# Синдром Вертера

Сорока Владимир

Лев Орлов – звезда true-crime подкастов. Его голос знает вся страна, а его версии нераскрытых преступлений сводят с ума миллионы. Однажды его вымысел становится ужасающей реальностью: появляется убийца, который в точности воспроизводит сцены из его выпусков. Но он копирует не только факты, но и художественные детали, придуманные Львом.

Теперь в паре с капитаном полиции Ириной Семёновой, которой чужды его медийные игры, Лев вынужден охотиться на самого преданного слушателя. Чтобы остановить его, Орлову придется признать: между творцом и его творением тонкая грань, а цена за вирусную славу может оказаться слишком высокой.

## Глава 1 Премьера


Лев Орлов стоял у массивного панорамного окна своей студии, глядя на ночной город, раскинувшийся внизу, как россыпь холодных бриллиантов. За стеклом царила привычная, умиротворяющая жизнь мегаполиса – огни машин, мерцающие окна небоскребов, далекие гудки. Но внутри него все было перевернуто с ног на голову. Необъяснимая, глухая тревога, подступавшая к горлу, была сильнее любого предэфирного волнения. Это было похоже на творческое похмелье, но гораздо хуже – похмелье души.

Он только что закончил последнюю правку сценария к вечернему эфиру, и от слов, которые ему предстояло произнести, остался горький, металлический привкус. «Симферопольский Кукловод» – дело, которое он раскапывал месяцами, вдруг показалось ему не просто историей, а живым, дышащим чудовищем, которое он вот-вот выпустит на свободу. Он чувствовал ответственность, да, но не журналистскую, а какую-то древнюю, мифическую, словно он дерзнул прикоснуться к тайне, не предназначенной для смертных.

Он закрыл глаза, пытаясь отдышаться, и вдруг, с пугающей четкостью, увидел другое лицо. Не безликую жертву из давнего дела, а молодую женщину с испуганными, по-детски широко распахнутыми глазами. Свидетельница. Ее имя было Марина, кажется. Он встречался с ней всего раз, восемь лет назад, когда делал свой первый, еще неуклюжий репортаж о серии краж в элитном поселке. Он тогда, жаждая сенсации, умолчал о ключевой детали ее показаний, выставив историю в более выгодном для драматургии свете. Его материал стал вирусным, а ее – осмеяли в соцсетях, обвиняя во лжи и истерии. Через месяц ее нашли в гараже с перерезанными венами. В предсмертной записке она писала, что не может больше жить, когда ее слово ничего не значит. Ее слово. Его слово. Лев сглотнул ком в горле, резко отвернувшись от окна. Эта тень прошлого преследовала его годами, обостряясь перед самыми важными эфирами. Он давно научился ее заглушать – работой, вином, шумной похвалой команды. Но сегодня она была особенно навязчивой.

«Лев, все готово. Проверяю связь». Голос Алексея, прозвучавший из наушников, вернул его в реальность. Ровный, безэмоциональный, технократичный – идеальное лекарство от любых метафизических терзаний.

Лев кивнул, хотя знал, что Алексей его не видит, и направился к своему месту в студии. Его королевство. Его святилище. Пространство было выдержано в строгих, почти минималистичных тонах: звукопоглощающие панели на стенах, профессиональное световое оборудование, японский микрофон на противовибрационной стойке – его личный фетиш, стоивший как хороший автомобиль. Он поймал свое отражение в матовой поверхности микрофона: усталые глаза, идеально подстриженная трехдневная щетина, темные волосы с проседью, уложенные с нарочитой небрежностью. Сорок лет. Сорок лет, из которых последние пятнадцать он тщательно выстраивал этот образ – «творческий прагматик», доступный гений, разгадывающий тайны прошлого для миллионов. Каждая деталь, от дорогих, но скромных на вид кожаных ботинок до простой футболки без логотипов, работала на этот образ. Контроль. Всегда полный контроль.

«Пять минут до эфира, Лев», – доложила Лиза, появившись в дверях с планшетом в руках. Ее деловой костюм был безупречен, взгляд – собран и ярок. «Онлайн-статистика уже зашкаливает, количество предзаказов побило все рекорды. Давление чувствуешь?»

«Только приятное», – солгал Лев, заставляя уголки губ поползти вверх в подобие улыбки. Контроль.

«Тогда я пойду наводить последние глянцы на наш пиар», – бросил Олег, проходя мимо с двумя телефонами в руках. Его ухоженное лицо сияло предвкушением финансового триумфа. «После эфира – шампанское, маэстро. Заранее поздравляю».

Лев остался один в студии. Он надел наушники. Тишина в них была абсолютной, вакуумной. Он сделал глубокий вдох, ощущая, как знакомый ритуал превращения начинает действовать. Лев Орлов, человек с его сомнениями, страхами и призраками прошлого, медленно отступал, растворялся. Его место занимал Рассказчик. Голос. Тот, кто не сомневается, а знает. Кто не боится, а ведет за собой в самые темные уголки человеческой души.

«Тридцать секунд. Музыка по готовности, Алексей», – сказал он в микрофон.

«Готово», – послышался в наушниках лаконичный ответ.

Лев прикрыл глаза, отбрасывая последние остатки себя. Когда он открыл их, в студии не осталось никого, кроме Рассказчика.

«Три… Два… Один… Музыка».

Из наушников полилась та самая, фирменная заставка – тревожный, низкий виолончельный мотив, на который накладывался шепот, шорох переворачиваемой страницы и едва слышный, леденящий душу смех. Алексей был гением. Он не просто сводил звук, он ткал аудиополотно, в которое хотелось завернуться с головой, даже если оно вызывало мурашки. Это была не музыка, это была аудио-ловушка.

Софиты мягко залили его светом, отсекая от внешнего мира, создавая капсулу, где существовали только он, микрофон и миллионы невидимых слушателей.

«Здравствуйте. Это Лев Орлов. И это… «Незакрытое дело». – Пауза. Выверенная, идеальная, заряженная ожиданием. Его палец бессознательно застучал сложенным ритмом по краю стола – нервная привычка, которую он тщательно скрывал от камер. – «История, которую вы услышите сегодня, преследовала меня годами. Она оставляла следы в моих снах и в моих мыслях в самые неожиданные моменты. История, которая, быть может, не закончилась. Симферопольский Кукловод».

Он говорил. Его голос тек, как темная, густая вода, то замедляясь, то ускоряясь, обтекая факты и вкрапляя в них отточенные до блеска домыслы. Он не просто пересказывал дело двадцатилетней давности. Он воскрешал его. Он вдыхал жизнь в пыльные папки, дарил имена и голоса безликим жертвам, вкладывал в уста маньяка монологи, которые тот никогда не произносил, но которые так хотели услышать слушатели. Он играл на их нервах, как виртуоз на струнах, выжимая нужные эмоции – страх, сострадание, жуткое любопытство.

«Он не просто убивал, – снизил голос до интимного, доверительного шепота Лев, и Алексей тут же добавил едва слышный, крадущийся шорох. – Он ставил спектакль. И каждая его жертва была актером в самой жуткой пьесе на свете. Он оставлял их в неестественных, вычурных позах, словно режиссер, недовольный мизансценой. Он был художником, а его холстом была человеческая смерть».

За стеклом, в полумраке контрольной комнаты, застыли трое. Лиза сжимала в руке планшет, ее пальцы порхали по экрану, отслеживая взлетающую онлайн-статистику. Олег стоял вальяжно, прислонившись к стеллажу, с самодовольной улыбкой человека, наблюдающего, как растет его банковский счет. И Алексей. Сгорбленный, почти невидимый за своими тремя мониторами, уткнувшийся в них взглядом, будто в окно в другое измерение. Его пальцы бесшумно касались регуляторов, подчищая малейшие шумы, усиливая нужные обертоны.

Лев подошел к кульминации. Он откинулся на спинку кресла, позволив паузе растянуться, давая Алексею ввести едва слышный, нарастающий гул, похожий на отдаленный шум толпы или нарастающую бурю.

«А что, если он смотрит на нас прямо сейчас? – прошептал Лев, и его палец снова застучал по столу. – Что, если он просто ждал, когда его историю расскажут должным образом? И если бы он убивал сегодня… его жертвой стала бы не просто женщина. Она стала бы архетипом. Символом. Он оставил бы ее в позе, напоминающей античную статую, с маской скорби на лице и свитком пустых обещаний в руках. Как памятник тщетности всего сущего».

В этот самый момент, произнося слова «маска скорби», Лев увидел, как Алексей за стеклом будки замер. Пальцы звукорежиссера, только что порхавшие по регуляторам с ювелирной точностью, остановились, зависли в воздухе. Он не двигался, уставившись в один из мониторов, его взгляд был отрешенным и в то же время невероятно сосредоточенным, словно он увидел в словах Льва не метафору, а прямое руководство к действию, божественное откровение. Эта одержимость, это полное поглощение были видны здесь же, в этой внезапной, полной остановке. Казалось, он даже перестал дышать.

Лев на секунду сбился, застигнутый этим странным поведением, но многолетняя привычка брать верх над эмоциями заставила его продолжить, вывести историю к мощному, заранее отрепетированному финалу.

Он закончил. Музыка заиграла финальный, пронзительный аккорд и медленно затихла, растворившись в тишине. В наушниках на несколько секунд воцарилась абсолютная немая сцена, а потом ее взорвали оглушительные аплодисменты и смех команды, ворвавшиеся в эфир. Лев снял наушники, ощущая привычный, сладкий прилив адреналина, заливающий усталость и тревоги. Он механически проверил часы на запястье – не чтобы узнать время, а по успокаивающей привычке, ритуалу, знаменующему возвращение из путешествия в темные миры.

Дверь в студию распахнулась. Лиза, сбросив маску невозмутимости, ликовала, тыча пальцем в планшет с зашкаливающими цифрами онлайн-аудитории. Олег уже распаковывал бутылку дорогого шампанского с таким видом, будто это он только что произнес тот монолог.

«Браво, маэстро! – Олег налил бокал и протянул ему, другой рукой похлопывая по плечу. – Мы с тобой в очередной раз вошли в историю! Это наш козырь. «Блогер-провокатор» – это же гениально! Ты заставил их сомневаться, бояться, верить!» Его улыбка была широкой, искренней в своем цинизме, но в глазах не было ни капли тепла, только холодный расчет и удовлетворение от удачной инвестиции.

Лев взял бокал, позволив себе расслабиться и улыбнуться. Он сделал глоток, ощущая сладковатый, пузырящийся вкус победы. Да, он сделал это. Он снова превратил чужую трагедию в шедевр, в перформанс, в товар. Он был на вершине. Он был богом в этом маленьком, звукоизолированном мире.

«Спасибо всем, – отдал он должное команде, поднимая бокал. Его взгляд скользнул по грифельной доске, висевшей в студии, где цветными мелками была нарисована сложная, похожая на паутину схема связей по делу «Кукловода». – Алексею – за гениальный звук, без тебя это был бы просто текст. Лизе – за терпение и железную выдержку. Олегу… за веру в продукт и в наши общие сверхдоходы».

Пока другие смеялись и праздновали, он потянулся к телефону, который всю трансляцию лежал в беззвучном режиме. Экран был завален десятками уведомлений. Восторженные комментарии, репосты, приглашения в эфиры, предложения о сотрудничестве. Его палец автоматически скользил по экрану, очищая лавину признания. Он чувствовал привычную опустошенность, которая всегда накатывала после эфира – синдром отмены после мощного выброса адреналина, осадок от погружения в темноту.

И среди этого яркого, шумного потока – одно сообщение. От незнакомого номера. Без подписи. Без эмоций. Просто сухой, лаконичный текст, который он прочитал с легким, привычным раздражением.

Незнакомец: Вы были так близки к истине. И так далеки.

Лев усмехнулся. Очередной тролль. Или сумасшедший фанат, пытающийся привлечь внимание поэтичными глупостями, поймать кусочек его внимания. Он стер сообщение, как стирал сотни других. Мусор. Информационный шум, белый шум современности, который надо игнорировать, чтобы не сойти с ума. Он отложил телефон и вернулся к празднующей команде, чтобы долить шампанского в свой никогда не допитый до конца бокал.

