# Провинциальный хоррор

Ксения Панова

Добро пожаловать в Пустоплюев – провинциальный городок, в котором происходят очень необычные вещи. Незадачливый ученый изобретает воскрешающую машину, пенсионерка превращается в вурдалака, в новостройке исчезают люди, а в лесу, кроме грибов, можно собрать самые настоящие деньги!

## Франкенштейн инженера Вилкина

1. Пустоплюев

Перед железнодорожным вокзалом с рывком и скрежетом остановился поезд. Ложки звякнули о стаканы, и кое-какая мелочь посыпалась с полок. В купейном вагоне раздернулись шторки, в окно высунулась опухшая со сна рожа. Крепко и со слезой зевнув, ее обладатель прочел: «Пу-сто-плю-ев».

Пустоплюев.

Приземистое, облупившееся здание вокзала глядело мутными зенками. Перед входом красовалось два постамента: один – с безносым львом, другой – безо льва, зато с сидящим мужиком, который лузгал семечки, плевался шкурками через губу и продавал копченых карасей, 100 рублей – штука.

От вокзала в город бежала разбитая дорога, в народе именуемая «Костоломкой», о чем любопытный пассажир, конечно, не знал. Как не знал и того, что князь Григорий Потемкин, почти двести лет назад, свернув сюда то ли сдуру, а то ли спьяну, едва не утоп в луже, и что это неприятное событие дало городу имя. Ибо когда светлейший поднялся и протер глаза, то оглядевшись сказал: «Пусто! Аж плюнуть хочется!», – и действительно, плюнул. Так был основан Пустоплюев.

Вот те немногие достопримечательности, которые любопытный пассажир успел увидеть за две минуты стоянки, о тех же, которые не увидел, догадался. Например, он сообразил – черт знает как! – что в Пустоплюеве есть улица Ленина, упирающаяся в площадь, тоже Ленина, что бронзовый вождь на площади указывает в неопределенное будущее, что за спиной его возвышается дом культуры, место обитания пустоплюевских муз, и что у гипсовой Мельпомены на том доме чумазая физиономия.

Под углом к улице Ленина тянулась Липовая аллея. Стоял июнь, и была жара.

По Липовой аллее шел человек. Взгляд его был опущен, губы вздрагивали в улыбке, а лицо вспыхивало от внезапных озарений.

2. Инженер Вилкин

По пыльной аллее, укрытой от зноя цветущими липами, шел человек и не видел их доброты к пустоплюевским обитателям. Не видел обступивших аллею панельных многоэтажек, раскинувшейся впереди площади Ленина, не видел дома культуры и безносой Мельпомены на фронтоне. Впрочем, он не видел ничего.

Тридцатидвухлетний, неженатый Вилкин шел как во сне. Глаза его за стеклами очков уткнулись в землю, рот дергался в улыбке, словно Вилкин радовался каким-то набегавшим счастливым мыслям.

Он вышел из тени, и солнце начало нещадно жечь его – Вилкин этого не заметил, кудлатая дворняжка увязалась за ним и попыталась схватить за ногу – Вилкин не обратил внимания.

Длинный и сутулый, похожий на крючок для вязания, он широко размахивал руками, бормотал что-то себе под нос, временами останавливался, восклицал, хлопал ладонью по лбу и, без сомнения, производил впечатление самого настоящего сумасшедшего. Невыгодное это мнение только усиливалось при виде его одежды. На нем была выгоревшая парусиновая куртка, рубаха, застегнутая у воротника во вторую петлю вместо первой, разномастные носки торчали из-под коротковатых брюк, шнурок развязался и тащился по земле.

Он пересек площадь и так бы и шел, не замечая никого и ничего, лишь временами вспыхивая озарениями на лице, если бы прямо перед ним неожиданно не выросла маленькая, плотная женщина, старательно завитая и подкрашенная, в платье, густо усеянном алыми маками, с бирюзой в ушах и с лаковой сумочкой на локте – его мать, Надежда Ивановна Вилкина.

Уже около десяти минут она пряталась за соседним магазином, то и дело поглядывая на дорогу, которой должен был пройти Вилкин. Едва заметив его, она тут же выскочила из засады и голосом радостным и насквозь фальшивым воскликнула:

– А, Степушка! А я смотрю ты это или нет! И вот надо же – ты!

Вилкин поднял на нее глаза, словно очнувшись ото сна, и пару минут моргал, пытаясь взять в толк мать, будто выросшую из-под земли.

– Мама… – слабо удивился он. – А ты разве не у тети Шуры?

Постепенно туманный образ матери прояснился. Хоть и с трудом пробудившийся Вилкин навел на нее фокус, а вместе с матерью перед ним возникло и все остальное: магазин, бронзовый Ленин, улица.

Только тут обычно невнимательный Вилкин заметил нечто настораживающее в облике матери. И эти аккуратные кудряшки, и густая вишневая помада, и воинственно горящие маки у груди говорили о том, что Надежда Ивановна появилась перед ним неспроста.

– А я как раз от нее! – деланно засмеялась Надежда Ивановна. – И представь, кого по пути встретила? Катюшу Репину!

В это момент она показала, точно вытащила из кармана, длинную, бледную девицу, так же старательно накрашенную и прилизанную, как и она сама.

– Помнишь Катюшу? Она с тобой в одном классе училась.

– Привет, – хихикнула Катюша и, видя замешательство Вилкина, добавила: – Я тебя линейкой в бок колола и ботаником звала.

– Ааа… – протянул Вилкин.

– Школьные годы! – умилилась Надежда Ивановна. – Как их забудешь! Степушка, Катюша к родителям в гости приехала, так я ее к нам пригласила – поболтаете, детство вспомните… Вот и тортик уже купила! – она показала сыну картонную коробку, красиво перевязанную атласной ленточкой. – «Сказка» называется – твой любимый.

Надежда Ивановна едва доставала сыну до плеча, но тем не менее сумела крепко ухватить его за левый локоть. В то же время Катюша Репина, ласково улыбнувшись, аккуратно, но твердо взяла Вилкина под правый локоть. И вдвоем они стали разворачивать его в сторону дома.

– Мама ведь у меня дела… – слабо запротестовал Вилкин, но Надежда Ивановна, не теряя приятного выражения на лице, сердито зашипела ему в ухо:

– Подождут твои дела! Каждый день, что ли, одноклассниц встречаешь?..

Маневр был почти завершен, когда за спиной вдруг послышался топот бегущего носорога. Сердце Надежды Ивановны ойкнуло и оборвалось.

По улице, отдуваясь и отирая пот со лба красной, замасленной кепкой, несся Данильченко. Весь его облик говорил, что бежит он не просто так, не потому, что ему взбрела охота бежать, а бежит прямо к ним, точнее к Степушке.

– Степка, атас! – закричал он издалека. – Ряхин на нас войной пошел!

– Что? – вытаращил глаза Вилкин.

– Ноги в руки – вот что! Здрасьте, теть Надя! – выдохнул он и, скрючившись, схватился за бок.

Егор Данильченко был человеком огромного роста, грузным, толстоносым и толстогубым. Работал он электриком на местной подстанции.

– Срочно в Гаражи надо дуть! – все еще задыхаясь, пробасил он. – Гроссмейстер и Кульков уже там! Гроссмейстер бульдозеры видел! Говорю тебе, в этот раз он серьезно!

Бледность разлилась в лице Вилкина, он рванулся вперед, но Надежда Ивановна отчаянно вцепилась в него.

– Степушка, а как же тортик?.. – робко проговорила она, одновременно вкручивая пальцы в рукав сына. – И Катюша… Поговорили бы, школьные годы вспомнили, детство…

– Теть Надя, вы что?.. Какое детство?.. – вытаращил глаза Данильченко. – Это же Ряхин! – он щас укатает там все к чертовой бабушке!

И, наклонившись, он вынул тощего, легкого, как пух, Вилкина из растерянных рук Надежды Ивановны, и не то чтобы уволок его, а унес, как чемодан.

Ограбленная Надежда Ивановна осталась стоять посреди дороги, глядя, как в туче пыли удаляются от нее Данильченко, Степушка и все надежды на внуков и счастливую старость.

– Ну этот Данильченко! – сорвавшимся от обиды голосом воскликнула она и даже погрозила ему вслед кулаком.

– А он женат? – вдруг спросила Катюша.

– Он-то? Женат! Женился – так сиди дома!.. – крикнула она вслед облаку пыли. – Не мешай другим!

Потом вдруг какая-то мысль пронеслась у нее в голове, и она спросила, бросив ревнивый и острый взгляд на будущую Степушкину жену:

– А тебе зачем знать женат он или нет?

– Так, просто… – пожала плечами будущая Степушкина жена.

– Ладно, пойдем чай пить, – сказала Надежда Ивановна, разочарованно глядя на тортик.

Надежде Ивановне нужно было многое обсудить с Катюшей Репиной. Прежде всего она сообщила, что Анна Григорьевна, глава местного загса, ее хорошая подруга, поэтому сможет оставить за Катюшей и Степушкой самые лучшие даты, во-вторых, она недавно узнала, что в соседнем доме на девяносто девятом году жизни умерла Алена Игоревна, и что ее дети и внуки выставили квартиру на продажу, в квартире, конечно, придется сделать ремонт, но планировка отличная, и для деток сразу есть комната, кстати, о детках, первого ребеночка обязательно надо назвать Матвеем – в честь Степушкиного прадеда, то, что первым будет мальчик, Надежда Ивановна и не сомневалась, у них в роду всегда первые рождаются мальчики, спустя годик можно подумать и о девочке – девочку назвать Анной, в честь Анны Петровны – Степушкиной бабушки, третий малыш тоже желателен – его пол и имя Надежда Ивановна оставляла на усмотрение родителей. Покончив со всеми этими важными вопросами, она повела Катюшу к антресолям – показывать Степушкино приданное. Встав на табурет, она стала спускать на вытянутые Катюшины руки шторы и тюль, десять комплектов постельного белья, детские ползунки и распашонки, купленные втайне от сына, и даже старательно вышитые крестильные рубашечки. На крестильных рубашечках Надежда Ивановна не выдержала и, усевшись на табурет, расплакалась от умиления. Катюша, обхватив ее руками, заплакала тоже, так обе они рыдали, словно три румяных младенца уже сучили ножками и дергали ручками перед ними. Наплакавшись вдоволь, они решили, что Вилкин будет прекрасно смотреться у алтаря в сером с голубым отливом костюме, в котором шесть лет назад защищал кандидатскую работу перед питерскими профессорами.

3. Гаражи

Слабогрудый и неспортивный Вилкин кое-как поспевал за Данильченко. Он задыхался, обливался потом, а душа его холодела от ужаса. Данильченко зло шипел сквозь зубы:

– Хрен ему, а не наши гаражи! Там Гроссмейстер и Кульков уже баррикаду строят. Эх, палку бы какую покрепче! – он в тоске обвел взглядом росшие вдоль дороги березки.

– Егор, ты… ты думаешь, он это серьезно? – ловя ртом воздух, проговорил Вилкин.

– Кольку-хромого знаешь? Так он говорит, что Ряхин там хочет коттеджи построить и туристов возить. Типа природа, река, рыбалка…

– Река?.. Эта наша Поганка, что ли? Так у нас же вверх по течению сорок лет завод по обогащению урана был – он что совсем рехнулся?.. Кто сюда поедет?

– А черт его знает! Москвичи, наверное, поедут, они ж дикие! Поднажми!

Впереди, среди зарослей черемухи и одичавших яблонь, прямо на берегу шумевший радионуклидами Поганки показались Гаражи.


Уже больше полувека гаражный кооператив «Пустоплюевский автолюбитель» занимал обширную территорию вверх по течению реки Поганки. Когда-то гаражи здесь получали те самые обогатители урана с завода «Атом». За годы наследство, доставшееся их внукам, сильно обтрепалось, и теперь разномастные, ржавые, облупившиеся, достроенные и пристроенные гаражи торчали из земли, как перезревшие грибы-навозники. Автомобили в них давно уже не держали, но это не значит, что жизнь покинула Гаражи, что Гаражи стали необитаемы.

Егор Данильченко превратил свой гараж в центр досуга и спорта. Здесь он поставил телевизор, диванчик, крошечный холодильник, и мог спокойно смотреть футбол, не опасаясь, что его отправят мыть детские бутылочки или укачивать люльку. Здесь же собирались все окрестные любители футбола, и, сбившись в кучу, ревели, вопили, плевались и рвали волосы, смотря по тому, как развивалась ситуация на поле. Однако блаженство Данильченко длилось недолго. Однажды на пороге гаража появилась Мария Васильевна Данильченко, растрепанная, горластая и грозная, с толстым младенцем у груди. Увидев ее, Данильченко сразу осел, пиво из банки пролилось ему на колени, а экранный бомбардир с досады забил мяч в свои ворота. Этот налет не прошел для Данильченко даром: он потерял ровно половину своего царства – она вся, безвозмездно отошла жене. Теперь там стояли ее полки с вареньем, солеными огурцами, помидорами, а довершал картину детский розовый горшок в углу.

Напротив гаража Данильченко, с пяти часов вечера, не считаясь с погодой, собиралась совсем другая компания. Гроссмейстер дул в картишки с другими такими же старцами. Обычно играли в глубоком молчании, только перемигиванием, смешками да кряхтением давая друг другу понять, что «карта пошла!». Но иногда это молчание взрывалось криками, кто-то ловил кого-то за руку, вытаскивал из-под полы замусоленную, припрятанную картишку, плевался, тряс кулаками, обещал, что никогда больше не сядет за стол с таким «жульем». Разругавшись в пух и прах, старички расходились, казино закрывалось, а на следующий день… открывалось снова.

Кульков, выйдя на пенсию, занялся разведением перепелок, его жена стала продавать перепелиные яйца и цыплят. Дело пошло, перепелки поселились в гараже. Вскоре к ним присоединились гуси, пара пеструшек и петух. Натянув сетку, Кульков превратил гараж в настоящий птичий двор. По утрам начинал горланить петух, сообщая компании Гроссмейстера, что наступило утро, гоготали гуси, которых гнал Кульков хворостиной на выпас, прилежно высиживали яйца перепелки.

Инженер Вилкин оборудовал в своем гараже лабораторию. С подачи и при непосредственном участии Данильченко врезался в городскую сеть и занялся тем, за что шесть лет назад был сначала осмеян, а затем ограблен питерскими профессорами.


Шел первый час. В Гаражах царил мир и покой. Ветер ласково шелестел листвой разросшихся черемух и яблонь, завязывавших крошечные ранетки, соловей щебетал в ветвях, какая-то розовая с черными пятнами свинья разгуливала на вытоптанном пяточке и, хрюкая, ковырялась рылом в земле. На въезде в Гаражи, как два витязя с картины Васнецова, замерли два старца: Кульков и Гроссмейстер. Перед ними поперек дороги валялась гора битого кирпича, ржавая стиральная машина, два велосипеда – «Школьник» и «Ласточка» – несколько старых шин и металлическая кровать с сеткой.

Гроссмейстер, длинный, худой и сморщенный, как печеное яблоко, сосредоточенно сосал сигарету. Одет он был в черное безразмерное пальто и в черную, затертую фетровую шляпу, в которой его маленькая, убеленная воробьиным пушком головка терялась, как мяч в лузе. Кульков, сутуловатый человек лет шестидесяти пяти, с брюшком и в панаме, держал на плече ружье. Он то и дело находил взглядом свинью и, подзывая ее словами «цып-цып-цып», ласково чесал за ушком.

Увидев ружье, Данильченко весь затрясся.

– Ты чего, Савелий Петрович, совсем рехнулся! Ты накой это припер!

– Сказано было «стоять до конца», вот мы и приготовились – до конца, – вместо Кулькова ответил Гроссмейстер.

– Вы что фильмов пересмотрели? Это ж статья!

– Тише, Егорка, не суетись, – Кульков переложил ружье с одного плеча на другое. – Это на всякий случай. Если что шмальну для острастки, и хорош.

Вилкин почувствовал, как у него заболел желудок, и весь он превратился в сплошной нерв. Он кусал губы и не мог устоять на месте. Им владело одно, совершенно неисполнимое желание: схватить свою лабораторию и на себе, на своих плечах тащить прочь отсюда, прочь от приближавшихся бульдозеров Ряхина.

– А остальные где? – спросил Данильченко, вытягивая шею и пытаясь заглянуть за спины стариков. – Матвеич, Федоров, Богдан с сыновьями?..

– Все здесь, – ответил Кульков. – Матвеич и Федоров на второй линии, Богдан и два его молодца – на третей, Андрюха Коршун с Тополем – на четвертой… У нас тут Курская дуга – хрен возьмешь.

– По всем правилам фортификации… – прошелестел Гроссмейстер.

– А первый удар мы уж на себя примем, – Кульков погладил ружье.

Розовая в черных пятнах свинья ткнулась Данильченко в ногу и потянула его за штанину.

– Ну!.. – дернул ногой Данильченко. – А свинья здесь откуда?

– Свинья-то?.. – проговорил Кульков. – Так это Муся! Сегодня только у Ваньки Пряжкина купил – пополнение хозяйства.

И подманив свинью привычным «цып-цып-цып», он стал рассказывать Данильченко, что собирается повязать ее с боровом Леньки Карпова, и что от такого союза должно пойти не меньше дюжины поросят.

Вилкин не выдержал:

– Я сейчас, я быстро, на минуточку!..

