Iba sher
Алый Принцип

Глава 1. Фарфоровая ловушка

Ветер с Невы бился в панорамные окна, словно неприкаянная душа, жаждущая тепла. За стеклом, прошитая огнями ночных мостов и мокрым блеском брусчатки, лежал Санкт-Петербург. Не тот, что видят туристы – с позолотой дворцов и разудалыми гульбариями. Это был город-сфинкс, город-тень, где величие архитектуры скрывало подворотни, пахнущие кровью и деньгами. Город, которым ее семья правила так же давно и неоспоримо, как Романовы когда-то.

Алиса Волкова стояла неподвижно, вглядываясь в эту пульсирующую темноту. Ее отражение в стекле было идеальным и безжизненным, как манекен в витрине бутика на Итальянской. Платье – узкое, черное, без единого намека на легкомыслие. Волосы, цвета воронова крыла, убраны в строгую, безупречную гладь. Ни одной лишней детали. Ни одной слабости.

Ей только что исполнилось восемнадцать. Совершеннолетие. В их мире это означало не право голоса или покупку алкоголя. Это означало официальный выход на сцену, где главные роли отыгрывались до последнего вздоха. Подарком от отца стал не кабриолет или остров в океане, а небольшой, но смертельно важный пакет акций в одной из его многочисленных компаний-прокладок. И бриллиантовая брошь в виде волчьей головы – новый, усовершенствованный электрошокер. Элегантно и по делу.

«Поздравляю, Алиса. Теперь ты не просто моя кровь. Ты – мой партнер», – произнес тогда Виктор Волков, и в его голосе прозвучала неподдельная, леденящая душу гордость.

Партнер. Слово пахло старым пергаментом, порохом и холодной сталью.

В спальне, больше похожей на апартаменты пятизвездочного отеля, царил безупречный порядок. Ни одна вещь не лежала не на своем месте. Ни одна эмоция не должна была быть выставлена напоказ. Лишь у огромного мольберта, затянутого холстом, царил творческий хаос. Там, под плотной тканью, пряталась ее тайна. Ее исповедь. Яростные мазки ультрамарина и киновари, рождавшие не пейзажи и не портреты, а сгустки чистого чувства – ярости, тоски, отчаянной надежды. Это был ее крик, который никто и никогда не должен был услышать.

Раздался тихий, почтительный стук в дверь. Не отец. У Виктора Волкова был свой, особый ритм, по которому его узнавали за версту.

– Войдите, дядя Костя, – сказала Алиса, не оборачиваясь. Она узнала его шаги – тяжелые, уверенные, прошедшие сквозь грязь и асфальт бесчисленных улиц.

Дверь открылась беззвучно. Константин, мужчина с лицом старого боксера и глазами, видевшими слишком много, чтобы еще чему-то удивляться, вошел внутрь. Он был одет в безупречный, но простой костюм, скрывающий мощь его плеч и прижимавший к боку кобуру с вечным «Стечкиным».

– Алишенька, – его голос был низким, хрипловатым, словно просеянным через мелкий гравий. – Спускайся. Отец ждет в кабинете. Гости скоро будут.

– Какие на этот раз? – спросила она, наконец отрываясь от окна и поворачиваясь к нему. – Банкиры из Швейцарии? Политики, нуждающиеся в «спонсорской поддержке»? Или, может, артисты, жаждущие покровительства?

В ее голосе не было высокомерия. Лишь усталая констатация факта. Она была частью сделки, частью декораций. Юная, красивая, умная наследница. Идеальная витрина для империи, построенной на песке, бетоне и костях.

Костя покачал головой, и в его глазах мелькнула тень чего-то, что Алиса с детства читала как тревогу.

– Не угадала. Сегодня… особая встреча. – Он сделал паузу, подбирая слова. – Будь осторожна. И помни, стены не только слушают. Стены смотрят.

Это было странное предупреждение, даже для их мира. Алиса почувствовала, как по спине пробежал холодок. Она кивнула, выражая понимание, которого на самом деле не было.

– Я сейчас.

Костя задержался на пороге, его взгляд скользнул по затянутому холсту на мольберте.

– Рисуешь? – спросил он мягче.

– Пытаюсь, – ответила она, и это была единственная правда, которую она могла себе позволить в этот вечер.

Он кивнул и вышел, закрыв дверь.

Алиса подошла к мольберту и на мгновение прикоснулась к грубой ткани. Под ней скрывался портрет. Не ее отца, не дяди Кости, не кого-то из их свиты. Смутные, сбивчивые черты человека, которого не существовало. Мужчины с глазами, в которых была тишина и покой. Ее вымышленный спаситель. Ее потаенная тоска.

Потом она повернулась и вышла из комнаты, снова надев маску принцессы Волковых. Маску, которая с каждым днем все больше прирастала к коже.

Внизу, в бальном зале, уже слышались приглушенные голоса и звон хрусталя. Но Виктор Волков ждал ее не там. Его кабинет был святая святых, мозг и сердце всего предприятия. И встреча там не сулила ничего хорошего.

Она спускалась по мраморной лестнице, ее каблуки отбивали четкий, безжалостный ритм. Предчувствие, острое и холодное, как лезвие, сжимало ей горло. Что-то шло не так. Что-то должно было измениться. Навсегда.

«Будь осторожна», – сказал дядя Костя.

Она и была осторожна. Всю свою жизнь. Но сейчас ей показалось, что этой осторожности уже недостаточно. Игра начиналась новая. И правила ей были неизвестны.

Кабинет Виктора Волкова был царством контролируемой мощи. Здесь не было вычурной золотой лепнины или кричащих картин в золоченых рамах, как в других комнатах особняка. Стиль был строгим, почти спартанским: стены, обшитые темным дубом, приглушенное освещение, исходящее от бронзовых бра, и одинокий массивный стол из черного дерева, на котором стоял лишь современный моноблок и старинный письменный прибор из цельного куола обсидиана. Воздух был густым и тяжелым, пропахшим дорогим табаком, старыми книгами и безраздельной властью. В этом кабинете принимались решения, от которых зависели судьбы городов и биржевые курсы. Здесь рождались приказы, которые люди выполняли, не задавая вопросов.

Виктор Волков стоял спиной к двери, глядя на камин, где плясали живые языки пламени. Его фигура в идеально сидящем темно-сером костюме не нуждалась в лишних аксессуарах, чтобы демонстрировать силу. Он был ее воплощением.

– Заходи, Алиса, – произнес он, не оборачиваясь. Его голос был низким, бархатным, способным усыпить бдительность кого угодно. Но Алиса с детства слышала в нем стальную струну, всегда натянутую до предела.

Она вошла, чувствуя, как тяжелая дверь бесшумно закрылась за ней, отсекая ее от внешнего мира. Она остановилась посередине комнаты, сохраняя почтительную дистанцию. Правила игры были выучены давно.

– Ты выглядишь превосходно, – сказал он наконец, поворачиваясь к ней. Его лицо, с резкими, аристократическими чертами и пронзительными серыми глазами, было спокойно. Но в уголках губ таилась тень чего-то, что заставило Алису внутренне сжаться. – Совсем взрослая.

– Спасибо, отец. Ты хотел меня видеть.

– Да. Присаживайся.

Он указал на одно из двух кожаных кресел перед камином. Сам занял второе. Это был ритуал. Разговоры у огня всегда были о самом важном.

– Война с Орловыми, – начал Виктор, не глядя на дочь, уставившись на пламя, – переходит в фазу, которая мне невыгодна. Открытое противостояние, перестрелки на улицах, внимание СМИ и, что гораздо хуже, внимание силовых структур. Это дурной тон. И плохой бизнес.

Алиса молчала, зная, что это лишь прелюдия.

– Кирилл Орлов, – продолжил отец, и имя это прозвучало как плевок, – окончательно потерял берега. Его амбиции затмили разум. Он хочет не просто отнять у нас долю рынка. Он хочет стереть нас в порошок. Уничтожить наследие Волковых. Лично меня он уже вызвал на дуэль, по понятиям. Старомодно и глупо.

Он помолчал, давая ей осознать сказанное. Вызов на дуэть от главы враждующего клана – это не просто объявление войны. Это символ, возвращение к самым диким, кровавым законам прошлого. Это означало, что договориться уже невозможно.

– Что мы будем делать? – тихо спросила Алиса.

Виктор наконец повернул к ней голову. Его взгляд был тяжелым, испытующим.