Он не знал, что только что стер не троллинг, а первое предупреждение. Первую ниточку, которая вела в самую густую тьму. Он стоял на пике славы, не подозревая, что его слова уже перестали быть просто словами. Они сорвались с цифровых страниц подкаста, преодолели барьер экрана и обретали плоть и кровь в подмосковной ночи. Его вымысел, его метафоры, его художественные образы готовились стать чьей-то жуткой, буквальной реальностью. А его собственная, такая выстроенная и контролируемая жизнь, должна была в одночасье превратиться в кошмар наяву, где он из бога маленькой студии станет заложником и соучастником чужого безумия.

## Глава 2 Первый акт

Рассвет в коттеджном поселке «Пески» был холодным и безжизненным, как аквариум после смерти всех рыбок. Октябрьское солнце, бледное и невыразительное, медленно поднималось над горизонтом, отбрасывая длинные, искаженные тени от подстриженных под линеечку живых изгородей и кованых ворот, увенчанных золочеными гербами. Утренние лучи скользили по безупречно ухоженным, изумрудным газонам, выхватывая из предрассветного полумрака неестественную, гнетущую тишину, которую нарушали лишь щелчки цифровых фотокамер, шипение полицейских радиостанций и приглушенные, почти шепотом, голоса оперативников. Сюда, в этот заповедник частной собственности и отгороженного от всего мира богатства, за трехметровые заборы с колючей лентой и системами видеонаблюдения с датчиками движения, не доносился ни единый звук с оживленной трассы, проходившей всего в километре. Здесь, в этом царстве показного совершенства и тотального контроля, было совершено жестокое, вычурное и театральное преступление, словно насмешка над самим понятием приватности и безопасности.

Ирина Семёнова с силой захлопнула дверцу служебной машины, и этот резкий, сухой звук гулко разнесся в утренней тишине, словно выстрел. Ее лицо, обрамленное темными волосами, убранными в тугой, безупречный пучок, оставалось каменной маской профессионального спокойствия, но внутри все сжималось от знакомого, холодного напряжения, подступавшего к самому горлу. Она всегда, с самых первых дней работы, не любила выезды в такие места. Эти стерильные, отгороженные от реальности миры элитных поселков со своими тщательно оберегаемыми секретами, показным благополучием и глухой, стеной отчужденности. Все здесь – от идеально подстриженных кустов самшита до фасадов домов из дорогого, шлифованного камня – было частью продуманного до мелочей представления, жизненного спектакля для избранных. И сейчас на эту сцену вышла смерть, и ее выход был обставлен с тем же маниакальным вниманием к деталям.

Ее движения были отработаны до автоматизма, доведены до мышечной памяти: белые бахилы, натянутые на практичные кожаные полуботинки, тонкие латексные перчатки, мгновенная, сканирующая оценка обстановки. Профессиональный аскетизм был ее философией, единственно возможной защитой против ежедневно обрушивавшихся на нее ужасов работы. Темный, строгий костюм из немнущейся ткани, никаких украшений, кроме простых сережек-гвоздиков, часы с металлическим браслетом – не для красоты, а для точности. Служебная униформа, намеренно стиравшая индивидуальность, превращавшая ее в инструмент. Сумка через плечо – практичная, вместительная торба из прочного, водоотталкивающего материала, где каждая мелочь, от блокнота до пробирок для забора образцов, имела свое строго отведенное место. Порядок. Тотальный, почти болезненный порядок как единственный щит от хаоса преступлений, человеческих трагедий и абсурда, с которым она сталкивалась каждый день.

К ней быстрым шагом направился молодой оперативник, лицо которого было покрыто мелкими каплями пота, несмотря на утреннюю прохладу. В его глазах читалась смесь усталости и возбуждения.

«Капитан Семёнова, прибыли. Жертва – Анна Кривошеина, двадцать четыре года. Хозяйка дома. Обнаружила горничная, когда пришла к семи утра. Дверь в дом не заперта – что само по себе крайне странно для этого района и этого времени суток. Никаких признаков взлома».

Ирина кивнула, коротко и деловито, поправив несуществующую прядь волос. Ее взгляд, холодный и цепкий, как у хищной птицы, скользил по периметру, фиксируя малейшие детали: исправные фонари ночного освещения, углы обзора камер видеонаблюдения, дорогой, но функциональный коврик у парадного входа. Ничто не нарушало картины стерильного, дорогого благополучия, кроме того особого, почти физически ощутимого ощущения пустоты и нарушения, которое всегда витало в воздухе там, где побывала насильственная смерть. Оно было знакомо ей, как собственное отражение в зеркале.

Она переступила порог в бахилах, и ее обдало волной спертого, неподвижного воздуха, пахнущего дорогим парфюмом с нотами сандала, ароматическими свечами и чем-то сладковатым, неприятным, глубоко органическим, что она безошибочно узнала – запахом смерти, смешанным с запахом свежей крови. Гнетущая тишина внутри нарушалась лишь шепотом оперативников, щелчками фотоаппаратов, фиксирующих место преступления с разных ракурсов, и тихим жужжанием техники.

Гостиная поражала своей стерильностью и дороговизной. Интерьер в стиле хай-тек: полированные поверхности черного мрамора, геометрические линии мебели из хромированной стали и матового стекла, полное, тотальное отсутствие личных вещей, безделушек, следов обычной человеческой жизни. Это был не дом, а выставочный образец из журнала по дизайну интерьеров. Безупречный, выверенный до миллиметра порядок был разрушен одним-единственным, чудовищным элементом, вписанным в этот идеальный мир с той же педантичностью, с какой он был создан.

Мысленно фиксируя детали, Ирина медленно, почти крадучись, двигалась по комнате, ее глаза сканировали пространство, выхватывая каждую мелочь:

Тело молодой женщины было расположено в самом центре просторной гостиной, на роскошном персидском ковре с сложным восточным орнаментом. Поза была тщательно выстроена, каждая линия тела, каждый изгиб были подчинены некоему строгому, но неочевидному замыслу. Это не была поза случайно упавшего человека; это была поза, в которую кого-то уложили с маниакальным вниманием к деталям.

Правая рука была вытянута вперед, ладонь раскрыта в неестественном, почти театральном жесте, пальцы сжимали свернутый в тугой свиток из состаренной пергаментной бумаги. Левая рука была изогнута в локте, ладонь прижата к груди, пальцы согнуты, создавая впечатление слабого, последнего сопротивления, отторжения.

Голова была откинута назад под идеальным углом в сорок пять градусов, шея вытянута, мышцы напряжены, как у балерины в сложной позе. На лице – гипсовая маска с застывшим, идеализированным выражением скорби, которая так плотно прилегала к коже, что казалась второй кожей. Сквозь узкие прорези для глаз были видны прикрытые веки.

Ноги были вытянуты с математической, почти нечеловеческой точностью, носки направлены в разные стороны, что добавляло позе дополнительную, тревожащую дисгармонию. Одежда – дорогой, шелковый халат – была без единого повреждения, и даже его складки были расположены симметрично, будто их тоже тщательно расправили.

Криминалистические наблюдения: Ирина мысленно, не отрывая взгляда от тела, составляла список, отмечая время начала активного осмотра – 8:17:

Полное отсутствие видимых признаков борьбы… Не было обнаружено и видимых повреждений, ран или ссадин на одежде и открытых участках тела. Ковер под телом был чистым, без следов грязи, вытертостей или заломов. Предварительное измерение температуры тела специальным электронным термометром показало +24°C, что, с поправкой на температуру в помещении, указывало на время смерти примерно 4-6 часов назад. Трупное окоченение находилось в стадии развития, начиналось с мелких мышц лица и кистей рук. Трупные пятна находились в стадии диффузии, при надавливании пальцем в перчатке бледнели, но затем медленно восстанавливались. Применение УФ-лампы не выявило следов борьбы, очистки поверхностей или каких-либо биологических жидкостей, невидимых невооруженным глазом. Пол вокруг тела был идеально чистым, что указывало на возможную уборку уже после того, как все было закончено. Отсутствие видимых повреждений, ран, ссадин на одежде и открытых участках тела.

Ирина медленно, как волк, делающий круг перед добычей, обходила тело, составляя в уме протокол осмотра. Ее взгляд, лишенный всякой эмоции, фиксировал каждую деталь, каждую странность. Профессионализм диктовал холодный, отстраненный анализ, но на периферии сознания что-то настойчиво царапалось, будило смутное, неприятное чувство узнавания. Эта поза… эта вычурная, театральная поза… она что-то напоминала. Что-то услышанное недавно, мельком. Может, по радио в машине, когда она ехала на предыдущий вызов? Однако она продолжала рассматривать и другие, более традиционные версии – ритуальное убийство, действия психически больного, сатанинский культ. Но все это было слишком уж… постановочно. Слишком театрально для обычного, пусть и жестокого преступления.

Она присела на корточки в метре от тела, ее пальцы в тонких латексных перчатках невольно сжались в кулаки. Она заставила себя дышать ровнее, глубже, концентрируясь исключительно на деталях, отгоняя прочь физиологическое отвращение и тот надоедливый зуд узнавания в затылке.

«Криминалист, – ее голос прозвучал резко и громко в тишине, – полная фотофиксация со всех ракурсов. Особое внимание – зона крепления маски к лицу и поверхность свитка. Ищем микрочастицы гипса, следы клея, волокна ткани, любые отпечатки. До завершения съемки к телу не приближаться. Вторая группа – проверяет все поверхности на латентные отпечатки, включая дверные ручки, оконные рамы, выключатели. Третья – химический анализ воздуха на предмет следов летучих веществ, растворителей, химикатов».

Она отошла к огромному панорамному окну, выходившему в сад. За стеклом уже собралась небольшая толпа – соседи в дорогих халатах и спортивных костюмах, их лица выражали откровенное любопытство и притворный ужас; журналисты с камерами, пытавшиеся просунуть объективы сквозь полицейское оцепление. Ее телефон настойчиво вибрировал в кармане – начальство, пресс-служба, коллеги из других отделов. Она проигнорировала. Мозг, как мощный компьютер, перебирал и анализировал версии. Каждый элемент на месте преступления был тщательно, даже педантично спланирован, но подобная, почти художественная театральность наводила на мысль о чем-то большем, чем просто сокрытие улик или удовлетворение больной фантазии. Это было послание. Но кому?

Из коридора выбежал Захарцев. Его обычно румяное лицо было землистого оттенка, под глазами залегли темные, почти фиолетовые круги. В дрожащих руках он сжимал смартфон, костяшки пальцев побелели.

«Ирина Викторовна…» – его голос сорвался на хрип, он сглотнул. Оглянулся на оперативников, занятых своей работой, и понизил голос до сдавленного шепота: «Я… я, кажется, понял. Вчера вечером, по дороге домой, слушал подкаст…»

Ирина резко, как на пружинах, повернулась к нему. Ее взгляд, до этого рассеянно-аналитический, стал жестким, сконцентрированным, как сфокусированный лазер.

«В чем дело, лейтенант? Конкретно, без лирики».

«Орлова! «Незакрытое дело». Вчерашний, юбилейный выпуск. Он как раз рассказывал про Симферопольского Кукловода, того самого, дело двадцатилетней давности. И он описал… он описал точно так же, до мельчайших, черт побери, деталей… как должна выглядеть сцена преступления, если бы этот маньяк убивал сегодня! Позу. Маску. Свиток. Все, все совпадает! Слово в слово!»

Ирина, не сводя с него холодного взгляда, взяла телефон из его дрожащих рук. Она испытывала сомнения, отторжение. Слишком уж фантастической, голливудской казалась эта версия. На экране было лицо Льва Орлова – уставшее, умное, с пронзительным взглядом. Она нашла в истории последний выпуск и нажала воспроизведение. Из динамика полился тот самый, бархатный, гипнотизирующий голос, который знала вся страна:

«…и его следующая жертва, если бы он действовал в наше время, не просто умерла бы. Она стала бы памятником. Живой, или скорее мертвой, скульптурой… Он оставил бы ее в позе, напоминающей античную статую, с маской скорби на лице и свитком пустых обещаний в руках. Как символ тщетности всех наших устремлений, нашей веры в будущее…»

Голос затих, сменившись тревожной музыкой. Ирина медленно опустила руку с телефоном. Она снова посмотрела на тело. На вытянутую руку. На свернутый свиток. На гипсовую маску. Слово в слово. Поза в позу. Деталь в деталь. Это было не убийство. Это было цитирование. Точное, буквальное, дотошное цитирование. Теперь сомнений не оставалось. Никаких.