Сорвавшись, он бросился к своему гаражу. Пролетев несколько метров, он трясущимися руками открыл дверь и замер, с тоской глядя на труд последних шести лет. Лаборатория смотрела на него образцовым порядком хирургического кабинета. Блестящий узкий хромированный стол стоял ровно посредине, и к нему тянулась путаница проводов и прозрачных трубок, кругом мигали лампочки, гудели, воруя городское электричество, компьютеры, банки с разноцветными жидкостями и пробирки, бережно надписанные, леденели в морозном дыму холодильника «Бирюса», в глубине гаража стоял письменный стол, заваленный бумагами, сразу три монитора горели на нем, исписанная мелом доска нависала рядом. Вилкин заметался между проводами, холодильником, компьютерами, схватил со стола охапку бумаг и замер с ними, не зная, что делать. Полное отчаянье овладело им.

– Степка! – услышал он рев Данильченко. – Сюда! Скорее!

Он выронил бумаги и, бросив последний ошалевший взгляд на труд всей своей жизни, бросился к Данильченко и остальным.

По дороге, поднимая пыль столбом, приближался черный хаммер, за ним тянулись полицейская машина, два бульдозера и трактор.

– Ну держись, мужики! – сказал Данильченко, выламывая черемуховую ветку.

4. Мэр Ряхин

Машины остановились. Хаммер свернул на обочину и замер там выжидая. Дверь полицейской машины открылась, из нее вылез начальник УМВД города Пустоплюева Пупков Леонид Витальевич, а за ним – сержанты полиции Дурехин и Некрепов. Пупков бросил взгляд на неподвижный хаммер, помешкал немного и двинулся вперед. Дойдя до баррикады, он остановился и, словно не видя ни Кулькова, ни Гроссмейстера, ни Егора Данильченко с черемуховой дубиной, обернулся и крикнул кому-то:

– Здесь завал! Где начальник рабочей бригады? Надо разобрать!

В конце колонны произошла возня, на дорогу стали выгружаться рабочие в желтых жилетах, на себе они тащили болгарки и ломы. Только тут Пупков наконец поднял взгляд на стоявших перед ним людей.

– Граждане, – миролюбиво произнес он, – здесь будет производиться демонтаж гаражей. Вам нужно покинуть территорию для вашей же безопасности.

Пупков был невысоким, пухлым и румяным. Острый короткий носик на широком лице, маленькие беспокойные глазки и губки бантиком делали его похожим на девочку-ябеду. Голос у него был мягкий и вкрадчивый, как у воспитателя в детском саду.

– Пупков, тварь продажная, ты кому вообще служишь? – крикнул Данильченко, покрепче сжимая дубину.

– Я служу закону Российской федерации, – произнес Пупков, сдвигая фуражку на затылок, он страдал от жары, голова под фуражкой потела. – А оскорбление сотрудника полиции при исполнении – это преступление. Дурехин, Некрепов!

– Мусенька, поди-ка, – Кульков ласково отодвинул ногой тыкавшуюся к нему свинью и навел ружье на двинувшихся было Дурехина и Некрепова.

Пупков вздохнул сквозь зубы, и это был вздох досадующего воспитателя группы дошколят. Он страдал расстройством пищеварения и сейчас чувствовал, как серная кислота начала жечь желудок.

– Хорош, Савелий Петрович, в тюрьму на старости лет захотелось? – проговорил он. – Все равно у вас ничего не выйдет, только себе хуже сделаете. Эта территория включена в план благоустройства города Пустоплюева.

Данильченко рассмеялся:

– Какое, к черту, благоустройство?.. У нас тут охранная зона ЛЭП! Строить ничего нельзя!

– Правительство города само разберется, что можно, а что нельзя.

– На каком основании вы хотите снести наши гаражи? – дрожащим голосом проговорил Вилкин. – У вас нет на это права! Согласно договору аренды…

– У нас на все есть право, – перебил его Пупков, – а ваши гаражи – это вообще самострой, город их давно мог снести.

– Какой самострой! – возмутился Данильченко. – Я этим гаражом уже в третьем поколении владею!

– А ну, стой!.. – рабочие за спиной Пупкова в нерешительности остановились, боясь приближаться к завалу из-за пляшущего ружья Кулькова. Водители бульдозеров и трактора вылезли из кабин и, покуривая, равнодушно следили за происходящим. Дурехин и Некрепов переглядывались между собой.

– Вот чего вы добиваетесь? – снова вздохнул Пупков. – Мы щас на вас протокол оформим, по статье пойдете… Хочешь с вами как с людьми, так нет, не понимаете… Дурехин, Некрепов!

– Еще шаг – и я стреляю! – предупредил Кульков.

– Да у тебя и ружье-то, небось, не заряжено… Дурехин, Не… твою мать!

Пупков резко присел, фуражка слетела с его головы. Следующий выстрел пришелся по земле, загнав Дурехина и Некрепова за баррикаду. Рабочие бросились врассыпную. Данильченко захохотал, Вилкин стал белее полотна, Гроссмейстер, опытный шулер, не изменился в лице.

– Ну ты попал, Кульков! Ну ты попал! – сипел Пупков, отползая за баррикаду и шаря по пузу в поисках оружия. – Все! – считай, ты уже сел!

– Ну и дурак ты, Пупков, – невозмутимо проговорил Кульков, – Вот какая тебе дохлому будет разница, сел я или нет? Тебе сколько лет-то? Тридцать шесть? Вся твоя подлючая жизнь еще впереди…

По тому, как Пупков молчал, было ясно, что он всерьез задумался над словами Кулькова.

– А где наш слуга народа-то, а? – радостно заорал Данильченко. – Он-то чего прячется? Эй, Ряхин, выходи! – он стал лупить палкой по стене ближайшего гаража. – Зассал, что ли? Все чужими руками хочешь сделать?

Черный хаммер молчал.

– Трус! – орал Данильченко. – Пентюх недоделанный! Вылезай – поговорим!

Наконец хаммер дрогнул, из него сначала выбрался здоровый детина в черном, напоминавшем палатку костюме, предупредительно открыл дверцу со стороны пассажирского сидения, и затем уже показался мэр города Пустоплюева – Ряхин Виктор Андреевич.

Ряхин был мужчиной средних лет и весьма привлекательной наружности. Светлые волосы на его макушке были уложены в изящный хохолок, рельефно вылепленное лицо с большим ртом и крепкими зубами сияло свежестью, одет он был в хороший костюм и щеголевато украшен легким голубым шарфиком.

Едва он появился, Гроссмейстер достал из кармана смартфон и навел на него камеру. Увидев камеру, Ряхин на минуту как бы споткнулся и даже чуть-чуть присел. Его красивой формы нос тут же нырнул в шарфик.

– Так, снимать меня не надо! – гайморитным голосом произнес он из-за шарфика.

– Снимай, Гроссмейстер, снимай! – закричал Данильченко. – Пусть страна знает своих героев! И его снимай, и тех вон сволочей за насыпью!

Впрочем, он мог этого и не говорить, скрюченная артритом рука Гроссмейстера уверенно перемещала камеру от одного лица к другому.

– Так, что за цирк вы здесь устроили? – снова проговорил Ряхин. – Почему вы препятствуете работам?

– На каком основании сносят наши гаражи?.. – шатким голосом повторил свой вопрос Вилкин.

– Вам уже все сказано. Здесь будет детский оздоровительный лагерь…

– Слышь, братва, лагерь! Оздоровительный! – засмеялся Данильченко. – Не сильно-то тут оздоровишься! Ну, чего молчишь? Говори!

– Так, я вам ничего говорить не обязан.

– Нет, объясните нам, почему…

– Я вам ничего объяснять не обязан.

– А что ты вообще обязан? – спросил Кульков.

– Ничего не обязан.

– Конечно, ничего. Ты ж паразит, глиста. У тебя есть только рот, чтобы жрать, и задница, чтобы…

Ряхин все еще прятался в шарфик, как стыдливая шахская жена, и весь побагровел верхней частью лица.

– Так, вы кто вообще такие? По какому праву здесь находитесь? Товарищ майор, – обратился он к Пупкову, – примите заявление: неустановленная группа лиц, по виду бомжи или наркоманы, совершили ряд противоправных действий в гаражах по адресу улица Бакунина 9, оскорбляли представителя власти, угрожали расправой и применили физическую силу…

– Слышь ты, кто к тебе силу-то применял! – крикнул Данильченко.

– Принял, господин мэр, – охотно, но по-прежнему не вылезая из-за баррикады, ответил Пупков.

Дурехин и Некрепов тем временем потихоньку начали выползать. Кульков, отвлекшись на Ряхина и держа под прицелом Пупкова, не заметил их маневра.

– Савелий Петрович! – запоздало крикнул Данильченко.

Кульков резко обернулся, вскинул ружье, раздался выстрел в воздух, и птицевода Кулькова повалили на землю. Дурехин отобрал у него ружье, Некрепов стал крутить руки. Данильченко со своей дубиной хотел было броситься на помощь, но замешкался и, швырнув палку, дал деру между гаражей. Пупков оттолкнул Гроссмейстера, и тот осел на землю, выронив телефон. Вилкин растерялся, не зная, что делать.

Кульков на земле дрался с Некреповым и орал благим матом:

– Муся, дочка! Выручай!

Муся, жевавшая сладкий корень, замерла, прислушалась и, вдруг рванув с места, ударила Некрепову в тыл. Некрепов взвыл и ослабил хватку. Муся держала в пасти клок его уставной формы.

– Ильюха! – заорал он, призывая на помощь Дурехина. – Стреляй ее, мать твою!

– Не стреляй! Не стреляй! – кричал Кульков. – Мусенька, беги!

Но Мусенька не побежала, вместо этого она развернулась, и, взрывая копытами землю, взяла курс прямо на Дурехина. Глаза ее налились кровью, она неслась с громким хрюканьем, обнажив клыки. Дурехин с перепугу выстрелил. Но пуля, пощадив Мусино сало, пролетела недалеко от Ряхина и вошла в мясистое бедро его охранника.

– Идиот! Не стреляй! – закричал Ряхин.

Муся сбила Дурехина с ног и, развернувшись, как бык на арене, снова напала на Некрепова. Тот свалился с Кулькова, отбиваясь от Мусиного алчущего плоти рыла. Вилкин бросился помогать Кулькову, но его самого крепким ударом сбил с ног Пупков. Вилкин упал в пыль, кровь потекла из губы на подбородок, очки слетели с его близоруких глаз. В перевернутой перспективе он увидел, как Кульков, а за ним и Муся удирают вглубь гаражей в клубах взвившейся пыли. Гроссмейстер, ковыляя, летел следом, наподобие нетопыря в своем черном развивающемся пальто.

– Так, заканчиваем этот балаган! – услышал Вилкин голос Ряхина. – Начинайте!

Вилкин, о котором на мгновение все забыли, наконец-то отыскал очки и поднялся с земли. Одни рабочие разбирали баррикаду, другие уже вошли на территорию и приготовились срезать двери.

– Все здесь сносите! Ничего не оставляйте! – командовал Ряхин, идя впереди. – С тобой отдельный разговор будет! – сказал он Пупкову, семенившему рядом.

– И это под снос! И это! И это! – тыкал Ряхин руками то туда, то сюда. Он больше не изображал шахскую жену, шарфик слетел и, зацепившись за ножку перевернутой кровати, болтался знаменем победы над взятой крепостью.

Ряхин был зол и потому шел быстро. Рабочие возились с гаражами в начале аллеи, Дурехин и Некрепов держались на почтительном расстоянии. Вилкин, вывалянный в пыли, с разорванным воротником и кровью на подбородке бежал следом, испытывая отчаянье человека, который не может предотвратить катастрофу, но и не может не смотреть, как она свершится.

– Вот, гляди, не заперт! – сказал Ряхин, останавливаясь напротив одного из гаражей. – Можно отсюда начать! – крикнул он в начало аллеи.

Это был гараж Вилкина, который он в спешке забыл закрыть.

– Нет! Не трожь! – закричал Вилкин, прибавляя шаг.

Ряхин обернулся, увидел его.

– Да сколько можно! Пупков!

– Дурехин! Некрепов! – отозвался Пупков.

Дурехин и Некрепов оба взяли Вилкина под руки, и он беспомощно повис между ними. Ужас бессилия накатил на него, когда он увидел, как один из рабочих с болгаркой приближается на зов Ряхина. Ему казалось, что он задыхается. Все повторялось. Такой же точно ужас, смешанный с чувством нереальности, он испытал, когда шесть лет назад, сразу после провала диссертации, открыл университетский журнал и увидел там целые куски и отрывки из своей «ненаучной», «слабой», «необоснованной» работы, а ниже фамилии: Валына, Перепилин, Тяпчук…

– Вот смотри – открытый! Режь! – указал Ряхин на гараж Вилкина.

Рабочий послушно начал спиливать дверцу.

– Ты!.. – болтаясь между Дурехиным и Некреповым, закричал Вилкин. – Захватчик! Гад!..

От физического бессилия Вилкину хотелось ругаться по-черному, но десять академических лет накладывали на его уста печать покрепче, чем воспитание Надежды Ивановны, поэтому брань выходила слишком литературной и бессильной.

– Еще одно оскорбление!.. И еще!.. – по пальцам считал Ряхин. – Пупков ты записываешь?..

– Я запоминаю, Виктор Андреич, – отозвался тот.

Наконец Вилкин уже ничего не мог придумать и замолчал, как рыба, хватая ртом воздух.

– Долго там еще? – спросил Ряхин, которому казалось, что рабочий долго возится с воротами Вилкиного гаража.

Но тот не успел ему ответить.

– Эй, Ряхин! – крикнул кто-то голосом Данильченко, и вслед за этим по земле покатился и ударился о блестящий ботинок Ряхина небольшой предмет овальной формы.

– Граната… – девичьим голосом произнес Пупков.

Ряхин с непониманием сначала посмотрел на него, потом себе под ноги и увидел зеленую армейскую гранату. Пупкова рядом уже не было – с невероятным проворством, вытянувшись в прыжке, как пловец на трамплине, он бросился за ближайший гараж. Дурехин и Некрепов, забыв о Вилкине, рванули прочь, а вместе с ними, бросив болгарку, бежал, кричал и махал руками рабочий.

– Степка, сюда, быстрее! – заорал Данильченко.

Вилкин, шатаясь, метнулся не к Данильченко, а к своему гаражу и, заскочив в него, захлопнул дверь.

Ряхин растерянно обернулся, лицо его оплыло вниз, и величайшая растерянность отразилась на нем. В одно короткое мгновение он вдруг вспомнил, как ел утром малину со сливками, как успел повторить на пианино одну, разученную накануне пьеску, как велел приготовить для пятичасового выезда гнедую кобылу Люсю… Ряхин посмотрел на небо, зажмурился. Прошло несколько секунд. Он открыл глаза, глянул под ноги, граната все еще была там, целая и невредимая. Он осторожно потрогал ее носком ботинка – ничего не произошло.

– Муляж… – выдохнул он.

– Пупков, муляж!.. – засмеялся он. – Вылезай!

Пупков, не спешивший покидать укрытие, осторожно выглянул наружу.

– Ну, гады, берегитесь! – проревел сквозь зубы Ряхин. – Я вас всех по тюрьмам сгною! Я вас всех…

Но закончить фразу он не смог, что-то вдруг изменилось в его лице, он застыл, пошатнулся и замертво упал на землю.

5. Машина Вилкина

Дааа… Жизнь – непредсказуемая штука. Вот еще утром человек кушает малину со сливками, разучивает пьески, собирается что-то строить, а вот он уже хладен и бездыханен, и зря седлают ему кобылу Люсю для дневного моциона.

– Виктор Андреич, – несмело произнес Пупков из своего укрытия.

Ряхин молчал.

– Виктор Андреич, – снова позвал Пупков, наполовину выглядывая из-за гаража.

Из-за другого гаража высунулся Данильченко. За ним показалась голова Гроссмейстера, хрюкнула свинья Муся.

– Вы что наделали, черти, а? – нашел их взглядом осипший от потрясения Пупков. – Вы что с мэром сделали?!

– Гроссмейстер, ты же сказал, что граната фальшивая, – потрясенно произнес Данильченко.

– А она и есть фальшивая, – невозмутимо ответил Гроссмейстер.

– Так а чего ж он тогда лежит?

– А я почем знаю?

Кульков первым вышел из укрытия и остановился, разглядывая Ряхина. Через несколько секунд он сказал:

– Мужики, он мертв.

– Как мертв? – ошалело произнес Данильченко. – С чего?!

– С чего – не знаю, а то, что мертв – факт.

– Мертв?! Мертв?!. – Пупков чуть ли не на карачках вылез из-за гаража, подполз к Ряхину и стал щупать у того пульс и слушать дыхание.

– Мертв… – повторил он. – Все хана вам, все сядете, вы мэра убили!

– Уймись, Пупков, – сказал Кульков, оглядывая Ряхина. – Кто его убивал-то? Вон смотри, весь целенький, ни дырочки на нем, ни царапинки. Со страху, видимо, околел.

– Точно, со страху, – подтвердил Гроссмейстер.

– Нет, тут другое, – сказал Данильченко. – Это аневризма. У моей тетки так было… Раз – и все! На ровном месте.

Он шарил дрожащей рукой в кармане в поисках сигарет, а когда нашел, рассыпал все по земле. Кое-как закурив, он выдохнул дым и сказал:

– Что теперь делать-то, а?..

– Отвечать придется, – философски заметил Гроссмейстер.

– За что отвечать?! Да что мы такого сделали-то?! – вскричал Данильченко. – Пальцем его не тронули!

– А ты, Данильченко, – стуча зубами, подступил к нему Пупков, – первым будешь! Я все-все про тебя расскажу! И как ты мэра нашего бил, и как гранатой ему угрожал! И как ты энергию воруешь!

– Да что ты несешь! Не было такого! Все скажут, что не было!

– А эти все – твои сообщники, они-то тебе и помогли мэра угробить! Я – свидетель!

