Дж. А. Бейкер
Сапсан

Перевод книги был поддержан фондом «Сокольничье наследие»

Перевод с английского И. Масленникова

Под научной редакцией Ю. Михневич

Благодарим Нику Самоцкую за содействие в подготовке перевода, а также Анну Захарову за редактуру сопроводительных текстов.

© J. A. Baker, 1967, 1971

Introduction © Mark Cocker, 2010

Notes on J. A. Baker © John Fanshawe, 2011

Afterword © Robert Macfarlane, 2017

© HarperCollinsPublishers, 2017

© Игорь Масленников, перевод, 2025

© ООО «Издательство «Эксмо», 2025

Individuum®

Предисловие

Дж. А. Бейкер (1926–1987) сегодня считается одним из важнейших британских писателей-натуралистов XX века. Его книга «Сапсан», вышедшая в 1967 году, поразила читателей неожиданной мощью и головокружительной дерзостью – такими же, как у самой птицы, давшей ей название. «Сапсана», сразу признанного шедевром, сегодня многие называют эталоном натуралистической прозы, но на самом деле даже эта похвала не отражает все достоинства книги. По любым литературным меркам ее можно назвать великим произведением.

Прошло больше тридцати лет с безвременной кончины Бейкера – он умер в 1987‑м, когда ему был всего шестьдесят один год, – и больше сорока лет со дня выхода его второй и последней книги «Летний холм» (1969). Долгое время обе они оставались недоступны читателю. И все же сегодня Бейкера ценят, пожалуй, даже выше, чем при жизни. Его творчество тесно связано с возрождением литературы о природе и земле, с так называемым новым натуралистическим письмом и его представителями, например, Тимом Ди и Робертом Макфарлейном (как раз благодаря последнему мир заново открыл «Сапсана»). Книги Бейкера уже входят в университетские программы. Ведущие современные поэты – от Кэтлин Джейми до бывшего поэта-лауреата[1] Эндрю Моушена – признают его поэтический талант. О его влиянии говорят самые разные творческие люди: от кинорежиссера Дэвида Кобхэма до натуралиста, телеведущего и оператора Саймона Кинга.

Все это – замечательные достижения, особенно если учитывать обстоятельства жизни Бейкера. Он родился и вырос в графстве Эссекс, всю жизнь провел в тогда еще маленьком сельском городе Челмсфорде и сменил лишь два адреса – дом 20 по Финчли-авеню и дом 28 по Марлборо-роуд. Его родители, Уилфред и Пэнси, принадлежали к низшему среднему классу: отец работал чертежником в инженерной компании Crompton Parkinson. Формальное образование их единственного сына завершилось в 1943 году, когда в шестнадцать лет он закончил челмсфордскую Школу имени короля Эдуарда VI в Челмсфорде. Его неизменная любовь к поэзии и опере была, пожалуй, нетипичной для человека его круга, однако Бейкер-младший, вероятно, почти не общался с писателями и художниками. Все его литературные связи появились уже после того, как издательство Collins опубликовало книги «Сапсан» и «Летний холм».

Бесспорным подтверждением его выдающегося таланта служит тот факт, что литературная слава Бейкера держится всего на двух книгах – трехстах пятидесяти страницах прозы, которые охватывают весьма ограниченное географическое пространство. В обоих произведениях описывается участок Эссекса площадью всего 550 квадратных километров: долина реки Челмер от восточной окраины Челмсфорда до Молдона, где Челмер сливается с рекой Блэкуотер. В центре этого мира – холм Данбери, высшая точка графства, окруженная древними грабовыми лесами и зарослями каштана. Земли Бейкера простираются вниз по южному склону Данбери и тянутся к северному и южному берегам реки Блэкуотер, чтобы раствориться в темном илистом эстуарии[2] на берегу Северного моря. Сегодня бóльшая часть этих мест входит в пригородную зону всего в часе езды от центра Лондона, но при жизни Бейкера это была сельская глушь. В красивой деревушке Литтл-Бэддоу двери по ночам не запирали вплоть до 1970‑х годов. За один зимний день – от рассвета до заката – Бейкер мог пересечь весь этот край по тихим проселочным дорогам. Велосипед всю жизнь Бейкера оставался его единственным средством передвижения. Он так и не научился водить машину.

Эта сосредоточенность на единственном небольшом участке земли напоминает нам о жизни и творческой деятельности таких авторов, как Гилберт Уайт[3] и, возможно, поэт Джон Клэр[4]. В то же время строгие границы географических изысканий делают Бейкера исключительно важной фигурой современности. В «Сапсане» он писал: «Пока не стало слишком поздно, я попытался… изобразить чудо этой земли… такой же щедрой и славной, как Африка». То, что он блестяще справился с этой задачей и сумел извлечь столь высокую прозу из, казалось бы, скромного ландшафта, бросает вызов нашей эпохе. В обществе, которое остро осознает проблематичность использования углеводородов, Бейкер, безусловно, остается примером для подражания. Границы его мира определялись дальностью поездки на велосипеде, и этот принцип может стать образцом для нынешних писателей. В его книгах слово «провинциальный» освобождается от наросших на него негативных коннотаций ограниченности и косности. Бейкер – провинциал лишь в истинном смысле этого слова: он человек, который раскрыл богатые тайны, что прячутся в каждом уголке его островов.

Обе книги Бейкера о природе и ландшафтах Эссекса тесно связаны между собой – и по стилю, и по содержанию. В каком-то смысле они очень просты. Это книги о встречах. Они описывают диких животных, прежде всего птиц, которых Бейкер видел и слышал во время своих вылазок, и основаны на неустанных поисках, которые он вел в одних и тех же местах. Однако если «Летний холм» – это обобщенный рассказ о встречах с живыми существами в промежутке между весной и осенью, то «Сапсан» сосредоточен на одном-единственном виде – самой быстрой птице на Земле.