– Мы будем использовать их же дикость против них. Но для этого нам нужен союзник. Не из нашего мира. Союзник, который даст нам легитимность, неприкосновенность и доступ к информации, которую мы не можем добыть сами.

Алиса почувствовала, как у нее застывает дыхание. Легитимность. Неприкосновенность. В ее мире такие слова имели только один источник.

– Отец… Ты говоришь о… ФСБ?

Уголок рта Виктора дрогнул в подобии улыбки.

– Прямота – твоя сильная сторона, дочь. Да. Я говорю о Федеральной службе безопасности. А если точнее – об одном очень амбициозном генерале, который понимает, что иногда стабильность важнее принципов. Генерале Зимине.

В голове у Алисы все завертелось. Союз с ФСБ? Это было немыслимо. Это было против всех правил, всех устоев их мира. Это было… предательство самой сути того, что строил ее отец.

– Они никогда не согласятся, – выдохнула она. – Они десятилетиями пытаются нас посадить или уничтожить.

– Пытаются, – парировал Виктор. – Но не могут. Мы стали слишком большими, слишком сложными. Мы – часть системы, как ржавчина на стали. И генерал Зимин – прагматик. Он понимает, что выжечь ржавчину можно, только уничтожив са сталь. Он предпочитает контролировать ее. А для контроля ему нужен рычаг. Наблюдатель внутри моего дома. Человек, которому я буду доверять.

Его взгляд впился в Алису, и она поняла. Поняла все. Ледяной ужас сковал ее конечности.

– Нет, – прошептала она.

– Да, – его голос не дрогнул. – Его зовут Егор Соколов. Молодой, перспективный оперативник. Идеалист, что делает его предсказуемым. У него безупречное досье и стойкое неприятие нашего мира. Зимин предложил… сделку.

Алиса вскочила с кресла, ее сердце бешено заколотилось.

– Какую сделку? Что он хочет?!

Виктор поднялся медленно, с грацией старого хищника. Он подошел к столу, взял тонкую папку и протянул ее ей.

– Фиктивный брак, Алиса. Ты выйдешь за него замуж. На год. По договору. Он будет жить здесь, под этой же крышей. Он будет твоим теневым телохранителем и… моим каналом связи с Зиминым. Это остановит Орловых. Никто не посмеет тронуть невесту, а впоследствии – жену человека, имеющего доступ к архивам ФСБ. Это даст нам время. Это даст нам рычаг.

Она смотрела на папку, как на ядовитую змею. Ее мир, выстроенный с таким трудом, рушился в одно мгновение. Выйти замуж. За мента. За того, кто поклялся уничтожить ее семью. Это было хуже смерти. Это было предательство всего, чем она была.

– Я отказываюсь, – сказала она, и ее голос впервые за долгие годы задрожал. – Это безумие! Он будет шпионить за нами! Он уничтожит нас изнутри!

– НЕТ! – Голос Виктора грянул, как удар хлыста, заставив ее вздрогнуть. Его лицо исказила вспышка настоящего, неконтролируемого гнева. – Ты будешь делать то, что я сказал! Потому что альтернатива – это смерть! Моя! Твоя! Кости! Всех! Орловы не остановятся! А Зимин не станет нас защищать, если мы откажемся от его «помощи»! Это не просьба, Алиса. Это приказ. Твоя первая и самая важная миссия как моего партнера.

Он говорил с ней не как с дочерью, а как с солдатом. С пешкой на своей шахматной доске. В его глазах горел холодный огонь отчаяния и решимости. И в этот миг Алиса с ужасом осознала, что он боится. Впервые в жизни она увидела страх в глазах своего непоколебимого отца. И это было страшнее любой угрозы.

Она медленно, почти механически, взяла папку. Ее пальцы онемели.

– Когда? – единственное, что она смогла выжать из себя.

– Церемония через неделю. Скромная, частная. Для своих. – Он снова повернулся к камину, словно разговор был исчерпан. – Изучи досье. Узнай своего будущего мужа. И запомни, Алиса: с этого момента твоя жизнь зависит от того, насколько убедительно ты сможешь лгать ему в лицо. Для него это работа. Для нас – выживание. Не разочаруй меня.

Алиса стояла с папкой в руках, чувствуя, как тяжесть этих слов вдавливает ее в пол. Она вышла из кабинета, не помня, как переступила порог. В ушах стоял оглушительный звон.

Внизу, в бальном зале, оркестр заиграл что-то легкомысленное и веселое. Гости смеялись. Мир продолжал вращаться, не подозревая, что принцесса Волковых только что принесла себя в жертву на алтаре семейного бизнеса.

Она поднялась по лестнице, вошла в свою комнату и заперла дверь. Только тогда она позволила себе упасть в кресло и распечатать папку.

На первом листе было фото. Молодой человек с серьезным, почти суровым лицом. Короткие светлые волосы, прямой взгляд серо-голубых глаз, в которых читалась непоколебимая уверенность в своей правоте. Егор Соколов. Ее враг. Еж муж.

Алиса откинула голову на спинку кресла и закрыла глаза. Внутри нее все кричало. Но снаружи не должно было быть слышно ни звука. Она должна была стать идеальной актрисой в этой пьесе, поставленной ее отцом и генералом ФСБ.

Ее частная война только что началась.

Кабинет генерала Зимина был полной противоположностью логову Виктора Волкова. Здесь царил стерильный, функциональный минимализм. Светлые стены, строгий ламинат на полу, стол из светлого дерева с тремя мониторами и ни одной лишней бумагой. Воздух был чист и пропах озоном от работающей техники и слабым ароматом антисептика. Это было место, где все было подчинено логике, алгоритмам и холодному расчету. Здесь не было места страстям или личным амбициям. Только служба. Только результат.

Егор Соколов стоял по стойке «смирно», сцепленные руки за спиной, взгляд устремлен в стену чуть выше головы начальника. Он был в своей парадной форме, и каждый ее элемент – от начищенных до зеркального блеска пуговиц до идеальных стрелок на брюках – говорил о дисциплине и порядке, которые были для него не просто словами, а сутью существования.

Генерал Зимин не спешил. Он изучал что-то на центральном мониторе, изредка щелкая мышкой. Его лицо, с жесткими, высеченными из гранита чертами и короткой седой щетиной, ничего не выражало.

– Соколов, – наконец произнес он, не глядя на подчиненного. Его голос был ровным, металлическим, лишенным интонаций. – Аттестация у вас идеальная. Оперативные результаты – выше всяких похвал. Вы – образцовый офицер.

– Служу Российской Федерации, товарищ генерал! – четко отрапортовал Егор.

Зимин медленно откатил кресло от стола и поднял на него глаза. Его взгляд, словно рентген, пронзил Егора, пытаясь найти слабое место.

– Именно поэтому я выбрал вас для выполнения задачи государственной важности. Задачи, которая не будет записана ни в одном вашем деле. Задачи, за провал которой вы несете персональную ответственность. И за успех – тоже.

Егор почувствовал, как по спине пробежал легкий холодок. Слова «государственная важность» в устах Зимина никогда не сулили ничего хорошего. Это всегда означало грязную, опасную работу на грани фола.

– Задача понятна, товарищ генерал!

– Не торопитесь, – Зимин поднял руку. – Сначала выслушайте. Вы знакомы с делом «Волков и Партнеры»?

Сердце Егора екнуло. Кто в ФСБ не был знаком с этим делом? Гигантский, как спрут, опутавший всю страну преступный синдикат. Полулегальный бизнес, отмывание денег, рэкет, заказные убийства, прикрытые слоями адвокатов, коррумпированных чиновников и запуганных свидетелей. Глава – Виктор Волков, паук в центре паутины, человек, которого невозможно достать.

– Так точно. Криминальный авторитет Виктор Волков. Мы вели наблюдение, но прямых доказательств для обвинительного заключения недостаточно.

– Наблюдение не дало результатов, – отрезал Зимин. – Прямые силовые действия приведут к экономическому хаосу и кровавой бандитской разборке на улицах городов. Ситуация патовая.

Он помолчал, давая словам усвоиться.

– Но сейчас появилось окно возможностей. Другой клан, Орловы, начал против Волковых войну. Открытую, жестокую и абсолютно дикую. Это угрожает стабильности. Волков понял, что не выстоит в одиночку. И он пошел на сделку. Со мной.

