглощенная футбольным «международным» матчем между военнопленными из Уэльса и Шотландии. Грунтовое поле было отодвинуто от рядов переполненных бараков, образующих Главную улицу в этом ветхом городе страданий. Большинство пленников других национальностей выбрали сторону для поддержки, хотя многие англичане предпочитали осыпать насмешками обе команды. Француз судил, а датчанин и украинец выполняли обязанности боковых судей с флажками, сшитыми из мешковины.

Сам матч не блистал мастерством, но никто из зрителей, казалось, не возражал. Если они сосредотачивались на общем течении игры и погружались в крики, насмешки и сигаретный дым, то – всего на мгновение – они возвращались на футбольные стадионы своей юности, с отцами, братьями и дядями. Что бы они сейчас отдали за пирожок в перерыве и «Боврил»! Простые радости свободных людей.

Один из зрителей в заднем ряду оглянулся через плечо и увидел, как Виктор постукивает по воображаемым часам. Он отклеился от толпы.

– Осторожно, Вик! И второе ухо отстрелят!

Виктор прекратил свои антинацистские шарады и обернулся на знакомое лицо. Гарри Уилсон – его «кореш». Этот термин имел в лагере для военнопленных полуофициальное значение. Это был человек, о котором ты заботился и который, в свою очередь, заботился о тебе. В более общем смысле товарищей или приятелей, Виктор Уотсон и Гарри Уилсон были корешами с того дня, как в один и тот же день в 1940 году присоединились к одному и тому же полку, а их фамилии обеспечили, что их постоянно ставили в пару на протяжении всей подготовки. Они даже были захвачены в плен в Италии в один день. Теперь они вместе отсчитывали дни до свободы.

– Лишь бы уши стали одинаковыми, – сказал Виктор. – Не хотелось бы сейчас выглядеть глупо, правда? – Он вернулся к созерцанию плоского, безнадежного ландшафта, пока его друг присоединялся к нему.

– Не собираешься смыться, а? – спросил Гарри на своем густом кокни. Родившийся в двух шагах от «Болейн Граунд», он был обречен стать ярым фанатом «Вест Хэма». Именно поэтому появление в казармах «Милл Хилл» одновременно с кем-то, носящим имя его детского кумира, показалось ему высшей степенью удачного стечения обстоятельств (или «Каковы, блин, шансы?», как он выражался).

– Мне не грозит смыться, старина, – ответил Виктор. – Даже если убрать все эти заборы, а у часовых будут ружья, набитые поролоном. У меня тут незаконченное дело в этом богохульном месте.

В отличие от Гарри, на акцент юного Виктора в годы становления в Приюте для подкидышей не было решающего влияния. Будучи в значительной степени изолированным от жизни за стенами заведения – будь то Блумсбери, Суррей или Хартфордшир, – ключевым моментом для акцента Виктора стал день, когда он обнаружил, что может улизнуть в кинотеатр «Рекс» на Хай-стрит в Беркхамстеде и вернуться в свою спальню, не будучи замеченным.

Фильмы 1930-х годов, время его юности, питали ранее заброшенные части его разума. Они наполнили его голову захватывающей вселенной идеализированных отцовских фигур, доблести и эскапизма. Было естественно начать перенимать речевые особенности его новых экранных друзей. Блестящие граждане его нового дивного мира. Если возникший в результате голос когда-то казался ему слегка «устаревшим» для него, то война позаботилась об этом. В мирное время никто не определил бы, что Виктор и Гарри были всего на несколько дней старше или младше двадцати двух.

– Ты правда не ушел бы? Даже если бы тебе ничто не мешало? – спросил Гарри, уже зная причину. – Все из-за того, что у Фрица твоя безделушка с надписью «Печальный Виктор»?

– Ad Victoriam, – поправил Виктор, привыкший к дружеским подначкам.

– Странный ты, Вик. Это точно. Кому еще удавалось лишиться полпальца и пол-уха от одной гребаной пули?