При жизни Бейкера этот величественный хищник появлялся в Эссексе лишь изредка, зимой. Более того, во второй половине XX века численность сапсанов катастрофически сократилась. К счастью, в последние годы ситуация изменилась: популяция начала восстанавливаться и, возможно, достигла уровня, который не наблюдался в Англии с XVII века. Сапсан снова гнездится даже в Эссексе. Сегодня нам трудно ощутить ту тревогу, которой в 1960‑е годы была охвачена Европа и Северная Америка. Но чтобы понять эту книгу и ее значимость, важно вспомнить: один из самых успешных хищников на планете – по своей трансконтинентальной распространенности уступающий разве что человеку и рыжей лисице – был настолько отравлен токсичными хлорорганическими пестицидами, что едва не оказался на грани вымирания.

Именно эта тревога придавала Бейкеру ощущение собственной миссии, когда он выслеживал соколов в зимних ландшафтах Эссекса. «Десять лет я выслеживал сапсана, был одержим им. Он стал моим граалем. Теперь это прошло». Ощущение надвигающейся гибели придает книге не только эмоциональный стержень, но и тематическое единство, напряженный, почти лихорадочный ритм повествования. В «Летнем холме» такие элементы выражены куда слабее – это более сложный, неуловимый текст. В нем почти нет сюжета, и автор не пытается придать повествованию цельность, ограничиваясь тем, что выстраивает главы вокруг отдельных ландшафтов – букового леса, эстуария и т. д. Если читать «Летний холм» без предварительного знакомства с «Сапсаном» – книгой, которая служит ему контекстом, – он может показаться неторопливым, беспорядочным пересказом случайных встреч с природой. Но на самом деле это не так. Здесь на каждой странице – литература высшей пробы.

Тем не менее именно сквозная структура «Сапсана» побуждает многих считать эту книгу вершиной творчества Бейкера. Напрашивается вывод, что он собрал в ней самый ценный материал и вложил в нее гораздо больше редакторской работы. В аннотации к одному из поздних изданий утверждалось, что автор переписывал книгу пять раз. Почти неизбежно возникает предположение, что постоянные правки были связаны с попыткой придать цельность наблюдениям за сапсанами в течение десяти зим. Подчеркиваю: это лишь предположение. На самом деле мы почти ничего не знаем о методах работы Бейкера. Он, по-видимому, уничтожил все черновые версии книги, а также избавился от многих дневниковых записей. Лишь треть сохранившихся дневников была впервые опубликована в 2010 году.

Произведения Бейкера могут вызывать у читателей и другие вопросы, ведь он крайне неохотно раскрывает свою личность и взгляды. Они все же местами пробиваются наружу, но в целом, как утверждал сам автор, «Сапсан» – это объективное описание увиденного: «Все, что я описываю, произошло на моих глазах». Этот скромный писатель мало что рассказывает о себе, и это оставляет в центре книги некую пустоту – и комментаторы, похоже, чувствуют себя обязанными заполнить ее собственными теориями. Еще недавно мало кто знал, что полное имя Бейкера – Джон Алек. Другая загадка, прояснившаяся лишь в последнее десятилетие, – личность женщины, которой посвящен «Сапсан». Это жена автора, Дорин Грейс Бейкер (в девичестве Коу), пережившая своего первого мужа более чем на четверть века и скончавшаяся в 2006 году. Ее брак с Бейкером длился тридцать один год.

Возможно, такова парадоксальная судьба человека, ревностно оберегающего свою частную жизнь: именно то, что он больше всего хочет скрыть или считает наименее важным, неизменно становится предметом самых бурных спекуляций. В отсутствие проверенных фактов жизнь Бейкера обросла мифами и домыслами, словно днище лодки – ракушками. Классический пример – распространенное мнение, будто он был библиотекарем. Возможно, этот миф возник из предположения, что такое литературное произведение мог создать только человек книжный. На самом же деле Бейкер работал менеджером в челмсфордском отделении Автомобильной ассоциации (и это немного забавно, учитывая, что сам он не умел водить), а позднее возглавлял один из складов компании Britvic.

Еще одно типичное предположение – будто бы Бейкер написал «Сапсана» после того, как ему поставили страшный диагноз, и поэтому текст пронизан мрачными, едкими интонациями инвалида. В этом хотя бы есть зерно истины. На самом деле болезнь начала серьезно мучать Бейкера уже после завершения его первой книги. Наблюдая за дикой природой и собирая материал для «Сапсана» в течение десяти лет (1955–1965), он жил вполне обычной жизнью: днем работал в Автомобильной ассоциации или на складе, а в свободное время катался на велосипеде вдоль берегов реки Челмер и наблюдал за птицами. На протяжении всех этих лет его все больше изматывал ревматоидный артрит, и к выходу «Летнего холма» болезнь уже сильно его подкосила. В конечном счете именно она привела к ранней смерти Бейкера: рак, от которого он умер, был спровоцирован лекарствами, прописанными для лечения артрита.

Самые ожесточенные споры вызывает утверждение, будто Бейкер выдумал отдельные эпизоды «Сапсана» или даже всю книгу целиком. Такое мнение давно бытует среди читателей, особенно тех, кто хорошо разбирается в орнитологии. Эти сомнения нельзя просто списать на мелочную скрупулезность, которая порой кажется неотделимой от наблюдений за птицами. Внимательный читатель «Сапсана» неизбежно столкнется со сложными и спорными эпизодами. Вот один из них: Бейкер находил своих соколов в долине реки Челмер, где их никто (или почти никто) больше не видел. В те годы редакторы «Орнитологического отчета по графству Эссекс» отнеслись к его описаниям с плохо скрываемым недоверием и предпологали, что Бейкер мог видеть не диких сапсанов, а птиц, которых приручили сокольники.

Еще одна претензия касается утверждения Бейкера, что за десять лет он обнаружил 619 трупов птиц, ставших жертвами зимующих сапсанов. Любой человек, часто бывающий на природе, знает, как редко можно увидеть мертвую птицу. Так что заявление о сотнях таких птиц, якобы оставленных одними и теми же хищниками, звучит по меньшей мере странно.