Егор не смог сдержать удивления. Его брови поползли вверх. Волков идет на сделку с ФСБ? Это было из области фантастики.

– Какую сделку, товарищ генерал?

Зимин откинулся на спинку кресла, сложив пальцы домиком.

– Фиктивный брак. Между его дочерью, Алисой Волковой, и одним из наших офицеров. Вами, Соколов.

В кабинете повисла гробовая тишина. Егору показалось, что он ослышался. Он смотрел на генерала, ожидая, что тот улыбнется, скажет, что это шутка. Но лицо Зимина оставалось каменным.

– Товарищ генерал… я… не понимаю, – выдавил наконец Егор, чувствуя, как почва уходит из-под ног. – Брак? С дочерью вора в законе? Это… это абсурд!

– Это необходимость! – голос Зимина прогремел, заставив вздрогнуть стекла в окнах. В его глазах вспыхнул огонь. – Вы будете жить в их логове. Вы будете ее «мужем». Вы получите доступ к их внутренней кухне, к разговорам, к документам, которые мы не сможем добыть за десять лет наружного наблюдения! Вы станете нашим агентом в самом сердце зла! Вы будете защищать девушку от посягательств Орловых, демонстрируя, что она под нашей защитой. Это обезглавит их клан и даст нам время и рычаги для уничтожения обеих группировок!

Егор покачал головой, его разум отказывался принимать эту чудовищную реальность.

– Но… это же против всех принципов! Я давал присягу бороться с преступностью, а не жениться на ней! Это… аморально!

– Мораль – роскошь, которую мы не можем себе позволить, когда на кону стоит безопасность государства! – отрезал Зимин. – Волковы – раковая опухоль. Иногда, чтобы ее вырезать, нужно подойти вплотную. Это ваша работа, Соколов. Самая важная работа в вашей жизни.

Он достал из стола тонкую папку, идентичную той, что держала в руках Алиса, и швырнул ее на стол.

– Ваша «невеста». Алиса Волкова. Восемнадцать лет. Холодна, умна, опасна. Выросла в этом мире. Она – его плоть и кровь. Ваша задача – завоевать ее доверие. Расколоть ее. Узнать все тайны отца. И передавать их мне.

Егор смотрел на папку, как на орудие своего собственного уничтожения. Жениться. Притворяться. Лгать. Жить с волками, по их законам. Его идеальный, черно-белый мир дал трещину, и в нее хлынула серая, отвратительная жижа компромиссов.

– А если я откажусь? – тихо спросил он, уже зная ответ.

Зимин улыбнулся. Это была худшая улыбка, которую Егор когда-либо видел – без единой искорки тепла.

– Тогда я оформлю ваше увольнение по статье. «Несоответствие занимаемой должности вследствие недостаточной квалификации и невыполнения приказа». Ваша карьера будет уничтожена. Ваша семья будет опозорена. А Волковых и Орловых я все равно уничтожу, но уже другими методами. Более кровавыми. И на вашей совести, Соколов, будут те, кто погибнет в этой бойне. Выбор за вами. Герой, который пошел на жертву ради страны? Или моралист, из-за которого пролились реки крови?

Это был ультиматум. Игры не было. Его поставили перед выбором между долгом и принципами, и оба варианта вели в ад.

Егор выпрямился. В его глазах погас последний огонек надежды. Он чувствовал себя пешкой, которую передвигают по доске более сильные игроки. Он медленно, почти механически, протянул руку и взял папку. Она была тяжелой. Невыносимо тяжелой.

– Приказ понял, товарищ генерал.

– Прекрасно, – Зимин снова повернулся к мониторам, сигнализируя, что аудиенция окончена. – Церемония через неделю. Изучите досье. Узнайте свою будущую жену. И запомните, Соколов: с этого момента ваша жизнь зависит от того, насколько убедительно вы сможете лгать ей в лицо. Для нее это игра на выживание. Для вас – служба. Не подведите страну.

Егор развернулся и вышел из кабинета, не помня, как переступил порог. В ушах стоял оглушительный звон, такой же, как у Алисы Волковой по ту сторону города.

Он спустился по лестнице, прошел через стерильные коридоры и вышел на улицу. Пронзительный ветер с Невы ударил ему в лицо, но он не чувствовал холода. Внутри него все горело. Горело от стыда, от гнева, от бессилия.

Он посмотрел на папку в своей руке. Затем, движением, полным отвращения, раскрыл ее.

На первом листе было фото. Девушка с бледным, почти фарфоровым лицом, огромными темными глазами и строгими, безупречными чертами. Она смотрела в объектив с холодным, отстраненным высокомерием. Принцесса преступного мира. Алиса Волкова. Его враг. Его жена.

Егор захлопнул папку и зажмурился. Он должен был сделать это. Ради страны. Ради того, чтобы положить конец этому злу. Он будет играть свою роль. Он будет лгать, притворяться, соблазнять, если потребуется.

Но в глубине души он дал себе обещание. Обещание, которое согревало его ледяную ярость. Когда все это закончится, когда миссия будет выполнена и Волковы падут, он лично проследит, чтобы эта девушка, его «жена», оказалась за решеткой. Рядом со своим отцом.

Он не позволит ей одурачить себя. Он не станет очередной жертвой Волковых.

Его частная война только что началась.

Следующие дни превратились для Алисы в подобие кошмарного сна наяву. Ее жизнь, и до этого расписанная по минутам, теперь была доведена до абсурда. Виктор Волков лично контролировал каждый аспект подготовки к «свадьбе». Это не было похоже на подготовку к празднику. Это напоминало разработку военной операции или отработку легенды для глубокого внедрения.

С ней работали стилисты, но их задача была не подчеркнуть ее красоту, а создать определенный образ. «Не невеста, а стратегический актив», – говорил отец. Платье выбрали скромное, но до безобразия дорогое, из плотного кремового шелка, без излишних украшений. «Мы не цирк, чтобы блистать. Мы демонстрируем сдержанную силу».

С ней проводили брифинги. Дядя Костя, мрачнее тучи, часами вдалбливал ей основы биографии Егора Соколова, вычерпанной из архивов ФСБ и данных наружного наблюдения.

– Родился в семье кадрового военного, погибшего при исполнении. Мать – учительница. Окончил с отличием Академию ФСБ. Идеалист. Не берет взяток, не пьет в службе, предан системе. Холост. Увлечения – история, шахматы, плавание. Считает наш мир гнойником на теле государства, – Костя говорил это без эмоций, как заученный урок. – Его слабое место – вера в справедливость. Он видит мир черно-белым. Твоя задача – показать ему серое. Вызвать сомнение. Сомнение – это трещина. В трещину можно проникнуть.

Алиса молча кивала, запоминая. Егор Соколов перестал быть просто фотографией в папке. Он становился мишенью. Объектом для манипуляции. Каждую ночь она просыпалась в холодном поту, ей снилось, что она задыхается, а его холодные серо-голубые глаза безучастно наблюдают за этим.

Однажды ночью, не в силах совладать с накатившей волной отчаяния, она сорвала ткань с мольберта и набросилась на холст. Кисть металась в ее руке, как живая, выплескивая на полотно ярость и страх. Исчезли смутные черты вымышленного спасителя. Теперь это был он. Егор. Но не тот, что с фотографии – суровый и непоколебивый. Она писала его сломанным. Его глаза на картине были полены не уверенности, а той же потерянности, что грызла ее саму. Его фигура тонула в кроваво-алых и угольно-черных разводах, словно он был зажат между двумя безднами. Это был не портрет. Это была ее месть. Ее предсказание. Ее безумная надежда, что он окажется не врагом, а таким же пленником в этой фарфоровой ловушке.

Утром она с ужасом смотрела на получившееся полотно и накрыла его еще более плотной тканью. Эта картина была опаснее любого пистолета.

Настал день церемонии. Она проходила не в ЗАГСе и не в церкви. Местом выбрали один из закрытых клубов на набережной Мойки, принадлежащий «партнерам» отца. Все было чинно, богато и бездушно. Небольшой круг «гостей» – самые проверенные люди Волкова, два-три чиновника для видимости законности, и, конечно, генерал Зимин, в строгом гражданском костюме, с лицом, не выражавшим ничего, кроме холодной оценки происходящего.

Алису одевали, причесывали, гримировали. Она смотрела на свое отражение в зеркале и видела невесту из магазина манекенов. Идеальную куклу. В ее глазах была пустота.

