# Лес славы

Таша Рудоманова

Владимир Блеснин – литературный гений, чьи романы покоряют мир. Но за успешными шедеврами кроется чудовищную ложь.

Когда его собственное вдохновение умирает, он находит спасение в краже чужих рукописей. Каждое новое дерево в его саду – это очередной погубленный талант, чье произведение вышло под великим именем. Как далеко готов пойти творец, чтобы остаться на вершине успеха?

P.S. Вам понравилась эта история? Еще больше моих рассказов, которые не публикуются на Литрес, можно найти в моем Телеграм-канале. Ссылка – в профиле автора.

## Глава 1. Проклятие успеха


Владимир Блеснин сидел за столиком модного московского кафе, которое называлось Calleo, и с наслаждением ощущал себя Владимиром Блесниным. Его утро было блестящим, отполированным до безупречной идеальности. Солнце падало под правильным углом, подсвечивая изысканный интерьер заведения, где стены оттенка дождливого леса и мебель из натурального карагача вступали в концептуальный диалог, понятный лишь тем, кто платил за кофе сумму, достаточную для недельного пропитания обычной российской семьи.


Минуту назад он подписал своим звучным именем меню для официантки, пока та, краснея и смущаясь, бормотала под нос, что последний опубликованный роман, «Аметистовая тень», перевернул ее мир. Владимир улыбался своей знаменитой снисходительной улыбкой, которую оттачивал годами перед зеркалом. На пути его успеха было полно таких девушек, чьи миры перевернул его великий и талантливый гений. В такие моменты Владимир чувствовал себя литературным богом, который управляет Вселенной людских иллюзий.


От наслаждения утренним капучино его отвлек неприлично громкий шепот за соседним столиком. Две девицы в одинаковых oversize-очках с лицами, тщательно обработанными косметикой, таращились на него и что-то обсуждали.

– Это точно он, говорю тебе, – шипела та, чей айфон лежал на виду как доказательство принадлежности к высшей цифровой эре.

– Не может быть, он же… затворник, – сомневалась вторая, поглядывая на Владимира с благоговейным интересом.

– Да сто процентов! Смотри, какая поза. Это поза человека, который знает цену своему гонорару.


Владимир внутренне усмехнулся. «Поза» – это верно подмечено. Он действительно сидел в позе великого Писателя, размышляющего о вечном за утренним кофе. План на день был прекрасен: вернуться в свою стильную квартиру в Odeon Sky, где панорамные окна открывали вид на вечно спешащий куда-то город, включить макбук-про последней модели и вывести пару-тройку гениальных строк нового романа. Черновик с рабочим названием «Хрустальный муравейник» ждал его. Идея романа была блестящей: история цифрового кочевника, осознавшего, что он стал заложником личного бренда. Актуально и просто. А значит – будет хорошо продаваться.


Девушки, наконец набравшись смелости, подошли. Его окутал запах дорогого парфюма и девичьей нервозности.

– Владимир Олегович, можно ваш… автограф? Для подруги! – выпалила та, что была поувереннее.


Владимир улыбнулся, взял предложенный в качестве бумаги последний каталог Dior – и с привычной легкостью вывел: «Смысл сущего в творении. С наилучшими пожеланиями, В.Б.». От этой фразы у девушек всегда перехватывало дыхание. Он был доволен. Доволен собой, утром и миром, который вращался вокруг его персоны.


***


Через три часа Владимир сидел за идеально чистым столом из натурального дуба перед экраном макбука и испытывал раздражающее недоумение. Пальцы без движения лежали рядом с клавиатурой. Курсор мигал на белом листе документа с насмешливой регулярностью, словно метроном, отсчитывая такты бездействия. «Хрустальный муравейник» оставался нетронутым. Ни одна мысль не желала облекаться в слово. Ни один образ не рождался. В голове была пустота.


«Странно, – подумал Владимир. – Еще вчера было полно идей».


Он встал, подошел к окну. Мегаполис распластался внизу, как огромная материнская плата, усеянная мигающими чипами. Раньше этот урбанистический пейзаж заряжал его энергией и рождал метафоры. Сегодня он видел лишь набор коробок. Никакого «хрусталя», никакого «муравейника». Просто бетон, стекло и металл.


«Ладно, – отмахнулся он. – Не горит. Срок сдачи еще далеко. Нужно сменить обстановку».