Кроме того, Бейкеру адресуют менее значительные, но все же серьезные вопросы и замечания. Как так получилось, что только он видел сапсанов, которые поедают дождевых червей, вывороченных плугом? Переводчик шведского издания «Сапсана», сам опытный бердвотчер, усомнился в том, что сапсаны умеют зависать в воздухе. Однако Бейкер настоял на использовании шведского слова ryttla, означающего именно этот тип полета. Один из ведущих специалистов по сапсанам однажды заявил, что Бейкер попросту не отличал эту птицу от пустельги.

На эти сомнения и подозрения можно находить разные ответы. Прежде всего напомним, что Бейкер был буквально одержим сапсанами. Во время прогулок по эссекской глуши он всегда искал только их. Он досконально изучил повадки отдельных птиц и за годы наблюдений выработал точное понимание того, где и когда их можно встретить. Логично, что он видел сапсанов там, где их не замечали другие, а также находил останки их добычи, – ведь он знал, в каких местах хищники предпочитают кормиться.

Еще один важный аргумент: если наблюдать за сапсанами достаточно долго, можно увидеть то, ранее никто не видел, или даже зафиксировать неизвестное ранее поведение, – например, поедание червей. Совсем недавно ученые обнаружили у сапсанов малоизвестную особенность: иногда они охотятся и убивают добычу в темное время суток (между прочим, Бейкер тоже упоминал, что они бывают активны после захода солнца). Очевидно, никто не станет отрицать достоверность этих новых данных только потому, что они не укладываются в прежние представления (по крайней мере, сделать это будет непросто: на ютубе несложно найти запись, где сапсан, устроившийся на ночлег на кафедральном соборе Дерби, поедает живого вальдшнепа). Почему же Бейкер заслуживает меньшего доверия? Несмотря на все исследования, сапсан остается загадочной птицей. И разве не эти нежданные открытия придают полевым исследованиям очарование?

Другая причина, частично объясняющая, почему «Сапсан» вызывает столько сомнений и споров, связана с подходом Бейкера к написанию книги, о котором он открыто заявил во введении. Книга оформлена как дневник одной зимы, но сам автор ясно указал, что стремился обобщить и превратить в цельное повествование опыт всех десяти лет наблюдений. Воспринимать этот текст как последовательность реальных записей в блокноте – значит не понимать разницы между буквальной правдой дневника и литературной правдой, к которой стремился Бейкер. Тот, кто читает его книги с этой ложной установкой, рискует лишь сильнее запутаться в противоречиях. Бейкер не только сознательно сжимал и видоизменял временны́е рамки своих произведений, но и намеренно вымарывал из них топонимы и узнаваемые природные ориентиры. В «Сапсане» он упоминает «брод», «Северный лес» и «Южный лес», но редко дает более точные указания, которые позволили бы привязать текст к конкретным географическим координатам.

Для поклонников Бейкера эта особенность его стиля превратилась в своего рода игру: они пытаются разгадать реальную географию, стоящую за его описаниями. Некоторые ориентиры все же можно опознать. Так, за упоминутым в книге «двухсотфутовым дымоходом», на котором отдыхал сокол (запись от 24 октября), почти наверняка подразумевалась старая кирпичная башня, ныне снесенная. Он служил трубой для водного парового насоса в аббатстве Били, что к западу от Молдона. 25 января Бейкер видел, как «крапивник прошел по крыше деревянной колокольни», – вероятно, речь идет о чудесной церквушке на берегу реки Челмер в Алтинге, одной из знаменитых эссекских церквей с деревянной колокольней. Самый важный географический объект, который можно определить с относительной уверенностью, – это «брод», место, где происходили многие события, описанные в книге, и куда сапсаны регулярно прилетали купаться. Скорее всего, это участок пересечения ручья Сэндон с Харреллз-лейн к западу от Литтл-Бэддоу.

Временные рамки событий, описанных Бейкером, можно реконструировать по косвенным признакам. Одна из ключевых подсказок – его описание исключительно суровой зимы. Без сомнения, речь идет о зиме 1962–1963 годов – той самой арктической зиме, когда снег в объеме, какого не наблюдали к тому времени уже 150 лет, пролежал на земле несколько месяцев. Это были самые сильные заморозки, зафиксированные в южной Англии с 1740 года: значительные участки побережья заледенели, а на воде начали формироваться льдины. Картина заснеженного Эссекса, которую рисует Бейкер, – снег лежал с 27 декабря до первой недели марта – точно совпадает с реальными погодными условиями того периода.

Хотя эти сведения позволяют наметить общий временной и географический контекст книги, Бейкер легко выходил за их рамки. Свобода, с которой автор обращался с материалом, побудила некоторых читателей воспринимать «Сапсан» как художественное произведение. Этот авторский прием не только создал слой неопределенности, которая сбивает с толку читателей, склонных к буквальному восприятию, но и сделал книгу удивительно универсальной. Если она и не совсем вневременная, то будто бы меняется вместе с читателем: каждое новое поколение находит в ней не меньше смысла и глубины, чем предыдущее. Отказавшись привязывать своих птиц к конкретной местности, Бейкер отпустил их на волю и сделал столь же неуловимыми, как их настоящие собратья. Великолепный ландшафт, который он описывает, мог бы находиться где угодно. Читатель волен перенести воображаемый «брод» или «Северный лес» из книги Бейкера на побережье Швеции, в Калифорнию, Квебек или даже Австралию. Очистив текст от избыточных деталей, Бейкер написал мифическую историю поисков мифической птицы – историю, которая одновременно не знает границ и остается подлинной.