Отец зашел к ней перед выходом. Он оценивающе оглядел ее с ног до головы.

– Хорошо. Ты выглядишь соответствующе. Помни, от твоего поведения сегодня зависит очень многое. Зимин не должен усомниться в нашей лояльности.

– А он? Соколов? Он здесь? – спросила Алиса, не узнавая собственный голос.

– Здесь. В зале. Ждет. – Виктор подошел ближе, понизив голос. – Он тоже исполняет приказ. Он ненавидит эту ситуацию так же, как и ты. Используй это. Ненависть – родственная душа. Ее легче имитировать, чем любовь. Но рано или поздно тебе придется имитировать и ее.

Он вышел, оставив ее одну. Алиса глубоко вдохнула, собирая себя по кусочкам, как разбитую вазу, склеенную хрупким клеем. Маска должна была держаться. Она вышла в коридор.

И тут она увидела его.

Он стоял у окна в конце длинного, полутемного коридора, ведущего в основной зал. Он был не в форме, а в строгом темно-синем костюме, который сидел на нем безупречно, подчеркивая широкие плечи и спортивную фигуру. Он смотрел не на нее, а в окно, на моросящий дождь над Мойкой. Его профиль был резким, напряженным. Он сжимал и разжимал кулаки, и по этому неуловимому движению Алиса поняла – он не просто ненавидит это. Он изнурен этим. Он сломлен этим приказом так же, как и она.

И в этот миг что-то щелкнуло внутри нее. Страх не исчез, но к нему примешалась странная, почти болезненная острота. Они были по разные стороны баррикады, но стояли на одном и том же поле боя. Они оба были пешками.

Он почувствовал ее взгляд и медленно повернулся.

Их глаза встретились впервые не на фотографиях, а вживую.

Его взгляд был таким же, как на картине, которую она спрятала под тканью. Не холодным и уверенным, а прожигающим насквозь, полным той же ярости, того же недоумения, той же потери. Он смотрел на нее не как на наследницу преступной империи, а как на человека. На женщину, которая, как и он, оказалась в ловушке.

Он сделал шаг навстречу. Его губы дрогнули, словно он хотел что-то сказать, но слова застряли в горле.

Алиса замерла. Весь воздух будто выкачали из коридора. Все инструкции отца, все заученные фразы вылетели из головы. Осталось только это молчание. Это признание в глазах врага.

И в ту же секунду из-за двери послышались шаги и голос генерала Зимина. Миг искренности исчез, как будто его и не было.

Лицо Егора снова стало каменной маской. Он выпрямился, его взгляд снова стал отстраненным и профессиональным.

– Мисс Волкова, – произнес он официальным, ровным толом. – Позвольте проводить вас.

Он протянул руку. Жест был формальным, лишенным какого-либо намека на теплоту.

Алиса медленно кивнула и, сделав шаг, положила свои пальцы на его согнутую руку. Прикосновение было легким, но она почувствовала, как под тонкой тканью его пиджака мышцы напряглись, как у зверя, готового к прыжку.

Они пошли по коридору навстречу своей лжи. Рука об руку. Враг с врагом. Две одинокие крепости, обреченные на осаду друг друга.

Где-то впереди играла негромкая музыка, и слышались приглушенные голоса. Но для них двоих в тот момент существовал только гулкий звук собственного сердца, отбивающего отсчет до начала конца.

Церемония была короткой, бездушной и поразительно тихой. Казалось, даже воздух в зале застыл, не смея нарушить гнетущую атмосферу спектакля, в котором каждый присутствующий играл свою вынужденную роль.

Расписались они в небольшом кабинете, примыкающем к основному залу. За столом, покрытым темно-бордовой скатертью, сидел чиновник с испуганно-надменным выражением лица – человек, явно понимавший, в какой воде плавает, и отчаянно пытавшийся сохранить видимость контроля. Его голос дрожал, когда он зачитывал стандартные строки из Кодекса о браке и семье. Слова о любви, добровольности и создании семьи висели в воздухе тяжелым, ядовитым пародией.

Алиса поставила свою подпись – размашистую, с резким росчерком, который она оттачивала годами, – и почувствовала, как будто подписывает себе пожизненный приговор. Ручка была тяжелой, словно из чистого свинца.

Егор расписывался рядом. Его почерк был четким, каллиграфическим, без единой лишней засечки. Солдат, выполняющий приказ. Он не смотрел на нее.

Затем их повели в зал для «торжественной» части. Ни колец, ни поцелуя, ни традиционных тостов. Генерал Зимин и Виктор Волков обменялись коротким, крепким рукопожатием – два хищника, заключившие временное перемирие над трупом общей добычи. Их глаза встретились на мгновение, и в этом взгляде было больше угрозы, чем во всей предшествующей войне с Орловыми.

Алиса и Егор стояли рядом в центре зала, словно экспонаты на аукционе. Она смотрела прямо перед собой, чувствуя на себе тяжелые, оценивающие взгляды немногочисленных гостей. Она видела, как дядя Костя мрачно наблюдает из угла, его руки сжаты в кулаки. Он был единственным, чье лицо выражало не просто одобрение стратегии, а настоящую боль за нее.

Егор стоял, вытянувшись в струну, его поза была неестественно прямой. Он дышал ровно и глубоко, как его учили на курсах по контролю над стрессом. Но Алиса, стоящая так близко, что почти касалась его руки, чувствовала исходящее от него напряжение. Оно было похоже на гул высоковольтного провода перед бурей.

– Поздравляю, – прошептал он вдруг, так тихо, что только она могла услышать. В его голосе не было ни капли тепла. Это было констатацией факта. Констатацией их общего поражения.

– Взаимно, – ответила она с той же ледяной формальностью, не поворачивая головы.

Но внутри нее все клокотало. Этот шепот, лишенный эмоций, ранил ее сильнее, чем любая ненависть. Он подтверждал самое страшное: они оба были всего лишь инструментами в чужих руках. Бесправными и безгласными.

Генерал Зимин подошел к Егору и, отведя его на пару шагов в сторону, начал что-то говорить ему под сурдинку, строго и неотрывно глядя в глаза. Алиса видела, как мышцы на скулах Егора напряглись, как он едва заметно кивал.

В тот же момент к ней приблизился отец. Он положил руку ей на плечо. Жест должен был выглядеть отеческим и одобрительным, но пальцы впились в ее кожу с такой силой, что ей захотелось вскрикнуть.

– Держись, – сказал Виктор тихо, и на его губах играла та же невыносимая тень улыбки. – Первый раунд позади. Теперь начинается настоящая игра. Помни, каждый его шаг, каждое слово будут долетать до меня. Ты – мои глаза и уши. Не подведи.

Его слова были словно удар кинжалом в спину. Он не просто отдал ее врагу. Он превратил ее в шпиона в своем же новом «доме». В ту же секунду она увидела, как Зимин отпускает Егора, и тот возвращается на свое место, бледнее, чем был. Она не сомневалась, что генерал дал ему абсолютно идентичные инструкции.

Их брак был не просто фикцией. Это была клетка с двумя дверьми, за каждой из которых стоял их тюремщик, вооруженный до зубов. Им предстояло жить в этой клетке, притворяясь, что они не видят решеток.

Церемония подошла к концу так же быстро, как и началась. Гости стали расходиться, их поздравления звучали глухо и неискренне. Через несколько минут зал опустел. Остались только они двое, да их тени, удлиненные светом из окон.

Егор повернулся к ней. Его лицо было маской профессиональной вежливости.

– Машина ждет, – сказал он. – Мы поедем в пентхаус. Ваши вещи уже должны быть там.

Он сказал «ваши вещи», а не «твои». Он подчеркивал дистанцию. Создавал правила игры с самого начала.

– Хорошо, – кивнула Алиса.

Он подал руку, и снова это было формальное, лишенное смысла прикосновение. Они вышли из клуба на сырую, промозглую улицу. К подъезду уже подкатил черный, матовый внедорожник с тонированными стеклами.

Перед тем как сесть в машину, Алиса на мгновение остановилась и оглянулась на здание клуба. В одном из окон второго этажа она увидела силуэт отца. Он стоял и смотрел на них. Провожал. Контролировал.

Затем ее взгляд скользнул по Егору, который уже держал дверцу машины открытой для нее. Его профиль был обращен вперед, к туманному будущему. Он не оглядывался.

Она глубоко вдохнула холодный, влажный воздух и шагнула в салон. Егор сел рядом. Дверь захлопнулась с глухим, окончательным звуком.