И тут ее накрыло. Волной. Не только леденящим профессиональным озарением, но и внезапной, яростной, совершенно личной яростью, которая подкатила к горлу горячим комом. «Опять. Снова это дело. Оно преследует меня, как преследовало Дмитрия». Мысль пронеслась в голове, острая, как лезвие, и беззвучная. Она вспомнила мужа, его ночи над старыми папками, его одержимость, его тихий, нарастающий ужас, и его пустой взгляд в то утро, когда она нашла его… Она резко встряхнула головой, отгоняя призраков прошлого. Не сейчас.

Холодная, тяжелая волна понимания накатила снова, уже без примесей. Это было послание. Но не следователям. И даже не общественности. Ему. Орлову. Кто-то слушал его. Слушал очень внимательно. И воспроизвел его слова, превратил художественный вымысел, метафору, в ужасающую реальность. Синдром Вертера – эффект подражания, когда художественный вымысел становится руководством к действию для неуравновешенных, впечатлительных личностей. Она изучала этот феномен на курсах повышения квалификации, читала статьи, но сталкивалась лично впервые. И масштаб был ошеломительным.

«Значит, слова убивают. В прямом смысле», – тихо, но очень четко, почти отчеканивая каждое слово, произнесла она вслух. Фраза повисла в спертом воздухе комнаты, словно готовый, отполированный до блеска слоган для всего этого начинающегося кошмара. Это была не констатация, а приговор. Приговор той силе, которой она сама всегда пыталась противостоять – иррациональному, театральному, показушному злу.

«Никому. Ни слова». Приказала она тихо, но с такой железной, не допускающей возражений твердостью, что Захарцев инстинктивно выпрямился по струнке. «Это касается абсолютно всех. Никаких утечек в СМИ. Никаких обсуждений за пределами оперативного штаба. Ни одного поста в соцсетях. Готовьте машину. Сейчас же».

Она достала свой собственный телефон. Ее движения, всегда выверенные и экономные, стали резче, острее. Теперь все, абсолютно все сходилось в одной точке. В одном человеке.

«Адрес: студия «Незакрытого дела». Едем. Немедленно».

Она направилась к выходу, ее каблуки отбивали резкий, дробный стук по мраморному полу. Ей нужно было увидеть его лицо. Увидеть своими глазами, как он узнает, что его слова, его бархатный, продающий голос, начали убивать. По-настоящему. Она шла по чистому, подметенному подъездному пути, и по всему ее телу разливалась странная, противоречивая смесь леденящего душу ужаса и почти животного, охотничьего предвкушения. Слова, эти невесомые, эфемерные существа, вырвались из цифрового пространства, преодолели барьер экрана и обрели плоть и кровь. Охота начиналась. И ее первой добычей должен был стать тот, кто дал этому монстру имя и форму.

## Глава 3 Непрошеный консультант

Студия «Незакрытого дела» погрузилась в привычный утренний хаос, который был такой же неотъемлемой частью рабочего процесса, как и сам эфир. Воздух был густым от запаха свежесваренного дорогого эспрессо, исходившего из хромированной кофемашины, и назойливого стука механических клавиатур. В центре этого контролируемого безумия, развалившись в своем фирменном кресле за стеклянным столом, заваленным бумагами, Лев Орлов вел утреннюю планерку, попивая из маленькой фарфоровой чашки. Солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь панорамные окна, играли на поверхности стола, подсвечивая летающие в воздухе пылинки. Казалось, сама атмосфера была насыщена креативностью и деньгами.

«Итак, по предварительной статистике, – голос Лизы звучал ровно и деловито, без лишних эмоций, – наш вчерашний выпуск о Кукловоде собрал уже более двух миллионов просмотров только на основной платформе, не считая репостов и скачиваний. Мы обогнали всех основных конкурентов, упоминания в СМИ…»

Дверь в студию с силой распахнулась, ударившись о стену с оглушительным стуком, который прозвучал как выстрел в этой творческой атмосфере. На пороге, залитая светом из коридора, стояла Ирина Семёнова. Она не просто вошла – она ворвалась, словно ураган, и в ее прямой осанке, сжатых кулаках и горящем холодным огнем взгляде читалась такая концентрация ярости и решимости, что воздух в помещении буквально застыл, стал густым и тяжелым.

Все присутствующие замерли, как в детской игре «Замри-отомри». Алексей, сидевший за своим звуковым пультом, инстинктивно отодвинулся глубже в тень, словно пытаясь стать невидимым. Лиза застыла с планшетом в руках, ее пальцы перестали перелистывать экран. Даже всегда невозмутимый Олег медленно поднялся с кресла, его самодовольная улыбка медленно сползла с лица, сменяясь настороженным недоумением.

Лев, почувствовав ледяную волну, исходившую от вошедшей, на долю секунды закрыл глаза, собираясь с духом, а затем обернулся к ней с натянутой, вежливой улыбкой, сохраняя маску полного, почти театрального безразличия. «Капитан Семёнова? Какими судьбами? К несказанному удовольствию… Надеюсь, вы не за новым выпуском? У нас, знаете ли, творческий процесс.»

«Всем оставаться на местах, – голос Ирины разрезал воздух, как лезвие, не оставляя места для возражений. Она прошла в самый центр комнаты, ее каблуки отбивали четкий, военный ритм по полированному бетонному полу. Ее темный, строгий костюм выглядел чужеродным пятном в этом пространстве, предназначенном для создания иллюзий. – Орлов, вы будете немедленно сопровождать меня. Без разговоров.»

Лев медленно, с преувеличенной небрежностью поднял бровь, делая вид, что не замечает исходящей от нее угрозы. «Капитан, я искренне ценю ваше столь… активное увлечение нашим проектом, но, как видите, мы в процессе обсуждения дальнейшей стратегии. Может, назначим встречу на…»

«В процессе создания следующей жертвы?» – Ирина не дала ему договорить. Ее слова повисли в воздухе, а затем она с силой швырнула на стеклянный стол толстую картонную папку. Застежки с грохотом расстегнулись, и десятки фотографий разлетелись по глянцевой поверхности, как мрачные игральные карты. На снимках, сделанных с криминалистической беспристрастностью, было запечатлено тело Анны Кривошеиной в той самой, вычурной и неестественной позе, которую Лев так красочно описывал в своем эфире.

В студии воцарилась гробовая, звенящая тишина, нарушаемая лишь тихим гудением компьютеров. Лиза непроизвольно поднесла руку к губам, ее лицо побелело. Алексей съежился еще больше, вжав голову в плечи. Олег застыл, его взгляд метнулся от фотографий к Льву и обратно, вычисляя риски и убытки.

Лев на секунду утратил дар речи, его уверенность дала трещину. Он смотрел на фотографии, и его мозг отказывался воспринимать увиденное. «Что это за… театральность? – выдавил он наконец, пытаясь вернуть себе самообладание. – Принесли материал для нового выпуска? Оригинально, но, должен заметить, вкус оставляет желать лучшего.»

«Это не материал. Это результат вашего вчерашнего творчества. Вашего выпуска. Ваших слов, – Ирина сделала шаг вперед, нависая над столом. Ее глаза, холодные и острые, как скальпель, впивались в него. – Поза "античной статуи". Маска скорби. Свиток пустых обещаний. Все. До последней, черт побери, детали. Ваш подкаст стал инструкцией по убийству. Пошаговой, подробной, как рецепт в кулинарной книге.»

Олег, оправившись от шока, попытался вмешаться, включив свой заискивающе-деловой тон: «Капитан, я уверен, здесь имеет место быть чудовищное совпадение. Возможно, нам стоит обсудить это в более… конфиденциальной обстановке? Найти взаимовыгодное…»

«Заткнитесь, – оборвала его Ирина, даже не глядя в его сторону. Ее взгляд был прикован к Льву. – Ваш подкаст, ваши рейтинги, ваша взаимная выгода сейчас меня волнуют меньше, чем пыль под ногами. Ваш продукт стал учебным пособием для маньяка.»

Лев, чувствуя, как почва уходит из-под ног, попытался перейти в контратаку, постукивая пальцами по столу в нервном ритме. «Это абсурд! Вы серьезно считаете, что я как-то причастен к этому… этому кошмару? На каком основании?»

«Причастны? – Ирина наклонилась над столом так близко, что он почувствовал ее дыхание. – Вы создали сценарий. Вы написали пьесу. А теперь кто-то ее ставит. И вы будете помогать нам найти этого режиссера.»

«С какой стати?» – голос Льва дрогнул, сдавленная ярость закипала в нем.

«С такой стати, – Ирина обвела взглядом замерших сотрудников, – что если откажетесь, я оформлю вас как подозреваемого по статье 110 УК РФ "Доведение до самоубийства". Или, быть может, мы найдем что-то покрепче, как соучастие. Ваша карьера, ваш бренд, все, что вы построили, превратится в пыль. В закрытое дело. Вы станете не звездой, а фигурантом.»

Лиза, вся дрожа, попыталась вступиться: «Но это же чистейшая вода цензура! Произвол! Вы не можете…»

«Могу, – холодно парировала Ирина, не отводя взгляда от Льва. – У меня есть труп. Ваши слова. Идеальная, прямая связь. Признавайтесь в "творческом методе" или помогайте. Третьего не дано.»

Лев встал, отодвигая кресло. Его лицо было бледным, но в глазах горел огонь. «Вы не можете меня просто так взять и шантажировать на основании каких-то бредовых совпадений…»

«Совпадений? – Ирина достала из кармана свой телефон, несколькими движениями нашла запись и включила ее на полную громкость. Из динамика полился его собственный, бархатный голос: "Он оставил бы ее с маской скорби на лице…". – Это не совпадение. Это копирование. Буквальное.»

Олег, пытаясь взять ситуацию под контроль, подошел ближе, расплываясь в успокаивающей улыбке: «Капитан, давайте все же действовать в правовом поле. Мы можем найти решение, которое устроит…»

«С сегодняшнего дня и до особого распоряжения Орлов становится официальным консультантом следствия, – перебила его Ирина, ее голос не оставлял места для дискуссий. – Он будет присутствовать на всех оперативных совещаниях. Иметь доступ к материалам дела. Выполнять мои поручения. Без права отказа.»

Лев смотрел на нее с нескрываемым отвращением и изумлением. «У меня есть работа, контракты, обязательства перед спонсорами…»

«Ваша единственная работа сейчас – помочь нам поймать убийцу, – отрезала Ирина. – Пока он свободен, каждое ваше слово, каждая метафора, каждая красивая фраза – это смертный приговор для кого-то. Вы поняли? Смертный приговор.»

В студии стало так тихо, что был слышен тихий гул процессоров в компьютерах. Лев медленно обвел взглядом своих сотрудников – испуганную Лизу, расчетливого Олега, напуганного Алексея. Он понимал – отступления нет. Его поставили в угол. Шах и мат.

«Лиза, – его голос прозвучал хрипло, – отмените все записи и интервью на ближайшую неделю. Скажи, что у меня творческий кризис. Олег… свяжись со спонсорами. Успокой их. Скажи, что я погрузился в новый, секретный проект. Детали не разглашать.»

Ирина наблюдала за этим с холодным, безразличным удовлетворением. Ее план сработал. «Правильное решение. Машина внизу. У вас есть три минуты, чтобы собрать необходимые личные вещи. Все гаджеты остаются здесь.»

Когда Лев, подавленный и злой, вышел из студии, Олег сделал последнюю, отчаянную попытку.

«Капитан, а какие гарантии? Что его не выставят стрелочником? Что наша репутация…»

«Гарантия одна, – обернулась в дверях Ирина. Ее взгляд был абсолютно пустым. – Или он помогает найти маньяка, или я лично уничтожу все, что вы здесь построили. До основания. Вам ясно?»

Дверь закрылась с тихим, но окончательным щелчком. Карьера Льва Орлова, его репутация, его свобода – все это перешло в руки женщины, которая смотрела на его творчество с таким презрением, словно это был яд.

Лев молча сидел на заднем сиденье служебной машины, глядя в окно на мелькающие улицы города. Его пальцы, привыкшие к ритмичному постукиванию, теперь бессознательно выбивали сложную, нервную дробь по колену. Казалось, весь мир за стеклом потерял свои краски – серые здания, серые лица прохожих, серое небо. Его собственная жизнь, еще утром такая яркая и предсказуемая, теперь превратилась в подобие этого пейзажа – безотрадное и лишенное перспектив.

«Куда едем?» – спросил он наконец, не поворачивая головы.