Старые шутки, рассказанные вновь, обладали объединяющей силой привычного в лагерях для военнопленных. Они также позволяли обоим справляться с неприятными воспоминаниями, заворачивая их в утешительное одеяло юмора…

Битва при Анцио. Начало 44-го. Вторая неделя позиционного тупика. Виктор пытался оказать помощь раненому Гарри и их другу Сидни, будучи прижатым вражеским огнем. Вик, одной рукой поправляя сдвинутую каску, когда магическая пуля одним «зип» снесла и каску, и ухо, и палец. В самые мрачные свои моменты Гарри любил говорить, что по крайней мере Сид умер смеясь от внезапного замешательства Вика («Я точно помню, у меня тут была каска… И палец… И гребаное ухо!»).

Собственные раны Гарри зажили довольно хорошо, оставив густую темную шевелюру и общую растрепанность в качестве его самых заметных черт. Виктор, напротив, научился следить за внешностью при скудных ресурсах еще в Приюте для подкидышей. Его волосы всегда были причесаны, а форма, насколько возможно, опрятна. Ежедневно при виде менее удачливых пленных, ему напоминали, что он не может слишком расстраиваться из-за урона своей внешности. Помимо уха и пальца, на нем не было ни царапины.

– В любом случае, ты же знаешь, что за эту медаль не выручишь и двух шиллингов на хо́кстонском рынке, – сказал Гарри, поддев товарища локтем в ребро. Это тоже была старая шутка, но Виктор все равно улыбнулся.

Помимо отдельных выкриков и свиста толпы, оба мужчины стали различать другой, фоновый шум. Ропот среди задних рядов зрителей на их стороне поля. Два друга обернулись и увидели самого жестокого из всех их нацистских тюремщиков, идущего позади толпы.

Блонди.

По крайней мере, так его звали.

Унтер-офицер. И психопат.

Те, мимо кого он уже прошел, поворачивали головы, чтобы увидеть, что он задумал. Некоторые из тех, до кого он еще не дошел, бросали взгляды вдоль строя, затем быстро возвращались к «смотреть вперед» и поджимали пятки. В то время как некоторых старых охранников, уставших ветеранов Великой войны, желавших лишь спокойной жизни, называли с прилагательным «немецкий», Блонди был настоящим «нацистом». Верующим до самого конца. Даже его бочкообразная грудь и румяные щеки словно насмехались над хилыми формами тощих заключенных.

Однажды он с кровожадным наслаждением забил до смерти ногами какого-то бедного русского, который нырнул слишком близко к его ногам, пытаясь подобрать пролитые в грязи брызги жидкой баланды. В бараках говорили, что Блонди получил от этого сексуальное удовольствие. Больной ублюдок. По разным слухам, он убил от пяти до семи заключенных и изувечил в десять раз больше кулаками, сапогами и ручками от кирок…

Его взгляд упал на Виктора и Гарри. В стороне от толпы. Две газели, оторвавшихся от стада. Он направился к ним. Руки за спиной. Грудь колесом. Медленные, чванливые шаги. Убийственный шестифутовый арийский павлин.

– Was ist ihr los?… Что здесь происходит?

С помощью более разговорчивых охранников и популярных уроков, которые вел канадский военнопленный – школьный учитель до войны, – Виктор выучил гораздо больше немецкого, чем Гарри. Он взял на себя роль говорить за обоих.

– Reden nur… Просто разговариваем.

– Und?… И?

– Und nichts… И ничего.

Блонди не спеша оглядел англичан с ног до головы своими ледяными голубыми глазами высшей расы под светлыми волосами высшей расы. Виктор и Гарри теперь осознали, что задние ряды толпы развернулись и молча наблюдали за встречей. Единственные футбольные звуки теперь доносились с трех других сторон поля.

