# Бремя несправедливости

Владимир Панов

Борьба секретных служб становится все жестче, ее безжалостность и беспринципность затягивает Шато-Рено и Рошфора в кровавый водоворот. Иезуиты продолжают свою охоту, испанцы поддерживают заговор в Вальтеллине, оправдывающие любые средства цели замещают в сердцах любовь и сострадание на равнодушную жестокость. Все более призрачной кажется возможность сохранить свою душу и спасти тех, кого любишь…

Глава 1 Рокировка в длинную сторону

По-особому сегодня светило солнце. И зимний холод был не обычным, а каким-то мягким, нежным. Будто и не холод вовсе, а укутывающая свежесть, когда так приятно лежать в постели под теплым-теплым одеялом, из-под которого совсем не хочется вылезать. Он любил, проснувшись утром, дать себе с четверть часа еще полежать, а если получится, то и заснуть в эти короткие утренние минуты. Маленькая слабость, совершенное излишество, которые он себе иногда позволял.

Но все это не для человека, связанного долгом. Если тобой движет сознание ответственности, если твой кредит доверия давно исчерпан, а обязательства не выполнены, то даже самый сладкий утренний сон не приносит удовольствия. Потому Джон Джерард поднялся с постели сразу, едва открыв глаза, не успев даже ощутить всю прелесть этого утра. Да и не хорошо будет, если вернувшийся Пиола обнаружит его еще спящим. Сегодняшний день должен многое решить…

Пиола вернулся лишь к обеду. Со слегка виноватым видом. Но вид у него всегда был такой: смирение, почтение… Это еще ничего не означало.

– Получилось? – только и спросил Джерард, скрывая волнение.

– Нет, – так же лаконично ответил Пиола, опустив голову ниже.

– А что получилось? – разочарование Джерард скрыть уже не мог и не хотел.

– Получилась… битва небольшая, господин Джерарди. Вернее, поножовщина.

– Вы попали в засаду?

– Мы на нее нарвались… Вряд ли ее готовили специально для нас.

– С чего так решил?

– Если бы ее готовили против нас, я бы сейчас с вами не разговаривал.

– Логично… Ну, излагай.

– За Шато-Рено было следить не сложно. Он, как мне показалось, слежки совсем не опасался. Ходил, не проверялся… За ним, кстати, приглядывали местные, но не всегда и тоже аккуратно. Вчера, как оказалось, он пошел на встречу. В одну гостиницу – «Золотой желудь».

– Местные его вели?

– Нет, господин Джерарди. Поклясться могу.

– Не клянись. Продолжай.

– В общем, в «Желуде» он встретился с тем же человеком, с которым встречался во Франции, когда… мы пытались взять их. Так что мы приготовились к захвату.

– Посланник дель Кампо пришел один?

– Нет, его сопровождали трое охранников, довольно серьезных. Шато-Рено тоже ждали на улице двое людей… Сила была на нашей стороне. Когда Шато-Рено ушел, я принял решение не задерживать его. Во-первых, лишняя шпага, а во-вторых… он же свое дело сделал, в общем-то. Все шло по плану, Шато-Рено ушел, посланник дель Кампо посидел немного и тоже встал… Его охрана поднялась за ним, и вдруг этот господин сорвался с места! Но бросился не к выходу, а на кухню! Трое его людей прикрыли его, но мы бы одолели их, если бы не вмешательство третьей силы…

– Венецианцы?

– Больше не кому… Дальше – все, мы пытались только уйти сами. Двоих наших ранили или убили, это я успел увидеть… Уходили группами и по одному… До рассвета я ждал на Лидо, как условились на случай провала… Дольше ждать было нельзя, если им достался кто-нибудь живым…

– Сколько не вернулось?

– Пятеро… Четверо не знали ничего, но пятым был Ринальдо. Возможно, он убит, но возможно… Он знал про Кьоджу.

– Он знал про нас, Марио, вот что самое плохое.

– Нужно уходить…

– Нужно… Что ты предпринял еще?

– Отправил трех человек на Сан-Бортоломио. Там жил этот Шато-Рено.

– Есть что-нибудь?

– Пока вестей нет… – Пиола совсем уж опустил голову, словно отчаявшийся и не надеющийся на прощение грешник. – Отец Иоанн… Господин Джерарди… Я осознаю свою вину. Я должен был просчитать вариант с венецианцами… и действовать по-другому.

– Как по-другому, Марио? – устало, но с нежностью спросил Джерард. – Начать войну с венецианцами?.. Мы и так ее начали…

– И тем не менее… я столько раз уже подвел вас… Я смиренно прошу наказания. Я не имею больше права продолжать… Я недостоин!

– Наоборот. Ты не имеешь права бросать дело на полпути… Так же как и я.