– Ты, Пупков – осел, а не свидетель, – вмешался Кульков. – Мы на допросе вот что скажем… Скажем, что в майоре полиции Пупкове при виде беззакония проснулась совесть, что он не выдержал при виде того, как попирают закон, и призванный долгом служению закону, попытался остановить мэра Ряхина…

– Да вы что!.. Вы что совсем спятили!.. – просипел Пупков. – Меня за собой утащить хотите?.. У меня же дети, мальчик и девочка…

– Про детей вспомнил, папаша… – процедил Данильченко. – А у нас что, по-твоему, не дети?.. Не надо было от народа отрываться! Правильно Савелий Петрович говорит, ты теперь с нами в одной связке – вместе выпутываться будем.

Данильченко жадно курил, его безумный взгляд метался по окрестности и наконец наткнулся на повисшую на одной петли дверь гаража Вилкина. Какая-то мысль блеснула в его глазах.

– Степка! Степка, открывай – свои! – закричал он, барабаня в двери.

Нос Степана Вилкина показался в приоткрытую дверь.

– Степка, беда! – произнес Данильченко. – Ряхин умер! У тебя эта фиговина механическая работает?!

Вилкин смотрел на Данильченко, не понимая, что тот говорит, и толком не слыша, глаза его были совсем дикими. Последние несколько минут он потратил на то, чтобы подтащить письменный стол, этажерку и завалящий хлам к дверям, решив умереть вместе со своим детищем, но не сдаваться.

Наконец взгляд его сосредоточился на Данильченко.

– Как умер?.. – ошарашенно пробормотал Вилкин.

– Не знаю как! Открывай – тебе говорят!

За дверью послышался грохот и скрежет – Вилкин растаскивал только что сооруженную баррикаду, затем дверь отворилась.

– Мужики, заноси быстрее! – замахал Данильченко.

Кульков с Пупковым подняли Ряхина и потащили к Вилкину гаражу. Пупков без конца оглядывался и озирался, но Дурехин с Некреповым и рабочие, напуганные гранатой, не спешили возвращаться. Как только ноги Ряхина скрылись из виду, Данильченко наглухо запер двери.

– Куда его? – прокряхтел Пупков, обливаясь потом.

– Сюда давай! – Данильченко смахнул с хромированного стола рассыпанные Вилкиным бумаги. Пупков с Кульковым уложили Ряхина и замерли, утирая пот. Гроссмейстер потянул в рот сигарету. Все выжидающе уставились на Данильченко. Данильченко выкатил глаза и набрал в легкие воздух.

– Короче так, мужики, Степка изобрел одну машину… – вон ту хреновину, видите, на которой Ряхин лежит?..

– Егор! – воскликнул Вилкин, подскакивая к нему. – Ты что делаешь?! Ты же обещал!..

– Подожди, Степка, нам щас не до сохранения тайны!.. Короче, вот эта штука, может оживить Ряхина!

– То есть как оживить?.. – не понял Кульков, переводя взгляд с Данильченко на Вилкина. – Он же мертвый, совсем…

– Бред! – пробормотал Пупков, и нервный смех разобрал его.

Гроссмейстер задумчиво затянулся.

– Никакой не бред! Степка придумал этих, как его, роботов таких мелких, они могут и труп поднять! Да у него дохлые лягушки по столу прыгали – я сам видел!

– Егор, замолчи!.. Замолчи!.. – в отчаянье закричал Вилкин и даже попытался закрыть Данильченко рот. – Ничего такого не было! Он все придумал! Ай!..– Данильченко укусил его за палец.

– Ну, лягушки, это, положим, одно, а наш мэр – совсем другое, – рассудительно проговорил Гроссмейстер, стряхивая пепел с сигареты в жестяную банку. – Его-то эти роботы подымут?

– А вот это… надо… у Степана спросить… – ответил Данильченко, отбиваясь от Вилкина.

– Егор, ты предатель!.. Я тебе одному, как другу, сказал!..

– Степка, угомонись! Ты же башка! Ученый! А ученые должны служить человечеству, то есть людям! Вот мы – люди, нам твоя эта хреновина механическая во как нужна!

– Да как ты не понимаешь, она же совсем для другого создана!.. Она не закончена даже! Да и потом, это же неэтично, он – человек, в конце концов! Нельзя этого делать!

– Ах, нельзя, неэтично! А давил нас этот гад этично?! А козлы эти твои питерские с тобой этично поступили?! Нет! – они воюют с нами, а мы – с ними, а на войне все средства хороши! И потом, может, это судьба, а?.. Может, ты и построил-то эту машину только, чтобы нас из задницы вытащить?.. Ну же, решайся! Баба ты или мужик?..

– Нет, Егор, нет…

– А знаешь, Степка, почему ты там продул?.. Мозгов-то у тебя вагон и маленькая тележка, а смелости нет! Чтобы что-то сделать, смелость нужна, драться нужно!.. А ты все боишься по морде получить, все оглядываешься! Так и сдохнешь, никому не известный инженер Вилкин!.. Тебе выпал шанс испытать свою машину в деле, по-настоящему, а ты трусишь! Правильно они тебя там отделали! Никакой ты не ученый!

Вилкин был бледен как мел, пот градом катился у него со лба, он стоял, вцепившись ладонями в край стола, словно боясь упасть, и тяжело дышал.

– Ладно… – наконец проговорил он. – Ладно!

Он скинул куртку и начал закатывать рукава.

– Так-то! – засмеялся Данильченко.

– Егор! Достань из холодильника раствор – тот, красный! – и введи ему десять кубиков! Савелий Петрович, дерните-ка тот рычаг, пожалуйста! – командовал Вилкин, суетясь вокруг компьютеров.

– Сейчас, Степушка, – оробевший Кульков потянул рычаг, на который указал ему Вилкин. – Скажи, Степушка, он что и правда оживет?..

– Не знаю… – качнул головой Вилкин. – Я на людях прежде не испытывал…

– А на ком испытывал? – так же робко продолжал Кульков.

– На лягушках испытывал, на мышах, на кузнечиках…

– Но лягушки реально прыгали!.. – заорал Данильченко, рыская в холодильнике.

– Чем примитивнее организм, тем проще…

– Понятно, – сказал Кульков, – ну тогда с Ряхиным-то проблем не будет, как думаешь?..

– Это нанороботы, – сказал Вилкин, показывая ему и остальным большую пробирку. – Они проникают в организм, инициируются при помощи электрического тока и запускают клеточную регенерацию. Позволяют организму продержаться в критических состояниях, пока не прибудет медицинская помощь, предполагаемые условия использования – удаленные, отрезанные от большой земли населенный пункты, боевые действия… – заученно повторял Вилкин отрывки из вступления к диссертации.

– А смерть – это критическое состояние? – спросил Гроссмейстер.

Вилкин посмотрел на него и облизал пересохшие губы.

– Я сказал, машина не закончена, даже если нам удастся восстановить функции тела, сознание…

– Что сознание? – испуганно спросил молчавший до того Пупков.

– Сознание может не вернуться. Понимаете, мозг умер… У него в голове теперь пусто…

– Так а что ж он тогда делать будет, без сознания?.. – пробормотал Пупков.

– А что он до этого четыре года делал? – ответил ему Данильченко, подсоединяя какие-то проводки к столу.

– Вы что?.. Вы что, хотите из мэра зомби сделать?.. – просипел Пупков.

– Ну, строго говоря, зомби он не будет, если тело восстановится, плоть будет живая… – проговорил Вилкин.

– Хорош уже трепаться! Степка, ты готов? – Данильченко выпрямился и положил руку Вилкину на плечо.

Вилкин снял очки, судорожно протер их краем рубахи и сказал:

– Подключай!

На металлическом обруче, который Данильченко закрепил на голове Ряхина, замигали лампочки, через полые трубки в вены побежали жидкости, затарахтел, загудел, затрясся весь гараж. Стол, на котором лежал Ряхин, начал раскачиваться из стороны в сторону. Вилкин, наблюдавший за процессом у монитора, подбежал к нему и напряженно вгляделся в лицо мэра. Стол трясся, и Ряхин вместе с ним.

– Что-то не так? – с беспокойством спросил Кульков.

– Роботы не активны, – ответил Вилкин, быстро набирая какие-то команды на компьютере. – Мощности не хватает!

– Сейчас добавим! – отозвался Данильченко.

– Нельзя! Предохранители сгорят! – крикнул Вилкин.

– Не сгорят! – сквозь зубы процедил Данильченко, поднимая напряжение в сети.

Гул, сотрясавший гараж, все нарастал, и в какой-то момент стал невыносимым. Пупков, присев и зажав уши руками, попятился к дверям. Лопнула, перегорев, одна лампочка, затем другая. Машина, раскалившись, яростно мигнула короткой вспышкой, длинная электрическая дуга протянулась между двумя электродами на голове Ряхина, затем все резко стихло и погасло.

– Эй!.. А где свет?.. – шепотом спросил Пупков.

– Ну! Тише ты! – все ноги мне оттоптал! – цыкнул на него Данильченко. – Черт! Сгорели все-таки…

Чиркнула спичка, и красноватый свет выхватил из темноты прижавшегося к дверям Пупкова, поправлявшего шляпу Гроссмейстера и озиравшегося Кулькова.

– Мужики, все живы?.. – спросил Данильченко. – Степка, ты цел?.. Ты где? Чего молчишь?..

Вилкин не отзывался. Наконец, изведя третью спичку, Данильченко увидел его. Вилкин стоял, вцепившись в стену, и, не отрываясь, смотрел на что-то. Заметив Данильченко, он вздрогнул, прижал палец к губам, и дрожащей рукой указал прямо перед собой.

Данильченко бросил догоревшую спичку и зажег другую, но едва не выронил и ее. В полуметре от него стоял, свесив голову набок, закрыв глаза и скосив рот на сторону, бывший мэр Ряхин. Руки и ноги его при этом совершали странные движения. Шевелились и дергались пальцы, сгибались-разгибались колени и локти, и какие-то волны пробегали по всему телу.

– Это роботы производят калибровку системы… – прошептал Вилкин, судорожно сглотнув. – Сначала конечности, потом голова…

Словно отвечая на его слова, голова Ряхина заняла вертикальное положение и стала совершать наклоны и вращения, будто у Ряхина затекла шея. Увидев это, Вилкин закатил глаза и начал сползать по стене. Данильченко подхватил его, выронив спичку, гараж снова погрузился во мрак.

– У тебя же тут где-то керосинка была… – пробормотал он, одновременно таща на плече Вилкина и ощупывая рукой стеллаж. – Ага! – вот она родная…

– Мужики!.. Мужики!.. – услышали они сиплый шепот Пупкова. – Вы где?!

Данильченко усадил Вилкина на стул и зажег керосинку. Желтый свет озарил гараж.

Ряхин стоял у дальней стены. Глаза его все еще были закрыты, а тело совершало вращение тазом, делало наклоны и сгибания, даже присело несколько раз, вытянув руки перед собой.

– Охренеть… – протянул Кульков. Он и Гроссмейстер одновременно потянули в рот сигареты.

– Это что, а?.. – продолжал сипеть Пупков, испуганно озираясь. – Что он такое делает, а?..

– «Производственная гимнастика»… – открыв глаза, медленно произнес Вилкин.

– Что?..

– Я это так назвал… Тело адаптируется к роботам…

– Ааа… А пляшет он зачем?..

– Проверка суставов, мышц-сгибателей и разгибателей… Господи!

– Степка, держись, не падай! – Данильченко подхватил готового свалится со стула Вилкина и усадил обратно.

– На вот – кури! – он сунул ему в рот сигарету и сам зажег, пока Ряхин перед ними шел вприсядку, изображая «яблочко».

– Черт, у тебя же тут где-то спирт был!.. – пробормотал Данильченко, рыская по стеллажу.

– Это что значит, получилось, да?.. – спросил Кульков.

Один глаз Ряхина открылся и, уставившись прямо на него, стал вращаться, следом открылся второй глаз и стал вращаться в другую сторону.

– Видимо, да… – проговорил Гроссмейстер. – Товарищ ученый, как вы считаете?

Вилкин молчал, в немом ужасе глядя на Ряхина, который перестал вращать глазами, но начал дергать ртом и вытягивать губы, словно диктор, разминаясь перед эфиром.

– Идет подготовка речевого аппарата… – прошептал Вилкин.

– Т-т-т-тааак… – заговорил Ряхин.

Пупков вздрогнул и, выронив сигарету, прожег дырку на брюках.

– Т-т-т-тааак… Т-т-т-тааак…

– Что это его на «тактах» заело? – спросил Гроссмейстер.

– Настройка по самым часто употребляемым словам и фразам… – ответил Вилкин.

– Т-т-т-тааак… Н-н-ничего… неее… д-д-должен…

– Не, ну вылитый Ряхин! – Данильченко нашел наконец-то пузырек со спиртом, глотнул сам и, как заботливая мать, влил несколько капель в рот Вилкина. Следом отхлебнули Гроссмейстер и Кульков, и жадно приник Пупков.

А Ряхин неожиданно приятным тенором запел:

«Широка страна моя родная,
Много в ней лесов, полей и рек.
Я другой такой страны не знаю,
Где так вольно дышит человек…». [1]

Пупков подавился и выронил пузырек из рук.

– А это еще что?.. – потрясенно спросил он.

– Сто самых известных песен России… Встроил в код…

– Не, а че?.. – нервно хохотнул Данильченко. – Если с мэрством не срастется, в хор отдадим…

«Всюду жизнь привольно и широко,
Точно Волга полная, течет.
Молодым везде у нас дорога,
Старикам везде у нас почет»

– тем временем пел Ряхин.

– Что-то он какой-то синюшний, – сказал Кульков, критически разглядывая Ряхина.

– Подмажем! – ответил Данильченко, закуривая вторую сигарету. – У меня Машка на курсы визажистов ходила, в лучшем виде сделает… Пупков!

– А?! – Пупков дернулся и оторвал зачарованный взгляд от Ряхина.

– Хорош глазеть! Бери его и вези домой.

– Как везти?.. – ошарашенно переспросил Пупков.

– Как-как… с мигалками и почестями. Степка, он говорить-то будет или только петь?

Вилкин поднял глаза, и Данильченко увидел, что клок волос у него над бровью сделался совершенно белым.

– Е-мое… – протянул он. – Степан! А ну, соберись! – тряхнул он его за плечи. – Нам без тебя кранты! Ну? Будет он говорить?

– Функция речи должна полностью восстановиться на вторые сутки, но… Господи! Это же чистый эксперимент! Я не знаю! Я понятия не имею!.. – вскричал Вилкин.

– Тише, Степан, тише!.. Не нервничай! Короче, поступим так. Пупков, бери его, вези домой. Этим на улице ври что хочешь! Завтра общий сбор – будем решать, что дальше делать. Ты чего?.. Чего стоишь-то?..

Пупков стоял, прижавшись к стене, и не трогался с места.

– Мужики, я его боюсь!.. – простонал он. – Он же нежить!

– Слышь ты! – Данильченко сгреб его за воротник. – Боится он!.. А делишки с ним обтяпывать не боялся?.. Ты теперь с нами в одной связке, помнишь?.. Я открываю гараж, а ты бери его под руку и веди отсюда! Понял?

– Понял, – тонко ответил Пупков.

Заскрежетали на несмазанных петлях ворота Вилкина гаража, свет хлынул внутрь. Пупков, сглотнув, вытерев ладони о штаны, шагнул к Ряхину и двумя пальцами за рукав потянул его на улицу.

«Я люблю тебя, жизнь» [2]

– запел Ряхин.

Пупков нерешительно оглянулся и пошел вперед, за ним несколько деревянно двинулся Ряхин.

– Господи помоги! – Данильченко снял кепку и вытер мокрое от пота лицо.

«Вот уж окна зажглись
Я шагаю с работы устало
Я люблю тебя, жизнь
И хочу, чтобы лучше ты стала»

– пел Ряхин.

– Кошмар! Кошмар! – шептал Вилкин, глядя вслед удаляющимся Пупкову и Ряхину.

Наконец они остановились перед хаммером. Пупков, жестикулируя, что-то объяснял Дурехину, Некрепову, начальнику рабочей бригады и выглянувшему из машины охраннику. Компания у гаража увидела, как рабочие погрузились в машину, водители бульдозеров и трактора, курившие в тени, залезли в кабины и начали потихоньку пятиться задом. Пупков усадил Ряхина, хаммер развернулся и стал отъезжать. Из его окон донеслась песня:

«Вихри враждебные веют над нами,
Темные силы нас злобно гнетут.
В бой роковой мы вступили с врагами,
Нас еще судьбы безвестные ждут». [3]

Гроссмейстер вдруг принялся тоненько подпевать:

«На бой кровавый,
Святой и правый,
Марш, марш вперед,
Рабочий народ!».

Издалека, ввиду удаляющейся колоны ему ответило уже затухающее:

«Месть беспощадная всем супостатам,
Всем паразитам трудящихся масс,
Мщенье и смерть всем царям-
Плутократам,
Близок победы торжественный час!».

6. Вилкин дома

Надежда Ивановна считала, что все плохое в жизни ее сына происходит по вине Данильченко. Так первую сигарету дал ему Данильченко, впервые выпил он на дне рождении Данильченко, с Любкой Токаревой его познакомил, опять же, Данильченко, а когда эта Любка поцеловала другого мальчика, кто подбил Степушку драться за школой? – Данильченко! Вот и в Гаражи его увлек Данильченко.