Машина тронулась, увозя их от места, где была сыграна первая часть этой комедии, и везя к месту, где должна была начаться вторая – бесконечно более сложная и опасная.

Они ехали молча. Город за окном проплывал мимо, смазанный и безразличный. Двое врагов, теперь связанные узами, крепче которых не бывает. Муж и жена. Тюремщик и заключенный. Шпион и жертва.

И где-то в глубине, под толщей страха, гнева и отчаяния, в обоих теплилась крошечная, едва различимая искра любопытства. Кто же он? Кто же она? И что произойдет, когда маски, наконец, начнут трескаться?

Пентхаус, который стал их новым общим домом, тюрьмой и полем боя, располагался на верхнем этаже одного из новейших небоскребов, взмывавших над историческим центром Петербурга. Машина миновала несколько уровней подземного паркинга, лифт с зеркальными стенами, в которых Алиса ловила на себе отражение Егора – застывшее и бесстрастное, – поднялся на самый верх.

Дверь открылась бесшумно, и они вошли внутрь.

Пространство, открывшееся перед ними, было просторным, холодным и безупречно стильным. Полы – полированный бетон, стены – белый матовый гипс, панорамные окна от пола до потока открывали захватывающий, почти подавляющий вид на ночной город, раскинувшийся внизу, как карта сокровищ, усыпанная алмазами огней. Мебель – минималистичная, дизайнерская, дорогая, но лишенная какого-либо намека на уют. Все линии были четкими, цвета – нейтральными, воздух – стерильно чистым, с легкой нотой озона от системы климат-контроля. Это был не дом. Это был выставочный павильон. Бункер. Или лаборатория, где должны были проводить опасный эксперимент.

Алиса медленно прошлась по гостиной, ее каблуки отдавались глухим эхом в пустоте. Она заметила едва уловимые глазки камер в углах потолка и у дверных проемов. Стены действительно смотрели. Как и предупреждал дядя Костя.

– Ваши вещи уже в гардеробной, – голос Егора прозвучал сзади, заставив ее вздрогнуть. Он стоял у входа в гостиную, не снимая пиджака, словно гость, зашедший на пять минут. – Спальня одна. Я буду спать в кабинете, на диване.

Он указал рукой на одну из дверей. Его тон был деловым, лишенным любого намека на интимность, которую подразумевало слово «спальня».

– Это разумно, – так же официально ответила Алиса. Она подошла к окну, положила ладонь на холодное стекло. Где-то там, в этой паутине огней, был особняк ее отца. Был дядя Костя. Была ее старая жизнь. А здесь, за ее спиной, стоял человек, который должен был ее уничтожить. – Вам показали план квартиры? Или вы изучали его по заданию?

Она не смогла удержаться от колкости. Ей нужно было прощупать почву, понять, как он будет реагировать на атаки.

Егор не смутился. Он медленно прошелся по периметру комнаты, его взгляд скользнул по стенам, окнам, потолку, оценивая углы обзора камер, возможные уязвимости.

– Мне предоставили архитектурные чертежи, – ответил он так же спокойно. – И отчет службы безопасности вашего отца. Я ознакомился. Уровень защиты высокий, но не абсолютный. Ничто не является абсолютным.

В его словах прозвучал скрытый вызов. Ничто не является абсолютным. В том числе и власть Волковых.

– Утешительно, – сказала она, поворачиваясь к нему. – Значит, у нас есть над чем работать. Вместе.

Она произнесла последнее слово с легким, едва уловимым вызовом, глядя ему прямо в глаза. Попробуй, сыграй эту роль. Покажи, насколько ты хорош.

Он выдержал ее взгляд. В его серо-голубых глазах мелькнула искорка чего-то – раздражения? Интереса? Слишком быстро, чтобы можно было понять.

– Наша задача – демонстрация единства для внешних наблюдателей, – произнес он, избегая прямого ответа. – В остальное время мы можем придерживаться… нейтралитета.

– Нейтралитет, – усмехнулась она, беззвучно. – Выглядит как скучная стратегия. Мой отец всегда говорил, что лучшая защита – нападение.

– Ваш отец – преступник, – холодно парировал Егор. – А я – офицер ФСБ. Наши стратегии фундаментально различны.

Воздух между ними снова наэлектризовался. Первая стычка. Первое прямое столкновение. Маски на мгновение съехали, обнажив стальные лезвия истинных намерений.

Алиса не отвела взгляда.

– Но сегодня вы стали мужем преступницы. Добро пожаловать в серую зону, товарищ Соколов.

Она видела, как сжались его челюсти. Она попала в цель. Он ненавидел эту серую зону. Ненавидел компромисс, в который его загнали.

Он сделал шаг вперед, и теперь их разделяло всего пару метров.

– Не обольщайтесь, Алиса Волкова, – его голос прозвучал тихо, но в нем была сталь. – Этот брак – бумажка. А вы – объект моей оперативной разработки. Ничего больше.

Она почувствовала, как укол его слов пронзил ледяную броню, которую она с таким трудом выстраивала. Объект разработки. Такой же бездушный, как этот интерьер.

– Тогда нам обоим не на что отвлекаться, – выдавила она, чувствуя, как подступает ком к горлу. – Я нахожусь у себя дома. Вы – мой нежеланный гость. Выполняйте свою «оперативную разработку». А я буду делать вид, что не замечаю.

Она резко развернулась и направилась в сторону гардеробной, оставив его одного в середине стерильной, огромной гостиной. Ей нужно было остаться одной. Нужно было перевести дух. Собрать осколки своей уверенности.

Заперевшись в гардеробной – огромной комнате с рядами платьев, полками с обувью и собственным островком с зеркалами – она прислонилась спиной к двери и закрыла глаза. Дрожь, которую она сдерживала все это время, наконец вырвалась наружу. Она дрожала мелкой, неконтролируемой дрожью.

Он был сильным. Умным. И абсолютно непоколебимым в своей ненависти к тому, кем она была. Ее оружие – манипуляция, игра на чувствах – казалось бесполезным против его каменной, идеологической стены.

Она подошла к одному из зеркал и посмотрела на свое отражение. Невеста. Жена. Преступница. Объект разработки.

Кто ты, Алиса Волкова? – прошептал внутренний голос.

Из главной комнаты донесся звук передвигаемой мебели. Егор обустраивал свой ночной пост в кабинете. Солдат на позиции.

Она глубоко вдохнула, выпрямила плечи. Страх никуда не делся. Но к нему добавилось что-то еще. Азарт. Вызов.

Он видел в ней объект. Преступницу. Но она была еще и женщиной. А он – мужчиной. И в той войне, что им предстояла, пола было куда более опасным оружием, чем пистолет или закон.

Она дотронулась до своего отражения в зеркале.

– Хорошо, товарищ Соколов, – тихо прошептала она. – Посмотрим, кто кого будет разрабатывать.

Первая глава их общей истории подошла к концу. Дверь захлопнулась. Клетка закрылась. Теперь предстояло выжить в ней. И, возможно, переделать ее под себя.

Где-то за стеной ее новый муж, враг и напарник, готовился к своей первой ночи в логове волков. А она, волчица, готовилась к своей первой ночи в клетке со стражником.

Игра началась.

Глава 2. Правила сосуществования

Первая ночь в пентхаусе стала для обоих испытанием на прочность. Алиса, оставшись одна в слишком большой, слишком тихой и чужой спальне, не смогла сомкнуть глаз. Она ворочалась на шелковистой простыне королевской кровати, чувствуя себя Золушкой, запертой в башне из слоновой кости, которую охранял не дракон, а гораздо более опасный и принципиальный страж. Каждый шорох, каждый скрип натянутого от напряжения здания заставлял ее вздрагивать. Она прислушивалась к звукам из-за двери, пытаясь угадать, что делает Егор. Но там царила мертвая тишина. Он умел быть невидимым, и это пугало больше всего.

Егор, расположившийся на жестком кожаном диване в кабинете, тоже не спал. Он лежал в темноте, уставившись в потолок, и мысленно проигрывал все, что произошло за этот бесконечный день. Обручальное кольцо, которое они надели лишь на время церемонии и сразу сняли, все еще жгло его палец невидимой меткой. Он видел перед собой лицо Алисы – то холодное и отстраненное, то вспыхнувшее едким огнем вызова. Она была не такой, как он ожидал. Он готовился к капризной, избалованной мафиозной принцессе, глупой и самовлюбленной. Но она оказалась умной, острой и так же несчастной, как и он. Эта мысль раздражала его больше всего. Ему было проще ненавидеть монстра, а не жертву обстоятельств.