Пронизывающий взгляд нациста в конце концов остановился на изуродованном ухе Виктора. Он наклонился ближе, чтобы рассмотреть его, как врач. Виктор смотрел прямо перед собой, в глаза нескольких сотен товарищей по плену, теперь уставившихся на него, завороженных. Блонди поднял правую руку и начал щелкать по остатку уха. Два, три, четыре раза. Виктор медленно моргнул, открыв глаза лишь после последнего жесткого щелчка.

Блонди опустил руку. Ему наскучило это. Вместо этого он вдохнул полной грудью своих массивных легких и наклонился так, что его большие губы оказались в полдюйма от уха. Затем он проревел изо всех сил своих немалых голосовых связок.

– KANNST DU MICH HÖREN?… Ты меня слышишь?

Слюна забрызгала сторону головы Виктора. Блонди разразился приступами смеха над собственной шуткой, его широкая грудь ходила ходуном, а красные щеки стали еще краснее. Потребовалось целых двадцать секунд, чтобы он пришел в себя и выпрямился из сгорбленного положения. Когда он это сделал, его судороги веселья развернули его на 180 градусов, и он оказался лицом к лицу с рядом за рядом молчаливых, уставших пленных.

– Was? – спокойно сказал Блонди… Что?

Он попытался встретиться взглядом с как можно большим количеством. Несколько человек повернулись обратно к футболу. Остальные продолжили смотреть.

– WAS? – проревел он на оставшиеся глаза своими пещерными легкими, разводя руки в стороны в виде вызова. Оставшиеся наблюдатели начали отворачиваться. Шоу закончилось. Виктор начал думать, что, возможно, им с Гарри удалось проскочить.

Он был особенно рад, что Гарри не сделал ничего глупого. Если у его кореша и был один недостаток, так это то, что он провел больше половины времени в лагере в карцере за «неповиновение». Все началось в их первую неделю, когда легионера из «Лиги Святого Георгия» прислали вербовать других перебежчиков. Гарри вылил полное ведро нечистот на английского нациста с криком: «Дефекация налицо!». Обоих быстро выволокли из лагеря. Правда, держа на расстоянии вытянутой руки.

Безмолвная благодарность Виктора, что Гарри не выкинул чего-нибудь, длилась недолго. Шанс выступить перед такой большой аудиторией был просто слишком велик, чтобы удержаться. Когда последние одна-две храбрые и любопытные души вернули свое внимание к футболу, Гарри сделал глубокий вдох и бросился на землю позади Блонди. Матч, казалось, на мгновение затих в самый подходящий момент. Напрягая свои актерские способности и знание немецкого до предела, он крикнул:

– Wales scheisse! Schottland scheisse! Deutschland Meister!

Уэльс – дерьмо! Шотландия – дерьмо! Германия – чемпион!

Это была не самая изощренная сатира, но свое дело она сделала. Толпа взорвалась, поворачиваясь к огромному нацисту, половина из них осыпая его оскорблениями – другая половина, поняв роль тощего кокни, отвечая смехом и указательными жестами. Анонимность, обеспечиваемая стеной шума, придала пленным смелости дать полную волю своим чувствам относительно происхождения Блонди и точной природы его отношений с Гитлером и другими животными.

Румянец на щеках Блонди стал гуще, а его массивная грудь снова начала ходить ходуном – на сей раз от ярости, а не смеха. Он тщетно пытался испепелить взглядом каждого из своих хулителей. Он хотел убить их всех и насладиться каждой секундой этого. В конце концов, он понял, что придётся удовольствоваться всего одной смертью…

Развернувшись, он наклонился в поясе и протянул руку вниз, к своему чревовещателю. Погружающиеся пальцы впились в пригоршню рубахи Гарри и подняли его в воздух – человеческую версию механического захвата, хватающего плюшевую игрушку. Уровень шума от толпы поднялся еще на ступень, а игра на поле замерла. Зрители с других сторон теперь бежали, чтобы найти лучшие точки обзора. Затем к давке присоединились игроки.