Есть особая ирония в том, что обвинения в подтасовке фактов или прямом обмане совершенно не соответствуют замыслу работы Бейкера – он опровергает их чуть ли не каждым предложением. Вся его работа пронизана почти судебной дотошностью в стремлении запечатлеть правду о встречах с птицами, природой и землей – и в этом у него мало соперников не только среди британских писателей, но и во всей англоязычной литературе. Заглядывая в пронзительные лимонные глаза домового сыча, Бейкер замечает, что «черный зрачок был той же ширины, что ярко-желтая радужка». Он находит свежий трупик бурозубки и отмечает, что «на пушистом сером меху остались отпечатки когтей» пустельги.

В «Летнем холме» стремление Бейкера к точности проявляется еще очевиднее. Свободная форма книги словно подчеркивает, что автор отбросил все лишнее ради поиска ответа на один-единственный вопрос: как натуралист может передать словами то, что он видит и испытывает? Именно эта верность замыслу ценой отказа от всего остального, вероятно, и привела к тому, что эта книга сегодня оказалась почти забыта. Но в то же время именно бескомпромиссный поиск подлинного языка наделяет ее странной, но неоспоримой магией.

В «Сапсане» Бейкер пишет: «Труднее всего видеть то, что есть на самом деле». В этом, коротко говоря, и заключается философия, пронизывающая все его творчество. Примечательно, что он никогда не подкрепляет свои наблюдения, мысли или чувства ссылками на других авторов. Бейкер не пользуется услугами посредников, а проникает в самую суть момента, чтобы извлечь из него прозу, поражающую одновременно изобретательностью, ясностью и невероятной точностью. Иногда его умение замечать самые тонкие перемены подкупает именно простотой. Так, в «Сапсане» (запись от 2 апреля) он пишет: «Весенний вечер; воздух мягкий, просторный». 27 марта он видит пасущегося кролика, который «раздулся от болезни», а солнечный свет в тот же день называет «тихим». Полностью фраза звучит так: «Тихий свет блестел на отступающей воде».

Иногда дело не столько в языке, сколько в самом строении предложений – оно оказывается поразительно изобретательным. Классический пример – то, как Бейкер передает завораживающий эффект, который создают стаи куликов на приливном иле, а также их хаотичную, беспорядочную, лишенную четкой формы природу:

В криках тулесов слышится вялая, но неотступная печаль. Поднимаются камнешарки и чернозобики. Двадцать больших улитов пролетают в вышине и кричат; серо-белые,  словно чайки, словно небо. Малые веретенники летят вместе с кроншнепами, песочниками, ржанками; едва ли они когда-то остаются сами по себе, едва ли пребывают в покое; гнусавые чудаки; долгоносые крикливые морские весельчаки; их крики – фырканье, чихание, мяуканье и лай. Вертятся их тонкие загнутые клювы, вертятся их головы, вертятся их плечи и туловища, колеблются их крылья.

Они выписывают вычурные узоры над наступающей водой.

Как показывает этот отрывок, Бейкер никогда не боялся быть чересчур кратким, повторяться или говорить очевидности. Одна из моих любимых фраз в «Сапсане»: «Ничего не происходило». Ни один писатель-натуралист не описывал с такой честностью и любовью ту выдержку, без которой невозможно подлинное наблюдение за дикой природой. В каком-то смысле его стиль – полная противоположность документальным фильмам о природе, которые всегда стремятся поскорее перейти к кульминации. Бейкер – мастер пустоты и бездействия.

Самка сапсана наблюдала за мной со столбов на дальних солончаках – съежившаяся, угрюмая под темным дождем. Изредка она перелетала с места на место. Она уже покормилась и не знала, чем себя занять. Позже она улетела в сторону от моря.

Хотя у Бейкера и есть эмоциональная отстраненность, или нейтральность, которые могут возникать при долгих наблюдений за дикой природой, его текст никогда не бывает скучным. Напротив, если его и можно в чем-то упрекнуть, то в том, что он почти не оставляет читателю передышек. Его проза предельно насыщена, сконцентрирована до высочайшей плотности. Она бросает вызов каждой своей строкой. Порой ее легче воспринимать как поэзию. Двух страниц бывает достаточно, чтобы почувствовать насыщенность текста. Более того, удивительно, насколько органично эта проза ложится в стихотворную форму. Взять хотя бы это предложение:

Весенние сумерки;
над стальной рекой
скрипят крылья
летучих мышей;
совы лемурствуют
и кричат
по-кроншнепьи.

Или этот абзац:

Голые, суровые, будто выкованные деревья
выступали над горизонтом долины.
Холодный северный воздух
преображает и проясняет,
он подобен ледяной линзе.
Сырые пашни темны, как солод,
а стерни поросли сорняками и раскисли.
Бури унесли последние листья.
Осень повержена. Пришла зима.

Если бы мне нужно было выделить самые выдающиеся дарования Бейкера как писателя, я бы назвал два качества. Первое – способность передавать инаковость дикой природы через ассоциации с объектами человеческого быта. При этом он рискует впасть в антропоморфизм, но это почти никогда не случается. Звучит парадоксально, но, используя знакомые образы, он делает животных или растения доступными для нашего восприятия, при этом сохраняя их не-человеческую природу. Вот пример:

На гальке бугром лежала мертвая морская свинья – тяжелая, как мешок цемента. Гладкая кожа покрылась розовыми и серыми пятнами; язык почернел и стал твердым, как камень. Пасть разинулась, как старая, утыканная гвоздями подметка. Зубы походили на застежку-молнию на жутковатом чехле от ночной рубашки.

Возможно, еще совершеннее его описание золотистых ржанок в летнем оперении:

Их черные брюшки блестели на солнце под горчично-желтыми спинками, как черные туфли, присыпанные лютиковой пыльцой.

Вторую уникальную способность Бейкера я называю «синестезией» (хотя это и не совсем точно), подразумевая его умение воспринимать и выражать информацию, исходящую от одного органа чувств, так, как если бы она была воспринята другим. Например, он описывает звуки таким образом, словно их можно увидеть или почувствовать на вкус. Вот описание сумеречного пения козодоя в «Сапсане»:

Его песня похожа на журчание вина, льющегося с большой высоты в гулкий бочонок. Это душистый звук. Его букет возносится к тихому небу. При свете дня он был бы тоньше и суше, но в сумраке он доходит и получает выдержку. Если бы песня могла пахнуть, то песня козодоя пахла бы давленым виноградом, и миндалем, и лесной мглой. Эта песня льется, и ни одна капля не проливается мимо.

