# Отпеть Зиновия

Татьяна Николаева

Зиновий никуда не спешил. Он тщательно обдумывал аннотацию, перекатывая на толстом шершавом языке неповоротливые слова.

"Амбициозный дирижёр на взлёте своей карьеры влюбляется и берёт в жёны молодую и подающую надежды пианистку, по совместительству потомственную ведьму. С головой погружаясь в этот союз, он не видит, как безвозвратно изменяется линия его судьбы, перемалывая его и всех, к кому он прикасается…"

Зиновий прикинул, что бессмысленно тратит время – аннотации никто и никогда не читает. Но какая разница? У тебя не так много развлечений, если ты – фарфоровая свинья в серванте.

Зиновий совсем не спешил. Он наслаждался ночным полётом, вольным ветром и колючими звёздочками, которые щекотали пузико. Спящие деревеньки сменялись под ним одна за другой, связанные тонкой лентой федеральной трассы.


Зиновий тянул время как мог, нырял в воздушные потоки, поднимаясь в верхние слои атмосферы, чтобы потом снизиться и цеплять позолоченными копытцами ничего не подозревающие крыши одиноких кроссоверов на дороге.


Благодать немного разбавляла противная старуха. Она, в отличие от Зиновия, торопилась и беспрерывно постукивала пятками в его толстые бока. Было не больно, но сбивало настроение.


Зиновий заложил крутой вираж над излучиной реки, измазавшись тишиной и лунным отражением. Ночь была прекрасна.


Когда на востоке появилась узкая пульсирующая полоса, старуха потеряла терпение, и Зиновий почувствовал, как свободная воля сворачивается тугим кольцом и коллапсирует до сверхновой, точкой зависает между его маленькими полушариями, указывая единственно возможное направление.


Они набрали высоту, пролетели массивы новостроек в пригороде, и когда солнце приподняло своё тёплое сдобное тело над горизонтом, были уже в сердце исторического центра. Влетев в раскрытое окно, Зиновий почувствовал себя маленьким и пустым. Старая карга сдавила его тушку длинными паучьими пальцами и неласково поставила на полку между балериной, застывшей в неудобном па, и чешским фужером. Захлопнула скрипучую дверцу. Теперь внешний мир сделался приглушённым и пыльным. Одним фарфоровым глазом Зиновий видел чёрный, похожий на тушу выброшенного на берег кита, рояль и угол гостиной, другим упирался в рёбра хрусталя.


Резко, испуганной птицей, пропел звонок, и Марина Альфонсовна, затянутая в длинное платье, строгая и чопорная, – и когда только успела! – заскользила к двери.


Пришла Олечка. Она всегда приходила по вторникам и пятницам ровно минута в минуту к назначенному времени. Что это – Олечка, Зиновий узнал по голосу. С полки гостей было плохо видно, а теперь его задвинули дальше, чем обычно. «Здравствуй, милая, проходи. Сегодня разберём этюд Рахманинова». Зиновий почувствовал, как голос старой ведьмы становится бархатным и липким и он, Зиновий, погружается в тревожную вязкую полудрёму. «Давно хочешь спросить, кто на фотографии? А это мой покойный супруг, милая. Не принято о покойниках так говорить, Олечка, но должна заметить, при жизни он был редкостной свиньёй».


***


Умирать Лисоньке было хлопотно и больно. Кольцом стояли люди, охали и причитали, хватались за сердце. Кто-то впечатлительный упал, оттянув на себя часть толпы. Кусочек неба между любопытными лицами был лазурным и радостным, с вышитыми на нём ласточками. Прохожие прибывали и теснили предыдущих. Круг смыкался, оставляя от неба маленькие синие заплатки. Среди массивного ковра, сплетённого из голосов махровыми нитками, набухли и прорвались сирены, оттеснили зрителей и проросли бирюзовыми деловитыми фигурами.


В больнице тоже умиралось плохо. Запахи собирались в геометрический узор, навязчивый и грубый. Было светло, пустынно, не так больно и громко. Мамочка, белая и оплавленная, как свеча, папочка – красный, испуганный и виноватый. Их лица крупными неряшливыми стежками сменяли друг друга и бирюзовых людей. Информация ударялась о внешний слой и стекала, расплываясь разноцветным саваном.