– Нужно ли оно еще кому-то, наше дело! – в сердцах воскликнул Марио, но, словно испугавшись своих эмоций, тут же опустил глаза под грозным взглядом учителя. – Мы столько месяцев им занимаемся… Все без толку…

– Не впадай в отчаяние, Марио, – стараясь подбодрить Пиолу, произнес Джерард. – Уныние – смертный грех, помни об этом. Мы столько раз терпели поражения, но всегда находили новый путь.

– Не представляю… На что теперь надеяться? Наши нити оборваны…

– И ты не видишь больше никакого пути? – недовольно и разочарованно спросил Джерард. – Никакого решения? Ты не можешь создать его силой своего разума?

– Я… не знаю… Если ничего не получится по Шато-Рено и Сан-Бортоломио…

– Это один путь! Мы ждем вестей от наших людей. А Шато-Рено знает, где его дочь. Она наверняка где-то во Франции – значит, эта карта еще не отыграна.

– Но Шато-Рено рассказал, где она… Отец теперь заберет ее.

– Сразу не сможет! Он видит, какая за ним охота! Может быть, и вообще не станет делать этого в ближайшее время. Так что Шато-Рено по-прежнему актуален. Если не удастся найти его прямо сейчас, придется работать по его связям во Франции. Мы должны знать о нем все, тогда рано или поздно выйдем на его след.

– Но это же сколько времени и сил! Нужно отправлять людей во Францию… Это целая операция и такого масштаба…

– Я еду в Рим. Объясню положение и расклады. Расскажу о шансах, о необходимых ресурсах. Пусть руководство ордена решает, нужно ли все это продолжать. Если решат, что нужно… наш долг довести начатое до конца, чем бы все это не закончилось. Ты понимаешь, Марио? Теперь мы не можем свернуть, мы должны идти к цели.

– Понимаю, учитель.

– А пока есть еще один путь. Мы точно знаем, что дель Кампо, по крайней мере пока, здесь, в Венеции. Да, его прячет секретная служба Совета десяти, но он не становится при этом бесплотным духом. Нужно идти по этому пути, хоть шансов и откровенно мало. Вот этим и займись, Марио. И Францу скажи, чтобы продолжил заниматься всеми его друзьями, знакомыми, особенно связями в Гамбурге, Цюрихе и Амстердаме. Если он все же покинет Венецию, нам это может пригодиться.

***

В полутемной комнате без окон, освещаемой, как всегда, только несколькими свечами, снова сидели те же двое, что и два дня назад: вице-магистрат Джузеппе Росси с накинутым на голову капюшоном и господин Пульцоне, он же Алессандро дель Кампо, в шляпе с широкими полями. Их разговор продолжался уже какое-то время и был он еще более невеселым, чем в прошлый раз.

– Шато-Рено покинул Венецию, – угрюмо произнес Росси. – Но мы еще, скорее всего, сможем его задержать.

– Еще раз повторяю, господин Джузеппе, не нужно этого делать. У меня теперь есть связь с ним.

– Я не понимаю вас, – в голосе Росси послышались нотки раздражения, – вы не хотите знать, где ваша дочь? Не хотите, чтобы мы привезли ее вам?

– Куда привезли? – раздражение послышалось и в голосе дель Кампо. – В эту комнату без окон? Или где окна закрыты решетками? Я не хочу, чтобы моя дочь жила в тюрьме!

– Да вы даже не знаете, где она сейчас! Не в тюрьме ли?

Росси, произнеся это со злостью, тут же разозлился на самого себя. Это из-за возраста он стал так несдержан, что ли? Да нет… Просто он перестал понимать, а когда он перестает понимать… Все нелогичное его раздражает, а поведение этого дель Кампо стало нелогичным. Необходимо успокоиться… Но чтобы успокоиться – нужно понять.

– Извините, господин Пульцоне… – снова угрюмо, но уже спокойно произнес Росси, – но мне тяжело работать, не понимая вас и ваши намерения.

– И вы меня извините, господин Джузеппе. Я понимаю, у вас свои методы… Просто я уверен теперь в одном: моя дочь в безопасности. И что важно – не за решеткой. Она живет, понимаете? Живет нормальной… ну, почти нормальной жизнью! И прямо сейчас я не могу сделать ее жизнь лучше!

– Вы так верите словам этого Шато-Рено? Меж тем я говорил вам, что это хитрый и умный профессионал…

– Умный и хитрый? Так это и замечательно, я могу быть уверен, что он надежно спрятал мою дочь!

– В моей фразе главное слово другое – профессионал. Понимаете, о чем я? Профессионал лишен чувств, присущих обычному человеку…

– Ну, не совсем же лишен, – сделал попытку улыбнуться дель Кампо.