Способность к синестезии редко выражается столь ясно и однозначно. Как правило, она проявляется неявно, через небольшие, деликатные оттенки смысла – всего одно слово или фразу. Вот четыре примера из «Летнего холма»:

Чистая зеленая песня пеночки-веснички спускается с лиственницы.

С запаха пруда доносится голос камышницы.

Трещащая песня козодоя, кажется, бороздит гладкую поверхность тишины.

В длинных долинах среди холмов один за другим поднимались крики авдоток, будто эхо ископаемых голосов, вырвавшихся из меловых глубин.

Последние две цитаты особенно примечательны: заметьте, что свет у Бейкера приобретает динамику. Эти примеры подчеркивают, что слово «синестезия» не вполне точно описывает всю сложность его таланта.

Я имею в виду не только общепринятое значение синестезии, но и способность придавать неосязаемым и бесформенным сущностям материальность и плотность. Бейкер делает невидимое зримым. В его прозе свет, пространство, время, гравитация и движение облекаются плотью. Он будто воспринимал воздух как материальную субстанцию. С точки зрения химии так оно и есть – мы знаем, что воздух состоит из кислорода, азота и т. д., но очень редко действительно это ощущаем. Писательское мастерство Бейкера словно было создано для того, чтобы запечатлеть быстрейшую птицу на планете. Бейкер и сапсан – совершенный союз. Уникальный дар синестезии проявляется в его текстах повсюду. Вот как он описывает стайку зеленушек:

Все это скопище то и дело, сухо шелестя крыльями, взлетало на деревья, а потом по запыленной лестнице солнечных лучей тихо спускалось обратно. Желтый свет мелко рябил от птичьих теней.

В «Сапсане» способность воспринимать небеса как нечто плотное и осязаемое порождает целую череду метафор, в которых воздух и его обитатели уподобляются морской стихии. Глядя в небеса, Бейкер словно заглядывает в подводные глубины. В одной из самых поэтичных сцен ближе к финалу книги он описывает сокола так: «Подобно дельфину в зеленых морях, подобно выдре в оцепеневших водах, он плыл по небесной лагуне к белым рифам перистых облаков».

В другом эпизоде, наблюдая за плавностью и игривостью движений тюленя в воде, Бейкер размышляет:

Хорошо живется тюленям здесь, на мелководье. Не только тюленям, но и многим другим водным и воздушным созданиям. Похоже, что их жизнь лучше нашей. Ведь у нас нет своей стихии. Когда мы падаем, нам не на что опереться.

Здесь Бейкер приближается к поразительному прозрению, которое раскрывает суть самого жанра литературы о природе. Читая этот отрывок, мы не можем не вспомнить животных, которые больше всего повлияли на воображение современных британцев, а также самых преданных исследователей этих животных: выдру (Генри Уильямсон[5], Гэвин Максвелл[6]), китов и дельфинов (Хиткоут Уильямс[7] и весь нью-эйджевский культ морских млекопитающих) и птиц, в частности хищников (Уильям Генри Хадсон[8], Теренс Хэнбери Уайт[9] и сам Джон Алек Бейкер). Мы не можем странствовать по стихиям, как эти создания, но можем попытаться представить, что значит быть выдрой или сапсаном. Однако ни один известный мне писатель не позволяет нам столь глубоко проникнуть в жизнь другого существа и прочувствовать, каково это – слиться со своей стихией, как это делает Джон Алек Бейкер.

Марк Кокер,

март 2010

(Пер. О. Бочарникова)

Единицы измерения

Для удобства читателей предваряем текст таблицей для перевода мер из британской в метрическую систему измерения.

Английский фут чуть длиннее стопы среднего взрослого человека. Дюйм примерно равен ширине большого пальца. Ярд равен 3 футам, эта единица чуть короче 1 метра.

Фунт равен 16 унциям или, при очень грубом округлении, половине килограмма. Стон равен 14 фунтам; изначально это вес большого измерительного камня.

Акр в Средние века обозначал площадь земли, которую за день обрабатывал крестьянин с одним волом. Современный акр равен площади квадрата со стороной около 63 м.

Начала

Вдоль горизонта к востоку от моего дома лежит, будто списанная подводная лодка, длинный хребет. Небо над ним светло отражениями далекой воды, и впечатление такое, будто над землей поднялись паруса. Деревья на холме сгрудились в сплошной островершинный лес, но, стоит мне подойти ближе, и лес распадается на части, в промежутки между деревьями опускается небо, дубы и вязы стоят поодиночке, и под каждым деревом есть место для зимней тени. Тихие необитаемые горизонты приглашают идти им навстречу, пройти сквозь них и идти дальше. Они пластами уложены в моей памяти.

После города река течет на северо-восток, изгибается на восток вокруг северного склона хребта, поворачивает на юг, к своему эстуарию. Верхняя часть долины – обширная и пологая, а нижняя – узкая, ограниченная крутыми склонами. Ближе к эстуарию долина снова становится пологой. Эта равнина, усыпанная островками ферм, будто служит эстуарием для всего края. Река извивается и течет медленно; она слишком мелкая для длинного широкого эстуария, который когда-то был устьем гораздо более крупной реки, куда стекала вода почти со всей средней части Англии.