«ГУ МВД. Кабинет следователя», – последовал лаконичный ответ Ирины. Она сидела напротив, ее поза была расслабленной, но взгляд оставался бдительным, сканирующим.

«Значит, мой творческий процесс отныне будет проходить в казенных стенах. Без кофе и панорамных видов», – попытался он пошутить, но в его голосе прозвучала лишь горечь.

«Ваш "творческий процесс" уже привел к смерти одной женщины. Надеюсь, в казенных стенах он будет менее кровавым», – парировала Ирина без тени эмоций.

Машина свернула на подземный паркинг здания ГУ МВД. Лев почувствовал, как желудок сжался в тугой узел. Воздух здесь пахло дезинфекцией, бензином и страхом – странной смесью, которая, как он почувствовал, будет преследовать его все ближайшие дни.

Кабинет Ирины оказался таким же, каким он его запомнил – аскетичным до стерильности. Голые стены, выкрашенные в безликий серо-голубой цвет, металлическая мебель стандартного образца, аккуратные стопки папок на столах. Ничего лишнего, ничего, что могло бы отвлекать от работы. Это был антипод его студии, место, где искусство умирало, уступая место голым фактам.

«Садитесь», – указала Ирина на стул перед своим столом. Она заняла место напротив, положила перед собой блокнот. «Начнем с самого начала. Кто, кроме вас, имел полный доступ к материалам по делу Кукловода? К исходникам, черновикам, вашим личным заметкам?»

Лев тяжело опустился на стул, ощущая его холодок даже сквозь ткань брюк. «Все члены моей команды – к предоставленным материалам, архивам, которые мы получили официально. Финальный монтаж, итоговый текст… только у меня.»

Ирина открыла одну из папок. «Теперь опишите подробно. Что из описанной вами сцены было фактом, а что – "художественным дополнением"? Конкретно.»

«Маска, свиток, поза… – Лев провел рукой по лицу. – Это были метафоры! Я создавал атмосферу, настроение. Хотел, чтобы слушатели почувствовали…»

«Кто-то воспринял это как инструкцию, – перебила его Ирина. – И воспроизвел с пугающей точностью. Ваши метафоры обрели плоть и кровь. Итак, маска. Почему именно гипсовая? Почему не керамическая, не деревянная?»

Лев на мгновение задумался, его профессиональное чутье невольно проснулось. «Гипс… он пористый, дышащий. Он кажется живым, впитывает… Он как вторая кожа. В отличие от холодного фарфора или идеального пластика.»

«Фиксирую, – Ирина что-то записала в блокнот. – Осознанный выбор материала, не случайность. Далее. Свиток. Почему пустой?»

«Потому что "пустые обещания" – это образ! – Лев снова почувствовал раздражение. – Его пустота – это и есть смысл! Заполни его текстом, и он станет конкретным посланием, а не символом.»

Ирина смотрела на него с странным, изучающим выражением. «Значит, убийца уловил не букву, а дух. Понял вашу художественную задачу. Это сужает круг. Это не просто фанат. Это… ценитель.»

Она задавала вопросы еще около часа, выжимая из него каждую деталь, каждую мысль, которая приходила ему в голову во время работы над тем выпуском. Лев чувствовал себя как под прессом – медленным, неумолимым, раздавливающим.

Когда он наконец замолчал, исчерпавшись, Ирина отложила блокнот.

«Вы останетесь здесь. Вам предоставят комнату. Все ваши коммуникации – под нашим контролем. Ни одного слова в эфир, ни одного поста в соцсетях без моего личного разрешения. Каждое ваше публичное высказывание будет согласовано со мной.»

Лев вскочил с места. «Вы что, меня под арестом держите? На каком основании?»

«Нет. Вы – консультант следствия. Находитесь под защитой государства, – ее улыбка была холодной и безжизненной. – Пока мы не найдем убийцу, вы одновременно и наша главная зацепка, и потенциальное орудие убийства. Выпустили джинна из бутылки, Орлов. Самое время научиться им управлять.»

В дверь постучали. Вошел оперативник с ноутбуком. «Комната готова. И предварительные результаты по микрочастицам.»

Ирина кивнула. «Ваша новая временная резиденция ждет. Помните – отныне вы работаете на правосудие. Постарайтесь быть полезнее, чем были для своего рейтинга.»

Когда дверь закрылась, и Лев остался один в маленькой, безликой комнате с голыми стенами, раскладушкой и стандартным столом, он впервые за долгие годы почувствовал себя абсолютно беспомощным. Его слова, его главное оружие и инструмент, обернулись против него. Он был в клетке.

Но по мере того как первоначальный шок и ярость отступали, он начал ощущать нечто иное. Запретное, странное, щекочущее нервы возбуждение. Его слова… они действительно имели силу. Не метафорическую, а самую что ни на есть реальную. Они могли заставить человека взять в руки нож, гипс, пергамент… и творить. Творить смерть. Это была ужасающая, отвратительная мысль, но она зажигала в глубине души какой-то темный, виноватый огонек. Осознание собственной власти, пусть и столь чудовищной, было пьянящим.

Он подошел к зарешеченному окну, глядя на тусклый двор внутреннего блока. Где-то там, в городе, бродил тот, кто слушал его так внимательно, как не слушал никто другой. Его самый преданный слушатель. И его самый страшный кошмар.

Тем временем Ирина изучала отчеты. Микрочастицы гипса с маски совпадали с образцами из распространенной партии, продававшейся в десятках художественных магазинов Москвы. Маска была изготовлена кустарно, но с определенным умением. Убийца не был профессионалом, но он учился. Совершенствовался.

Телефон завибрировал – техотдел. Предварительный анализ переписки Льва и его команды не выявил ничего подозрительного. Никаких следов сговора, никаких утечек.

Значит, убийца действовал самостоятельно. Идеальный фанат. Идеальный ученик. Идеальный убийца.

Ирина отложила телефон, ее пальцы сомкнулись в тугой замок. Где-то в городе кто-то ждал новых слов Льва. Новых указаний. Нового вдохновения. И ей приходилось работать с человеком, которого она презирала всеми фибрами души – с ремесленником от журналистики, превратившим человеческие трагедии в развлечение для толпы.

Но в этом презрении рождалась холодная, неумолимая уверенность. Вместе – ненавидя друг друга, но связанные общей целью – они найдут этого маньяка. Потому что Лев, при всем его цинизме и позерстве, понимал психологию своего слушателя как никто другой. Понимал ту темную сторону человеческой натуры, которая жаждала его слов.

На кону были человеческие жизни. И его свобода, которую он, как начинала понимать Ирина, ценил гораздо больше, чем эти самые жизни. И это делало его одновременно и опасным, и полезным. Как отравленный кинжал – брать в руки было рискованно, но в ближнем бою мог стать решающим оружием.

## Глава 4 Команда

Тишина, воцарившаяся в студии после ухода Ирины, была густой и тягучей, словно физическая субстанция. Воздух, еще несколько минут назад наполненный творческой энергией и амбициями, теперь казался спертым и тяжелым, отдавая привкусом страха и неопределенности. Лев Орлов стоял у своего рабочего стола, его пальцы нервно барабанили по стеклянной поверхности, выбивая хаотичный ритм, который был полной противоположностью его обычной выверенной игре пауз и интонаций. Его взгляд медленно скользил по лицам сотрудников, застывшим в ожидании, и он видел в их глазах отражение собственного смятения – приправленное в каждом случае своими собственными страхами и расчетами.

Первым нарушил молчание Олег. Он поправил манжеты своей дизайнерской рубашки, его лицо выражало не столько тревогу, сколько расчетливую, почти хищную заинтересованность. «Знаешь, Лев, если посмотреть на это под правильным углом, с точки зрения пиара…» – начал он, но Лев резко прервал его, его голос прозвучал непривычно резко, без привычных театральных пауз.

«Никаких углов, Олег. Сегодня мы не ищем выгодных ракурсов. Сегодня мы пытаемся понять, как наша работа превратилась в инструкцию по убийству.»

Лиза, все еще бледная, механически собирала разбросанные фотографии с места преступления. Ее движения были точными и выверенными, несмотря на испачканные чернилами пальцы. «Нам нужен адвокат. Немедленно. Я могу позвонить Матвею Сергеевичу, он вел наше корпоративное право, он…»

«Адвокат?» – Лев горько усмехнулся. «Ты думаешь, это поможет против трупа? Против того, что кто-то взял мои слова и превратил их в… в это?» – Он мотнул головой в сторону собранных фотографий, на которых застыло в неестественной позе тело Анны Кривошеиной.

«Это поможет против произвола следствия, – прагматично ответила Лиза, ее голос дрожал, но она старалась этого не показывать. – Они не имеют права принуждать тебя к сотрудничеству. Статья 51 Конституции…»

«Они имеют право на многое, когда на кону человеческая жизнь, – тихо сказал Алексей. Все взгляды обратились к нему. Он сидел в своем углу за звуковым пультом, сгорбившись, как будто пытаясь стать меньше. Его пальцы бессознательно теребили мочку уха. – И… и еще одна может появиться. Если мы ничего не сделаем.»

Лев внимательно посмотрел на звукорежиссера. «Что ты имеешь в виду, Алексей?»

Тот избегал прямого взгляда, его глаза блуждали по мониторам. «Тот… тот выпуск. Он был слишком… убедительным. Слишком детализированным. Я же работал со звуком, помните? Вы говорили о маске, о позе… и в вашем голосе была такая… такая уверенность, такая картинность…»

«Это моя работа – быть убедительным!» – вспылил Лев, чувствуя, как накатывает волна гнева.

«Но теперь ваша убедительность убивает людей, – так же тихо, но твердо ответил Алексей. – И этот человек… он не остановится. Он ждет продолжения. Он голоден.»

Олег, до этого момента молча наблюдавший за дискуссией и, видимо, уже просчитавший все возможные последствия, наконец встал и прошелся по комнате, его дорогие туфли бесшумно ступали по полу. «Давайте структурируем ситуацию, господа. И леди, – он кивнул Лизе. – У нас есть три проблемы. Первая: угроза твоей свободе, Лев. Вторая: потенциальные новые жертвы. И третья…» – Он сделал паузу, встречая взгляд Льва. – «Третья – репутация. Наш бренд. "Незакрытое дело".»

Лиза с недоверием посмотрела на него. «Ты серьезно сейчас о репутации? Когда речь идет об убийствах?»

«Все связано, дорогая, все связано, – ответил Олег, разводя руками. – Плохая репутация – нет спонсоров. Нет спонсоров – нет подкаста. Нет подкаста…» – Он не договорил, но смысл был ясен. – «Но если посмотреть иначе… Скандал такого масштаба… Это же бесплатная реклама! Взрывной рост узнаваемости!»

В студии снова воцарилась тишина, на этот раз шокированная. Даже Лев смотрел на Олега с откровенным изумлением, смешанным с брезгливостью.

«Ты предлагаешь использовать смерть женщины как пиар-ход?» – тихо, но очень четко спросила Лиза, и в ее голосе впервые прозвучала не просто усталость, а ледяная ярость.

«Я предлагаю использовать ситуацию, – поправил ее Олег, ничуть не смутившись. – Мы можем выпустить специальный эпизод. Рассказать нашу версию. Показать, как творчество становится заложником больного сознания, как слова могут быть извращены…»

«Никаких эпизодов, – резко оборвал его Лев. – Пока я не скажу иначе, мы ничего не выпускаем. Ни слова в эфир. Никаких заявлений. Полное информационное молчание. Понятно всем?»

Олег пожал плечами, но в его глазах читалось явное непонимание. Он видел мир через призму маркетинга и прибыли, и текущая ситуация казалась ему золотой жилой, которую глупо не использовать.

Лев подошел к Алексею. «Ты сказал, что он ждет продолжения. Почему ты так думаешь? Ты что-то видел? Слышал?»

Алексей нервно сглотнул, его пальцы замерли над клавиатурой. «Сообщения… В комментариях после выхода выпуска. Были такие… странные. Один пользователь, "Вертер_76", писал: "Жду следующих указаний, Маэстро". Другой: "Ваше искусство должно быть завершено". Я… я отнес это на счет обычных троллей.»

«Покажи мне эти комментарии, – потребовал Лев, и в его голосе прозвучала стальная нотка, заставившая Алексея вздрогнуть. – Все, что показалось тебе странным за последнюю неделю. Все.»