Два года назад Степан, который жил в Петербурге, готовясь к защите диссертации, ни с того ни с сего взял и вернулся в родной город. Надежда Ивановна сначала, конечно, обрадовалась – наконец-то сыночек оказался рядом – но потом огорчилась: сын ее был худ, бледен и печален. Он много молчал, о питерской жизни говорил мало, а про кандидатскую вообще не заикался. Надежда Ивановна с досадой решила, что в Питере Степушка влюбился в какую-то вертихвостку, и та разбила ему сердце. Тогда со всей яростью материнской любви она принялась опекать его и обхаживать. Готовила его любимые кушанья, оберегала сон, позвала гостей, чтобы сделать ему приятное, и всем рассказала, что ее сын теперь не хухры-мухры, а кандидат наук!

Однажды вернувшись домой, Вилкин застал за длинным, накрытым столом всех ближних и дальних родственников, друзей и знакомых. Надежда Ивановна, сияющая и румяная, на все лады расхваливала Степушкины достоинства, бросая пронзительные взгляды на двух незамужних дочек своих подруг. Все поздравляли кандидата Вилкина с успехом, пили за его здоровье, но сам кандидат, казалось, все глубже и глубже уходил в меланхолию. Наконец, пробормотав что-то, он выскочил из-за стола и скрылся в своей комнате. Когда же гости разошлись, случилось объяснение с матерью. Выяснилось, что никакой Вилкин не кандидат и кандидатом, равно как и профессором, ему уже никогда не быть. А почему не быть – Надежде Ивановне так и не удалось узнать. Она поняла лишь, что сына постигла какая-то тяжелая неудача. Она, конечно, расстроилась, немножко всплакнула, а потом рассудила, что не всем же звезды с неба хватать, зато теперь Степан при ней, на виду, и раз уж он оставил эти ученые затеи, так, может, вскоре женится, пойдут детишки… Эта мысль была даже приятнее, чем Степино несостоявшееся кандидатство.

Вскоре Вилкин устроился инженером на местную подстанцию и зажил самой обычной жизнью. Но хоть он и ходил на работу, хоть прилежно исполнял свои обязанности и ни на что не жаловался, выглядел при этом безнадежно погасшим. И никакой юной Вилкиной спустя год рядом с ним не появилось. Зато в один из дней появился Данильченко, сказал, что Степку надо спасать – от чего? – Надежда Ивановна так и не поняла, – сгреб в охапку и уволок в Гаражи. Ключ от старого дедовского гаража по наивности дала ему сама Надежда Ивановна. И пошло, поехало! С тех пор дома Степана она почти не видела. Все свободное время он пропадал в Гаражах, а когда не пропадал, сидел в своей комнате, стучал по клавиатуре и чирикал что-то на бумаге.

На второй год пустоплюеевской жизни Вилкин оправился, глаза его заблестели, и кушать он стал с аппетитом. Надежда Ивановна приписала эту счастливую перемену неусыпной материнской заботе, и постановила в этот год Вилкина непременно женить. И тут снова появился Данильченко!

Был восьмой час вечера. Катюша Репина давно ушла – торт женщинам пришлось есть вдвоем, Вилкин присутствовал в их компании заочно, в качестве темы для беседы и фотокарточки на стене. Но Надежда Ивановна взяла с Катюши твердое слово, что та еще придет – а когда – Надежда Ивановна ей скажет, предварительно обеспечив Вилкино присутствие.

Наконец раздался звонок, Надежда Ивановна встрепенулась и пошла открывать. Но в дверной глазок она прежде всего увидела не Степушку, а Данильченко, а Степушка безвольной куклой болтался у него на плече.

– Степушка, что с тобой?.. – разохалась она, суетливо открывая двери.

Данильченко перевалился через порог, таща за собой Вилкина.

– Ничего, Надежда Ивановна, все в порядке, – отдуваясь, проговорил он. – Выпили немножко, ну и развезло…

– Выпили?.. Как выпили?.. Степушка, ты же не пьешь!.. Ой, а это что?! Степан! У тебя же этого не было! – воскликнула она, дотронувшись до седого вихра у него над бровью, и заплакала.

Вилкин неопределенно промычал, лицо его было бледно и покрыто потом.

– Теть Надь, вы лучше дверь в комнату откройте. Я его прямо до кровати дотащу… – прокряхтел Данильченко, крепче перехватывая сползавшего Вилкина.

Надежда Ивановна метнулась к спальне сына и распахнула дверь, Данильченко доволок Вилкина до кровати и, как мешок, скинул на матрас. Надежда Ивановна кружила вокруг причитая:

– Как же так, Степушка!.. Как же так!..

– Теть Надь, пару минуток дайте нам, – проговорил Данильченко.

– Ох-ох-ох!.. – покачивая головой, Надежда Ивановна вышла из комнаты.

– Степка! – тряханул Данильченко Вилкина за плечо. – Ты понимаешь, что произошло? Ведь у тебя получилось! Слышишь? Эти пердуны старые говорили, что не получится, а у тебя получилось!

Он засмеялся.

– Ты маньяк, Егор! – ответил ему Вилкин, но, видя улыбку Данильченко, тоже невольно улыбнулся.

– Ага, маньяк! А ты – гений! Ладно, отдыхай, завтра поговорим! – и он на цыпочках вышел из комнаты и прикрыл за собой дверь.

Вилкин еще слышал, как охает мать, и как Данильченко успокаивает ее, убеждая не тревожить Степушку до утра, а затем провалился в глубокий точно омут сон.

Вилкин спал, и ему было хорошо, как в детстве. Тело словно нежилось в пуху, и Вилкин его почти не чувствовал, только ощущал сквозь сон, как длинные полоски теней щекочут ресницы, как веет сквозь приоткрытое окно ночной прохладой. Ни о чем он ни думал, ничто его не беспокоило, но вдруг, как рябь по воде, тревога прошлась по его сердцу. Ему показалось, что в комнате кто-то есть.


Ветер колебал штору, и неясный силуэт сгустился и колыхнулся около нее.

«Да нет же… – сквозь сон думал Вилкин, – это всего лишь мамин «декабрист», он колышется от ветра…». Но все же тень эта, большая и какая-то недобрая, сильно смущала его, и в конце концов он не выдержал, испуганно открыл глаза и сел в кровати. Он близоруко всмотрелся в сумрак и увидел, нет, не «декабрист»… Вот и сгиб локтя, и плечо… На стуле, около окна, подперев голову рукой, сидел некто и внимательно разглядывал Вилкина.

Вилкин онемел, как прежде он испытывал совершенное блаженство детского сна, так теперь на него навалился совершенный ужас детского кошмара.

– Ваши очки на тумбочке, Степан Николаевич, – услышал он насмешливый голос.

И пока он торопливо надевал на нос очки и заправлял дужки за уши, этот некто зажег сигарету, и в комнате крепко запахло табаком. Да, так же он курил и тогда, пренебрегая всеми регламентами и правилами. Для него даже специально поставили пепельницу на краю стола. Остальные смотрели на это с извиняющими и подобострастными улыбками – великому человеку были позволены слабости. Даже Точина, не выносившая табачный дым, кашляла в кулак, но не решалась сделать ему замечание. И взгляд за завесой дыма был тот же, скупой, но с затаенной насмешкой.

– Вы?.. – только и смог произнести Вилкин.

– Я, – ответил гость и чуть выдвинул вперед крупную, уже седую голову.

Перед Вилкиным сидел Александр Данилович Валына, доктор биологических наук, почти нобелевский лауреат, бог всей кафедры, кумир доцентов и профессоров, оппонент Вилкина на защите.

– Что вы здесь делаете? – спросил Вилкин, лихорадочно соображая, как Валына мог оказаться в Пустоплюеве, а затем и в комнате. В комнату его, разумеется, впустила мать… Пришел, назвался профессором, хотел навестить… Но откуда он узнал?.. Неужели Егор?.. Или Ряхин?.. Может, за ним слежка?..

Вилкин нервно оглянулся, комкая в руках одеяло. Валына словно прочел его мысли и сдержанно усмехнулся.

– Вы, Степан Николаевич, кажется, серьезно продвинулись с нашей последней встречи, – проговорил он.

– Это не ваше дело! – машинально ответил Вилкин, одну за другой откидывая фантастические идеи появления Валыны в его комнате.

И снова Валына понял, о чем думает Вилкин.

– Не стоит, – сказал он, – не стоит ломать голову над неразрешимыми задачами – я вам и прежде об этом говорил, помните?

Вилкин весь вспыхнул, вспомнив свою защиту и безмерность унижения, никогда прежде им не испытанного. Так говорил Валына, когда все уже было кончено, а Вилкин, потерянный, все еще стоял у трибуны и, как будто бы все еще ждал чего-то, пока члены диссертационного совета покидали кабинет.

Он открыл было рот, но Валына жестом, отклоняющим всякие пререкания, остановил его. И так же, как и в тот раз, когда Вилкин хотел возражать и не мог, он осекся при виде этого властного движения.

– Вы очень интересуете меня, Степан Николаевич, – сказал Валына. – Еще когда вы были студентом, я сказал себе: «Вот – фанатик! Этот пойдет до конца!». И надо сказать, вы меня не подвели. Мне очень нравится все, что вы делаете.

– Меня совсем не волнует, что вы обо мне думаете, – ответил Вилкин. – Как вы сюда попали?..

– Как? Да вы же сами меня впустили!

– Что?.. – растерялся Вилкин.

– Да, можно сказать, силком приволокли, притащили, чтобы показать свое изобретение – такой вы гордый.

– Ложь, – пробормотал Вилкин, путаясь в мыслях.

– Гордость в нашем деле неплохо, – продолжал Валына. – Это только так, на словах, мы все для науки стараемся, а на деле каждому до дрожи хочется лишь одного – признания, хочется сказать: «Я – первый!»…

– Признание у вас есть, – сказал Вилкин, бросив, в конце концов, строить бесплодные догадки. – Вам денег надо. Думаете, я не знаю, почему… почему вы меня раздавили?.. Вы грант взяли! И вы, и Перепилин, и Тяпчук… Системы обеспечения жизнедеятельности в экстремальных условиях… А тут я! Только моя идея, в отличие от вашей, работает! И вы уже тогда знали, что она будет работать! И Точина, которая давала только положительные отзывы на мою работу, вдруг стала говорить, что все это никуда не годится!.. Мне бы сразу сообразить, в чем дело…

– По поводу Точиной, тут вы сами виноваты. Зачем свои статейки с ней в соавторстве писали? Ваша фамилия еще и вторая в списке шла. – Валына сдержанно рассмеялся и снова закурил. – Очень вы нервный, не умеете с людьми ладить. Ведь все можно было мирно решить, местечка вашего на кафедре вас, в конце концов, никто не лишал, ну и сидели бы себе тихонько, а там, глядишь, и договорились бы, мы б вас не забыли, с такой-то головой… А вам повоевать захотелось. Ну что, много навоевали? Письма какие-то писали – зачем?.. Только бумагу извели.

– Вы меня обокрали!

– Обокрали, пфф! А ваша научная работа разве где-нибудь зарегистрирована? А ваше изобретение разве запатентовано?

– Из-за таких, как вы, гибнет наука! Из-за таких, как вы, молодые ученые уезжают из страны!

– Да только вы что-то дальше своего Пустоплюева не уехали. А знаете почему? Страшно это, как в холодную воду войти. Вы-то теперь уже знаете, что не всякую битву можно выиграть. Вот вы затеяли какую-то возню, а вышел пшик! На кафедре о том поговорили и забыли, а вам как досталось – а? До сих пор не оправились. Вы бы лучше брали пример с Жукова.

– С Жукова?

– Да, с Сергей Палыча. Уж до чего злой был – ну думали, издохнет, не сдастся! – а ничего, остепенился, присмирел, лучший лаборант! Битвы-то истощают!

– Все равно я буду с вами драться! – проговорил сквозь зубы Вилкин, хотел вскочить с постели, но запутался в одеяле.

Валына поднялся, оправил пиджак.

– Драться?

Он подался вперед и улыбнулся:

– Вы, верно, думаете, что я есть? А ведь меня-то и нету!

Вдруг он заколебался, задрожал и растаял.

Вилкин открыл глаза и резко поднялся на локте. Ветер колебал штору, от его прикосновения колыхались длинные щупальца развесистого «декабриста». Комната была пуста, и только мерно тикал на столе старый будильник и показывал без четверти пять.


Первые секунды после пробуждения Вилкину казалось, что все, случившееся накануне, такой же сон, нелепый и бестолковый, потом брякнул телефон, и он прочел сообщение от Данильченко: «Сбор в 07:30». В памяти живо всплыл Ряхин, распевающий песни прошлого века, и Вилкина охватила тоска напополам с паникой. Что теперь делать, он не знал. До встречи с Данильченко, Кульковым и Гроссмейстером оставалось всего два с половиной часа. Он встал, включил настольную лампу и, усевшись за стол, в величайшей задумчивости запустил руку в волосы. Какое-то время он смотрел в одну точку, потом взгляд его, растерянно блуждая среди клочков бумаги, скрепок и изгрызенных карандашей, наткнулся на маленькую коробочку с надписью «Сарматы 6х40». С удивлением он взял ее в руки, повертел, вытряхнул на стол содержимое. Неожиданно Вилкина захватила какая-то мысль, правая его рука то ли по привычке, то ли от скуки принялась чирикать что-то на бумаге. Лицо Вилкина вытянулось и заострилось, глаза заблестели. Наконец он тихонько и довольно рассмеялся и даже присвистнул, никакой паники он больше не испытывал, да и вообще всякое мрачное чувство улетучилось из его души.

Спустя некоторое время, он, полностью одетый, потихоньку выскользнул из спальни и шмыгнул в сторону двери, но путь ему преградила мать.

– Степушка, а ты куда так рано? – удивленно спросила она.

Ее рыжеватые волосы были старательно накручены на бигуди.

– На работу, – брякнул Вилкин первое, что пришло в голову.

– Так сегодня же воскресенье, – недоверчиво проговорила она.

Вилкин забормотал что-то невнятное. Надежда Ивановна тоже забормотала что-то свое, торопливое, но столь же невнятное.

– … так вот я и говорю, уедешь, а поговорить толком не удалось, телефон свой хоть оставь… Вот телефон, Степушка, – Надежда Ивановна робко и просяще протянула Вилкину какой-то клочок бумаги. – Ты бы позвонил ей, сынок.

– Кому? – не понял Вилкин.

– Катюше, Репиной… Вот ее номер…

Вилкин все еще стоял столбом, поэтому Надежда Ивановна изловчилась и засунула клочок бумаги в нагрудный карман его куртки. И так как сын не сопротивлялся, желая поскорее уйти, осталась этим вполне довольна.

– А как же кушать? – крикнула она ему вдогонку.

Но Вилкин уже несся вниз по лестнице.

7. Новый Ряхин

На въезде в город, под циклопической надписью «Я люблю Пустоплюев!» стояли трое, Данильченко, Кульков и Гроссмейстер. Данильченко мучительно зевал, и после каждого зевка встряхивался, говоря: «Брр!». Вчера, едва он переступил порог, как жена, разгневанная его долгим отсутствием, учуявшая к тому же «душок», сразу всучила ему в руки очень розового, очень толстого и очень похожего на него самого младенца – Петра Егорыча. У Петра Егорыча резались зубы, и он целую ночь ревел во всю крепость унаследованной от отца глотки. Гроссмейстер сосредоточенно грыз сигарету и скрашивал ожидание тем, что мысленно тасовал колоду, лежавшую у него в кармане. Кульков скреб небритую щеку, покачивался с пятки на носок, болтал руками. Пупков был хуже всех. Желтый, осунувшийся, измученный обострившемся со вчерашнего дня гастритом, он стоял в стороне, прячась за кустом боярышника, и нервно оглядывался.

– Ну что? – нетерпеливо спросил Вилкин.

– У него спроси, – кивнул Данильченко в сторону Пупкова.

Пупков дернулся, его лицо перекосилось от спазма, в глазах проглянула тоска.

– Поехали уже! – сипло ответил он, делая при этом странное движение, словно хотел шагнуть вперед, но вместе с тем сильнее вжаться в куст.

В этот раз Пупков был не на служебном, а на личном автомобиле. Данильченко сел рядом с ним на переднее сидение, Гроссмейстер, Кульков и Вилкин втроем втиснулись сзади. Мимо заскользили пустоплюевские пейзажи: березки, кусты, буреломы, домишки… Чем ближе машина подъезжала к резиденции Ряхина, тем ощутимее становилась атмосфера легкого невроза. Кульков то и дело вздыхал и, меняя позу, повторял одно только «Мда…», Гроссмейстер погрузился в задумчивость, Данильченко молчал, Вилкину хотелось дорогой как следует расспросить Пупкова, но он не решался. Напряженно застывшая спина Пупкова, словно захрясшие на руле руки и даже складки на затылке, которыми Пупков смотрел на Вилкина, отвергали всякие вопросы.

Они подъехали к высокому забору, Пупков вылез из машины и связался с постом охраны. Ворота отворились, и за ними медленно, как видение, всплыл белоснежный дом в обрамлении нежной трепещущей зелени. Пассажиры Пупкова высунулись в окна, на миг забыв о гнетущих мыслях.

Дом благородных белых и канареечных оттенков украшал портик, который пустоплюевские обыватели видели разве что на здании местного дома культуры. С той лишь разницей, что с аркады на них не смотрела чумазая Мельпомена с отбитым носом.

За домом открывался пасторальный вид на озерцо Синее, спуск к которому Ряхин огородил забором, так что, выйдя из бани, мог окунать свое распаренное тело, не смущаясь рыбаков, ошивавшихся здесь прежде. Над озером возвышался небольшой холм с беседкой, раньше известный как «Холм комиссара Горохова», пустоплюевского героя времен Великой Отечественной, теперь же холм именовался «Парнасом», и в хорошую погоду сюда подавали чай и кофе, удовольствию от которых мешали только необыкновенно злые комары.