Подробные описания местности утомляют. Одна часть Англии, на поверхностный взгляд, ничем не отличается от другой. Различия между ними тонкие, раскрашенные любовью. Здешняя почва – сплошные глины: валунный суглинок к северу от реки, лондонская глина[10] на юге. На речных террасах и на хребте лежит гравий. Когда-то здесь рос лес, позже здесь были пастбища, а сегодня бóльшая часть этой земли отдана под пашни. Здешние леса маленькие, в них почти нет крупных деревьев; главным образом в них растут обычные дубы с грабовым или орешниковым подлеском. Многие старые живые изгороди вырублены. Те, что остались, состоят из боярышника, терновника и вязов. В суглинке вязы вырастают высокими; их верхушки окаймляют зимнее небо. Вдоль речных русел растут белые ивы, а вдоль ручьев – ольхи. Терновник тоже растет хорошо. Это край вязов, и дубов, и терновника. На этих суглинках проживают люди угрюмые, горящие медленным огнем; они тлеют, как ольха; они хмуры, лаконичны и тяжелы, как сама эта земля.

Если считать все здешние заливы и острова, то получается литораль[11] длиной в четыреста миль, самое длинное и неровное побережье во всем графстве. Это графство – самое сухое из всех, хоть и окаймленное морем, переходящим в болота, солончаки и илистые отмели. Когда отлив обнажает песчаное дно, небо проясняется; облака отражают сияние воды и посылают его обратно на землю.

Фермы ухожены, дела там идут хорошо, но дух запустения, подобный запаху прошлогодней травы, все же витает в воздухе. Вас не оставит чувство утраты и заброшенности. В этой местности нет ничего особенного; ни замков, ни старинных памятников, ни холмов, подобных зеленым облакам. Есть только изогнутость земного шара и суровость зимних полей. Эти тусклые, плоские, одичалые земли прижгут всякое горе.

Я всегда хотел участвовать во внешней жизни, быть на переднем крае событий, чтобы пустота и тишина смывали мою человечью скверну и я возвращался в город чужаком; так лиса вступает в холодную отрешенность воды, чтобы избавиться от своего запаха. Странствие приносит нам славу, которая меркнет по прибытии.

Любовь к птицам пришла ко мне поздно. Долгие годы птицы были мерцанием на периферии моего зрения. Птицы знают простые страдания и радости, невозможные для нас. Их жизни ускоряются и разогреваются до пульсаций, недоступных нашему сердцу. Они несутся в бездну. Мы еще только растем, а они уже старятся.

Первой птицей, которую я разыскивал, был козодой; раньше он гнездился в нашей долине. Его песня похожа на журчание вина, льющегося с большой высоты в гулкий бочонок. Это душистый звук. Его букет возносится к тихому небу. При свете дня он был бы тоньше и суше, но в сумраке он доходит и получает выдержку. Если бы песня могла пахнуть, то песня козодоя пахла бы давленым виноградом, и миндалем, и лесной мглой. Эта песня льется, и ни одна капля не проливается мимо. Лес наполняется ею до краев. Потом она вдруг прерывается. Но ухо еще слышит ее, долгий отзвук кружится и растекается между окрестных деревьев. Козодой радостно вспорхнет в глубокую тишину, в зазор между первыми звездами и долгой вечерней зарей. Бесшумно улетая прочь, он порхает и скользит по воздуху, пляшет и скачет. На фотоснимках козодой имеет лягушачье недовольное лицо, горестную ауру. Тоскливый и призрачный, он будто смотрит на нас из мрачного саркофага. В жизни он совсем другой. В сумраке его очертания едва различимы, но его полет неуловимо легок и весел, изящен и проворен – как у деревенской ласточки.

На закате где-то совсем близко всегда были ястребы-перепелятники – как позабытая мысль, которую я никак не мог вспомнить. В моих снах узкие головы перепелятников глядели на меня и сверлили слепым взглядом. Долгие годы – всегда в летнее время – я преследовал их, но они так малочисленны и опасливы, что обнаружить их было сложно, а рассмотреть – еще сложнее. Они жили жизнью беглецов и партизан. По всем глухим дебрям лежат тонкие косточки многих поколений перепелятников. С годами они уходят в лесной перегной. Перепелятники были изгнанным племенем прекрасных варваров, и когда они умирали, им не находилось замены.

Я отвергаю терпкое изобилие летнего леса, среди которого гибнет так много птиц. Мой сокольничий сезон начнется осенью, окончится весной, а посередине, как свод Ориона, будет сверкать зима[12].

Первый раз я увидел сапсана у эстуария декабрьским днем десять лет тому назад. В белом тумане над рекой алело солнце, изморозь покрывала поля и борта лодок; но вода нежно плескалась, свободно текла и сияла. Я шагал к морю вдоль высокой речной дамбы. Жесткая, хрустящая белая трава обмякла, а туман стал ослепительно-ярким, когда в ясном небе поднялось солнце. Весь тот день стужа не уходила из затененных мест, но солнце все-таки грело, и не было ветра.

Я отдыхал у основания дамбы и смотрел, как на берегу кормятся чернозобики. Вдруг они полетели вверх по течению, а у меня над головой пропорхали несколько сотен вьюрковых. С отчаянным «хур-р» они неслись прочь. Тут до меня дошло: происходит что-то, чего я не имею права пропустить. Я забрался на дамбу и увидел, что все чахлые кусты на противоположном от моря склоне заняты дроздами-рябинниками. Их острые клювики смотрели на северо-восток, птицы тревожно кудахтали и трещали. Я посмотрел туда же и увидел сокола. Он летел в мою сторону, потом отклонился вправо и полетел прочь от моря. Он походил на пустельгу, но был крупнее и желтее[13], голова, скорее, в форме пули, крылья длиннее, в полете больше страсти и бодрости. Он не опускался, пока не увидел кормящихся на стерне скворцов. Тогда он ринулся вниз. Скворцы взлетели, и он спрятался среди них. Минуту спустя он пронесся у меня над головой и в одно мгновение исчез в сияющем тумане. Он летел гораздо выше, чем в первый раз, он рвался вперед изо всех сил. Острые крылья били часто, как крылья бекаса.