Алексей кивнул, и его пальцы заскользили по клавиатуре с привычной скоростью. «Я… я создал отдельную папку. Для подозрительных сообщений. Их было не много, но… они выделялись. Слишком… осмысленные.»

«Но теперь одно из этих сообщений может быть от убийцы, – закончил мысль Лев. Он обернулся к другим. – Лиза, отмени все контракты на ближайший месяц. Найди юридические основания, но сделай это тихо. Олег…» – Он посмотрел на издателя со смесью брезгливости и понимания, что его цинизм сейчас может быть полезен. – «Твоя задача – следить за тем, что пишут в СМИ. Если появится хоть намек на связь между подкастом и убийством…»

«Я знаю, что делать, – кивнул Олег, и в его глазах вспыхнул знакомый огонек борьбы, азарт игрока, входящего в крупную игру. – Контроль над нарративом. Наша версия должна быть первой и единственной. Я подготовлю пресс-релиз о твоем уходе в творческий отпуск для работы над новым, масштабным проектом.»

Когда Олег и Лиза вышли, чтобы выполнять поручения, Лев присел рядом с Алексеем. «Покажи мне самое странное сообщение. То, что запомнилось тебе больше всего.»

Алексей несколько секунд искал в папках, затем открыл текстовый файл. «Вот. Пользователь "Вертер_76". Он написал это через три минуты после выхода премиум-версии выпуска для наших Patreon-спонсоров.»

Лев прочитал: «"Истинное искусство требует жертв. Благодарю за указание пути. Жду новых откровений, Маэстро."»

По спине Льва пробежали мурашки. Сообщение было отправлено вчера вечером. За несколько часов до убийства Анны Кривошеиной.

«Есть еще?» – спросил он, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

Алексей открыл еще несколько файлов. «Вот от того же пользователя, недельной давности: "Ваши слова – свет во тьме. Они показывают истинную красоту там, где другие видны лишь уродство." И еще одно, вчерашнее, уже после выхода основного релиза: "Вы дали форму хаосу. Теперь я придам ему совершенство."»

Лев откинулся на спинку кресла, чувствуя, как по телу разливается ледяной жар. Перед ним вырисовывался портрет фанатика, для которого граница между искусством и реальностью стерлась, растворилась в пламени какой-то больной, извращенной страсти.

«Нужно передать это Семёновой, – тихо сказал Алексей. – Это может быть важно. Это… это улика.»

Лев покачал головой, его взгляд был прикован к строке с ником «Вертер_76». «Сначала я должен понять… Понять, как мое слово, мое… мое искусство, могло привести к этому.» Он посмотрел на Алексея, ища в его глазах понимания, соучастия. «Ты работал над тем выпуском. Ты слышал все, с самого начала, в чистом виде, до монтажа. Когда я говорил о маске… о позе… что ты чувствовал?»

Алексей отвел взгляд, его пальцы снова потянулись к мочке уха. «Я… я думал о звуке. О том, как сделать ваш голос более… проникновенным. Глубже. Чтобы слушатели почувствовали то, что вы хотите донести, каждой клеткой.» Он замолчал, потом добавил почти шепотом, глядя в пол: «Но некоторые… некоторые могут почувствовать слишком много. Принять метафору за призыв. Искру за руководство к действию.»

Олег вышел в коридор, притворив за собой тяжелую дверь студии. Он прислонился к стене, достал один из своих телефонов – личный, не корпоративный – и быстрым движением набрал номер.

«Алена? Слушай сюда, – заговорил он, понизив голос до конспиративного шепота, хотя вокруг никого не было. – У нас тут… креативная ситуация. Да, связанная с тем самым выпуском. Нет, не заминать. Наоборот. Подготовь почву. Намеки, шепотки в нужных блогах. Дескать, Лев Орлов столкнулся с мрачной стороной своего творчества, его слова оказались опаснее, чем кто-либо мог предположить… Что? Нет, черт возьми, не обвинения! Романтизация! Трагический герой, художник, ставший заложником собственного гения! Чтобы фанаты сходили с ума, а спонсоры видели в этом не скандал, а… легенду. Да, именно. Готовь варианты пиар-стратегии. И да, это касается и… инцидента с той женщиной. Преподнести это как часть этой… этой мифологии. Жертва искусства. Да, я знаю, что это цинично. Это бизнес.»

Он бросил взгляд на дверь студии, убедился, что она закрыта, и продолжил, еще тише: «И разузнай осторожно, кто этот следователь, Семёнова. Все, что можно найти. Любые рычаги. Понял? Действуй.» Он положил трубку, глубоко вздохнул, и на его лице снова появилось привычное, уверенное выражение. Кризис – это возможность. И он эту возможность не упустит.

Лиза заперлась в своем кабинете, маленькой, но безупречно организованной комнатке с видом на пожарный выход. Ее руки дрожали, когда она открыла на своем планшете корпоративную бухгалтерию и таблицы с контрактами. Она пролистывала пункты, ее взгляд выхватывал сухие юридические формулировки. «Форс-мажор… непредвиденные обстоятельства… действия третьих сторон… приостановка действия договора…»

Она нашла то, что искала. Почти в каждом контракте со спонсорами был пункт о форс-мажоре, связанный с репутационными рисками. Ее палец дрогнул над кнопкой вызова. Она должна была предупредить их первой. До того, как новости просочатся в прессу. Сказать… что? Что их лицо, их голос, возможно, вдохновил маньяка на убийство? Она сомкнула веки, чувствуя, как подступает тошнота. Ее безупречный, выстроенный мир цифр и графиков трещал по швам, и в трещинах проглядывало нечто ужасное и реальное. Вздохнув, она все же набрала номер первого спонсора. Надо было спасать то, что еще можно спасти. Бизнес. Карьеру Льва. Хотя бы видимость контроля.

Алексей дождался, когда Лев ненадолго отлучится, и снова уткнулся в свои мониторы. Но теперь он искал не звуковые артефакты, а следы. Он открыл логи сервера, где хранились премиум-релизы. Его пальцы летали по клавиатуре, запуская скрипты, анализируя время доступа к файлам. Он сравнивал временные метки загрузки файла с временем появления сообщений от «Вертер_76». Его лицо, обычно бледное и невыразительное, было искажено странной гримасой – смесью страха и азарта, как у археолога, нашедшего вход в запретную гробницу. Он что-то вычислял, его губы беззвучно шептали цифры. Он чувствовал себя ближе к разгадке, ближе к тому таинственному слушателю, который понял Льва лучше всех. И в этом чувстве была не только опасность, но и какая-то темная, запретная притягательность.

Поздним вечером, когда в студии остались только они двое, Алексей снова подошел к Льву. Он выглядел еще более изможденным, но в его глазах горел лихорадочный блеск.

«Лев… Я проанализировал все. Все сообщения, все доступы.» Он нервно сглотнул. «Сообщения от "Вертер_76"… Они приходят ровно через три минуты после того, как премиум-версия становится доступна нам четверым.»

Лев, дремавший в кресле, резко открыл глаза. «Что?»

«Три минуты. Ни больше, ни меньше. Как по таймеру. Каждый раз.» Алексей посмотрел на Льва, и в его взгляде читался леденящий душу вывод, который он не решался произнести вслух.

Лев медленно поднялся, его лицо вытянулось. Круг подозреваемых, который еще утром казался безграничным – тысячи анонимных слушателей, – вдруг сжался до размеров этой комнаты. До четырех человек. Его, Лизы, Олега. И Алексея.

Алексей нервно сглотнул. «Лев… Сообщения от «Вертер_76»… Они приходят ровно через три минуты после того, как премиум-версия становится доступна нам четверым.»

## Глава 5 Второй акт

Дождь, начавшийся под утро легкой, почти невесомой моросью, к полуночи превратился в настоящий шквал, обрушившийся на город с неистовой, слепой яростью. Вода сплошным, почти непрозрачным потоком стекала по глянцевым витринам ночного клуба «Метаморфоза», где всего несколько часов назад собиралась изысканная, богемная публика, звенели бокалы с дорогим шампанским и гремела модная, нарочито сложная электронная музыка. Теперь же у служебного входа, в тускло освещенном, захламленном мусорными контейнерами переулке, стояли полицейские машины, их мигающие синие огни отражались в мокром, черном асфальте, создавая сюрреалистическую, тревожную картину, словно кадр из не снятого еще фильма-нуар. Казалось, сам город, уставший и равнодушный, плакал о новой жертве, смывая с себя грехи и свидетельства в потоке ледяной воды.

Ирина Семёнова резко открыла дверцу служебного автомобиля и вышла на улицу, не обращая внимания на потоки воды, заливавшие ее плечи и лицо. Ее лицо под капюшоном практичного темного плаща было каменной маской профессионального спокойствия, но внутри все сжималось в тугой, болезненный узел от холодной, знакомой ярости, смешанной с едкой горечью профессионального поражения. Всего двенадцать часов. Всего двенадцать часов прошло с момента обнаружения тела Анны Кривошеиной в ее стерильном, дорогом доме, а они уже стояли перед новым убийством. Такая скорость, такой до неприличия короткий промежуток между «актами» означали только одно – убийца набирал уверенность, чувствовал свою безнаказанность и, что было страшнее, обретал вкус к своему ремеслу, вкус к крови и театральности. Он уже не просто копировал, не рабски следовал инструкции – он творил, вдохновленный чужим словом.

«Капитан Семёнова, прибыли, – встретивший ее оперативник, молодой парень с уставшим, осунувшимся лицом, говорил быстро, стараясь перекричать оглушительный шум ливня. – Жертва – Артем Воронов, двадцать шесть лет. Актер из театра «Современник». Не самый известный, на вторых ролях, но, как говорят, подающий надежды. Обнаружил его охранник во время вечернего обхода, около часа назад. По предварительным данным, смерть наступила около двух часов назад. Причина – отравление, похоже на быстродействующий нервно-паралитический агент. Никаких признаков борьбы.»

Ирина кивнула, почти не глядя на него, и стала механически, на автопилоте надевать бахилы. Ее взгляд, острый и сканирующий, уже выхватывал и фиксировал детали: приоткрытую, не запертую служебную дверь, ведущую в подсобные помещения клуба, свежие, размытые дождем следы на мокром асфальте, приглушенный, желтоватый свет изнутри, вырывавшийся в ночную тьму узкой полосой. Она переступила порог, и воздух ударил ей в нос – густая, удушающая смесь запахов театрального грима, дорогого табака, мужского пота и чего-то еще, сладковатого и глубоко органического, того самого, знакомого до тошноты запаха смерти, который она уже начинала ненавидеть всем своим существом.

Помещение, в которое она вошла, представляло собой склад театрального реквизита – хаотичное нагромождение старых декораций, картонных замков, разобранных конструкций, портьер и бутафорского оружия. И в центре этого творческого хаоса, на фоне пышного, но пыльного и порванного в нескольких местах бархатного занавеса, лежало тело молодого человека. Поза была одновременно и неестественной, и ужасающе выверенной, подчиненной той же странной, театральной логике, что и в прошлый раз. Но не это заставило Ирину замереть на пороге, а то, что она увидела вместо привычной, грубой гипсовой маски.

«Боже правый…» – прошептал кто-то за ее спиной, и в его голосе прозвучал не просто испуг, а неподдельный, глубинный ужас, смешанный с оторопью.

На лице жертвы была маска. Но не та, гипсовая, с застывшим штампованным выражением скорби, как в прошлый раз, а выполненная из какого-то прозрачного, слегка матового полимерного материала, через который, как сквозь мутное стекло, просвечивали застывшие, искаженные предсмертной мукой черты лица Артема Воронова. Маска была украшена причудливой, невероятно тонкой и сложной вязью из серебряных нитей, образующих струящиеся, извилистые слезы – каждая нить была тоньше человеческого волоса, каждая была идеально пропаяна и изогнута, создавая полную, жутковатую иллюзию живых, металлических слез, застывших на его щеках навеки.

Лев Орлов, стоявший рядом с Ириной, приехавший с ней по ее настоятельному требованию, побледнел так, что его загорелое лицо стало напоминать лицо призрака. «Это… это невозможно…», – прошептал он, и его пальцы непроизвольно впились в шершавый деревянный косяк двери, единственная опора в этом рушащемся мире.

Ирина медленно, как в замедленной съемке, обернулась к нему. Ее глаза, холодные и всевидящие, сузились до узких, подозрительных щелочек. «Объясните. Сейчас же. Что это?»