Но самым удивительным среди всего Ряхиного владения был, разумеется, манеж. По манежу неспешно прогуливался серый в белых яблоках орловский рысак по кличке Калчак.

Пупков, не глядя ни на беседку, ни на орловца, двинулся прямо к дому, за ним несколько оробевшие Кульков, Гроссмейстер и Вилкин с Данильченко.

Их впустили без лишних вопросов, и Пупков в молчании повел их анфиладою комнат. Сквозь стеклянную дверь первого этажа голубооко и грустно проглянул безлюдный бассейн.

Они миновали гостиную с поставленным прямо посредине пианино. На пианино лежали ноты. На стене была растянута шкура целой зебры с маленьким хвостиком и висел собственный, в полный рост портрет Ряхина. Далее были бильярдная, библиотека с книгами, подобранными московским дизайнером в цвет мебели и стен, кабинет, весь покрытый глянцевым деревом, как гроб.

– Да, вот как буржуи-то живут… – неожиданно для всех нарушил молчание Гроссмейстер. Задрав голову, он разглядывал потолочное панно, изображавшее каких-то полуголых дев, плясавших вокруг увенчанного лаврами античного бога, поразительно похожего на самого Ряхина.

– Слышь, Савелий Петрович, – Данильченко ткнул в ребро Кулькова, – здесь бы пансионат открыть… Хоромы-то – ого!.. – он потряс в воздухе руками, не осмеливаясь, однако, поднимать голос.

– Или ферму… – задумчиво протянул Кульков.

– А звук-то – концерты давать можно!

Словно устыдившись собственной внезапной несмелости, Данильченко сложил руки рупором и гаркнул:

– Эге-гей!

– Эге-гей!.. – ответило ему эхо Ряхиного дома.

– У Виктора Андреича здесь музыкальные вечера бывают, – сдержанно проговорил Пупков.

– А ты откуда знаешь? – удивился Данильченко. – Погоди! У вас что здесь любительский оркестр? Кузькин, вице-мэр, на скрипке играет, Слепин по экономическом вопросам в дуду дудит, ну а ты на свирели свистишь…

Данильченко рассмеялся, а Пупков тем временем остановился перед одной из комнат и, достав из кармана ключ, открыл дверь.

Они вошли в спальню. Первое, что бросилось в глаза, огромная кровать под тяжелым пурпурным балдахином. Путь к кровати устилал богатый ковер, поверх которого была брошена чья-то спущенная шкура. Мрамором и полированным деревом блестел камин, перед ним стояло кресло и крошечный, как будто испуганный размерами остальной мебели, столик. Ему подмигивал прозрачными стеклами буфет, в котором янтарно переливались напитки. Диван с гнутой спинкой подсказывал, куда стоит присесть, отойдя от буфета.

Спутники Пупкова совершенно заблудились в комнате взглядом. Они смотрели на шторы, на полог, на камин, на шкафчики, и совершенно не видели главного. В углу, на стуле, неподвижный и сам похожий на предмет мебели, сидел хозяин дома.

Первым заметил его Кульков и вздрогнул от неожиданности.

– Мать честная! – вырвалось у него напополам с ругательством.

Остальные проследили за его взглядом и на мгновение остолбенели в молчании.

Ряхин сидел, сложив руки на коленях, и смотрел в одну точку. Глаза его время от времени смаргивали, но делали это как-то механически, словно дворники протирали запотевшее стекло. По лицу ползала муха, но это, кажется, не доставляло ему никаких неудобств.

Вилкин снова почувствовал накатывающую волну ужаса. Ряхин был мертв. Цвет лица у него улучшился, за ночь даже выросла щетина, даже разгладились некоторые морщины, но человек в нем исчез бесследно.

– Когда у него срок заканчивается? – первым нарушил молчание Кульков.

– В следующем году, – просипел Пупков, не сводя с Ряхина глаз.

Кульков стал считать на пальцах, потом сдвинул панаму на лоб и поскреб в затылке. Получалось много.

– У него завтра совещание… – не понятно для чего добавил Пупков.

– Ну молчит! Ну подумаешь! – вмешался Данильченко. – Пел же, значит, и заговорит!.. Заговорит ведь?..

Он перевел растерянный, вопрошающий взгляд на Вилкина. Тот, словно очнулся, стал рыться в нагрудном кармане и наконец извлек маленькую коробочку, подписанную: «Сарматы 6x40». Вилкин вытряхнул содержимое себе на ладонь, но это оказались вовсе не сарматы, а крошечная плоская штучка с тонкими усиками, которую Вилкин зажал между большим и указательным пальцами.

– Вот, – сказал он, – нейрочип.

Все четверо смотрели на него с явным недоумением. Гроссмейстер загодя сунул в рот сигарету, приготовившись слушать.

– Это что-то типа радиоприемника, – пояснил Вилкин.

– В каком смысле? – не понял Данильченко.

– Мы сможем передавать на него сигнал, который он дальше будет распространять по синапсам головного мозга.

– Типа будем думать за него?

– Да.

Данильченко перевел взгляд на Ряхина, тот в ответ уставился пустыми рыбьими глазами. Данильченко передернуло.

– А сам он, ну, не может, что ли?.. – спросил он.

– Со временем вся биомеханическая система адаптируется, появятся поведенческие шаблоны… Возможно даже… возможно…

– Ну, что возможно?..

– Возможно даже… независимое мышление…

Данильченко, Кульков, Гроссмейстер и даже Пупков снова посмотрели на Ряхина, как будто начисто не верили в такую возможность.

– Степушка, предположим, это твоя штука сработает, – несмело начал Кульков, – так что же это нам придется постоянно за ним следить?.. И на совещаниях всяких, и вообще?..

– Да, другого выхода нет, – ответил Вилкин.

– Дааа… – протянул Гроссмейстер.

Все думали об одном и том же.

– Да ладно вам! Чего носы-то повесили? – первым нарушил молчание Данильченко. – Савелий Петрович, ты же сам говорил, что каждая кухарка должна уметь управлять государством…

– Ну, положим, не я…

– Слушайте, мужики, у него срок в следующем году заканчивается – так?

– Так.

– Тогда все вообще просто, надо лишнего не высовываться – и только. Пусть делает то же, что и всегда, то есть ничего… Разницы никто и не заметит. А следить за ним будем по очереди… Оставить мы его сейчас все равно не можем: если он и дальше будет сидеть пень пнем, пойдут разговоры, начнут его обследовать и найдут эти Степкины…

– Нанороботы.

– Да! – эту хрень, короче, найдут… Нет уж, мужики, теперь либо пан, либо пропал!

Гроссмейстер и Кульков курили, обдумывая ситуацию. Лицо Пупкова было перекошено подлинным страданием. Вилкин чувствовал легкое головокружение, в котором ужас мешался с азартом. Ему уже хотелось, чтобы Данильченко убедил остальных.

Наконец Кульков сказал:

– Ладно!

И добавил:

– Ладно, попробуем. В конце концов не боги горшки обжигают.

Данильченко плюнул на ладонь и протянул ее Кулькову, сверху положил сухонькую ручку Гроссмейстер.

– Пупков, иди сюда! – позвал Данильченко.

Пупков нехотя положил свою руку в общую кучу, которую накрыла рука Вилкина.

– В пионеры поиграли, теперь что? – спросил Пупков.

– Надо вживить чип, – ответил Вилкин.

– Как вживить? – уставился на него Пупков. – Это что, башку ему вскрывать придется?

– Нет, нужно аккуратно ввести его через ухо, а дальше он сам прикрепится к коре.

– Ну так ты тогда это… давай, вживляй… – промокнул Пупков взмокший лоб, пот лил с него градом.

Вилкин сделал два неуверенных шага к Ряхину, держа в руке усатого паучка. Но стоило ему приблизиться, как Ряхин вдруг резко вскочил и, перемахнув через кровать, убежал от Вилкина в другую часть комнаты.

– Что это? – опешил Данильченко.

– Очевидно, рефлексы… Инстинкт самосохранения…

– А мы щас аккуратненько, правда?.. – проговорил Кульков, осторожно обходя кровать.

– Ну-ка, цып-цып-цып… – стал подманивать он Ряхина рукой.

Ряхин же зашипел на него из угла и пополз по шторе на карниз.

– Да!.. – остолбенел Данильченко.

Не выдержав веса Ряхина, штора оборвалась. Мэр города Пустоплюева плюхнулся на ковер, но быстро вскочил на ноги.

– Савелий Петрович, я – слева, ты – справа, – одним углом рта, проговорил Данильченко.

– Цып-цып-цып… – продолжал по привычке Кульков.

Ряхин выпрямился во весь рост и, оторвав кресло от пола, пошел в атаку. Рот его раскрылся, и он запел:

«Черный ворон, что ты вьешься,
Над моею головой!».[4]

Данильченко бросился вперед, но удар откинул его в сторону. Кульков повис на одной руке Ряхина.

– Пупков, не стой столбом! – крикнул, задыхаясь, Данильченко. – Помогай!

Пупков бочком стал приближаться к Ряхину, и, вытянувшись настолько, насколько позволял рост, атаковал Ряхина со спины. Данильченко кинулся мэру под ноги, и втроем они повалили Ряхина.

– Степан! – заорал Данильченко.

Вилкин, словно очнувшись ото сна, бросился к ним.

В этот момент раздался стук в дверь. Стучали негромко, но настойчиво, и между стуками будто прислушивались к тому, что происходит внутри.

– Гроссмейстер, держи его за ноги! – прошипел Данильченко, а сам вскочил и, на ходу приглаживая волосы, побежал к двери.

Приоткрыв ее, он высунул наружу вспотевшую, красную физиономию.

– Виктор Андреич, преподаватель музыки пришел… Ой!

За дверью стояла гладко причесанная девица с блокнотом в руке. Увидев Данильченко, она оборвала уже заготовленную речь и изумленно смерила его взглядом.

– Вы кто?.. – спросила она.

– Я-то? – ответил Данильченко. – Учитель пения.

– Пения?.. – переспросила девица. – А как же фортепьяно?..

– Все – про фортепьяно забудьте! Виктор Андреич больше играть не будет!

В комнате происходила какая-то возня, девица попыталась заглянуть за плечо Данильченко, но Данильченко выпятил плечо так, что заглянуть за него было совершенно невозможно.

– Как не будет?.. Он же сам говорил…

– Петь будет.

И в этот момент из комнаты раздался глубоко трагический тенор:

«Кручена струна пропела
Над моею головой -
Видно, смерть моя приспела,
Черный Ворон, я, брат, твой…».

Девица снова попыталась заглянуть за плечо Данильченко, но все звуки внезапно стихли.

– Девушка, не мешайте нам, – воспользовался Данильченко ее замешательством. – Мы голос разогреваем…

Озадаченная девица ушла. Данильченко захлопнул дверь и вытер пот со лба.

Ряхин сидел на полу. Кульков прижимал к вспухшей щеке ладонь, ворот на рубахе Пупкова был разорван, Гроссмейстер, стыдливо отвернувшись, прилаживал на место вставную челюсть. Вилкин, придвинув к себе столик-малютку, быстро щелкал по клавиатуре ноутбука, поглядывая то на Ряхина, то в экран.

– Ну? – спросил Данильченко.

– Я сделал все, что мог, – ответил Вилкин.

– Я сделал все, что мог, – сокрушенно развел руками Ряхин.

8. Аппаратное совещание

В первых числах июня прошло аппаратное совещание администрации города Пустоплюева. Совещание это, ничем особо не отличавшееся от всех остальных, произвело тем не менее на чиновников гнетущее впечатление, а кое-кого не на шутку встревожило.

Лето только началось, а хорошая погода, установившаяся еще в мае, давала щедрые посулы разнообразных удовольствий. Не только у простых пустоплюевцев, но и у аппаратчиков, собравшихся в зале для заседаний, ум сосредотачивался вокруг отпускных радостей.

Глава комитета по охране природы Тетерев мысленно уже забрасывал удочку в прохладные воды озера Синего, тянул оттуда щуку и видел затем, как щука поджаривается над швыряющим искры костром. Заместитель Ряхина по жилищным вопросам Фигасов собирался на Средиземное море, его жена, Нателла Фигасова, свершавшая карьеру на поприще дизайна, готовилась штурмовать архитектурные и художественные салоны, галереи и антикварные лавки в поисках идеального наполнения их нового семейного гнезда, которое старательно вил Фигасов в пустоплюевском пригороде. Прохор Полипов, ответственный за состояние дорог города Пустоплюева, мчался, точно скользил по маслу, в спортивном каре вдоль итальянской Ривьеры, ветер дул ему в лицо, швырял в ноздри ароматы моря, а где-то там, впереди, его ожидало свидание с мадам Фигасовой. Заместитель по экономическим вопросам Слепин подумывал о Швейцарии, намереваясь подлечить расшатанные службой нервишки среди идиллических альпийских пейзажей и целебного горного воздуха.

Каждый из чиновников, невольно отвлекаясь на шум с улицы, где рабочие уже который год ковыряли одну и ту же гнилую трубу, прорывавшую в одном и том же месте, думал: «Тоска!». Тополиный пух кружил над площадью Труда, куда выходили окна правительственного здания, и густым несметаемым ковром ложился вокруг пересохшего фонтана, посреди которого бронзовый рабочий лупил молотом по наковальне. На краю фонтана, свесив ноги прямо в чашу, сидели какие-то бездельники, у одного из них, всклокоченного очкарика, шатко стоял на коленях раскрытый ноутбук.

Ряхин вошел в зал, сказал: «Начнем!», – сел и погрузился в молчание.

В молчании самом по себе нет ничего плохого, однако, в начальственном молчании нет ничего хорошего. Оно как бы подразумевает сразу и чрезмерную пристальность, и тайную осведомленность. О чем? – да мало ли! Молчание же Ряхина усугублялось странной неподвижностью взгляда и крокодильим миганием голубых глаз.

– С бодуна, что ли? – шепнул Загубин по социальной защите Буравкину по промышленности и транспорту.

Буравкин вгляделся в Ряхина и дернул левым плечом, как бы сгоняя с него неуместный шепоток Загубина. Он только начинал политическую карьеру и был решительно настроен ее сделать.

– Кхе-кхе-кхе… – прокашлялся, поерзав на стуле, Тетерев, так как его вопрос был первым на повестке, но Ряхин по-прежнему помалкивал. Тогда Тетерев, не дожидаясь приглашения, начал бубнить о том, как гоняют туристов, разводящих костры, пьянствующих и пакостничающих в лесу, на берегу озера Синего…

Он почти добрался до конца, как Ряхин вдруг между делом поинтересовался, что там с последним пожаром, и нашелся ли погоревший кругляк.

Тетерев забормотал, зажевал губами, и, обещав разобраться, погрузился в смуту неожиданных размышлений.

Загубин радостно зашептал на ухо Буравкину:

– Ага, станет он искать – как же! Лесок тот давно уж им продан!

Фигасов, тихонько разглядывавший на телефоне под столом картинки с двумя абсолютно одинаковыми, на его взгляд, колерами ядовито-зеленого цвета, пытался решить непосильную задачу: «Свежий горошек» или «Весенний сельдерей». Фигасова требовала немедленного ответа: каким цветом он желает украсить стены их супружеской спальни? «Свежий…» – набирал он на телефоне, когда был захвачен врасплох внезапным вопросом: «А как там насчет расселения бараков на Физиков-Ядерщиков?». Рука Фигасова дернулась, и сама собой довершила: «… сельдерей».

Впрочем, Фигасов быстро нашелся и как по писанному отрапортовал о сокращении очередников, о стройках, и о, несомненно, скором уничтожении бараков, уродующих лицо нашего прекрасного Пустоплюева. Закончил же речь, как заканчивал ее всегда, сетованиями на недостаточность финансирования.

– Еще бы! – снова зашипел Загубин красному от досады Буравкину, – с аппетитами Нателлы Львовны никакого финансирования не хватит!

Полипов стал было рассказывать о завершенном ямочном ремонте на улице Дружбы, но разговор неожиданно свернул на улицу Партизан, где дорога была так разбита и непролазна, словно те самые партизаны еще со времен наполеоновских войн рассчитывали угробить ней всю вражескую пехоту вместе с фуражом.

Буравкин весь заранее напрягся, но Загубин, отлепившись от его уха, завел речь о выплатах малоимущим. Выдав все единым духом, он замолчал, Ряхин смотрел на него, что-то соображая, но так, видимо, и не сообразив, перевел взгляд на Буравкина.

Буравкин, и так доведенный до бешенства комментариями Загубина, был неприятно удивлен напоминанием о недавнем конфузе с новенькими автобусами: один из них потерял оба колеса прямо во время торжественного открытия парка.

Под конец Слепин, сидевший до того молчком, издалека завел речь об инвестициях, о том, как важно их привлекать, и как важно, чтобы крепкая правительственная рука была своевременно протянута неуверенной и боязливой ручке бизнеса. Да вот, кстати, – он порылся в бумагах у себя на столе, – вопрос с землей, ныне незаконно занимаемой гаражным кооперативом «Пустоплюевский автолюбитель», так по-прежнему и не решен, начавшиеся было работы свернулись по непонятным причинам, а честный предприниматель, взявшийся построить там социальнозначимый объект все на бобах.

Но тут Ряхин, как будто растерялся, что-то замямлил и кончил тем, что здесь, дескать, надо еще подумать, надо еще посмотреть, взять паузу, одним словом.

Чиновники разошлись, призадумавшись, что бы все это могло значить. Казалось, ничего хорошего. Буравкин звонил в транспортный парк и долго чихвостил там кого-то, Фигасов, сам не зная зачем, еще разок перепроверил свою налоговую декларацию. А Полипов по наивности завернул на улицу Партизан, где пробил все четыре колеса и беспомощно скатился в кювет.