Как только ноги Гарри снова коснулись земли, Блонди развернул его лицом к «ничьей земле» и схватил новую пригоршню рубахи между лопатками. Потеря веса, которую претерпел каждый заключённый, означала, что ткани было за что ухватиться. Нацист полностью контролировал ситуацию – на шесть дюймов выше и вдвое тяжелее своей жертвы. Он сделал шаг к низкому проводу и зоне смерти за ним, заставляя Гарри идти впереди. Новый рев поднялся из толпы. Блонди заставлял Гарри играть в сухопутную версию «прогулки по доске».

Ближайший часовой на вышке – столь безучастный к выходкам Виктора минуту назад – теперь был полностью вовлечен, начиная поднимать винтовку. Ему не нужно было напоминать о приказах. Любой, кто переступит через провод, должен быть застрелен. В мелком шрифте не было оговорок о том, был ли он переведен через него насильно.

Виктор бросился вперед и ухватился за воротник Гарри, пытаясь оттащить его назад к безопасности. Он, возможно, был на несколько дюймов выше своего друга, но был так же ослаблен лагерной жизнью. Блонди отшвырнул его своей свободной рукой, затем выхватил свой служебный револьвер и нацелил на него, лежащего на земле.

Огромное количество людей, присоединявшихся к толпе, означало, что тех, кто был впереди, прижимало ближе к действию. Расстояние сократилось с двадцати ярдов до шести-семи, толпа теперь насчитывала несколько тысяч. Каждый часовой на вышках навел оружие на первый ряд. Смесь винтовок и стационарных пулеметов. Пальцы на спусковых крючках.

Блонди помахал своим собственным револьвером взад-вперед вдоль шеренги в жесте «не подходить». Он был похож на льва, защищающего свою добычу от гиен. Затем он толкнул Гарри еще на шаг вперед. Провод упирался ему в голени теперь. Ближайший часовой на вышке прикрыл один глаз – он идеально его поймал на прицел.

– Убийца!.. Фрицев ублюдок!.. Тебя за это вздёрнут, сволочь!.. – Отдельные выкрики слились в единую пульсирующую массу ненависти.

Провод начал врезаться в голени Гарри, его центр тяжести смещался все дальше и дальше за него. Теперь он стоял на самых кончиках своих ботинок, сухожилия лодыжек напрягались, чтобы удержать пальцы на земле, физика заставляла его отчаянно пытаться сделать маленький шаг. Блонди смаковал каждый момент обладания жизнью англичанина в своей руке – это была высшая богоподобная сила. Но по-настоящему богоподобной она была бы лишь в части отнятия. Он дал Гарри последний толчок.

Правая нога первой оторвалась от земли, перемахнув через верх провода. Когда она приближалась к своей роковой встрече с землей по ту сторону, Гарри почувствовал отчаянный рывок за плечо – Виктор. Он рванул его назад и одновременно развернул. Новый импульс был не совсем достаточен, чтобы выпрямить его, но вращение могло еще спасти его, пока он пытался замахнуть правую ногу обратно к безопасности, словно стрелу неустойчивого крана.

Отчаянный бросок Виктора, чтобы спасти товарища, принес ему удар тыльной стороной руки от Блонди, который отправил его лицом в землю. Используя последние джоули энергии вращения, Гарри сумел перекинуть правую ногу обратно через трос, затем оказался согнут в поясе, отчаянно размахивая обеими руками, словно мельница, в попытке не грохнуться вперёд. Четвертый или пятый взмах рук выпрямил его, наконец восстановив равновесие.

Среди ругательств, летевших в Блонди, были и более простые, инстинктивные реакции – слышимые вздохи зрителей цирка, только что видевших смертельный трюк на трапеции. Даже Блонди счел хорошим зрелищем видеть жизнь, висящую буквально на волоске. Но каждому шоу нужен грандиозный финал… Как только Гарри выпрямился, он почувствовал, что его поднимают за пояс.

Блонди просто собирался перебросить английского негодяя через провод.

Сбитый с ног и оглушенный, Виктор мог лишь смотреть на судьбу своего кореша и пытаться перекричать какофонию позади него.