С рассветом, когда серый свет начал размывать очертания небоскребов за окном, Егор поднялся, сделал серию упражнений, приведя мышцы в тонус, и принял ледяной душ. Ритуал помогал собраться. Сегодня начиналась его настоящая работа.

Когда он вышел на кухню – стерильное пространство с блестящим стальным оборудованием и мраморной столешницей, – он застал там Алису. Она уже была одета в простые темные брюки и свитер, ее волосы были собраны в небрежный хвост. Она стояла у эспрессо-машины, и ее пальцы, тонкие и ловкие, уверенно управлялись с рычагами. Аромат свежесмолотого кофе заполнил комнату, создавая призрачную иллюзию уюта.

Они обменялись кивками – два солдата в окопе, признающие друг друга. Никаких лишних слов.

Егор подошел к холодильнику и достал воду.

– Сегодня будет первое совместное появление, – произнес он, нарушая тишину. Его голос прозвучал громко в пустом пространстве. – Завтрак в ресторане «Манеж». Присутствуют представители прессы, лояльной вашему отцу. Необходимо продемонстрировать… гармонию.

Алиса не поворачивалась, доливая в чашку взбитое молоко.

– Гармония, – повторила она без интонации. – А есть сценарий? Реплики, которые я должна произнести? Или импровизация приветствуется?

– Импровизация – это риск, – холодно ответил Егор, отпивая воду. – Я предпочитаю контролируемые ситуации.

Наконец она повернулась к нему, держа в руках две дымящиеся чашки. Ее взгляд был насмешливым.

– Контролируемые ситуации в нашем положении – это оксюморон, Егор. Вы же офицер. Должны понимать, что поле боя всегда хаотично.

Она протянула ему одну из чашек. Жест был неожиданным. Мирным. Почти дружелюбным. Но в ее глазах читался вызов. Прими от врага. Покажи, что ты выше своих принципов.

Егор на секунду замер, глядя на предложенный кофе. Это была ловушка. Простая и элегантная. Принять – значит сделать шаг к нормализации их сосуществования, проявить слабость. Отказаться – выглядеть невежливым, грубым, что тоже могло быть использовано против него. Он видел, что она наблюдает за малейшей его реакцией.

Он медленно взял чашку. Их пальцы не соприкоснулись.

– Спасибо, – произнес он, отставляя ее на столешницу. Он не стал пить. – На поле боя я не принимаю угощений от противника.

Уголки губ Алисы дрогнули в подобии улыбки. Она не настаивала.

– Как знаете. Тогда давайте обсудим наши «контролируемые ситуации». Правила нашей маленькой войны.

Она облокотилась о столешницу, обхватив свою чашку руками.

– Правило первое: в публичном поле мы – счастливая, недавно поженившаяся пара. Очарованы друг другом.

– Правило второе: наедине мы – нейтральные стороны, соблюдающие дистанцию.

– Правило третье: мы не лезем в личное пространство друг друга без крайней необходимости.

– Правило четвертое: мы не обсуждаем работу. Ни вашу, ни моей семьи.

Егор внимательно слушал, его лицо было бесстрастным.

– Я принимаю правила, – сказал он. – С одним дополнением. Правило пятое: любая информация, касающаяся угрозы вашей безопасности со стороны Орловых или любой другой группы, должна быть немедленно передана мне. Это не вопрос работы. Это вопрос выживания.

Алиса внимательно посмотрела на него, пытаясь понять, где здесь заканчивается служебный долг и начинается что-то еще. Но его лицо ничего не выдавало.

– Принято, – кивнула она. – Тогда с чего начнем нашу «гармонию»? С совместной прогулки по набережной перед завтраком? Создадим благоприятный фон для слухов.

– Нет, – он резко отрицательно мотнул головой. – Слишком непредсказуемо. Мы выезжаем прямо в ресторан. В машине мы можем молчать.

– Боюсь, счастливые молодожены в машине не молчат, – парировала она, делая глоток кофе. – Они перешептываются. Обнимаются. Воруют поцелуи на красном светофоре.

Он сжал кулаки, чувствуя, как по шее разливается краска. Она делала это нарочно. Провоцировала его. Нащупывала границы.

– Есть пределы даже для притворства, Алиса, – произнес он сквозь зубы.

– О, я с вами полностью согласна, – ее голос стал сладким, как яд. – Но, боюсь, наши зрители будут ждать именно перешептываний и поцелуев. Или вы хотите, чтобы завтра в колонках светской хроники появились заголовки: «Ледяной брак? Соколов и Волкова не сошлись характерами»? Ваш генерал Зимин, я уверена, этого не оценит. Как и мой отец.

Она поставила пустую чашку в раковину и прошла мимо него, направляясь в спальню.

– Я переоденусь во что-то более подходящее для роли счастливой невесты. А вы, Егор, подумайте, как далеко вы готовы зайти ради своей миссии. Потому что я, кажется, уже знаю свой ответ.

Она скрылась за дверью, оставив его одного с невыпитым кофе и растущим чувством, что контроль над ситуацией, который он так ценил, начинает безвозвратно ускользать. Она была хаосом. И он начинал понимать, что бороться с хаосом, оставаясь в рамках устава, – невозможно.

Завтрак в «Манеже» стал для Егора сродни сложной оперативной комбинации, где каждое слово, каждый жест нужно было просчитывать на несколько ходов вперед. Ресторан, расположенный в одном из отреставрированных исторических зданий, был наполнен мягким утренним светом, запахом свежей выпечки и тихим гулким гуждом приглушенных разговоров. Именно здесь собирался тот самый «высший свет» – сливки общества, чьи состояния и влияние были часто неотделимы от теневого бизнеса.

Алиса, выбранная для этого выхода в платье нежно-голубого оттенка, которое мягко подчеркивало ее хрупкость, была идеальна. Ее рука лежала на его согнутой руке, легкая, как перо, но для него – тяжелая, как кандалы. Она улыбалась – не широко, а сдержанно, по-аристократически, но ее глаза, казалось, светились изнутри нежным счастьем. Она играла свою роль с пугающим, почти гениальным мастерством.

«На десять часов, прямо перед центральным входом, – прошептала она ему на ухо, имитируя нежный шепот влюбленной, в то время как ее взгляд скользнул по залу, отмечая знакомые лица. – Кирилл Орлов. Со свитой».

Егор, следуя ее взгляду, увидел молодого человека с надменным, испорченным лицом, окруженного парой крепких парней в слишком тесных пиджаках. Орлов смотрел на них с нескрываемой ненавистью и, что было еще опаснее, с голодным интересом, остановив свой взгляд на Алисе.

«Не смотри на него прямо, – тихо сказала Алиса, ее пальцы слегка сжали его рукав. – Улыбнись мне, как будто я только что сказала что-то остроумное».

Егор заставил уголки своих губ приподняться в напряженной улыбке. Он чувствовал, как каждый мускул на его лице деревяннеет. Это был театр абсурда, где зрители были вооружены, а актеры играли своими жизнями.

«Он не посмеет ничего сделать здесь, – добавила она, все так же улыбаясь ему в лицо. – Но он подаст сигнал. Отец был прав. Наш «брак» уже работает как щит».

Их проводили за столик у окна. Егор придвинул для нее стул – жест, которого требовали приличия, и который он совершил с механической точностью. Пока они изучали меню, их тихий разговор продолжался, невидимый и неслышимый для посторонних.

«Твой отец… он знал, что Орловы будут здесь?» – спросил Егор, глядя в ламинированную карту завтраков, но не видя ни строчки.

«Знал, – ответила Алиса просто. – Это часть демонстрации. Чтобы показать Кириллу, что я теперь недосягаема. Что тронуть меня – значит тронуть ФСБ».

«Он выглядит как человек, которого такими тонкостями не остановить».

«Он и есть такой, – в ее голосе прозвучала тень старой, знакомой усталости. – Но теперь он будет вынужден быть осторожнее. И это нам на руку».

Официант принял заказ. Оставшись на минуту одни, они замолчали. Напряжение между ними висело почти осязаемой пеленой. Притворство на публике было одним, но эти тихие, деловые обмены информацией наедине сбивали Егора с толку. Она была собранна, умна и проницательна. Она не была просто избалованной девочкой. Она была стратегом, воспитанным в самой гуще войны.