Он стал моим первым сапсаном. С тех пор я увидел многих сапсанов, но ни один не превзошел его скоростью и духовным жаром. Десять зим я провел в поисках того неутомимого великолепия, той внезапной страсти и насилия, которые сапсан обрушивает с неба. Десять зим я смотрел в небо и разыскивал эти якорные очертания, прорезающие облака, этот проносящийся по воздуху арбалет. Глаз становится ненасытен до сокола, ищет его с экстатической страстью. Так же вращается и щелкает сапсаний глаз, когда видит упитанную чайку или голубя.

Чтобы сапсан узнавал и принимал вас, нужно носить одну и ту же одежду, ходить теми же тропами, совершать действия в одинаковом порядке. Как все птицы, он боится непредсказуемости. Приходите на одни и те же поля и покидайте их в одинаковое время, умиротворите дикость хищника ритуальностью своего поведения, такой же неизменной, как его собственное. Скройте блеск своих глаз, уймите бледную дрожь в руках, затените свое суровое задумчивое лицо, пребывайте в неподвижности дерева. Сапсан не боится ничего, что видит четко и издалека. Приближайтесь к нему по открытой местности уверенной, твердой походкой. Пусть ваша фигура увеличивается, но очертания ее не должны меняться. Никогда не прячьтесь – разве что если вы совершенно незаметны. Ходите в одиночку. Сторонитесь коварных странностей человека, держитесь подальше от враждебных глаз фермерских хозяйств. Научитесь бояться. Разделите с птицей ее страх, ведь страх – самая крепкая из уз. Охотник должен стать тем, на кого охотится. Происходящее сию минуту должно обладать звенящей напряженностью стрелы, пробивающей дерево. Вчерашний день – тусклый и монохромный. А неделю назад вас и на свете не было. Упорствуйте, терпите, выслеживайте, наблюдайте.

Охота на сокола обостряет зрение. Земля утекает вслед за подвижной птицей, разливается перед вашим глазом дельтами пронзительного цвета. Глаз смотрит под углом и разбивает окалину. Так же топор врезается в дерево и разрубает его сердцевину. Явственное ощущение места помогает вам, как новый орган в теле. У направлений есть цвета и значения. Юг – это место светлое и недоступное, мутное и душное; запад – это загустевание земли до состояния леса, стягивание, тяжелая говяжья туша Англии, небесное бедро; север – это открытый унылый путь в никуда; восток – это оживление на небе, манящий свет, бурная нечаянность моря. Время измеряется толчками крови. Когда вы деятельны, преследуете хищника, ваш пульс учащается и время идет быстрее; когда же вы неподвижно ожидаете, ваш пульс успокаивается и время замедляется. Во время соколиной охоты вы всегда чувствуете гнет времени, сжимающегося, как часовая пружина. Вы ненавидите движение солнца, равномерные перемены света, усиливающийся голод, сводящий с ума метроном сердцебиений. Когда вы говорите «десять часов дня» или «три часа дня», речь не о сером сморщенном времени городов; это память о вспыхивании или затухании света, которое случилось именно в то время, в том месте, в тот день; охотничья память такая же ясная, как возгорание магния[14]. Охотник на сокола выходит за порог своего дома и уже знает направление ветра, чувствует весомость воздуха. Внутренне он уже видит, как соколий день приближается к свету их первой встречи. Время и погода, как вешки, задают границы для сокола и наблюдателя. Когда сокол обнаружен, охотник умиленно вспомнит тяготы и мучения, через которые прошел. Все преображается, обрушенные колонны храма обретают древнее великолепие.

Я постараюсь ясно излагать все кровавые подробности убийства. Защитники соколов слишком часто замалчивают их. Плотоядный человек ни в чем не превосходит птицу. Очень просто любить мертвецов. Слово «хищник» уже распухло от злоупотреблений. Всякая птица время от времени ест плоть. К примеру – равнодушный дрозд, прыгучий хищник газонов, протыкающий червей, до смерти забивающий улиток. Не стоит сентиментальничать о его песне и забывать о тех убийствах, что питают ее.

В своем дневнике одной зимы я хотел сохранить единство птицы, наблюдателя и местности. Все, что я описываю, произошло на моих глазах, но я считаю, что одних честных наблюдений недостаточно. Переживания и поведение наблюдателя – такие же факты и тоже должны быть правдиво переданы.

Десять лет я выслеживал сапсана, был одержим им. Он стал моим граалем. Теперь это прошло, долгое преследование окончено. Сапсанов осталось мало, а в будущем их станет еще меньше. Они могут совсем исчезнуть. Многие сапсаны умирают, лежа навзничь, иссохшие и сожженные отвратительной коварной пыльцой сельскохозяйственных химикатов. В предсмертных судорогах они отчаянно цепляются за небо. Пока не стало слишком поздно, я попытался отстоять красоту этой птицы и изобразить чудо той земли, на которой она жила. Земли такой же щедрой и славной, как Африка. Этот мир умирает подобно Марсу, но он еще жив.

Сапсаны

Труднее всего видеть то, что есть на самом деле. В книгах о птицах печатают изображения сапсана и подробные тексты о нем. Крупный, обособленный белизной бумаги, смелый, статный, пестрый сокол смотрит прямо на вас. Но вы закроете книгу и никогда больше не увидите такую птицу. Вы посчитаете действительность унылой и разочаровывающей по сравнению с близким неподвижным изображением. Живая птица окажется совсем не такой большой и яркой. Она будет погружена в природу и, оставаясь на границе видимости, будет утопать в ней все глубже. В сравнении со страстной подвижностью живой птицы изображения походят на восковые фигуры.

Самка сапсана достигает длины от семнадцати до двадцати дюймов; это примерная длина человеческой руки от локтя до кончиков пальцев. Самцы на три – четыре дюйма короче; они достигают длины от четырнадцати до шестнадцати дюймов. Вес у птиц тоже разный: самки весят от 1¾ до 2½ фунтов, самцы – от 1¼ до 1¾ фунта. Сапсаны всем отличаются друг от друга: цветом, размером, весом, характером, внешним видом. Одним словом, всем.