Ему на глаза попалось приглашение, отпечатанное на черной хлопковой бумаге с золотой эмблемой премиального ночного клуба. Закрытое выступление какого-то модного диджея из Берлина. Мысль о веселой музыкальной вечеринке показалась ему весьма кстати. Да, именно. Искусству нужна подпитка, топливо для гениальных текстов. Он закрыл так и оставшуюся пустой страницу в ноутбуке, словно спрятал в ящик стола неудобные вопросы к себе, и поспешил в гардеробную.


***


На следующий день пустота в голове стала навязчивой. Владимир пытался писать с утра, после обеда, ближе к вечеру – результат был нулевым. Экран ноутбука по-прежнему оставался девственно-чистым. Тогда он решил поискать вдохновения у великих писателей – пошел гулять по Патриаршим, по тем самым тропам, где когда-то завязывались сюжеты, ставшие классикой. Осень уже раскрасила листву в желтые и багряные тона. Воздух был прозрачным и холодным. Он шел, стараясь поймать ритм, вдохнуть новые идеи вместе со свежим воздухом. Но вместо потока мыслей в голове крутилась навязчивая мелодия из вчерашнего клуба.


На обратном пути, проходя мимо эффектного дома, где когда-то жил Горький, Владимир усмехнулся. Он вдруг вспомнил байку, которую ему рассказали на литературном вечере неделю назад. Рассказчик, молодой критик с хищным блеском в глазах, выпив, вдруг подошел и похлопал его по плечу:


– Владимир, ты же знаешь притчу про Проклятие Великого Писателя? Нет? Алексей Максимович, – критик мотнул головой, будто бы в сторону знаменитого дома, – как-то пожаловался на творческий кризис Бухарину. А тот, человек остроумный, сказал: «Не переживай, Максимыч. Настоящий писатель в России пишет либо подгоняемый дьяволом, либо – необходимостью платить за квартиру. Ты вот, наверное, к первой категории относишься». Горький задумался и ответил: «Нет, Коля, ведь демон – это ненадолго… Проклятие Великого Писателя – когда твой демон уходит, и ты остаешься с пустотой внутри, с вечным страхом, что больше не напишешь ни строчки. Самое страшное наказание для пишущего – не бедность и забвение, а немота. Молчание, которое кричит изнутри громче отсутствия тиражей».


Тогда Владимир отмахнулся, выпил текилы и пошел танцевать. Это была просто колкая историческая байка, выдуманный миф. Но сейчас, глядя на стены горьковского дома, рассказанная по пьяни история показалась ему актуальной и зловещей. Он ускорил шаг, будто пытаясь сбежать от плохих мыслей.


***


Прошла неделя. Рабочий макбук открывался все реже, как бы невзначай и то для проверки почты или соцсетей. Документ «Хрустальный_муравейник_черновик_новый_FINAL(2)» оставался нетронутым. Беспокойство, которое поначалу было лишь фоновым раздражением, висело в его груди тяжелым комом. Он ловил себя на нелепых оправданиях: нужно прочитать свежие рецензии, проверить, что пишут в новостях, выбрать кресло в гостиную. Любая деятельность, даже мелкая становилась важнее того, что делало его великим писателем Владимиром Блесниным.


Еще неделя – и беспокойство Владимира переросло в панику. Она накрывала его по ночам холодными волнами, заставляя вскакивать и включать свет. Он вспоминал, как еще полгода назад рвал казавшиеся ему неудачными рукописи на куски, и идеи приходили быстрее, чем он успевал записывать. Роман «Аметистовая тень» он написал, кажется, за двенадцать вечеров, в состоянии какого-то творческого транса, и тот стал бестселлером. А сейчас прошло уже три недели. Три недели! И ни единой строчки. Ни одной мысли, достойной воплощения в текст.


Он стоял посреди своей роскошной гостиной и с ужасом понимал: это оно. Проклятие Великого Писателя, которое подстерегает каждого, кто решил, что дар – это навсегда. Оно настигло его.


«Исписался!… Я не смогу написать больше ничего. Ничего стоящего».


Словно стрела, ясная и холодная, эта мысль пронзила его. Перед глазами пронеслись сцены из его полной успеха жизни: роскошные обеды с икрой и шампанским, восторженные взгляды поклонниц на творческих вечерах, мягкий кожаный салон его мерседеса, вилла в Италии, которую он присмотрел на будущее. Все это стало зыбким и рассыпающимся, как песок. Весь его оглушительный успех держался на одном-единственном умении – складывать слова в предложения. И это умение пропало.