«Ты хорошо это делаешь», – неожиданно для себя сказал он, глядя на свои сложенные на столе руки.

Алиса подняла на него глаза, ее игривая маска на мгновение дрогнула, уступив место удивлению.

«Что именно?»

«Все это, – он сделал неопределенный жест рукой. – Притворство. Манипуляция. Ты играешь счастливую невесту лучше, чем я играю влюбленного жениха».

На ее губах снова появилась улыбка, но на этот раз иная – более острая, более настоящая.

«Я тренировалась всю жизнь, Егор. В моем мире выживает не самый сильный, а самый убедительный актер. А ты… – она наклонилась чуть ближе, и ее голос снова стал шепотом, но теперь в нем слышалась не притворный нежность, а искреннее любопытство, – ты ужасный актер. Но в этом, как ни странно, есть своя убедительность. Смотрится как попытка грубого солдата быть нежным. Это даже мило».

Егор почувствовал, как его уши покраснели. Ее слова были одновременно оскорблением и… комплиментом? Он запутался. Он ненавидел эту путаницу.

Их заказ принесли. Они ели в почти полном молчании, изредка обмениваясь ничего не значащими фразами для поддержания иллюзии. Егор ловил на себе взгляды. Любопытные. Оценивающие. Враждебные. Он чувствовал себя образцом в витрине. И самым большим потрясением для него стало осознание, что Алиса, похоже, чувствовала то же самое. Время от времени ее взгляд становился отсутствующим, она смотрела в окно на пробуждающийся город, и в ее глазах на мгновение мелькало то же стремление к свободе, что он видел в себе.

Когда они закончили и он расплатился (еще один странный ритуал – платить за завтрак своей «жене», дочери одного из самых богатых людей страны), она снова положила руку на его руку.

«Теперь небольшая прогулка до машины, – прошептала она. – Улыбайся. И, пожалуйста, не сжимай кулаки. Ты выглядишь так, будто готовишься к бою».

Он заставил себя расслабить кисти и улыбнуться. Они вышли из ресторана, и у входа, как и предупреждала Алиса, их поджидала небольшая группа папарацци. Вспышки камер ослепили его.

Алиса в ответ на это прижалась к нему чуть ближе, повернув к нему лицо с сияющей улыбкой. Она была в своей стихии. А он чувствовал себя голым и уязвимым.

«Егор, посмотрите сюда! Алиса, как вам первый день замужества?» – кричали журналисты.

Прежде чем он успел что-то сказать или подумать, Алиса повернула голову и ответила звонким, счастливым голосом: «Это самый прекрасный день в моей жизни!» – и, поднявшись на цыпочки, быстро, почти невесомо, поцеловала Егора в щеку.

Вспышки камер участились. Егор застыл, пораженный. Ее губы были теплыми и мягкими, а прикосновение – быстрым, как удар молнии. Оно обожгло его кожу, оставив после себя странное, смущающее тепло.

Она снова взяла его под руку и мягко, но настойчиво потянула к ожидающему внедорожнику. Дверь открылась, они сели внутрь. Когда дверь захлопнулась, отсекая внешний мир, ее улыбка мгновенно исчезла, словно ее и не было. Она отодвинулась от него на свое место, ее лицо снова стало гладким и безэмоциональным.

Машина тронулась.

«Извини, – сказала она, глядя в свое окно. – Так было необходимо. Теперь у них будет идеальный кадр для первых полос».

Егор молчал. Он все еще чувствовал на своей коже жгучее прикосновение ее губ. Обман был так прост для нее. Так естественен. Он смотрел на ее профиль, на эту стену из холодной красоты, и впервые за все время его охватило не просто раздражение или ненависть, а нечто гораздо более опасное – жгучее, неудержимое любопытство. Кто же она на самом деле, эта девушка, которая может сиять как солнце и в следующую секунду стать ледяной статуей?

И он с сожалением понял, что его миссия – рассматривать ее как объект – внезапно усложнилась в тысячу раз.

Обратная дорога в пентхаус прошла в гробовом молчании. Воздух в салоне машины был густым и тяжелым, наполненным невысказанными словами и отголоском того самого поцелуя. Егор сидел, уставившись в окно, но видел не проплывающие улицы, а вспышки камер и ее лицо, озаренное фальшивым счастьем. Щека, к которой она прикоснулась губами, все еще горела.

Алиса, напротив, казалась совершенно спокойной. Она достала телефон и бегло просматривала новости, ее лицо освещалось холодным синим светом экрана. Она была как шахматист, анализирующий сыгранную партию.

– Кадры получились хорошими, – равнодушно констатировала она, не глядя на него. – «Юная любовь, победившая обстоятельства». Отличный заголовок. Отец доволен. Дядя Костя уже отправил смс.

Егор не ответил. Он чувствовал себя использованным. Оскверненным. Этот поцелуй был не необходимостью, а демонстрацией силы. Она показала ему, что может с легкостью переступать через его границы, и он ничего не сможет с этим поделать.

Как только дверь пентхауса закрылась за ними, отсекая внешний мир, маска цивилизованности рухнула.

– Больше никогда, – тихо, но с такой плотной яростью в голосе, что воздух затрепетал, произнес Егор, срывая с себя пиджак и швыряя его на ближайший стул. – Ты слышишь меня? Больше никогда не делай этого без моего согласия.

Алиса медленно повернулась к нему, подняв одну бровь. Она не выглядела напуганной. Скорее заинтересованной.

– Без твоего согласия? – повторила она с легкой насмешкой. – Милый, мы играем в мужа и жену. Поцелуи, даже мимолетные, входят в сценарий. Или ты думал, мы будем всю жизнь изображать платонических друзей по несчастью?

– Есть грань между притворством и… и унижением! – его голос сорвался. Он подошел к ней вплотную, и впервые за все дни его лицо исказила неподдельная, неконтролируемая эмоция – гнев. – Ты сделала это, чтобы доказать, что можешь. Чтобы показать, кто здесь главный в этой игре.

Она не отступила ни на шаг, ее подбородок дерзко вздернулся.

– А разве не я? – ее голос стал тихим и острым, как лезвие бритвы. – Ты говоришь о границах? О унижении? Ты живешь в моем доме, Егор. Ты претендуешь на место в моей жизни по приказу твоего начальства. Ты – ходячее, дышащее унижение для меня. Не смей говорить мне о границах.

Они стояли нос к носу в центре стерильной гостиной, два противника, наконец-то сбросившие неудобные маски. Дыхание Егора было тяжелым, ее – ровным и спокойным, но он видел, как бьется пульс в основании ее тонкой шеи. Она не была такой уж бесстрастной.

– Я здесь, чтобы выполнять задание, – прошипел он. – Чтобы остановить кровопролитие. А ты… ты просто пешка в игре твоего отца.

– А ты – в игре Зимина! – парировала она, и в ее глазах вспыхнул зеленый огонь настоящего, некотролируемого гнева. – Не прикидывайся благородным рыцарем! Мы оба пешки. Но я, по крайней мере, не закрываю на это глаза и не прячусь за свою драгоценную присягу!

Он схватил ее за руку выше локтя. Жест был резким, инстинктивным. Ее кожа была удивительно горячей под его пальцами. Она вздрогнула, но не пыталась вырваться. Ее глаза сузились.

– Отпусти меня, – она произнесла ледяным тоном, в котором внезапно послышалась опасность.

– Или что? – он бросил вызов, не ослабляя хватку. – Позвонишь папочке? Пожалуешься, что злой мент обижает его маленькую принцессу?

Их лица были так близко, что он чувствовал ее дыхание. В нем пахло кофе и чем-то еще – горьким, как полынь. Впервые он разглядел крошечные золотые крапинки в ее карих глазах. Впервые увидел не манекен, а живую, дышащую женщину, до краев наполненную яростью и болью.

– Нет, – прошептала она, и ее губы изогнулись в безрадостной улыбке. – Я справлюсь сама. Меня учили.

В ее свободной руке что-то блеснуло. Он едва успел среагировать, инстинктивно отдернув голову. Острая, тонкая шпилька для волос с алмазным наконечником в форме волчьей головы прошелестела в сантиметре от его горла. Это было то самое «украшение», подаренное отцом. Электрошокер.