Дальше умирать надо было дома. Стало тихо, уютно и привычно. Самотканый кокон захлопнулся окончательно, проецируя на свою поверхность блёклые сполохи нераспознанных раздражителей. Ничто теперь не беспокоило Лисоньку – ни солнце, падающее по утрам на подушку, ни нахальная трёхцветная кошка, ни классическая музыка, собранная мамочкой на чёрно-белых клавишах, ни приходящий перед рассветом папочка, пьяненький и весёлый, ни белый с причудливой трещинкой потолок, отражавшийся в бесконечно открытых глазах. Она не заметила, когда папочка перестал приходить совсем, а трёхцветная кошка состарилась и умерла. И, зависнув в молочном киселе, не знала, сколько ещё прошло времени, когда однажды утром мамочка, строгая и худая, положила ей на грудь мёртвую птицу, ещё тёплую, с распахнутым светло-голубым глазом, таким же, как глаза самой Лисоньки.


В тот день Лисонька наконец тоже умерла. Кокон лопнул, и освободившееся сознание, булькнув, выплеснулось через край, чтобы тут же съёжиться до крохотного птичьего мозга. Птичка моргнула и прислушалась. Носитель был маловат, но после белёсого и молчаливого ничего мир переполнился цветом и звуками.


Измученная, высохшая женщина распахнула окно, выпустив в весенний, затопленный янтарным воздухом городской сад маленькую любопытную галку.


***


«Вот тебе святой крест, говорю. Что значит неверующий? Теперь очень даже верующий. И зря тебе не поверил. Точно всё, как ты говорил. Вот не надо было смеяться, сейчас уже не до юмору мне.


Хотя леди попервой оказалась вовсе и не старухой, как ты рассказывал, а такая вся модная из себя мадама. Не первой юности, но стройна и красива. Я даже думал, обознался, может. Шёл за ней до переулка, а потом смотрю – все встречные коты, драные да подзаборные, как увидят её, застывают на мгновение и на почтительном расстоянии за ней следуют. Вроде свиты.


А дама тем временем скупила на рыночке у квадратной площади два кило говядины, лук, баклажаны и хурму. Вот это я правда удивился. Кто же её, эту хурму, ест вообще? Сам я дыньку прикупил для виду. А она ещё на почту зашла за посылкой, да в отделение банка. Что там делала – не знаю. Только пристроился тоже заглянуть, вроде как вкладом поинтересоваться или ещё какими буклетами, так дверь распахивается, и старуха – ну в тот момент, говорю же, ещё не старуха – прямо в меня своими бело-голубыми глазами всверливается и говорит ласково так, мол, разрешите, сударь, пройти, а то так торопитесь, что везде успеете, куда и не надо. Вот в тот момент мне бы и бежать без оглядки. Но я ж, дурак, тогда ещё неверующий был. Говорю, извольте, а сам стою остолопом, привязанный взглядом этим безумным. Так она своей ручкой тоненькой, как у птички, меня отодвинула, улыбнулась по-светски и была такова.


Нагнал я её только возле станции и следовал за ней в окружении её кошачьих слуг до подъезда. Ну адрес тот, что ты мне сам сказал. Дом большой и красивый, в семь этажей. По лестнице она пошла до самого верха, ну и я покрался. Тише амбарной мыши, так гордился собой, думаю, старуха в жизни не услышит. А там смотрю, и дверь она не закрыла. Все, кто на последних этажах живут, такие беспечные. Я в гостиной за портьерой и встал, пока она на кухне свои покупки пристраивала. Потом девочка пришла, и они полтора часа какие-то сонаты брынькали на фортепиано. Ну в этом, знаешь, не силён я. Ничего существенного не происходило, и я решил уже, что зря время теряю. Может, интересного, как ты обещал, и не отыщется. Хотя рояль был красивый, но его не унесёшь. Да и стоять замаялся, я же и дыню с собой приволок. Как какую? Которую на рынке купил, пока старуха хурму отвратительную выторговывала. Я и убраться подобру-поздорову собирался, но хозяйка девочку-то проводила, а сама из гостиной ни ногой. Ходила, иногда стукая каблуком, из угла в угол и проговаривала что-то, словно стихи читала нараспев или молитву, только ни слова я не понял. Стемнело давно, я и счёт времени потерял. И когда совсем занемог и подумывал, как бы просто мимо неё пробежать на выход, – что мне дама сделает, испугается небось и заорëт, как это женщины умеют, – она, наконец, взяла и ушла в комнату. Спальню, как я понял. Я к двери и покрался, всё шуметь не хотелось. И уже выходил из гостиной, как снова нос к носу встретился со старухой. И теперь это взаправду была старуха, так ещё и без одёжки. И вроде как за спиной я её оставил, но ни секунды не усомнился, что мумифицированная карга передо мной – это она и есть. Глаза её адские меня к паркету и приклеили. А бабка как засмеётся с повизгиванием, высоко так, что на люстре подвесочки хрустальные зазвякали. И сквозь хохот этот и говорит мне, что раз пришёл к ней, сударь, – это то есть я – так сослужить службу придётся для разнообразия и веселия ей, мол, и бац меня моей же дыней по голове.