Слепин, не добившись в этот день аудиенции Ряхина, думал-думал и вечером набрал Лялина.

9. Самодеятельность

Вилкин проснулся от дурацкого сна. Ему снился Ряхин. Крошечный, как таракан, он бегал по спальне, где его обступали гигантские предметы: кровать с пологом, кресло, диван, камин, шкафчик… По свесившейся кисти полога он пытался вскарабкаться на кровать, но срывался и падал, пытался усесться в кресло, но соскальзывал с лакированной ножки. А в углу, на стуле, сидело его собственное огромное тело. Кто-то включил свет, и маленький Ряхин шмыгнул под кровать, но его за шкирку двумя пальцами поймал великан-Валына, и плачущего и брыкающегося засунул в нагрудный карман.

– Так нечестно! – кричал Ряхин, дергаясь в кармане. – Я не хочу! Я против!

Валына, посмеиваясь, похлопал рукой по карману и встретился взглядом с Вилкиным.

– Так-то, Степан Николаевич, – сказал он, и Вилкин проснулся.

Он лежал в своей постели, запрокинув голову и раскрыв рот, очки съехали набок, расслабленная рука еще сжимала карандаш, рядом валялся ноутбук и клочки исписанной бумаги. Часы показывали одиннадцать утра.

Последнее время Вилкин почти не спал. Он и сам не заметил, как его гараж превратился в штаб управления Ряхиным. Вдоль одной из стен расположилось три монитора: один отображал мир таким, каким его видел Ряхин, на другом без конца бежали цифры с показателями физического состояния пустоплюевского мэра, третий сообщал информацию об активности головного мозга.

Две недели прошли как в чаду, в почти безотрывном наблюдении, стабилизации и адаптации. За эти две недели Ряхин добился значительных успехов: он уже не начинал спонтанно петь, перестал моргать по-крокодильи и усвоил несколько шаблонных реакций на внешние раздражители. Так, теперь он сам, без постороннего руководства мог говорить: «спасибо», «пожалуйста», «будьте любезны», «не окажетесь ли вы так добры» и т.д. и т.п. – чем первое время сильно смущал домашнюю прислугу. Например, он говорил домработнице Зинаиде Тимофеевне: «Голубушка, не будете ли вы так любезны, приготовить мне яичницу на завтрак?». А затем добавлял: «Спасибо, премного благодарен». Появившейся в его речи куртуазности он был обязан Гроссмейстеру, который сломив печать молчания, взял на себя труд обучения Ряхина.

Однако накануне первого совещания нового Ряхина с аппаратом, было решено, что ему лучше помалкивать, но тогда же все едва не пошло наперекосяк.

Вилкин, Данильченко, Кульков и Гроссмейстер за час до начала расположились у фонтана под окнами правительственного здания. Вилкин еще не мог добиться стабильности сигнала на расстоянии более, чем пятьсот метров, поэтому здесь, по его словам, оказалась идеальная точка. А бронзовая фигура рабочего должна была служить естественным усилителем. Данильченко, вскарабкавшись наверх, закрепил на его молоте чувствительный датчик, который протягивал невидимые колебания к Ряхину и обратно.

Сначала все шло гладко. Вилкин по ноутбуку следил за показателями Ряхина, экран отображал длинный овальный стол и сидевших за ним чиновников. Ряхин молчал, чиновники говорили, Кульков покуривал и плевал под ноги. В конце концов он не выдержал и сказал:

– Нет, не могу я больше это слушать!.. – раздавив окурок ботинком, он отошел на другой конец фонтана, но, постояв там какое-то время и наглядевшись на окна, за которыми шло совещание, вернулся.

– Лес-то погоревший как корова языком слизала, – задумчиво проговорил он. – Степа, слышишь, спроси его, куда кругляк дели?

Кульков полез Вилкину под локоть, Вилкин попытался отмахнуться, но Кульков вытащил у него наушник.

– Правильно! – громким шепотом вмешался Данильченко. – И мне дай! Я тут на Партизан недавно всю подвеску отшиб!

А следом уже тянул сморщенную ручку Гроссмейстер.

– Двадцать лет в халупе, – пояснил он.

– Ну все! Хватит! – не выдержал Вилкин и пытался отобрать наушник у завладевшего им Данильченко.

– Не, ну а чего? Имеем мы право знать или не нет?.. Вон Гроссмейстер окочурится скорее, чем его очередь подойдет…

– Егор, прекрати! Или я уйду! У нас был план!

– Ой, нервный ты, Степка!.. Когда еще-то такой шанс выпадет? Держи! На!

Из-за короткой перепалки они не услышали, как «Пустоплюевский автолюбитель» всплыли в речи Слепина, и Вилкин, вправив в ухо наушник, забормотал что-то невпопад.


Надежда Ивановна, не видя сына дома по целым дням, почти отчаялась свести его с Катюшей Репиной. Едва она брала в руки телефон, чтобы звонить будущей Степушкиной жене, как Вилкин умудрялся ускользнуть. Вид у него был при этом совершенно ошалелый. Он теперь не только застегивал вторую пуговицу в первую петлю, но и мог запросто выйти на улицу в разных ботинках. Золовка Надежды Ивановны, тетя Шура, сказала, что на Вилкине венец безбрачия, и что венец этот надо снять.

В тот выходной Вилкин впервые не побежал в Гаражи: теперь, более-менее добившись стабильности, они решили дежурить у мониторов по очереди. Первым нести вахту вызвался Гроссмейстер. Наконец у Вилкина появился настоящий выходной, но он, как всякий трудоголик, открыв глаза, понял, что его совершенно нечем заполнить. За этим соображением потянулась целая цепочка невеселых мыслей, которую он тут же оборвал, встав с кровати, но, к его огромному удивлению, дверь в комнату оказалась заперта. Он подергал ручку и неуверенно крикнул:

– Мам!..

В коридоре послышалось суетливое шебуршание, раздалось перешептывание и загадочный смешок. Сбитый с толку Вилкин снова начал дергать ручку, но тут дверь отворилась, и на пороге появилась его мать. Надежда Ивановна бочком протиснулась внутрь и тут же плотно закрыла дверь, словно боялась, что сын прошмыгнет в щелку.

– Мам, ты чего?.. – растерянно спросил Вилкин.

– Степушка, у нас гости, – торопливо ответила Надежда Ивановна. – Дай-ка я тебя причешу, – и поплевав на вынутый из кармана гребешок, она притянула к себе голову сына, и, как в детстве, стала прилизывать его вихры.

– В чем дело? – отшатнулся Вилкин.

Но Надежда Ивановна, не отвечая, уже рылась в шкафу, выкидывая на кровать негодные, с ее точки зрения, наряды. Наконец, выудив из глубины рубашку из «приличных», она прикинула ее к Вилкиной груди и велела:

– Одевайся!

Вилкин, все еще растерянный, стал тем не менее послушно застегивать пуговицы.

– Ах ты боже мой! – воскликнула Надежда Ивановна и, подойдя, застегнула первую пуговицу в первую петлю, где ей и было место. – А брюки эти наденешь – со стрелкой! – сунула она ему в руки безвольно болтавшиеся на вешалке брюки и стремительно вышла из комнаты.

Через пару минут Вилкин был готов. В коридоре он услышал, как по гедеэровскому сервизу, извлекая переливчатый звон, стучат чайные ложечки, и уловил два переплетающихся во взаимной любви женских голоса. Остановившись в дверном проеме, он увидел за столом мать, а напротив нее – Катюшу Репину. Катюша казалась принаряженной: ее пегие волосы были завиты в колечки и напоминали засахаренные крендельки, на веках блестели тени, платье с декольте облегало длинноватый стан, декольте казалось бы опасным, не будь Катюша несколько плосковата. Увидев его, обе женщины смолкли с ласковым и снисходительным выражением на лицах.

Надежда Ивановна быстро обежала глазами сына, невольно задержавшись взглядом на его ногах. «Носки! – подумала она с досадой. – Как же я не подумала про носки!». Носки, увы, похоже, не ускользнули и от Катюшеного взгляда, ибо один из них был желтым, а другой – красным в полоску. Вилкин почувствовал себя неловко, как невеста на смотринах.

– Степушка! – сказала Надежда Ивановна. – А мы все ждем, когда ты проснешься! Он такой соня, никогда не могла добудиться его в садик! А к нам Катюша вот заглянула!

Вилкин кивнул, приветствуя Катюшу.

– Садись с нами, попей чайку.

Обе синхронно двинули стулья в стороны, давая Вилкину место в центре.

– Ты какое пирожное будешь? «Алые паруса» или с грибочком?

– С грибочком, – покорно ответил Вилкин.

– А мне «Алые паруса», – кокетливо взглянула на Вилкина Катюша.

– Сыночек, передай Катюше «Алые паруса», пожалуйста, – Надежда Ивановна подвинула к нему коробку с пирожными, хотя самой ей до Катюши было ничуть не дальше, чем Степушке.

Вилкин неуклюже положил угощение на блюдечко, и алый парус поплыл от него к бывшей однокласснице. Принимая пирожное, рука Катюши как бы ненароком дотронулась до его руки, а глаза случайно заглянули в его глаза. От неожиданности Вилкин вздрогнул, звякнул гедеэровский фарфор, и чашка чая опрокинулась на брюки со стрелкой. Ошпаренный, он вскочил, переворачивая заодно и блюдечко с лимоном. Уворачиваясь от брызг, шарахнулась в сторону Катюша Репина. В позе Надежды Ивановны, простершей к нему руки, проступило что-то отчаянное.

– Какой же ты неловкий, Степа! – ее голос дрогнул, и кипучие слезы досады навернулись на глаза.

– Ничего-ничего, – первой пришла в себя Катюша, – надо скорее застирать. Где у вас тут ванная? – деловито поинтересовалась она.

– Правильно! – бросила на нее благодарный и радостный взгляд Надежда Ивановна. – Степан, снимай штаны!

Но Вилкин, глянув затравленно, промычал что-то в ответ и торопливо скрылся в ванной. Там он встретился со своим ошалелым отражением, и, увидев этого вытаращившего глаза очкарика, рассмеялся. Однако вскоре очкарик в зеркале сделался серьезным и посмотрел на Вилкина как-то печально. «Я – неудачник» – сказал он, и оба вздохнули.

Пока Вилкин учился в аспирантуре, писал диссертацию и лихорадочно работал над изобретением, он не замечал ничего и никого вокруг. Он видел перед собой цель и на всех парах летел к ней. А потом все рухнуло! Он обернулся и понял, что оказался за бортом не только академического мира, но и самой обыкновенной жизни.

Он вернулся переодевшись.

– Степушка, – обратилась к нему мать. – у нас тут Лунопарк, оказывается, открылся… Ты бы сходил, прогулялся, с Катюшей…

Катюша между тем уже поднималась со стула, одновременно поправляя прическу и ободряюще улыбаясь.

Вилкин посмотрел на нее и сказал:

– Хорошо…

– Да? Правда?.. – захлопала ресницами Надежда Ивановна. – Ой, ну и хорошо!.. Идите, а я тут сама уберу!

И, вытолкав Вилкина с Катюшей за дверь, она бросилась звонить тете Шуре:

– Шура, слушай! Кажется, сработала трава-то та, что ты мне от венца давала!..


Лунопарк раскинулся прямо посреди площади Ленина. В центре выросло колесо обозрение, чтобы пустоплюевцы с высоты птичьего полета могли хорошенько разглядеть крыши окрестных хрущевок, макушки тополей, кучу строительного мусора и магазин разливного пива с подпиравшими стену тремя завсегдатаями и еще одним, шпулявшим мелочь у прохожих. Чуть поодаль скрипела детская каруселька с размалеванными лошадками, крутил центрифугу гигантский фиолетовый спрут, сшибались в безопасном столкновении машинки на автодроме, как желе, дрожал батут. Пустоплюевцы толкались между киосками с мороженым и сахарной ватой, грызли жареную кукурузу, дети куксились, дергая их за руки, и тянули к аттракционам. Тут же по случаю, расположились ларьки с примерами пустоплюевских промыслов: медом, вареньем, копченой рыбешкой, выловленной из озера Синего, и даже магнитиками, изображавшими завод «Атом» На сцене, под надписью «Любимый Пустоплюев», местные коллективы школьников и пенсионеров развлекали публику художественной самодеятельностью. Громыхала музыка.

Катюша Репина несла на тонкой палочке облако сахарной ваты и аккуратно его пощипывала, боясь смазать помаду. От жары вата оплывала и сахарила ей пальцы. Они уже прокатились на колесе обозрения, где Катюша сама решительно взяла Вилкина за руку, побродили между торговых палаток и даже сфотографировались на память.

Вилкину почти не требовалось говорить, Катюша болтала за них обоих. Она жила в Москве, и с ее слов получалось, что московская жизнь была необыкновенной и яркой, хотя в действительности ее зарплаты едва хватало, чтобы оплачивать комнату на окраине города, хозяйка, ядовитая старушенция, боясь перерасхода воды, ввела ограничение на душ и стирку, установила комендантский час и уж, само собой, запретила водить хахалей.

Катюша измучилась и в конце концов решила, что ей нужен муж. Возвращение в Пустоплюев означало в некотором роде капитуляцию: московского жениха сыскать не удалось, и она решила, что сойдет и Вилкин.

Конечно, требовалось немало самоотверженности, чтобы идти к алтарю с избранником, который даже не мог надеть одинаковую пару ботинок или правильно застегнуть рубашку, но бабушка всегда говорила Катюше, что нет такого мужчины, из которого женщина не сделала бы человека.

Так, Вилкин уже послушно нес Катюшину сумочку, помогал ей забраться на механического быка, который, издавая электрический рев, скидывал наездницу, по ее просьбе стрелял в тире, пытаясь добыть плюшевого голубого зайца.

Его томила жара, и как человек, не умеющий развлекаться, он чувствовал себя глупо среди праздной толпы. Понимая, что как-то не очень справляется с ролью кавалера, он решился на отчаянный шаг.

«Средь шумного бала, случайно,
В тревоге мирской суеты,
Тебя я увидел, но тайна
Твои покрывала черты» [5]

– начал он тихонько бубнить в Катюшину спину, одновременно совершая крадущееся движение рукой вдоль ее талии.

– Ой, смотри! Чья это машина? – взвизгнула Катюша, вытягивая шею и вставая на цыпочки, чтобы получше рассмотреть черный хаммер, заворачивавший в сторону Лунопарка.

Вилкин поднял глаза и остолбенел. Хаммер, без сомнения, принадлежал Ряхину, Вилкин даже узнал клыкастую физиономию его водителя, но что-то странное было с этим автомобилем. Хаммер подрулил к Лунопарку вплотную, остановился, и стала видна широкая надпись, тянувшаяся поперек всего заднего стекла: «Служу советскому народу!». Сердце у Вилкина екнуло.

Водитель вышел и отворил дверцу со стороны пассажирского сидения. Опираясь о его руку сухонькой ручонкой, из машины выбралась хрупкая старушенция. В одной руке она сжимала бархатный ридикюль, в другой – сетку с лекарствами. Ее фиолетовые волосы были взбиты в высокую прическу, из которой торчала самоцветная булавка, тонкие губки обозначила лиловая помада, над верхней губой синела бородавка, на пальцах блестели кольца, ножки шаркали в остроносых туфлях на кошачьем каблучке.

Выбравшись, она отошла в сторонку и первым делом осмотрела себя в карманное зеркальце, трясущейся рукой припудрив нос. Вслед за ней из машины полезла еще одна бабуся. Ее круглые щечки румянились от удовольствия. Одета она была в русский сарафан, на голове у нее сидела красная рогатая шапочка – кика. За собой она выволокла балалайку.

– Тетя Шура?.. – ошарашенно произнес Вилкин, узнав свою родную тетку по отцовской линии

– А, Степушка! – воскликнула бабуся с балалайкой, и тут же припечатала ему крепкий поцелуй.

– А тебя я знаю! – лукаво погрозила она пальцем Катюше.

– Что это такое?.. – спросил Вилкин, таращась то на тетку, то на хаммер.

– Социальное такси, – невозмутимо ответила вторая старушенция, извлекая из ридикюля сначала крошечный портсигарчик, затем мундштук. Она вставила сигарету в мундштук, и, зажав его в зубах, трясущейся ручонкой пыталась прикурить. Когда у нее ничего не вышло, она окинула Вилкина презрительным взглядом и сказала:

– До чего деградировали современные мужчины!

Только тут сообразив, Вилкин взял у нее зажигалку и, защищая огонек ладонью, поднес к сигарете.

– Степан, твоя мать ни за что не поверит, когда я ей расскажу! – проговорила тетя Шура. – Вообрази, подъезжает к моему дому вот эта машина, а оттуда… Анфиса Федоровна! Собирайся, говорит – подкину тебя на твое представление, а то что ноги зря бить!.. А машина – это, оказывается, новое социальное такси, представляешь?..

– А я говорила, что рано или поздно их доконаю! – глубоко затянулась Анфиса Федоровна. – Зря я, что ли, столько лет пороги оббивала? Теперь в аптеку и поликлинику только так ездить будем!

– Ой, девочки уже не сцене! – спохватилась тетя Шура.

Действительно, на сцену павами плыли еще три бабуси в русских сарафанах и кокошниках. Тетя Шура, вскарабкавшись на сцену, запела: «Виновата ли я, виновата ли я, что люблю?..».

Остальные бабуси пустились вокруг нее хороводом. Вдруг дверь хаммера задрожала, словно кто-то бился об нее изнутри.