Они замерли в немой сцене. Его рука все еще сжимала ее руку, ее рука с оружием была занесена для удара. Дыхание сплелось воедино – тяжелое, прерывистое.

Он смотл на нее, и в этот миг не видел ни преступницы, ни наследницы. Он видел бойца. Равного.

Медленно, очень медленно, он разжал пальцы и отпустил ее руку. Она так же медленно опустила руку со шпилькой.

– Хорошо, – хрипло произнес он, отступая на шаг. Воздух снова начал циркулировать. – Хорошо. Ничья.

Она сунула шпильку обратно в волосы, ее движения были резкими, но точными.

– Я не играю вничью, Егор. Я играю на выигрыш.

Она развернулась и ушла в свою спальню, оставив его одного среди холодного блеска их общей клетки.

Егор опустился на диван, провел рукой по лицу. Его сердце все еще бешено колотилось. Адреналин медленно отступал, оставляя после себя странную, тягучую усталость и… уважение. Черт возьми, он уважал ее за эту вспышку. За эту готовность дать отпор.

Он посмотрел на свою руку, которая только что сжимала ее руку. Он все еще чувствовал жар ее кожи.

Они перешли Рубикон. Вежливое нейтралитете было растоптано. Теперь между ними лежало открытое поле боя. И он с ужасом и каким-то неизъяснимым предвкушением понимал, что эта война начнет менять их обоих. Исход ее был непредсказуем.

Он подошел к барной стойке, налил себе стакан воды. Рука дрожала. Он думал о золотых крапинках в ее глазах. О том, как близко он был к тому, чтобы почувствовать на своей коже не фальшивый, а настоящий, яростный поцелуй.

И этот последняя мысль испугала его больше, чем любая занесенная шпилька.

Последующие дни в пентхаусе прошли под знаком хрупкого, натянутого перемирия. Они больше не были просто сокамерниками, исполняющими ритуалы. После той вспышки они стали двумя заряженными частицами, вращающимися вокруг друг друга на опасно близкой орбите, постоянно находящимися на грани короткого замыкания.

Они соблюдали правила, но наполняли их новым, опасным смыслом. Совместные ужины, ставшие обязательным ритуалом для поддержания легенды, превратились в словесные дуэли. Они обсуждали книги, искусство, политику – все, кроме того, что их действительно волновало. Алиса поражала его эрудицией и острым, парадоксальным умом. Она находила слабые места в его логике, заставляла его защищать позиции, которые он прежде считал незыблемыми. Егор, в свою очередь, отвечал ей железной последовательностью и упрямой приверженностью фактам. Он был скалой, о которую разбивались ее самые изощренные аргументы, и это ее бесило и… интриговало.

Однажды вечером, когда за окном разыгрался настоящий шторм и дождь хлестал по стеклам, словно пытаясь вымыть их клетку, Алиса не выдержала.

– Почему ты вообще стал ментом? – спросила она, отодвигая тарелку с недоеденным ужином. Ее взгляд был прямым и вызывающим. – Не рассказывай мне про долг и присягу. Что на самом деле? Жажда справедливости? Желание быть сильным? Или тебе просто нравится власть?

Егор отпил воды, откладывая стакан с точным, выверенным движением.

– Мой отец был военным. Он погиб, выполняя задание. Не в Чечне, не в какой-то громкой операции. Глупая, случайная стычка с бандой мародеров на складе. Его убили за пачку патронов и три ящика тушенки.

Он говорил ровно, без эмоций, но Алиса увидела, как сжались его кулаки.

– Для меня мир всегда был простым. Есть те, кто защищает. И те, кто уничтожает. Я выбрал сторону защищающих.

– Черное и белое, – кивнула Алиса, и в ее голосе прозвучала не насмешка, а что-то похожее на усталую грусть. – Удобно. А где в этой картине мира я? – она указала на себя пальцем. – Я та, кто уничтожает? Я никогда никого не убивала. Я не грабила банки. Я лишь родилась не в той семье.

– Ты – часть системы, которая убивает и грабит, – парировал он. – Ты пользуешься ее благами. Ты защищаешь ее.

– А ты разве нет? – она наклонилась вперед, ее глаза сверкали в свете подвесной лампы. – Твоя система, твоя ФСБ – она ведь тоже не святая. Сколько невинных сломано в ваших «защитных» механизмах? Ты служишь системе, Егор. Так же, как и я. Просто моя семья построила свою систему раньше и без красивых лозунгов.

Он хотел возразить, привести десяток контраргументов, но слова застряли в горле. Потому что в ее словах была горькая правда. Он видел изнанку своей «святой» системы – цинизм Зимина, грязные методы, компромиссы. Его черно-белый мир давал трещину за трещиной.

– Мы не одни и те же, – все же выдохнул он, но в его голосе уже не было прежней уверенности.

– Конечно, нет, – согласилась она, откидываясь на спинку стула. – Ты веришь, что твоя система в конечном итоге права. А я… я просто выживаю в своей.

Она встала и ушла в спальню, оставив его наедине с грохотом шторма и грызущими сомнениями.

Позже той же ночью, пробираясь на кухню за стаканом воды, Егор услышал приглушенные звуки из-за двери ее спальни. Он замер. Это была музыка. Тихое, меланхоличное адажио для виолончели. Звук был таким же горьким и прекрасным, как и она сама. Он не мог представить, чтобы эта музыка звучала в доме жестокого мафиози. Это была музыка души, которая тоскует по чему-то большему.

Он простоял в коридоре несколько минут, слушая, пока музыка не стихла. В ту ночь он долго не мог уснуть, представляя ее сидящей в темноте и слушающей эту печальную мелодию. Образ холодной и расчетливой наследницы начал трещать по швам, открывая что-то хрупкое и ранимое.

На следующее утро он, сам того не ожидая, нарушил их негласное правило. Заваривая кофе, он сказал, глядя на кипящую воду:

– То адажио… это Барбера.

Алиса, стоявшая у окна, резко обернулась. На ее лице было чистое, неподдельное изумление.

– Ты… знаешь Барберу?

– Моя мать была учителем музыки, – коротко объяснил он, наливая кофе в две чашки. Он молча протянул одну ей. На этот раз он не откзался. – Она любила его.

Алиса медленно взяла чашку. Их пальцы снова не соприкоснулись, но в воздухе повисло новое понимание.

– Моя мать тоже, – тихо сказала она, и в ее голосе прозвучала непривычная мягкость. – Она играла на виолончели. Это одна из немногих вещей, которые я о ней помню.

Она никогда раньше не упоминала свою мать. Егор знал из досье, что жена Виктора Волкова умерла при загадочных обстоятельствах, когда Алисе было семь лет. Дело было закрыто, улик не нашли.

Они стояли в молчании, пили кофе и смотрели на оседающий за окном туман. Враги, нашедшие на мгновение общую мелодию в хаосе своей войны.

Позже, когда Алиса ушла в свою студию (так они теперь называли комнату с мольбертом), Егор не удержался. Он подошел к двери. Она была приоткрыта. Он увидел ее спину. Она стояла перед мольбертом, на котором был новый холст. Но он не успел разглядеть, что на нем, потому что его взгляд упал на угол комнаты, где стояли десятки завернутых в ткань картин. И одну, самую дальнюю, она не успела закрыть.

Это был он.

Узнать себя было трудно. Это не был портрет. Это был сгусток эмоций. Его лицо, искаженное болью и гневом, его глаза, в которых плескалось отчаяние, стыд и та самая непоколебимая воля, которую он так старался скрыть. Она написала его душу. Ту самую, которую он прятал за броней принципов и долга.

Он отшатнулся, словно получив удар в грудь. Она видела его. По-настоящему видела. И то, что она увидела, ее не оттолкнуло. Она запечатлела это.

Он тихо отошел от двери, его сердце бешено колотилось. Все его представления о ней рухнули в одно мгновение. Это не была манипуляция. Это было… признание. Возможно, единственное, на которое она была способна.

Война продолжалась. Но поле боя сместилось. Теперь оно было не между ментом и мафиозной принцессой, а между двумя одинокими душами, которые боялись признаться самим себе, что в пыли этой войны они начали искать друг в друке не слабость, а спасение.

И Егор с ужасом понимал, что его следующей отчет генералу Зимину будет самым трудным в его жизни. Потому что он больше не мог писать о ней как об «объекте». Она стала человеком. И это было самой большой угрозой для его миссии. И для его сердца.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.