– Хорошо сослужишь, – добавляет, – может и помилую.


А у меня от удара глаз левый, прямо чувствую, в своей орбите повернулся куда-то в сторону уха, и вижу я им, как давешние коты прямо из стен вылазят. Сами огромные, а глаза белым огнём горят.


– А плохо трудиться будешь, так малышам тебя и скормлю, – смеётся и на зверюг своих ласково поглядывает. И потом хватает меня за волосы, об пол стукает. Понимаю я, что лицо моё ноет и вытягивается, ноги-руки в копыта скручивает, а на голове рога отрастают тяжёлые и витые. Что витые, это я левым глазом своим рассмотрел: красивые. А ведьма всё хохочет, да на спину мне запрыгивает с разбегу. И потом – вот тут точно не поверишь, но святым крестом клянусь, так и было – прямо на мне верхом из окна и вылетает, только портьеру, за которой я вечер прятался, копытом зацепил…


Нет, ты послушай, что дальше было. Нет, ничего я в тот день не пил. Вот что за человек ты такой! Сам же рассказал мне, что бабка – ведьма, а теперь и не веришь.


Говорю, так мы и летели в южную сторону вдоль автострады, а потом свернули куда-то в бесконечные степи, там я и перестал ориентироваться. Мне вообще боязно было, у меня высоты фобия, но страх мой маленьким зёрнышком маячил где-то между больным глазом и острым ухом. А старуху в тот момент я почему-то и вовсе не боялся, и даже радостно было от скорости и ветра. Нет, верующим я тогда тоже ещё не стал. Долго мы кружили над полноводной рекой, а затем старуха увела меня в пике – тут да, успел испугаться – и мастерски приземлила нас на острове. Соскочила босыми иссохшими ногами в траву, будто девчонка, похлопала меня по холке и говорит: "Молодец какой, козлик, иди попасись пока!". Ну я и пошёл, прямо чувствую, что самый прекрасный клевер растёт возле заводи за дикой сливою. Так и жевал его, оторваться не мог, такое наслаждение испытывал. Но это мой правый глаз траву посочнее высматривал, а второй, который стукнутый, всё вокруг наблюдал да удивлялся. Видел я им, как прилетели ещё женщины, голые – срамота-то какая! – да простоволосые. Кто – так же, на зверях разных, даже альпака была и жаба гигантская, кто – на мётлах, кто – на квадрокоптерах. А после всякие твари пожаловали, одна другой страннее. Полупрозрачные, мохнатые, пернатые, костяные, с мордами страшными вместо голов, головы вовсе без тела на тоненьких ножках – разные, что не упомнишь. Не всегда я сразу мог гостя отличить от его транспорта. И начался у них фуршет да танцы. Ящерицы в смокингах разносили подносы с осетрами и бокалами; маленький оркестр из сверчков и задумчивой мышки-полёвки под руководством богомола, представительного и важного, исполнял музыкальный винегрет, который, впрочем, всем нравился. Отплясывали бурно, и как не задавили друг друга копытами, не знаю. А потом принесли столы, накрыли зелёным сукном и сели играть в преферанс. Фиолетовый медведь в тулупе – и не жарко ему было – записывал количество очков в маленький блокнотик. А пилотирующие в центре каждого стола комары-переростки принимали ставки. Угощали маринованными морскими ежами и сушёными фруктами. Дамы мои знатно продули какому-то ослу в банном халате и ругались звонко и затейливо. Затем раздали курительные трубки и общество развлекало себя, соревнуясь, кто выпустит дым более причудливой фигурой. Вначале образы были простые и забавные, потом стали переплетаться в диковинные истории, а закончилось всякими пошлостями под хихиканье да улюлюканье. И снова не поверишь, ей-богу: самовары-самоходы между рядами шныряли и наливали чай с мятой и душицей гостям в тонкую фарфоровую посуду.