«В третьем выпуске… в том самом, где я рассуждал о возможном развитии сюжета, о том, как мог бы действовать Кукловод сегодня… – голос Льва дрогнул, он с трудом подбирал слова, его взгляд блуждал, не в силах сфокусироваться на ужасе перед ним. – Я сказал… я сказал, что следующая маска должна быть не просто скорбной, а прозрачной. Чтобы сквозь нее, как сквозь лед, проступала истинная, незащищенная, обнаженная сущность человека. Я сказал, что идеальная маска – это… это слезы из расплавленного серебра, застывшие на лице навеки, как вечное проклятие…» Он провел дрожащей рукой по лицу, смахивая несуществующую влагу, словно пытаясь стереть и собственные слова, и их воплощение. «Но это была просто метафора! Поэтический образ! Полет фантазии! Я никогда, ни на секунду не думал, не предполагал, что кто-то сможет… захочет воплотить это в жизнь… Так же, как и в прошлый раз!»

Ирина, не говоря ни слова, подошла ближе к телу. Ее профессиональный взгляд, превозмогая физиологическое отвращение, фиксировал каждую деталь, каждый нюанс этого кошмара. Маска действительно казалась сделанной из слез – каждая серебряная нить была идеально проработана, спаяна, отполирована, создавая жутковато-прекрасную, отталкивающую иллюзию. Это было уже не просто копирование, не рабское, буквальное следование инструкции. Это было преображение. Совершенствование. Убийца не просто воспроизводил услышанное – он творил, используя слова Льва как фундамент, как трамплин для своего собственного, извращенного искусства. Он интерпретировал.

«Он учится, – тихо сказала Ирина, больше себе, чем другим, и в ее голосе прозвучала не признание, а приговор. – Ваш ученик становится мастером. И он делает домашнее задание куда лучше своего учителя.»

Криминалисты уже работали на месте, их движения были точными и выверенными, отточенными годами практики, но в глазах даже у самых опытных читалось смятение, растерянность перед такой демонстративной, вычурной жестокостью. Один из них, молодой парень с усталыми, покрасневшими глазами, подошел к Ирине и, стараясь не смотреть на маску, показал ей маленький предмет, аккуратно извлеченный из правой руки жертвы. «Смотрите, капитан. Держал в правой руке, пальцы зафиксированы в посмертном окоченении. Пришлось аккуратно разжимать, чтобы не повредить.»

Это была миниатюрная, не более пяти сантиметров в высоту, фигурка, тщательно отлитая из свинца и раскрашенная. Она изображала плачущего клоуна.. Она была исполнена с невероятным, почти ювелирным мастерством – каждая слеза на его раскрашенных, белых щеках была индивидуальной, имела свою форму и размер, черты лица, подчеркнуто-грустные и в то же время насмешливые, были проработаны до мельчайших деталей, в стеклянных глазах стояло выражение бесконечной, наигранной и оттого еще более жуткой скорби.

Лев, увидев фигурку, прислонился к холодной, шершавой стене, как будто ноги окончательно перестали его держать. «И это… это тоже было в том выпуске, – его голос был хриплым и прерывистым. – Я сказал, что настоящий художник, одержимыый символизмом до мозга костей, оставил бы не свиток, а маленькую, изысканную фигурку – символ вечного, притворного страдания артиста, его вечной маски перед миром, его улыбки сквозь слезы.» Он закрыл глаза, словно пытаясь спрятаться от реальности, от последствий своих слов. «Боже, я так много говорил… столько ненужных, ядовитых, опасных деталей… Я разжевывал каждую метафору, вкладывал в уста маньяка целые философские трактаты…»

Ирина внимательно, с помощью увеличительного стекла, изучала фигурку, ее пальцы в перчатках осторожно переворачивали ее. «Он не просто слушает ваши подкасты, Орлов. Он изучает их. Штудирует. Как священное писание, как учебник по высшей математике. Вы для него – пророк, а ваши слова – откровения, божественные указания, которые нужно не просто понять, а буквально воплотить в жизнь. Материализовать.»

В этот момент к ним, стараясь не шуметь, подошел Захарцев, его обычно румяное лицо было землистым и бледным даже в тусклом, мерцающем свете аварийных ламп. «Капитан, только что пришло сообщение. На корпоративную почту студии «Незакрытое дело». От «Вертер_76».

Ирина взяла поданный ей планшет. На экране, на фоне черного поля, был короткий, отточенный как лезвие бритвы текст:

«Спасибо. Я учусь. Второй акт получился живее. Глубокие декорации. Жду указаний для финала. Ваш Вертер.»

Лев, заглянув через ее плечо, прочитал сообщение и медленно, с видимым усилием провел рукой по лицу, словно пытаясь стереть с себя липкую паутину безумия. «Он… он благодарит меня. Как будто я его наставник. Как будто мы вместе, в творческом тандеме, творим это… это безумие. Это кошмар наяву.»

«А вы и есть его учитель, – холодно, без единой нотки сочувствия, сказала Ирина. – Только вместо красок и холста, вместо глины и резца, вы дали ему в руки нож, яд и… вот это.» – Она мотнула головой в сторону сияющей под лампами прозрачной маски. – «И теперь он усердно совершенствует свое мастерство. Под вашим чутким, пусть и невольным, руководством.»

Она резко развернулась и отдала планшет Захарцеву. «Срочно в техотдел. Проследить все входящие сообщения на все корпоративные ящики за последние сорок восемь часов. Найти хоть какую-то зацепку, цифровой след, закономерность. И проверьте тщательнейшим образом – нет ли в этом письме скрытых метаданных, стеганографии, чего угодно. Я хочу знать, где он находился, когда отправлял это.»

Осмотр места преступления продолжался еще несколько долгих, тягучих часов. Каждая новая деталь, каждый обнаруженный микроскопический свидетель лишь подтверждали первоначальное впечатление – они имели дело не с безумцем, не с психопатом в классическом понимании, а с методичным, педантичным, невероятно талантливым преступником, который видел в убийствах не акт насилия, а форму высокого, пусть и извращенного, искусства. Криминалисты работали молча, сосредоточенно, почти благоговейно, понимая, что каждая мелочь здесь, каждая пылинка может стать тем самым ключом, который отопрет дверь в сознание этого нового монстра.

Особое, пристальное внимание было уделено самой маске. К Ирине, закончив предварительный осмотр, подошел один из старших экспертов, мужчина лет пятидесяти в строгих очках, с внимательным, умным и насквозь профессиональным взглядом. Он представился старшим криминалистом-технологом Петром Ильичом.

«Капитан, предварительное заключение по маске, – он говорил спокойно, размеренно, но с твердой, не допускающей сомнений интонацией. – Материал – специальный светоотверждаемый полимер, сложный состав, становится идеально прозрачным и пластичным при определенной, довольно высокой температуре. Технология изготовления – не кустарная, требует специального оборудования. А вот эти «слезы»… – Он указал тонким пинцетом на серебряные нити, и его голос дрогнул от неподдельного, профессионального изумления. – Это настоящее серебро высшей, 999 пробы. Паяны не обычным паяльником, а с использованием высокоточного лазерного оборудования. Такая работа, такая чистота исполнения – это уровень высококлассного ювелира, причем очень опытного, или очень талантливого скульптора, много работающего с металлом. Это не тот уровень, что мы видели в прошлый раз с гипсом. Это совершенно иная, на порядки более высокая квалификация.»

Ирина кивнула, мысленно фиксируя информацию. Круг не просто сужался – он кардинально менял свою форму. Они искали не просто талантливого человека с больной фантазией, а специалиста с очень конкретными, узкими и редкими навыками. Это была уже не игла в стоге сена, а скальпель в хирургическом наборе.

Когда они наконец, измученные и подавленные, вышли из клуба на холодный, продуваемый ветром воздух, дождь почти прекратился, оставляя после себя мокрый, блестящий под тусклыми уличными фонарями город, медленно просыпающийся к новому дню. Люди спешили на работу, на учебу, погруженные в свои мысли и заботы, не подозревая, что в серых улицах этого мегаполиса бродит тень, призрак, превращающий слова в смерть, а метафоры – в орудия убийства.

Лев молча сидел в машине, прижавшись лбом к холодному стеклу, и глядел в окно на проплывавшие мимо силуэты. Его пальцы бессознательно, помимо его воли, выбивали сложный, нервный, надломленный ритм по собственному колену.

«Он использует мои слова… но делает это лучше меня, – наконец сорвался с его губ шепот, полный отчаяния и какого-то щемящего, запретного удивления. – Эта маска… она гениальна в своем ужасе. Такой детализации, такого внимания к материалу, такой… такой любви к исполнению… Я такого не предполагал даже в самых смелых и изощренных своих метафорах.»

Ирина резко, с визгом покрышек, затормозила на красном сигнале светофора и повернулась к нему. Ее глаза горели холодным огнем. «Вы что, восхищаетесь?» – в ее голосе прозвучала опасная, шипящая, как раскаленный металл в воде, нота.

«Нет! – Лев резко покачал головой, и в его глазах, полных боли, читалась настоящая, выворачивающая наизнанку мука. – Нет, конечно нет! Но я… я не могу не видеть. Не понимать. Он не просто копирует. Он творит. Он интерпретирует. И я… я дал ему все инструменты. Я вдохнул в него эту… эту одержимость, этот эстетический голод. И теперь он берет мои метафоры, мои образы и делает их… совершеннее. Чище. Страшнее. Это же кошмар. Чистейший, беспросветный кошмар.»

«Тогда найдите в себе силы и смекалку, чтобы отобрать у него эти инструменты, – сказала Ирина, снова трогаясь с места, ее пальцы с такой силой сжали руль, что костяшки побелели. – Пока он не решил, что финальным, кульминационным актом его пьесы должно стать ваше собственное, вычурно обставленное убийство. Или чье-то еще. Или что его «искусство» должно выйти на новый, еще более массовый и неконтролируемый уровень. Пока он не начал ставить свои спектакли на настоящих, многотысячных сценах.»

Они подъехали к зданию ГУ МВД, мрачному и неприступному. У подъезда, под проливным дождем, их уже ждала взволнованная, промокшая до нитки Лиза. Ее обычно безупречный макияж был размазан, на щеках виднелись следы слез, смешавшихся с дождевой водой.

«Лев! Наконец-то! – она бросилась к нему, хватая его за рукав. – СМИ… СМИ уже получили информацию. Олег пытается контролировать ситуацию, он звонит всем, кого знает, но… но уже поздно.» Она замолчала, увидев мертвенно-бледные, отрешенные лица Льва и Ирины.

«Но что, Лиза? Что именно?» – спросил Лев, с трудом выходя из машины. Он чувствовал себя невероятно, запредельно усталым, будто не часы, а годы прошли с тех пор, как он вышел из студии после того рокового, проклятого выпуска.

«Но уже появились первые заголовки! – выпалила Лиза, и ее голос сорвался на истерическую ноту. – "Подкастер-убийца? Слова Льва Орлова продолжают убивать". В некоторых желтых изданиях прямо пишут, что вы… что вы вдохновляете маньяка, что это ваш перформанс, ваше больное творчество…» Она судорожно глотнула воздух. «Спонсоры звонят, требуют немедленных объяснений, угрожают судами. Некоторые… некоторые уже в одностороннем порядке расторгают контракты. Олег говорит, что мы теряем все.»

Ирина, выходя из машины, внимательно, оценивающе посмотрела на Льва, на его ссутулившуюся, подавленную фигуру. «Что ж, ваш пиар-ход, как тактично выражался Олег, начинает приносить свои плоды. Только вот урожай, как я и предполагала, оказался совсем не таким, на который он рассчитывал.»

В кабинете Ирины, заваленном папками и отчетами, их ждал новый, очередной сюрприз. На столе, рядом с чашкой остывшего кофе, лежала свежая распечатка. Новое сообщение от «Вертер_76», отправленное всего час назад.

«Маэстро, ваше молчание говорит громче слов. Но истинное искусство не терпит пауз. Оно требует развития, кульминации, финала. Если вы не дадите мне новый сюжет, новый акт, я выберу его сам. Сценарий будет моим. У вас есть время до завтрашнего рассвета. Ваш Вертер.»

Лев медленно, как глубокий старик, опустился на стул, его лицо выражало такое безысходное отчаяние и страх, что даже Ирина, видевшая за свою карьеру всякое, на мгновение дрогнула, и в ее каменном сердце шевельнулось что-то похожее на жалость.