Он не был готов к бесславию. К тому, что его имя станут упоминать в прошедшем времени: «Блеснин? Ах да, тот, кто писал интересные романы… Жаль, потом у него как-то не задалось». Он не был готов к тому, что его станут избегать на тусовках, что телефон замолчит, что авансы за книги больше не будут поступать на карту. Это было выше его сил. Это была смерть при жизни.


Отчаяние захватило его. Он бесцельно бродил по квартире, переставлял книги на полках, листал старые записные книжки в надежде найти хоть какую-то идею. И вот, разбирая груду бумаг на дальнем углу рабочего стола, он наткнулся на простенькую бумажную папку с рукописями. Правда, не своими…


Он вспомнил. Пару месяцев назад к нему на творческой встрече подошел болезненно-бледный юноша с горящими глазами. Его звали, кажется, Артем. Он умолял, буквально со слезами, прочитать «труд всей его жизни» – рукопись романа «Зеркало для одинокого божества». Владимир, с обычной для него показной снисходительностью взял папку, пообещав «глянуть», когда будет время, и благополучно забыл о ней, забросив в стол. Кажется, не так давно кто-то упоминал, что парень попал в серьезную аварию и погиб. Подробностей Владимир не узнавал. Было как-то не с руки.


Он открыл папку. Листы были исписаны аккуратным, почти каллиграфическим почерком. Он начал читать с намерением отвлечься, но через десять минут уже не мог оторваться от текста. Он был… невероятным. Зрелым, выверенным, глубоким. Это была история о боге, который забыл о своем божественном происхождении и пытался найти смысл своего существования в мире, который сам же и создал. Ирония, метафизика, острый сюжет – все было на месте. Это был хороший роман. Гораздо лучше, чем все, что Владимир писал. Даже лучше, чем «Аметистовая тень».


Его осенило. Эта мысль была одновременно чудовищной и гениальной. Он замер, боясь пошевелиться и спугнуть ее. Пульсирующая в голове идея была его спасением. Юноша, автор уже никогда не будет искать этот текст. Рукопись лежала здесь, забытая и никому не известная. Она была… Ничьей.


Сердце Владимира часто забилось. Он лихорадочно продумывал детали. Нужно перепечатать текст, сменить имена персонажей и второстепенные детали. Убрать все следы, ведущие к тому парню. Стиль? Стиль был в каком-то роде… Блеснинским. Да, в романе чувствовались нетипичная для Владимира манера построения сюжета, но это было именно то, чего ждали от нового романа Владимира Блеснина критики и читатели. Это было идеально.


Блеснин не чувствовал ни угрызений совести, ни страха. Лишь облегчение. Мучившая его все это время паника отступила, уступив место холодной решимости. Это был не плагиат. Это было спасение. Спасение Великого Писателя от бесславного и нищего конца, от забвения, от немоты. Он подарит миру гениальный текст, который без него свет никогда бы не увидел. А мир, в ответ, даст ему возможность оставаться Владимиром Блесниным.


Он вынул рукопись из папки, бережно, как святыню. Сел за компьютер. На этот раз его пальцы не ждали. Он не смотрел на пустой экран. Он открыл новый документ и сразу начал печатать. Он переносил слова с бумаги в электронный документ, внося лишь минимальные правки. К утру роман был готов. Он пропустил исходную рукопись через шредер и сжег бумажную папку. Проклятие снято, снято невероятной ценой, но он был абсолютно готов эту цену заплатить.

## Глава 2. Лес славы


Оглушительный успех пришел к Владимиру стремительно. Литературное сообщество взорвалось восторженными рецензиями, а его карта была завалена авансами от издательств. «Зеркало для одинокого божества» в первую же неделю после публикации стало хитом продаж, более того, его объявили культурным феноменом. Интернет кипел. Литературные критики, еще вчера заявлявшие, что из-за Блеснина российская литература превращается в «коммерческий проект», теперь наперебой писали хвалебные статьи, борясь за право первыми объявить его роман «главной книгой десятилетия». Его хвалили за «возвращение к метафизическим истокам» и за «невероятную глубину», которой, как они утверждали, так не хватало в предыдущих работах.


Редактор, седовласый Лев Борисович, сиял, как новогодняя елка. Его кабинет в издательстве теперь пах властью и большими деньгами.

– Владимир, дорогой! – обнимал он его, и его премиальный парфюм смешивался с запахом премиального парфюма Блеснина. – Это гениально! Это тот самый Блеснин, которого мы ждали! Ты превзошел сам себя! Когда черновик следующего? Мир жаждет продолжения!