– Ах ты ж! Викторыча-то забыли! – сквозь сигаретный дым просипела Анфиса Федоровна. И тут же, довершая ощущение жути, скрутившее Вилкина, из машины выбрался Ряхин. Зажмурив один глаз, другим, полным ужаса, Вилкин увидел, как, едва выбравшись, Ряхин разинул рот и раскинул в стороны руки.

Бабуси на сцене затянули: «Выйду на улицу, солнце нема…». «Красные девки свели меня с ума» – подхватил Ряхин. При этом колено правой ноги его согнулось, а сама нога стала притопывать.

– Не выдержал все-таки! – сказала Анфиса Федоровна. – Всю дорогу нас песнями развлекал! Жулье он, конечно, зато какой голос – заслушаешься!

Бабуси во главе с тетей Шурой уже тащили Ряхина на сцену, а перед сценой собиралась толпа.

«Раньше гулял я в зеленом саду,

Думал, на улицу век не пойду…» [6]

– пел Ряхин.

Но Вилкин уже не слушал. К глубокому изумлению Катюши, он резко развернулся и бросился бежать. Анфиса Федоровна смерила ее насмешливым взглядом былой красотки:

– В нынешних женщинах совсем нет форсу, – пожала она плечами.


– Да, реквизировал!

Гроссмейстер поджал губы и отвернулся, избегая смотреть на Данильченко, Вилкина и Кулькова.

– А что? – поерзав на стуле, произнес он. – Сколько еще моей Фисочке у них выклянчивать? Она – инвалид, ей положено! Она к Буравкину на приемы уже целый год ходит – не дают! Нет транспорта! Сами машины как перчатки меняют, а нам вот – кукиш!

Он скрутил острую фигу и сунул ее под нос Данильченко.

– А оказывается-то, если пощипать, все найдется… Ну вот я и перераспределил, так сказать, капиталы…

– Да… – протянул Данильченко и, пожав плечами, обернулся к остальным.

– Ну а надпись-то эта дурацкая зачем? – мягко спросил Кульков.

– Надпись – это так… Случайно, по привычке… Ну, простите меня, братцы, простите! Сильно я разозлился! Прям разобрало всего, как представил, что Фисочка моя будет опять пешком шкандыбать! Она ведь только с виду еще фасонистая!

– Да… – произнес Данильченко, – теперь каждый знает, что мэр Ряхин пожертвовал автомобиль на пользу общества. Назад не заберешь. Все окрестное старичье уже дни между собой поделило. Ну а Ряхину-то на чем теперь ездить?

– Да пусть мой «Орленок» забирает! Пожалуйста! Мне не жалко!

– Всеволод Георгиевич, – вмешался Вилкин, – объясните, как Ряхин оказался в машине?

– Ну забыл я его! Забыл!

– Как забыли?

– Вот так: сунул его туда, чтоб под руку не лез, пока надпись эту малевали, и забыл!

– Плохо, плохо, плохо!.. – повторяя, отошел Вилкин.

– Ладно тебе, Степа, – окликнул его Данильченко. – Это еще ничего! У нас народ и не такое видал, его пляшущим мэром не удивишь! Гроссмейстер, скажи, у тебя «Орленок»-то на ходу?

Еще не затихли толки о щедрости пустоплюевского мэра, еще делились пустоплюевцы друг с другом видео с поющим и танцующим Ряхиным, изумляясь сказочной чистоте его голоса, а он уже подал новый повод для разговоров.

Одним безмятежным, солнечным утром мэр города Пустоплюева, бодро крутя педали, подкатил к зданию правительства на свежевыкрашенном и хорошенько смазанном велосипеде «Орленок».

В этот же день на железнодорожном вокзале из спального вагона сообщения «Москва – Пустоплюев» вылез и встал ногами в родную пустоплюевскую грязь Дмитрий Борисович Лялин.

– Черт бы побрал Москву и всех московских! – сказал он. – Слава богу, дома!

10. Лялин приезжает

Лялин Дмитрий Борисович был предан своему Пустоплюеву так же, как жаба предана своему болоту. Только здесь, по его словам, он чувствовал себя человеком. А человеком он был далеко не последним. Это ему принадлежал торговый центр «Новая заря» недалеко от путоплюевского кладбища. Это он держал ресторан «У Ляли» – роскошное место, где стол надо было бронировать заранее, и фитнес-зал «ПоднаЖМИ!». И это он взял подряд на строительство детского оздоровительного лагеря… Впрочем, по порядку.

Разговоры о лагере шли уже давно, под него даже выделялась субсидия. Говорили, что расположится он в живописном местечке на берегу озера Синего. Но когда дошло до дела, участок этот вдруг оказался в аренде у одной из дочек «Лялин-групп», а место строительства будущего лагеря как-то незаметно переползло с озера Синего на берег шумливой реки Поганки, спокон веков обжитой пустоплюевскими автолюбителями.

По итогам конкурса выяснилось, что достойных претендентов не так уж много. В конце концов, выбор пал на одного – достойнейшего из достойнейших – Дмитрия Борисовича Лялина и его компанию «Лялин-групп».

Однако, спустя год, лагерь все еще не был построен, зато на берегу озера Синего заработал кемпинг для склонного к романтике нехоженых троп туриста. Лагерь же существовал только на бумаге, но на бумаге выходило так, что он почти готов, осталось лишь перерезать ленточку.

Лялин рассчитывал разобраться с ним наскоро, оставалось только выгнать взашей пустоплюевских автолюбителей. Он уехал по делам в Москву и был уверен, что к его возвращению вопрос сам собою уладится. Звонок Слепина заставил его призадуматься. Слепин докладывал, что начавшиеся было работы по непонятным причинам остановились, а Ряхин ведет себя странно. Это «странно» не понравилось Лялину, но не сильно взволновало. Однако вскоре Слепин, который долго мялся, подбирая слова, сообщил, что, по всей видимости, пустоплюевский мэр то ли запил, то ли сошел с ума. В качестве доказательства он прислал видео с поющим и танцующим Ряхиным, и фото его автомобиля, битком набитого пенсионерами разной степени дряхлости.

Лялин посмотрел видео и подумал: «Э, нет! Не спятил! На второй срок хочет!». Но то, что Ряхин стал выкидывать коленца как раз, когда Лялин был в отъезде, и то, что одновременно с этим остановился снос гаражей, вселило в него смутное беспокойство. Ряхин неплохо нажился на выделенных деньгах, одновременно получив свою долю с конкурса, кроме того, кемпинг «На озерце» сулил ему некоторое участие в прибылях, поэтому столь резкий поворот мог означать только одно – Ряхин начала предавать. Правда, причины вероятного предательства Лялин пока не нашел: либо Ряхин почувствовал, что запахло жареным, либо… «Не иначе московские подкапываются! – подумал Дмитрий Борисович. – Все они там Юрии Долгорукие – так и смотрят, у кого бы что цапнуть! Только встанет человек на ноги, так обязательно нарисуется какая-нибудь московская харя!».

Так или примерно так размышлял Дмитрий Борисович Лялин дорогой в родимый Пустоплюев. Пока машина везла его с вокзала домой, он любовным взглядом смотрел на проплывавший рядом с кладбищенской оградой торговый центр «Новая заря», на ресторан «У Ляли», на фитнес-зал «ПоднаЖМИ!» и думал: «Не дамся! Хрен им в рыло – все мое!».

С Ряхиным он попытался увидеться в первый же день своего возвращения, но Ряхин оказался неуловим: то он открывал новый детский сад, то летел на жалобу какого-нибудь Горемыки Сироткина из Захудалово-Неезжино, то крохоборски отчитывался за очередную потраченную копейку на местном канале «ПустоплюевТВ». Лялин даже подумал записаться на официальный прием, но плюнул, узнав, что будет сотым в списке сразу за какой-то Анфисой Федоровной.

В конце концов он подкараулил Ряхина, когда тот энергично крутил педали велосипеда «Орленок».

«Похудел сволочь!» – зло подумал Лялин и велел охране брать Ряхина.

Черный седан перерезал пустоплюевскому мэру путь, Ряхин, резко затормозив, перелетел через руль, «Орленок» скатился в кювет.

Два молодца, по виду неотличимые от Дурехина и Некрепова, взяли мэра за плечи и засунули в седан.

– Витя! – сказал Лялин. – Ты никак бегаешь от меня?

Ряхин глядел на него чистыми, голубыми, полными непонимания глазами.

«Черт! – подумал Лялин. – Что он с рожей-то сделал? Ботоксом, что ли, обкололся или бады пьет?».

Ряхину перевалило за сорок, и он начал брюзгнуть – таким помнил его Лялин. Теперь же перед ним сидел совершенно другой Ряхин: бодрый и свежий, как майское утро, он словно помолодел лет на десять. Этот новый имидж Ряхина лишь сильнее укрепил подозрения Лялина.

– Вы меня, наверное, с кем-то спутали? – пробормотал Ряхин.

«Уже открещивается! – подумал Лялин. – Перекупили! Точно перекупили!».

– Нет, Витя, это ты меня с кем-то спутал, – мягко проговорил Лялин. – С дурачком.

Ряхин молчал, глядя на Лялина изумленными, круглыми глазами.

– Витя, сколько мы с тобой дружим? – проникновенно спросил Лялин, положив руку Ряхину на плечо. – Я ведь всю твою подноготную знаю. Я тебя, Витя, до самых потрохов знаю. Кто тебя в люди вывел? С чьей ладони ты кормился? Нехорошо, Витя.

Ряхин молчал, и Лялин, решив, что это хороший знак, продолжал:

– Ну что там с этими гаражами? Может, возникли непредвиденные расходы, так ты скажи – решим, – Лялин глубоко заглянул Ряхину в глаза.

Ряхин снова промолчал, и Лялин подумал: «Гад! – всегда был падок на деньги! Ну да это хорошо, еще посмотрим, чья возьмет! В конце концов, что Москва?.. А мы здесь все свои, друг друга как облупленных знаем».

Охранники Лялина доставали из кювета «Орленка». Ряхин помалкивая стоял на обочине. Лялин говорил ему:

– Я к тебе загляну на днях – через Слепина передам, когда – так ты запиши себе в календарь. Непредвиденные расходы посчитаем.

11. Падение Лялина

Тихий июльский вечер опустился на Гаражи. Стрекотали в траве кузнечики, мотыльки порхали над густым разнотравьем, тонко звенел над ухом комар, прохладой тянуло с журчавшей за порослью черемух и яблонь Поганки. Кульков пригнал с вечернего выпаса гусей, и они с гоготом ходили по двору. Свинья Муся ковыряла рылом землю. Компания стариков во главе с Гроссмейстером резалась в дурака. Желтый свет тек из распахнутых настежь дверей на темную улицу, вырезая, как по трафарету, азартные профили игроков. Глубокая, непроглядная синь окутывала Гаражи со всех сторон.

Глаза Гроссмейстера блестели, руки дрожали, он вскочил и весь подался вперед. Но дед Аркадий, посмеиваясь, уже тянулся к нему с двумя картами.

– На-ко тебе на погоны! – с удовольствием шлепнул он карты на плечи Гроссмейстера.

Тот дернул плечами и насупился.

– Гроссмейстер, тебя долго ждать? – крикнул Данильченко. – Бросай игру! Все готово!

– Да ну вас к черту!.. – Гроссмейстер выбрался из-за стола и выключил свет.

Старики разочарованно загудели и, побросав карты, стали расходиться.

– Ниче-ниче… В любви повезет! – хихикнул дед Аркадий. – Анфисе Федоровне привет!

Гроссмейстер запер гараж, между гаражами Вилкина и Данильченко высунулся сам Данильченко, в руках он держал шампуры с нанизанным шашлыком. Где-то за его спиной алело и дрожало пламя костра.

– Не, ну е-мое, сколько ждать-то!.. – воскликнул он.

Давным-давно позади своего и приятельского гаражей Данильченко сварил мангал, в стороне от мангала, под развесистой и скрюченной черемухой, чтобы придать отдыху интимность, поставил две деревянные скамейки и стол. Лампочка на шнуре освещала собравшихся за столом Вилкина, Кулькова и Пупкова. У ног Кулькова похрапывала Муся, увязавшаяся за ним из загона.

Данильченко обвел любовным взглядом стол, на котором были разложены густо посыпанные солью помидоры, кольца лука, пучки зелени и толстые ломти черного хлеба. В центре в эмалированный тазик он веером выложил шампуры.

– Ну начнем! – довольно сказал он. – Савелий Петрович, разливай!

Кульков разлил:

– Будем! – Пупков, а ты чего? – с набитым ртом проговорил Данильченко, запуская пятерню в горку петрушки. – Язва замучила?

– Не хочу, – сморщился Пупков.

– Да чего ты рожу квасишь? Все же обсудили уже, план есть! Обществу – польза, тебе – народное спасибо и новая звездочка!

Пупков, сипло хекнув, отвернулся. Лицо его перекосило в болезненной усмешке.

– Савелий Петрович, по-моему, он не хочет быть героем, – сыто отвалился назад Данильченко.

– Цыпа-цыпа!.. На, моя хорошая… – Кульков сунул Мусе половинку огурца. – Ничего-ничего, Пупков сейчас испытывает моральное перерождение, а такое любому непросто…

– Да пошли вы! – зло прошипел Пупков. – Думаете, что вы герои?.. Идиоты вы, а не герои! Ну против кого вы воевать вздумали? Против Лялина?! А главное, что?.. Вы думаете, что вы, своей кучкой, можете что-то изменить?..

– И один человек может что-то изменить, – обстоятельно ответил Кульков. – Но для этого он должен быть готов к подвигу. Ты Пупков – трус и крохобор, поэтому тебе не понять.

– Да куда уж нам, сирым! – огрызнулся Пупков. – Ты что думаешь, я не видал таких, как вы? Подвиг, борьба за право!.. Да вы же только орать горазды! А стоит вас маленько прижать, и все!.. – куда весь подвиг делся?..

– Ты, Пупков, конечно, прав. Только Америку ты нам не открыл. Ну да, большинство оно такое, однако историю, на наше счастье, вершит не большинство, а хорошо организованное меньшинство, такое, как мы, и отдельные героические индивиды, такие, как ты, – Кульков хлопнул его ладонью по плечу. – Не надо бояться!

– Да, я боюсь! Боюсь – и мне не стыдно в этом признаться! Только дурак не думает, что будет, если он проиграет!

– Тот не проигрывает, кто не играет, – философски заметил Гроссмейстер, вгрызаясь искусственной челюстью в кусочек мяса.

– Во! Правильно! – широким жестом указал на него Данильченко. – Мне вот интересно, Пупков, а вдруг враг, ты тоже будешь думать, проиграешь ты или нет?.. А если решишь, что проиграешь, лобызаться с ним полезешь, что ли?

– Господи! Какие же вы тупые! Ведь и проиграть можно по-разному. Можно чуть-чуть проиграть, а можно так, что и жить не захочется…

– Это ты тупой, раз думаешь, что в жизни все надо делать по чуть-чуть. Потому у тебя и язва. Но ничего, мы берем тебе на поруки! Мы еще сделаем из тебя человека! За рождение Пупкова!

Данильченко поднес рюмку к губам. Остальные сделали то же самое. Пупков, плюнув, отошел в сторону и, глядя на речку Поганку, стал пинать ногами лопухи. Добрая Муся, пытаясь его утешить, тыкалась пяточком ему в ногу. Ночь опустилась на Пустоплюев. Ночь, после которой майор Пупков и мэр Ряхин навсегда вписали себя в героическую летопись Пустоплюева.


Стоял один из тех летних благодатных деньков, когда кажется, что природа ласково улыбается человеку. Над городом сияло солнце, подсушивая оставшиеся после дождя лужицы, через все небо перекинулась радуга.

Лялин вошел в кабинет, где за огромным дубовым столом сидел Ряхин.

– А погодка-то на зависть, – сказал Лялин. – Грибов будет! Где у тебя?..

Он открыл шкаф, надеясь найти там коньяк, но нашел лишь пустой графин, из шкафчика вылетела муха.

– А ты, Витя, опустился, – сказал он разочарованно, закрывая дверцу. – Ну что там с гаражами?

– Все в порядке, – ответил Ряхин.

– Когда площадка будет готова?

Ряхин молчал, многозначительно поглядывая на Лялина. Лялин взгляд понял. Водрузив на стол кожаный портфель, он выложил перед Ряхиным десять пачек перетянутых резиночками купюр.

– Вот – последний транш, – сказал он. – И надеюсь, на этот раз без фокусов. Мы же с тобой друг друга сто лет знаем, зачем нам воевать? У нас с тобой нерушимый союз – во! – он показал сжатый кулак, – власть и капитал! Ты деньги-то прибери.

Он придвинул к Ряхину пачки банкнот, и в этот момент распахнулась дверь в приемную, распахнулась дверь в переговорную, и из обоих дверей полезли какие-то люди. Лялин еще ничего не понял, а они уже кричали:

– Руки на стол! Дача взятки должностному лицу!

Словно вспышка пронеслась в мозгу Лялина, громы разразились у него над головой.

Он вскочил с перекошенным лицом и, патетическим жестом указывая на Ряхина, воскликнул:

– Иуда!

Он загнанно оглянулся – оба выхода были перекрыты.

– Держи! – крикнул кто-то, но поздно.

Лялин с поразительной для его комплекции скоростью бросился к окну, одним прыжком вскочил на подоконник и, выламывая стекло вместе с рамой, полетел вниз.

На его счастье, он прыгал со второго этажа и оказался на земле почти целым. Поднявшись и приволакивая ногу, он побежал к машине, на ходу крича:

– Юра, заводи!