«Он ставит мне ультиматум, – прошептал Лев, и его голос был тих, как шелест погребального савана. – Прямой и безапелляционный.»

«Он ставит ультиматум нам всем, – поправила его Ирина, ее собственные пальцы сжались в тугой, безжалостный комок. – У нас есть меньше суток, чтобы найти его. Чтобы вычислить, опередить, остановить. Или…»

Она не договорила, не стала произносить вслух очевидное. Но все присутствующие в кабинете – Лев, Захарцев, вошедший следом техник – поняли без слов. Или появится третья жертва. И на этот раз убийца, этот «Вертер», будет выбирать ее самостоятельно, без руководства и «указаний» своего «маэстро». А это означало, что жертвой мог стать абсолютно любой человек – случайный прохожий, коллега по работе, сосед, возможно, даже кто-то из них, сидящих в этой комнате. И сценарий этого убийства мог быть любым, ограниченным лишь его собственной, не знающей границ фантазией.

Тягостное, давящее молчание в кабинете прервал техник из IT-отдела, робко постучавший и вошедший с ноутбуком в руках. «Капитан, мы проверили письмо. Отправлено, как и предыдущие, через длинную, хорошо зашифрованную цепочку прокси-серверов, последний прыжок снова из Германии. Но на этот раз… на этот раз он оставил цифровую метку. Нарочно. Как послание.»

Ирина взглянула на карту города на стене, куда указал техник. Электронная метка горела ярко-красной точкой в районе старого, уже много лет не действующего и полузаброшенного здания театра «Современник» – того самого, который был ключевым, центральным местом в деле оригинального Симферопольского Кукловода двадцатилетней давности.

«Он не просто угрожает, – тихо, с леденящим душу спокойствием, сказала Ирина. – Он приглашает нас на спектакль. На премьеру. И сознательно, демонстративно связывает свое "творчество" с делом оригинала. Он проводит параллель.»

Лев поднял голову, и в его глазах, помимо страха и усталости, вспыхнуло внезапное, острое, как бритва, понимание, смешанное с глубинным, архаическим ужасом. «Театр "Современник"… – прошептал он. – Это же то самое место, где начиналась вся история первого Кукловода, где была найдена его первая, ритуально убитая жертва. Он не просто повторяет мои слова, не просто воплощает мои метафоры… он создает свою версию старой истории. Своего сиквела. Он… он наследует.»

Он посмотрел на Ирину, и впервые между ними, поверх баррикад взаимного презрения и вынужденного сотрудничества, пробежала невидимая, но прочная нить не просто общего дела, но и общего, леденящего душу прозрения, общего ужаса перед масштабом происходящего. Они имели дело не с подражателем, не с эпигоном. Они имели дело с наследником. С тем, кто подхватил эстафету. И этот наследник, этот новый Кукловод, был куда опаснее, талантливее и непредсказуемее своего предшественника.

## Глава 6 Линия отца

Тишина в квартире Ирины Семёновой была особого рода – не пустой и безжизненной, а насыщенной, густой, словно состоящей из неслышимых голосов и невысказанных мыслей. Полночь давно миновала, но спать она не могла. За окном мерцали редкие огни спящего города, отбрасывая длинные тени на стерильно чистые поверхности ее жилища. Этот аскетизм был ее защитой, буфером между внешним миром, полным грязи и насилия, и ее внутренним пространством. Но сегодня, после второго убийства, после жуткой прозрачной маски и послания от Вертера, эта защита не работала.

Призраки прошлого, потревоженные новым делом, вползли в ее сознание Его тихий, невысказанный крик

. Она сидела на полу в гостиной, перед ней на паркете лежала картонная коробка, которую она только что достала с верхней полки шкафа в спальне. Пыль легким слоем покрывала крышку, свидетельствуя о том, что коробку не открывали долгое время – восемь лет, если быть точным. Ее пальцы медленно, почти ритуально провели по шершавой поверхности, оставляя четкие следы. Это была последняя коробка с вещами Дмитрия. Все остальное она разобрала, раздала, выбросила в порыве отчаяния и гнева сразу после его смерти. Но эту – не смогла. В ней оставалась его профессиональная жизнь. Его нерешенные дела. Его незавершенная работа. Его тихий, невысказанный крик о помощи. Крик, на который она не откликнулась, будучи ослеплённая собственным горем и обидой.

Она откинула крышку. Запах старой бумаги, пыли и чего-то еще, едва уловимого – может быть, его одеколона, а может быть, просто времени – ударил ей в нос, заставив на мгновение зажмуриться. Ирина закрыла глаза, собираясь с духом, с силой сжав веки, чтобы выдавить навернувшиеся слезы. Не сейчас. Сейчас нужно работать. Первым делом она достала фотографию. Дмитрий Семёнов улыбался с пожелтевшего снимка, его глаза светились той особой, заразительной энергией, которая всегда отличала настоящих следователей, тех, кто верил в правду до конца. Ему было тридцать четыре, всего на два года больше, чем ей сейчас. Они были не просто мужем и женой – они были коллегами, партнерами, единомышленниками, смотрящими в одну сторону. И тогда, восемь лет назад, он с азартом, с огнем в глазах взял дело «Симферопольского Кукловода», самое громкое и запутанное дело в его карьере.

Ирина провела пальцем по холодному стеклу, за которым улыбался ее муж, ощущая странную, разрывающую сердце смесь боли, нежности и вины, а затем принялась аккуратно, с хирургической точностью раскладывать перед собой папки с документами. Каждая была подписана его уверенным, размашистым почерком, который она узнавала из тысячи. Она видела эти буквы на совместных отчетах, на служебных записках, оставленных на столе, на квитанциях из химчистки. Теперь эти надписи казались ей последними посланиями из другого времени, из той жизни, где он еще был жив, где они вместе верили, что могут изменить мир к лучшему.

В папке с пометкой «Кукловод – основные версии. Гипотезы» она нашла то, что искала. Несколько листов, испещренных заметками Дмитрия, сделанными его быстрым, нервным почерком, понятным только ей. Его мысли, сомнения, предположения, выстроенные в причудливые логические цепочки. Ирина читала, и перед ней, как на экране, оживала картина того расследования – сложного, запутанного, полного тупиков и ложных следов, которое в конце концов сломало ее мужа, иссушило его изнутри, как червь точит яблоко.

«Проверить алиби Волкова?» – было написано на полях рядом с фамилией мэтра, известного режиссера Аркадия Волкова. «Слишком гладко. Слишком идеально отрепетировано. Словно спектакль. На все три ключевых даты – официальные приемы, творческие вечера, зарубежные гастроли. Удобно.»

Ниже – еще одна пометка, подчеркнутая дважды: «Геннадий Заволжский – суфлер театра «Современник». Слишком робок, слишком незаметен для такого? Или идеальная маскировка? Ведет себя как тень. Но тень от чего? От кого?»

Но самая важная, ключевая находка ждала ее на отдельном листе, прикрепленном скрепкой к старой, потрепанной театральной программке спектакля «Ложь во спасение». Дмитрий написал крупными, давящими на бумагу буквами: «Ложный след? Или упущенная возможность? Проверить связь ВСЕХ жертв с театром «Современник»? Не напрямую, а через окружение. Все жертвы так или иначе связаны с театральной средой. Не совпадение? Актеры, суфлер, бутафор, осветитель… Все из одного круга, из одной экосистемы. Театр – не место действия. Театр – мотив?»

Ирина отложила листок, ее пальцы слегка дрожали. Она ощущала холодный озноб, пробегающий по спине. Дмитрий тогда, восемь лет назад, уже вышел на эту нить. Он не просто чувствовал, он практически знал, что театр «Современник» является центром паутины, из которой выполз Кукловод. Но что-то пошло не так. Давление сверху, отсутствие ресурсов, насмешки коллег, считавших его одержимым параноиком – все это завело расследование в глухой тупик, появились другие, более удобные и быстрые для закрытия дела версии.

Она помнила, как Дмитрий приходил домой все более мрачным и молчаливым, как он просиживал долгие ночи над этими самыми бумагами, расстилая их на полу их общей гостиной, как шептал что-то себе под нос, строя и тут же яростно разрушая хрупкие версии. «Они хотят быстрого результата, Ира, – говорил он ей, его голос был хриплым от усталости и бессилия. – Им нужен понятный, желательно уже мертвый маньяк. А эта нить… она ведет куда-то не туда. В слишком высокие, слишком накрахмаленные кабинеты. Волков – фигура влиятельная, неприкасаемая. Его театр – культурный памятник, символ. Копать здесь – значит нажить могущественных, невидимых врагов. Значит поставить крест на карьере.»

Ирина, стиснув зубы, достала следующую папку – «Неофициальные материалы. Конфиденциально». Здесь Дмитрий, рискуя всем, хранил то, что не вошло и не могло войти в официальное дело. Любительские фотографии, сделанные им скрытой камерой, личные заметки, вырванные из блокнота и не подшитые в протокол, вырезки из малотиражных газет, которые никто не читал.

Среди этого хаоса она нашла то, что искала. Старую, слегка размытую черно-белую фотографию молодого, тощего Геннадия Заволжского – того самого суфлера, о котором он так много писал. Мужчина с невыразительным, бледным, почти безвольным лицом, но с пронзительными, слишком умными, наблюдательными и глубокими глазами, которые смотрели прямо в душу, словно видя что-то за ее пределами. На обороте, своим корявым, торопливым почерком, Дмитрий нацарапал: «Тень? Или главный режиссер, прячущийся за чужими ролями? Слишком много знает. Слишком много видит. И слишком… слишком много молчит. Как будто ждет своего часа.»

Рядом с фотографией лежала распечатка – выписка по банковским операциям, полученная, судя по всему, неофициальным путем. Несколько странных, нерегулярных финансовых переводов на имя Заволжского из некоего «Фонда развития театрального искусства «Современник». Суммы были небольшими, но их природа вызывала вопросы. В графе «назначение платежа» стояло расплывчатое: «Премия по итогам сезона» и «Материальная помощь». Но даты переводов не совпадали ни с окончанием сезонов, ни с какими-либо официальными праздниками. Дмитрий подчеркнул эти даты красной ручкой и поставил рядом знаки вопроса.

Ирина откинулась на спинку дивана, закрыв глаза, пытаясь упорядочить хаос мыслей. Теперь, когда появился этот Вертер, когда убийства, стилизованные под театральные постановки, начались снова, старые, покрытые пылью заметки мужа приобретали новый, зловещий и совершенно конкретный смысл. Что, если Дмитрий был прав с самого начала? Что, если оригинальный Кукловод действительно был не одиночкой, а частью некой структуры, связанной с театром «Современник»? И что, если нынешний убийца, этот талантливый и изощренный «Вертер», каким-то образом унаследовал не только методы, но и связи? Может быть, он не просто фанат, вдохновленный подкастом Льва Орлова? Может, он имеет какое-то прямое, кровное отношение к старому, нераскрытому делу? Может, он и есть тот самый «ученик», о котором в своих заметках так туманно намекал Дмитрий?

Она вспомнила последние, самые тяжелые недели жизни Дмитрия. Как его одержимость версией о «тени», о «кукловоде для Кукловода» переросла в нездоровую паранойю. Как он почти перестал спать, бормоча себе под нос о нитях, марионетках и невидимом режиссере. «Это не спонтанные, импульсивные убийства, Ира, – пытался он объяснить ей, его глаза горели лихорадочным блеском. – Это спектакль. Тщательно спланированный, отрепетированный, поставленный. А в каждом спектакле, даже самом авангардном, есть режиссер. Тот, кто дергает за ниточки, кто остается в тени, за кулисами, невидимый для зрительного зала.»

За несколько дней до своего самоубийства Дмитрий пришел домой особенно возбужденным, почти счастливым. «Я нашел кое-что, – сказал он, его руки дрожали, когда он наливал себе воды. – Пробей через своих старых связей. Старую бухгалтерскую книгу театра «Современник» за те годы. Ее списали, должны были уничтожить, но она сохранилась. Там есть интересные, очень интересные совпадения, странные финансовые операции. Небольшие, но регулярные переводы из того самого фонда на имя Заволжского. Официально – премии, материальная помощь. Но суммы, даты и периодичность… они странные. Они совпадают с некими… внутренними событиями. Не с премьерами. С чем-то другим.» Но что именно он нашел, какую именно закономерность, он так и не успел ей рассказать. На следующий день его не стало. Официальная версия – самоубийство на почве нервного истощения и профессионального выгорания. Но Ирина всегда чувствовала, что это не вся правда.