– Machen Sie es nicht!… Не делайте этого!

Он перешел на английский.

– Ради Бога!

Когда Блонди завершал замах, прежде чем запустить Гарри, новый голос прорезал хаос, по левую руку от Виктора.

– ШМИДТ!

Большой нацист замер и посмотрел на его источник. Виктор и толпа последовали его примеру. Гарри, повисший в воздухе, зажмурил глаза. Высокий немецкий офицер в свежей серой форме шествовал вдоль узкой полосы, все еще существовавшей между толпой и проводом. Его сопровождали полдюжины подчиненных в форме. Немногие пленные в толпе, видевшие его раньше, пробормотали его имя. Оберст Люрзен… Полковник Люрзен… Начальник лагеря. Даже без детального знания знаков различия немецкой армии его статус был самоочевиден благодаря обычному правилу (чем более замысловаты погоны и чем драматичнее фуражка, тем выше чин). А оберст Люрзен был тут большой шишкой.

– Das ist genug, Schmidt.… Достаточно, Шмидт.

По крайней мере, теперь все узнали настоящее имя Блонди.

С видимым разочарованием от того, что его лишили еще одной смерти, психопат швырнул Гарри плашмя на землю (зажмуренные глаза не сработали в его пользу, когда невидимая земля врезалась в его нос). Трое подчиненных подбежали и грубо подняли его на ноги – оглушенного и с кровью, сочащейся из ноздри, – прежде чем поволокли его мимо оберста Люрзена к главным воротам.

– А Блонди? – раздался крик из толпы, за которым последовали другие на ту же тему. – Посадите ублюдка в наручники, блять!.. Отдайте обезьяну под трибунал!

Никто из подчиненных не приблизился к нему. Как надувшийся ребенок, Блонди побрел мимо оберста Люрзена с небрежным салютом и направился обратно к своим баракам, толпа освистывала и осмеивала его на пути. Его кровь еще кипела, и теперь в нем клокотало чувство несправедливости. Может, по дороге ему попадется русский.

Виктор все еще лежал в грязи, сердце бешено колотилось, щека и лоб пульсировали от встречи с могучим кулаком Блонди. Он перевернулся на спину, закрыл глаза и стал ждать, пока разум и тело обредут покой. Тонкая цепочка с его лагерными жетонами лежала у него на лице. Он был слишком измотан, чтобы убрать ее.

– Du auch… Ты тоже.

Он позволил голове повернуться в направлении голоса оберста Люрзена и позволил глазам открыться. Еще двое подчиненных бежали к нему. Виктор не оказал сопротивления, когда они подняли его на ноги, толпа снова высказала свое мнение, увидев, что еще одну жертву задерживают, пока Блонди уходит. Ошеломленного пленного грубо препроводили через короткое расстояние к полковнику и представили ему.

– Ich habe nichts gemacht, – сказал Виктор… Я ничего не сделал.

– Es hat nichts damit zu tun. Es geht um etwas anderes… Это не имеет к тому отношения. Дело в другом.


## Глава 12

Пятница, 22 апреля 2016 года


Холлоуэй-Роуд, Северный Лондон


К тому времени, как Брук приблизился к церкви Святой Марии Магдалины, на его лбу выступила испарина. Логичнее всего было начать поиски Лесоруба, он же Иуда Искариот, там, где он видел его в последний раз – там же, где погиб Виктор Уотсон. Детектив свернул с Холлоуэй-Роуд на теперь уже знакомую территорию, по пути высматривая характерную красно-черную клетчатую куртку. Он сомневался, что бездомный Лесоруб выбрал бы на сегодня другой ансамбль (если уж на то пошло, это испортило бы его новое прозвище, которое Брук, похоже, за ним закрепил).

На этот раз на территории церкви была другая атмосфера. Восстановленная. Обыденная. Как машина, с которой выправили вмятину. Вмятина может занимать крошечную площадь, но для наблюдателя она определяет впечатление от всего автомобиля. То же самое – с покойником на церковном дворе.