Юра в черных очках, сидевший в водительском кресле, давно уже отвык от таких поворотов. Последний раз ему кричали: «Юра, заводи!» почти тридцать лет назад, когда звали его «Юра-Шумахер». Тем не менее, он почти рефлекторно сдал назад, потом рванул вперед. Раздалось два выстрела, и машина со спущенными шинами, заюлив, съехала на обочину.

– Стой – стрелять буду! – тоненьким и каким-то не своим голосом проговорил Пупков.

Он стоял, направив пистолет на Лялина. К этой минуте его моральное перерождение если и не завершилось, то находилось, так сказать, в самом разгаре, и Пупков испытывал примерно то же, что человек, больной гриппом.

– Стой! – испуганно повторил он.

Увидев Пупкова, Лялин мгновенно ослаб.

– Заговор! Заговор! – прошептал он, падая на колени.

Пока на улице подоспевшие оперативники крутили Лялину руки, в кабинете Ряхина все еще шла съемка, пересчитывались купюры, составлялся протокол. Встав из-за стола и выпрямившись во весь рост, Ряхин нашел глазами камеру и громко произнес:

– Ряхин не продается!

12. Сын Пустоплюева

На вокзале города Пустоплюева царила сутолока. Никогда прежде не собиралось здесь столько народу. Перед зданием вокзала и на платформе, цепляясь за ограду, притулившись на ступеньках и даже сидя на двух новеньких гипсовых львах, украшавших крыльцо, толпились люди. Из лихо подкатившего хаммера, как горошины из стручка, высыпали какие-то старички и, развернув плакат с надписью «Счастливого пути, сын Пустоплюева!», двинули к перрону. Возглавлявшая колону тетя Шура тащила в руках сумку с гостинцами в дорогу для «сына Пустоплюева». За ней, стараясь не терять форсу, шаркала Анфиса Федоровна, губы ее завязались в тугой пурпурный узелок, многоцветная бабочка переливалась в фиолетовых волосах.

Когда послышался гудок и отдаленный шум поезда, толпа пришла в волнение.

Впервые проезжая мимо Пустоплюева, мы увидели отнюдь не радостную картину. Что же теперь?

«Пустоплюев…» – читает любопытный пассажир, высунувшись в окно. Новенькое здание вокзала блестит как вощенное. Два флага развеваются над ним: один – государственный, другой местный, изображающий некоего атланта, на плечах своих вздымающего Пустоплюев. За здание вокзала убегает прекрасная асфальтовая дорога. По дороге мчится человек на велосипеде – бывший мэр Ряхин.

Едва увидев Ряхина, толпа заозиралась, загудела. Он слез с велосипеда и, пожимая руки, собирая охапки гладиолусов и астр, ибо стоял сентябрь месяц, стал протискиваться к перрону.

Тетя Шура и Анфиса Федоровна, выступив вперед, торжественно всучили ему дорожную снедь и последние напутствия.

Помахивая ему вслед, тетя Шура всплакнула:

– Эх, вот бы всякий мэр таким был! И зачем только его от нас забрали?

– И в Москве люди дельные нужны, – наставительно ответила ей Анфиса Федоровна.

Нет ничего вечного в этом мире, и конец приходит не только плохому, но и хорошему. Срок мэрства Ряхина подошел к концу. И тут пришла бумага из Москвы: в столице Ряхина ждал новый высокий пост.

Пустоплюевский обыватель приуныл. Правда, что начал Ряхин не очень, и всякие темные слушки ходили вокруг него, зато как показал себя в последний год. За короткий срок были отремонтированы дороги, достроены дома для очередников, а расселенные бараки специалистов (то ли металлургов, то ли агрономов) объявлены памятниками культуры быта, и, говорят, на их месте собираются создать пустоплюевскую этнодеревню. Ленин на площади Ленина больше не указывает в неопределенное будущее, а указывает на совершенно конкретный новенький дом культуры. Кроме того, из новостей вы, наверняка, знаете, что мэр Ряхин пожертвовал свой особняк с бассейном и конюшней под детский оздоровительный лагерь. И если вам случится проезжать мимо дома с античным портиком, то первое, что вы увидите, – это плакат, изображающий благодарную ребятню вокруг мэра Ряхина. А в демократичности Ряхин дошел до того, что не только разъезжал по Пустоплюеву на велосипеде – пример, которому невольно должны были последовать и все остальные чиновники – но и не гнушался выступать вместе с местным вокально-инструментальным ансамблем «Ягодка» на городских мероприятиях, и всякий пустоплюевец вам скажет, что не сложись у Ряхина такая блестящая политическая карьера, он не посрамил бы звания «сына Пустоплюева» ни в Большом, ни в Малом театрах.


На вокзале, дожидаясь отправления поезда, стояли четверо. Среди них возвышалась фигура Данильченко, на его шее сидел малец, похожий на него как две капли воды и грыз прорезавшимися зубами вареную кукурузу. Кульков держал на поводке свинью Мусю, на Мусиной шее его жена заботливо повязала большой розовый бант. Муся, вступив в брачные отношения с кабаном Леньки Карпова, Ахиллом, произвела на свет дюжину здоровых поросят, и, кроме того, взяла первый приз на сельскохозяйственной выставке, куда возил ее Кульков. Гроссмейстер был не так счастлив: его семейная жизнь изменилась самым непредсказуемым образом. Анфиса Федоровна начала посещать курсы аргентинского танго при новом пустоплюевском ДК, и теперь целыми днями разъезжала на хаммере в обществе некоего восьмидесятилетнего Глушкова. Рядом с Вилкиным стояла его мать, Надежда Ивановна, но пришла она сюда отнюдь не ради Ряхина. Увы, на том же поезде, что и бывший Пустоплюевский мэр, уезжала обратно в Москву Катюша Репина, теперь уже Филимонова.

– Ах, Степушка! – говорила Надежда Ивановна сыну. – И зачем ты тогда от нее убежал! Ведь этот дурак Филимонов тебе и в подметки не годится!

Уезжала Катюша не только с Филимоновым, но и с ребеночком, названным, как и заповедовала Надежда Ивановна, Матвеем, но – о, горечь разочарования! – был этот новорожденный Матвей вовсе не Степановичем, а каким-то Альбертовичем. Тьфу!

– Степка, а эта новая фиговина не подведет? – спросил Данильченко, стряхивая с головы кукурузное семечко, которым Петр Егорыч плюнул ему прямо в темя.

– Я тестировала ее тысячу раз, – ответил Вилкин. – Она работает через спутник – Ряхин может уехать хоть в Африку, а система все равно его найдет.

Московская бумага поначалу немало озадачила пустоплюевскую четверку. Основной вопрос состоял в том, сможет ли система Вилкина одолеть такие большие расстояния. Впрочем, справедливости ради надо сказать, что по истечении года вмешательства гаражного кооператива «Пустоплюевский автолюбитель» в деятельность мэра Ряхина почти не требовалось. Как и предсказывал Вилкин, спустя время поведенческие реакции закрепились, сформировав устойчивые шаблоны, которые охраняли Ряхина крепче самых твердых моральных принципов. Так что Кульков, подводя итог совещанию, сказал:

– Пусть едет! Надо же, чтобы и в Москве был истинно народный избранник.

Одного Лялина, который и поныне сидит в тюрьме, не удивило назначение Ряхина, и он лишь печально сказал своему соседу по камере, бывшему главе отдела по экономическому развитию Слепину: «Объегорила нас Москва!».

Остановился поезд. Ряхин легко запрыгнул внутрь и стал махать на прощанье городу, который вскормил его и воспитал. Вся вокзальная площадь всколыхнулась, зашумела в ответном движении. Поезд тронулся, поехал, набрал скорость и в конце концов скрыл от нас и разукрашенное здание вокзала, и плакат «Счастливого пути, сын Пустоплюева!», и пустоплюевских автолюбителей, и сам городок Пустоплюев, затерявшийся где-то в российской географии.

Об одном лишь забыли мы рассказать. О подполковнике полиции Пупкове. Говорят, его моральное перерождение полностью завершилось, и теперь коллеги и начальство зовут его «Неподкупный Пупков». А если вы не верите, так что же, и не такие чудеса бывают на свете!

## Вурдалачиха Степановна

1. Отец Григорий прибывает

Отец Григорий перекрестил лоб и полез из поезда на перрон.

Осторожно пятясь задом, волоча чемодан и нащупывая пяткой ступеньку, он стал спускаться с крутой подножки. Надо было спешить. Проводница предупредила его, что поезд в Пустоплюеве стоит всего две минуты.

Действительно, едва он оказался на платформе, поезд тронулся. Священник достал из кармана платок, вытер лоб и огляделся. Прямо перед ним возвышался приятный зеленый теремок, украшенный белыми гипсовыми львами и несколько покосившейся надписью: «Пустоплюев – наша гордость!» – здание вокзала. За ним торчали пыльные липы и тощие пирамидальные тополя. Начинало смеркаться, и весь окружающий пейзаж потихоньку уходил в тень. Только на горизонте еще горела тревожная оранжевая полоска.

Отец Григорий оказался единственным пассажиром, сошедшим на станции «Пустоплюев». Некоторое время он стоял на перроне и растерянно озирался, надеясь увидеть встречающего. Но встречающего не было, только уборщица, показавшись в дверях, плеснула за порог ведро.

Отец Григорий начал тревожиться. Телефон ловил плохо, а Маргарита Сергеевна не брала трубку. Не зная что и думать, он хотел уже позвонить с вокзала, когда к площади, лихо вжихнув колесами, подкатил черный внедорожник. Взметнулся столб пыли, отец Григорий чихнул. Дверца со стороны водительского сиденья распахнулась, и навстречу ему вышел необыкновенно прямой и щеголевато одетый пожилой джентльмен. Он не спеша обошел машину, открыл багажник, заднюю дверцу и сделал приглашающий жест рукой.

– Ну слава Богу! – перекрестился отец Григорий. – А я уж, грешным делом, подумал, что про меня забыли! Вы от Маргариты Сергеевны?

Джентльмен достоинством оправил пиджак и как-то многозначительно произнес:

– Нет, я от Анфисы Федоровны.

«Кто такая Анфиса Федоровна?» – подумал отец Григорий, вслух же сказал:

– Странно, я ни о какой Анфисе Федоровне не слышал… Меня Маргарита Сергеевна приглашала.

– Маргарита Сергеевна не приедет, – коротко ответил пожилой джентльмен.

– Ну а она меня хоть ждет?.. – отец Григорий засомневался, нет ли здесь ошибки.

– Ждет, – сухо заверил встречающий.

– Фу! Значит, все-таки вы за мной! – выдохнул отец Григорий и довольный полез в автомобиль.

– Хорошая у вас машина, – сказал он, устраиваясь в салоне.

– Она не моя, – глухо отозвался водитель.

– А чья же?

– Общественная.

Когда они тронулись, отца Григория тряхнуло и вдавило в кресло.

– Простите, а сколько вам лет?.. – снова принимая подобающую его сану позу, спросил он. Возраст провожатого, который так лихо вел машину, вдруг начал его смущать.

– Восемьдесят будет, – ответил тот.

Свет он не включал, и в салоне царил полумрак.

– И что, в таком возрасте все водите?.. – опасливо поинтересовался отец Григорий.

– Вожу, – не смутившись, ответил тот. – Я еще и на шарикоподшипниковом заводе работаю…

– Ясно… – протянул священник. – А как вас зовут?

– Глушков, Яков.

– Иаков, значит. А я – отец Григорий… А что же, Иаков, над немощной уже кто-нибудь читал?..

Иаков как-то странно покосился на него в зеркальце.

– Никто не читал, – ответил он. – Вы первый будете.

Отцу Григорию хотелось узнать, почему никто не читал, и что конкретно делает немощная, так как Маргарита Сергеевна не посвятила его в детали, но собеседник был явно нерасположен к разговору: он либо молчал, либо отделывался сухими фразами.

За окном тянулись все какие-то черные низкорослые кусты, один раз дорогу перебежала собака, колыхнулась занавеска на окне.

– Ехать вообще далеко? – с некоторым беспокойством спросил отец Григорий.

Водитель не ответил, и у отца Григория вдруг заныло сердце. Все разом бросилось ему в голову: и заминка на вокзале, и странное поведение встречающего, и то, что везли его по каким-то безлюдной местам…

– Мы едем по окраине, да?.. – спросил он. – Не по главной дороге?..

– Это и есть главная, – ответил водитель.

«Ложь, ложь!» – с отчаяньем подумал отец Григорий. Но в этом момент кусты расступились, и внедорожник вырулил на круглую площадь, окруженную домами и украшенную памятником Ленина.

Вдалеке, напротив большого здания, стояла кучка людей и зачем-то светила перед собой фонариками.

Увидев площадь, здание и людей, отец Григорий выдохнул. Внедорожник начал притормаживать и совсем остановился. Отвлекшись, отец Григорий не заметил, как водитель вышел. Тут же распахнулась дверца, позади громко щелкнул багажник. Отец Григорий завозился с ремнем, думая, дай бог ему такую прыть в восемьдесят.

Выбравшись, он увидел, что чемодан стоит на земле, а водителя уже нет. Внезапно багажник захлопнулся, машина тронулась.

– Спасибо! – крикнул вдогонку отец Григорий, гадая, как это Иаков успел так шустро забраться обратно.

Шурша колесиками, он двинулся прямо к площади. Теперь он мог разглядеть, что там собралось пять человек. Полноватая, плаксивого вида женщина испуганно жалась к угрюмому мужчине с залысинами на лбу. Нетерпеливо переминался с ноги на ногу человек в покосившемся галстуке. Раздраженно ходил туда-сюда мужчина с суховатым, желчным лицом. На голове у него торчал шахтерский фонарик.

– А между тем уже седьмой час! – сказал он останавливаясь. – Маргарита Сергеевна, как хотите, а я – домой!

На него зашипела невысокая, кругленькая женщина с лаковым безе на голове.

– Игорь Алексеевич, вы опять! Мы это уже обсуждали, вы – с нами!

– Нет, объясните мне, зачем я здесь? Ладно, они – родственники, а я?.. Я даже не психиатр, я – терапевт!

– Но вы видели…

Игорь Алексеевич наклонился над ней, как будто бы хотел клюнуть.

– Я, дорогая Маргарита Сергеевна, не знаю, что я видел… Я, многоуважаемая Маргарита Сергеевна, работаю от зари до зари, у меня в глазах рябит!..

– Маргарита Сергеевна, – вмешался мужчина в покосившемся галстуке, – я хоть и не разделяю эмоций доктора, но ожидание наше затянулось. А время, как известно, – деньги! У меня завтра госкомиссия, а вся линия стоит!

– Уважаемый директор шарикоподшипникового завода… – раздраженно проговорила Маргарита Сергеевна.

– Кучколазов, – напомнил тот.

– …Кучколазов, мы ждем батюшку… Некрепов уехал на вокзал, скоро он вернется и тогда…

Раздался ядовитейший смех врача-терапевта, Игоря Алексеевича:

– Нет, это просто цирк какой-то! Мракобесие! Вы что, всерьез думаете, что здесь нужен поп?.. Я сейчас сам пойду – надоело!..

И он, действительно, сделал несколько шагов в сторону возвышавшегося позади здания.

– Толя! Останови его! – испуганно взвизгнула плаксивая женщина. – Там же мама!

Толя сделал неуверенную попытку схватить доктора за рукав. В этот момент отец Григорий вышел на свет.

– Чады, не ссорьтесь! – миролюбиво произнес он. – Я уже здесь!

Услышав это, женщина подпрыгнула, доктор замер, замер и Толя, тянувший к нему руку.

– Отец Григорий? – протиснулась вперед Маргарита Сергеевна. – Вас что, не встретили?

– Почему не встретили? Встретили, – проговорил отец Григорий.

– А Некрепов где тогда? – Маргарита Сергеевна беспокойно поискала кого-то глазами.

– Какой Некрепов? – пожал плечами отец Григорий. – За мной этот ваш, Глушков, приезжал. Там, за памятником высадил… Милый старичок…

Отец Григорий неопределенно махнул рукой. Вторая половинка Толи испуганно переглянулась с самим Толей. Директор Кучколазов тихо выругался. Лицо Маргариты Сергеевны оплыло вниз, и на ее побледневших щеках отчетливо проступили румяна.

– А Некрепов где? – вновь бестолково повторила она.

– Да говорю же, не было никакого Некрепова, – ответил отец Григорий. – Где бесноватая?

Маргарита Сергеевна все еще растерянно искала глазами Некрепова, будто надеялась, что отец Григорий спрятал его за спиной, поэтому вместо нее ответил лысоватый Толя:

– Там… – махнул он рукой в сторону темнеющего позади ДК и добавил: – Это теща моя. Ну-ну, Люба…

– Мама всегда была такая смирная… – всхлипнула Люба.

При этих словах Толя не выдержал и криво усмехнулся.

– А я говорил, что твоя мать себе на уме…

– Ничего, это мы поправим с божьей помощью, – отец Григорий обстоятельно расстегнул чемодан, достал из него требник и кадило. – Ну, ведите меня к рабе божией Александре!

– Погодите, отче! – переполошилась Маргарита Сергеевна. – А фонарик?.. Игорь Алексеич, дайте свой…

– Кто с верою идет, тому Господь Бог дорогу освещает, – назидательно проговорил отец Григорий, но тем не менее позволил Маргарите Сергеевне надеть ему на лоб шахтерский фонарик.

# Примечания

1

«Песня о Родине», стихи В.И. Лебедев-Кумач, музыка И.О. Дунаевский

2

«Я люблю тебя, жизнь», стихи К.Я. Ваншенкин, музыка Э.С. Колмановский

3

Варшавянка, русский текст Г. М. Кржижановский

4

«Черный ворон», русская народная песня

5

«Средь шумного бала, случайно», А.К. Толстой

6

«Выйду на улицу», русская народная песня