У взрослых сапсанов спина сизая, иссиня-черная или серая, а грудь – почти белая, с серой поперечной рябью. Первый год своей жизни, а часто и в течение второго года, молодые птицы имеют коричневую окраску сверху и палевую снизу, с продольными коричневыми пестринами. Коричневый окрас разнится от лисьего рыжего до сепии, палевый – от бледно-кремового до бледно-желтого. Сапсаны появляются на свет с апреля по июнь. До марта они не меняют своего ювенильного оперения; многие не линяют весь первый год жизни. Некоторые носят коричневый наряд и во время своей второй зимы. Обычно с января начинают отрастать перья взрослого наряда. Линька может длиться до шести месяцев. Тепло ускоряет линьку, холод задерживает. Сапсаны моложе двух лет не размножаются, хотя уже годовалые птицы могут выбрать себе гнездо и защищать территорию.

Сапсан приспособлен к преследованию и убийству птиц в полете. Его очертания обтекаемы. Округлая голова и широкая грудь плавно сужаются к узкому клиновидному хвосту. Крылья длинные и заостренные; первостепенные маховые перья длинные и тонкие – для скорости, второстепенные маховые длинные и широкие – для подъемной силы, достаточной, чтобы переносить тяжелую добычу. Крючковатый клюв способен срывать мясо с костей. На надклювье есть зубец, он помещается в выемку на подклювье. Этим зубцом сапсан ударяет между шейных позвонков жертвы и, нажимая и скручивая, перебивает ей спинной мозг. Ноги сапсана крупные и мускулистые, пальцы длинные и сильные. На нижней стороне пальцев есть бугристые подушечки, они помогают хватать добычу. Задний птицеубийственный коготь – самый длинный из четырех, это особое оружие для сбивания добычи. Крепкие грудные мышцы обеспечивают силу и выносливость в полете. Темное оперение вокруг глаз поглощает свет и снижает бликование. Контрастная коричнево-белая окраска лица заставляет добычу пускаться в паническое бегство. Она также маскирует отражающие свет крупные глаза.

В полете сапсаны совершают 4,4 взмаха крыльями в секунду. Сравнительные показатели: 4,3 у галки, 4,2 у вороны, 4,8 у чибиса, 5,2 у вяхиря. В горизонтальном машущем полете сапсан походит на голубя, но крылья сапсана более длинные, упругие и выше выгибаются за его спиной. Типичный полет описывается как последовательность быстрых взмахов крыльев, прерываемых через равные промежутки времени длительным парением на расправленных крыльях. Парение на самом деле выполняется не так часто, и по крайней мере в половине полетов, что я наблюдал, сапсан почти не парил. Когда сокол не охотится, его полет может выглядеть медлительным и волнообразным, но он всегда стремительнее, чем кажется. Я засекал скорости между тридцатью и сорока милями в час, и сапсан редко будет лететь медленнее того. Преследование добычи происходило на скоростях от пятидесяти до шестидесяти миль в час, на протяжении мили и более; скорости выше шестидесяти миль достигались на гораздо более краткое время. Скорость пикирования, несомненно, гораздо выше сотни миль в час, но сказать точнее невозможно. Так же невозможно передать статистикой то волнение, которое вы испытываете при виде пикирующего сапсана.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Поэт-лауреат – почетное звание, присуждаемое в Великобритании выдающемуся поэту. Традиция восходит к XVII веку. Изначально звание присваивалось пожизненно, а с 1999 года принят десятилетний срок. Эндрю Моушен носил это звание с 1999 по 2009 год. – Прим. пер.

Вернуться

2

Эстуарий – особый тип устья, где происходит смешение пресной речной воды с соленой морской из-за приливов. – Прим. пер.

Вернуться

3

Английский натуралист и писатель, известный прежде всего работой «Естественная история и древности Селборна» (1789). Это произведение описывает флору и фауну деревни Селборн в графстве Гэмпшир, где Уайт прожил бóльшую часть жизни. Ее можно назвать первой книгой о бердвотчинге. – Прим. пер.

Вернуться

4

Английский поэт, чьи стихотворения описывают природу и крестьянскую жизнь в сельской Англии, особенно в Нортгемптоншире, где он родился. – Прим. пер.

Вернуться

5

Британский писатель, наиболее известный романом «Выдра по имени Тарка» (1927), описывающим флору и фауну юго-западного побережья Англии. – Прим. пер.

Вернуться

6

Шотландский натуралист и писатель, автор «Кольца яркой воды» (1960), книги о жизни с прирученными выдрами в удаленной части Шотландии. – Прим. пер.

Вернуться

7

Британский поэт, драматург и активист, написавший стихотворение «Влюбленность в дельфинов и нацию китов», которое вдохновило экологическое движение и сформировало романтический культ морских млекопитающих. – Прим. пер.

Вернуться

8

Натуралист и писатель, чьи книги, такие как «Приключения среди птиц» (1913), сочетают наблюдения за природой с философскими размышлениями. – Прим. пер.

Вернуться

9

Английский писатель, автор цикла произведений о короле Артуре и книги «Ястреб-тетеревятник» (1951), известный любовью к хищным птицам. – Прим. пер.

Вернуться

10

Геологическая формация, в которой находят остатки ископаемой морской фауны времен эоцена, возрастом около 50 млн лет. – Прим. науч. ред.

Вернуться

11

Область морского дна, затопляемая во время прилива и осушаемая при отливе. – Прим. науч. ред.

Вернуться

12

Подразумевается созвездие Пояс Ориона, в которое входят три выстроившиеся в ряд яркие звезды. – Прим. ред.

Вернуться

13

Речь идет, вероятнее всего, о желтых ногах птицы, кольце вокруг глаза и восковице (участке утолщенной кожи в основании надклювья). – Прим. науч. ред.

Вернуться

14

Стружка магния горит ярким белым пламенем. – Прим. науч. ред.

Вернуться