Она снова, с новыми силами, погрузилась в изучение документов, перебирая каждую бумажку, вчитываясь в каждую каракулю. Среди пожелтевших листов она нашла его старый, потрепанный блокнот с конспектами лекций по криминальной психологии и профилированию серийных преступников. На полях, рядом с сухими академическими терминами, Дмитрий делал свои, живые и тревожные пометки, и одна из них, обведенная в кружок, привлекла ее внимание: «Нарциссическое расстройство + шизотипические черты + высокий интеллект = потребность не в толпе, а в избранном зрителе? Но кто этот зритель? Не масса, не толпа. Один. Покровитель? Учитель? Соавтор?»

Она медленно, вдумчиво перечитывала каждую запись, каждый отрывочный фрагмент, пытаясь понять ход мыслей мужа, восстановить разрушенный мост между их двумя мирами. Восемь лет назад она была слишком поглощена собственным горем, слишком ослеплена обидой и яростью на него за то, что он так легко, так безответственно оставил ее одну в этом жестоком мире, чтобы объективно, беспристрастно оценить его работу, его отчаянную, одинокую борьбу. Теперь же, отдалилась от боли лет, она наконец смогла увидеть в его записях не бред параноика, а холодную, выстраданную логику. Логику, которую подтверждали новые убийства. Она наконец разглядела за записями параноика – пророка. За сломленным неудачником – человека, подошедшего к истине так близко, что она его убила.

Дмитрий строил сложную, многоуровневую версию, что у оригинального Кукловода был не просто случайный подражатель, а именно ученик. Преемник. Кто-то, кто перенял не только методы и почерк, но и самую суть, философию, эстетику. Кто-то, кто мог продолжить его дело, его «творчество» даже после того, как оригинал исчез, растворился во тьме. И этот кто-то, этот наследник, возможно, был тесно связан с театром, был его плотью и кровью.

Ирина достала свою толстую, разбухшую от бумаг служебную папку с материалами по новым убийствам «Вертера» и положила ее рядом с истончившимися от времени записями мужа. Она сравнивала детали, вглядывалась в фотографии, искала параллели, выискивала нестыковки и, наоборот, пугающие совпадения. Маски, театральные, неестественные позы, сложный, многослойный символизм – все это присутствовало и в старом деле Кукловода, но в более грубой, примитивной, менее изощренной форме. Первый Кукловод был талантливым ремесленником, садистом с художественными замашками. Нынешний, «Вертер» – виртуозным, образованным художником, садистом-интеллектуалом.

«Он совершенствуется, – прошептала она в тишину комнаты, и ее голос прозвучал странно громко. – Эволюционирует. Как будто прошел серьезную школу. Как будто у него был учитель. Или… или он и есть тот самый ученик, выросший в мастера.»

Внезапно, когда она уже собиралась закрывать папку, ее взгляд, выработанный годами опыта, упал на маленькую, едва заметную, стершуюся от времени пометку, сделанную карандашом в самом углу одной из страниц. Дмитрий, обычно писавший чернильной ручкой, здесь использовал карандаш, словно боялся оставить постоянный след. Он написал: «Проверить связь с И.О.?» и поставил жирный, вдавленный в бумагу знак вопроса. Рядом была нарисована маленькая, но отчетливая звездочка, какой он всегда помечал самое важное, самое опасное.

Ирина долго, не мигая, смотрела на эти две загадочные буквы. И.О. Кто это мог быть? И почему Дмитрий, рискуя, выделил именно эту связь, да еще и таким конспиративным способом? Она лихорадочно перебрала в памяти всех основных фигурантов и свидетелей по старому делу Кукловода, но никто не подходил под эти инициалы. Может, это были не инициалы, а аббревиатура? Или опечатка? Или… или намеренная шифровка, понятная только ему? И.О. Игорь Олегович? Иван Олегович? Ирина… нет, это абсурдно. Или это были инициалы самого Кукловода, которого он так и не вычислил?

Рассвет уже вовсю вступал в свои права, заливая комнату холодным, белым светом, разгоняя ночные тени и призраков, когда Ирина наконец, с чувством глубочайшей физической и моральной усталости, отложила последнюю папку. Она сидела среди разбросанных по паркету бумаг, этих осколков прошлой жизни, и чувствовала странное, противоречивое смешение эмоций – острую, свежую, как ножевой укол, боль от прикосновения к незажившей ране, яростный, слепой гнев на систему, на несправедливость, погубившую ее мужа, но также и растущее, холодное, кристально ясное понимание. Пазл начинал складываться.

Теперь она знала, что ее нынешнее расследование, охота на «Вертера», – это не просто работа, не просто служебная обязанность. Это возможность закончить то, что не успел, не смог Дмитрий. Это шанс доказать всем, и в первую очередь самой себе, что он был на правильном пути, что он был не параноиком, а гениальным следователем, который видел дальше и глубже всех. Это возможность восстановить справедливость – не только для новых, невинных жертв «Вертера», но и для ее мужа, для его памяти, для его чести. Его смерть не была добровольным бегством, самоубийством от отчаяния. Это было молчаливое, трагическое признание поражения в неравной борьбе с системой, с теми могущественными, невидимыми силами, что стояли за кулисами этого кровавого спектакля.

Она аккуратно, с неожиданной нежностью, собрала все документы, все фотографии, все его заметки обратно в картонную коробку, как собирают священные реликвии, оставив на столе только несколько самых важных, ключевых улик: ту самую заметку о театре «Современник» как о центре паутины, ту самую странную фотографию Заволжского с прозорливыми глазами, распечатку с подозрительными финансовыми переводами и, конечно, загадочные, не дающие покоя инициалы «И.О.», обведенные в кружок. Завтра, вернее, уже сегодня, она с новыми силами, с новой, железной целью начнет проверять эти старые, покрытые пылью нити. Но теперь – с совершенно новым пониманием расстановки сил и с новой, глубоко личной, выстраданной мотивацией.

Когда первые лучи солнца окончательно разогнали ночную тьму и призраков, Ирина все еще сидела у окна, неподвижная, как статуя, глядя на просыпающийся, безразличный к ее горю город. Где-то там, в его каменных лабиринтах, бродил убийца, этот новый Кукловод, продолжавший дело, начатое восемь лет назад. И теперь она знала – чтобы остановить его, чтобы разорвать этот порочный круг, нужно понять, что же нашел Дмитрий. Какую именно страшную тайну он раскопал. И почему знание этой тайны стоило ему жизни.

Она больше не просто ловила маньяка. Она вела последнее, самое важное дело своего мужа. Расследование, которое он не успел завершить. И на этот раз она не позволит никому – ни высоким кабинетам, ни влиятельным фигурам, ни всей этой системе лжи и молчания – замолчать правду, спрятать ее обратно в пыльный картонный ящик. Призраки прошлого, долго молчавшие, наконец потребовали своего голоса. И она, Ирина Семёнова, собиралась им его дать. Как вдова. Как следователь. Как единственная, кто помнил и верил.

## Глава 7 Первое совещание

Кабинет Ирины Семёновой был таким же, каким Лев запомнил его с прошлого раза: стерильно-чистый, залитый холодным светом люминесцентных ламп, с запахом старой бумаги, дезинфекции и неслышимого, но постоянного напряжения. Но теперь его пространство нарушил хаос, диссонирующий с выверенным порядком, царившим в мыслях его хозяйки. Посередине комнаты, на большом столе, который, казалось, никогда не предназначался для такого варварского обращения, громоздились стопки папок, картонных коробок и отдельные листы с фотографиями. Они образовывали хрупкие, готовые рухнуть башни из алиби и улик, похожие на руины забытой цивилизации.

Лев стоял на пороге, чувствуя себя незваным гостем на чужом пиру служебного рвения. Его собственная жизнь, его творческий процесс всегда были тщательно продуманным перформансом, где каждая деталь – от угла наклона микрофона до тембра голоса – работала на создание образа. Здесь же царил функциональный аскетизм, доведенный до абсолюта. Ни единой лишней детали. Ни намека на личность. Только работа, холодная и неумолимая, как сталь.

Ирина молча поставила перед ним картонную коробку. Ту самую, что ночью разбирала на полу. Жест был вне протокола, почти интимный – она впускала его в самое закрытое пространство своей памяти.

"Здесь всё, что осталось от дела Дмитрия," – сказала она, откидывая крышку. Запах старой бумаги и времени заполнил пространство между ними.

– Проходите, Орлов, не загораживайте проход, – раздался за его спиной резкий голос Ирины. Она прошла мимо него, сняла пиджак и повесила его на спинку стула с такой автоматической точностью, будто это была часть священного ритуала. – Захарцев, начнем с жертвы номер один, Анны Кривошеиной. Разложите все фото по секторам. Я хочу видеть всю картину, а не отдельные кусочки пазла.

Оперативники – двое мужчин и одна женщина, все с одинаково уставшими и сосредоточенными лицами, – задвигались вокруг стола, раскладывая фотографии, как карты таро, предсказывающие чью-то смерть. Лев нерешительно сделал шаг вперед. Его посадили на этот странный «проект» силой, под угрозой уголовного дела, и теперь он должен был играть роль консультанта. Роль, к которой он не чувствовал ни малейшего призвания, как актер, выброшенный на сцену без репетиции.

– Ваша задача, – Ирина обвела взглядом присутствующих, на секунду задержавшись на Льве, – смотреть. Смотреть, пока глаза не заболят. Мы ищем нестыковки. Разрывы в картине. То, что не вписывается в идеальный сценарий нашего «художника». Любую трещину в этом театральном фасаде.

Лев взял первую папку с неожиданной бережностью. Его пальцы скользнули по пожелтевшим листам, и Ирина увидела, как меняется его лицо. Исчезла привычная театральность, взгляд стал острым, собранным. Он разглядывал снимки с непривычной тишиной – ни сарказма, ни позы, только полная концентрация. Казалось, он физически ощупывал взглядом каждую деталь. Его взгляд скользнул по фотографиям тела Анны Кривошеиной. Та самая «античная статуя», маска скорби, свиток. При дневном свете, в формате стандартных служебных снимков, это выглядело еще более жутко и… дешево. Как бутафорский реквизит в провинциальном театре ужасов.

– Итак, – Ирина взяла указку и ткнула ею в фотографию руки жертвы, сжимающей свиток. – Материал свитка – пергаментная бумага, кустарного производства. Клей – обычный ПВА. Надпись внутри отсутствует. Вопрос: почему? Если наш убийца такой перфекционист, почему он не потрудился нанести какой-нибудь символ, цитату? Пустые обещания – это слишком абстрактно даже для театрального жеста. Слишком небрежно для педанта.

– Может, не успел? – предположил один из оперативников, Захарцев.

– Или не посчитал важным, – добавила женщина-оперативник, Петрова.

Лев слушал, и в нем медленно закипало раздражение. Эти люди говорили о его творчестве, о его метафорах, как о техническом задании. Они разбирали на части поэзию, пытаясь найти в ней логику инженерного чертежа. Они вскрывали живой организм его идеи, чтобы препарировать его скальпелем логики.

– Вы не понимаете, – не выдержал он, и все головы повернулись к нему. – Это не инструкция. Это настроение. Атмосфера. «Свиток пустых обещаний» – это образ. Он не должен был быть заполнен текстом. Его пустота – это и есть смысл. Молчание здесь громче любого текста.

В кабинете наступила тишина. Ирина медленно опустила указку.

– Объясните, – произнесла она безразличным тоном, но в ее глазах мелькнула искра интереса, словно она увидела в нем не только проблему, но и инструмент.

Лев вздохнул, чувствуя себя дураком. Он ненавидел это объяснять. В его мире такие вещи ощущались на уровне интуиции.

– Хорошо, – он провел рукой по волосам, нарушая их идеальную укладку. – Представьте. Вы приходите в театр. На сцене актер держит свиток. Он не разворачивает его, не читает. Сам факт наличия свитка, его символика – вот что важно. Он – знак обманутых надежд, невыполненных клятв. Заполните его текстом, и он станет конкретным письмом, завещанием, чем угодно, но не символом. Убийца… ваш «Вертер»… он это почувствовал. Он воспроизвел не букву, а дух. Он уловил музыку моих слов, а не просто сыграл ноты.