# Красный угол

Игорь Знаменский

Лена и ее младший брат Миша приезжают на лето к бабушке с дедушкой в глухую деревню. Идиллические пейзажи, свежий хлеб и теплые объятия – все здесь дышит покоем. Но в старом доме есть свои тайны: остановленные часы, странный вышитый символ в красном углу, от которого веет холодом, и горький травяной чай, приносящий кошмарные сны.

## Акт I: Золотая ловушка


Солнце било в лобовое стекло, раскаляя салон до состояния парника. Последние полчаса дорога представляла собой две колеи в густой траве, петляющие между березовых колков. Лена, прислонившись лбом к горячему стеклу, наблюдала, как мелькают стволы, словно частокол, отгораживающий их от всего мира. От мира с интернетом, друзьями и хоть каким-то подобием цивилизации.


– Приехали! – звонко крикнул Миша, тыча пальцем в появившийся впереди дом.


Он стоял на пригорке, старый, бревенчатый, почерневший от времени и дождей, но крепкий, словно вросший в землю фундаментом. Резные наличники, похожие на кружево, и дымовая труба из кирпича, с которой уже струился в небо прозрачный, колеблющийся дымок. От всего веяло таким глубинным, незыблемым покоем, что тревожный комок, сжавшийся в груди Лены за время долгой дороги, понемногу начал рассасываться.


Машина остановилась у плетня, с которого свисали тяжелые гроздья хмеля. Воздух был густым и сладким, пахло нагретой смолой, свежескошенной травой и дымом. И пирогами. Этот запах шел из распахнутой настежь двери, из которой вышла бабушка Вера.


Она была точь-в-точь такой, как в воспоминаниях Лены: круглолицая, с яблочным румянцем на щеках, в белом платочке и цветастом фартуке. Ее объятия были такими же теплыми и мягкими, как и она сама, пахнущими мукой и сушеными травами.


– Внучата, родненькие! – причитала она, зажимая в объятиях то Лену, то Мишу. – Дочка моя, как же я по вам соскучилась!


Миша визжал от восторга, Лена улыбалась, ощущая странную смесь умиления и легкой неловкости. Дед Николай появился из-за угла дома молча, как тень. Высокий, сухопарый, с лицом, изрезанным глубокими морщинами, как корой старого дерева. Он не обнимался, лишь положил на плечо Лены тяжелую, шершавую ладонь. Его рукопожатие было кратким и твердым.


– Ну что, входите, обживайтесь, – сказал он низким, глуховатым голосом, и его слова прозвучали не как приглашение, а как констатация факта.


Дом внутри оказался именно таким, каким и должен быть настоящий деревенский дом: просторная горница с огромной русской печью, на стенах – вышитые рушники, на полу – домотканые половики. Воздух был прохладным, с примесью запаха старого дерева, печеного хлеба и чего-то еще, едва уловимого, – сухих трав, может быть, или земли.


Лена разглядывала убранство, пока Миша носился по комнатам, исследуя каждую щель. Ее взгляд упал на маятниковые часы с медными гирями, висевшие в углу. Они были остановлены. Стрелки показывали без четверти четыре. 3:15. Лена помнила их с детства – массивные, с громким, внушительным боем. Но сейчас они были остановлены.


– Бабушка, а часы-то почему не ходят? – спросила она.


Вера Степановна, ставя на стол глиняный кувшин с парным молоком, на секунду замерла.


– Время здесь течет иначе, детка, – ответила она, и в голосе ее прозвучала какая-то странная, заговорщицкая нотка. – Спешить некуда. Все идет своим чередом.


Лена фыркнула про себя. «Старческое», – подумала она. Бабушка всегда любила загадочные фразочки.


Ее внимание привлек другой угол, тот, что был завешен самыми нарядными, расшитыми сложными узорами рушниками. В деревне его называли «красным углом» – место для икон. Но здесь икон не было. Вместо них на стене висел один-единственный рушник, старый, цвета выбеленного льна. На нем был вышит странный узор: круг, от которого во все стороны расходились лучи, но не прямые, а извивающиеся, как щупальца или стебли ползучих растений. Или паутина. От центра к краям они сплетались в сложный, гипнотизирующий лабиринт. Лена подошла ближе. От угла, от самого рушника, веяло легким, но отчетливым холодком. Как из погреба в летний зной.


– Красиво, да? – подошла бабушка. – Наш семейный оберег. Он дом от дурного глаза хранит.


– А что это означает? – ткнула Лена пальцем в центральный круг.


– Это Солнце, родная. Но не простое. То, что в самую короткую ночь рождается. Оно и плетет, и распутывает. Оно все обновляет. – Бабушка погладила рушник, и ее пальцы, узловатые от артрита, повторили извивы узора. – Скоро все обновится. Старая кожа сбросит змея, чтобы родиться вновь.


Лена снова ощутила ту самую неловкость. Бабушка говорила так, будто это было не метафорическое выражение, а констатация грядущего и неизбежного факта.


Вечером, после ужина – наваристых щей, картошки с грибами и пирогов с капустой, от которых ломился стол, – бабушка подала чай. Не обычный, магазинный, а травяной, из самовара, который дед растопил еще днем. Чай был темным, почти черным, с плавающими в нем соцветиями липы, мятой и чем-то еще, что давало горьковатый, терпкий привкус.


– Пей, Ленуша, от сна хорошо помогает, – ласково сказала Вера Степановна, наливая ей полную кружку. – Все тревоги как рукой снимет.


Лена сделала глоток. Горчинка была неприятной, но не отталкивающей. Она допила чай до дна, чтобы не обижать бабушку. Миша, которому горькое тоже не понравилось, скривился, но под строгим взглядом деда послушно осушил свою кружку.


Ночь навалилась на деревню густой, непроглядной чернотой, без единого огонька. Тишина была абсолютной, давящей. Лена, укладываясь на пуховую перину в горнице, почувствовала, как ее сознание отключается с неестественной, почти наркотической скоростью. Ее тело стало тяжелым, как свинец.


А потом пришли сны.