– Не совсем, – подумав о чем-то своем, холодно согласился Росси. – Но я хочу, чтобы вы поняли суть. Он даст клятву, но если посчитает, что эта клятва – препятствие для достижения целей, то нарушит ее. Он пообещает и не сдержит обещание, потому что логика событий будет против. Он может любить, сострадать, может испытывать благодарность… как и любой человек. Но профессионал перешагнет через все это ради дела.

– То-то же вы перешагнули через обещание не контролировать встречу с ним в той гостинице…

– И профессионалом быть не нужно, чтобы не выполнять такие наивные просьбы и не следовать подобным глупым обещаниям, – снова раздраженно ответил Росси. – Но теперь вам должно быть понятно, что основывать свои выводы на доверии в нашем деле нельзя.

– Как же вы работаете-то? Без доверия? – в голосе дель Кампо прозвучала легкая насмешка. – Тяжело, наверное?

– В моей работе есть место доверию. Но это доверие основано исключительно на рациональном. На понимании выгод и интересов людей. Когда я уверен, что человеку выгодно соблюдать договоренность и говорить правду – я ему доверяю. В определенной степени.

– Ну а я, господин Джузеппе, хоть и не шпион, но руководствуюсь примерно теми же принципами. Я всю жизнь имел дело с деньгами, а там о доверии речи вообще идти не может! Когда речь заходит о деньгах, верить нельзя даже собственным родителям.

– А собственной дочери?

– Вот вы и поймали меня, господин Джузеппе, – улыбнулся в темноте Пульцоне. – Но ведь родственные чувства это другое, не так ли? И что касается этого Шато-Рено, то ему я доверяю исключительно из рациональных соображений. Да вы же и сами знаете, о чем он говорил, разве вы не считаете так же?

– Не считаю. Можно разработать и обосновать не одну версию, что все это игра с его стороны. Хотя и признаю, что это маловероятно.

– Так-то ведь и не в чем не будешь уверен… Но я все же не сомневаюсь в этом Шато-Рено. Я подготовлю пару мест, где могла бы жить моя дочь. И пару мест, где мог бы жить я. Потом я узнаю, где Луиза, перевезу ее…

– А мы?

– А что вы?

– Ведь мы заключили договор, господин Пульцоне: Венеция получает ваши знания и опыт, вы – защиту. Как мы будем исполнять его?

– Я свою часть договора уже исполнил вполне. Если нужно, то готов консультировать вас и дальше. Вы свою часть тоже выполняли исправно.

– Значит, вы расторгаете договор, господин Пульцоне?

– Такой договор не просто расторгнуть, я понимаю. В определенном смысле он вечный…

– Вы откажетесь от нашей помощи?

– Нет, господин Джузеппе, не откажусь. Но и от своих намерений не откажусь тоже.

Росси молчал и обдумывал услышанное. После прошлой их беседы он предвидел в каком-то смысле все сказанное сегодня дель Кампо. Да, тот совершает ошибку, да, его поведение необдуманно, но определенная логика в его действиях все же была. Это он, Росси, не понял сразу, что единственное неразумное, безрассудное в этом холодном и рациональном человеке может быть связанно только с дочерью. Это Росси ошибся в ее значении для дель Кампо и теперь будет пожинать плоды своей ошибки, потому что задачу охраны этого чертового банкира с него никто не снимал. Но оставался еще один, последний шанс, хотя Росси уже почти не верил в успех. И все же страх – это мощная сила…

– Я хотел сообщить вам, господин Пульцоне, что троих людей из «Золотого желудя» нам удалось взять живыми.

– Вот как? И кто же они?

– Вас ведь, конечно, интересует, кто ведет за вами охоту…

– Разумеется.

– Есть основания полагать… Допрос еще не окончен, это только первые данные…

– Я в нетерпении, господин Джузеппе.

– Вас ищут представители Общества Иисуса.

– Иезуиты… – вроде бы даже удовлетворенно произнес дель Кампо. – Интересно… Что вы от них еще узнали?

– Не очень много. Во всяком случае, пока. Да и не ясно, сами ли иезуиты вас ищут, или они задействованы третьей стороной… Но вас это не сильно удивило?

– Почему меня это должно было удивить? Вот если бы вы сказали, что меня ищут злые московиты или, к примеру, китайцы, то я бы удивился, а так… Что вам еще известно?

– Имена. Пока два. Марио Пиола и Франц Галле.

– Что за люди?

– Учились в Льежском иезуитском коллеже. Очень интересные персонажи, мы знаем о них кое-что… В общем, это тоже своего рода профессионалы. Теперь общая картина стала для вас яснее?

– Пожалуй, да…

– И вы все-равно не откажитесь от своих планов покинуть Венецию? Несмотря на очевидную угрозу? Иезуиты опутали своей сетью всю Европу…

– Послушайте, они знают, что я здесь. Они доберутся до меня рано или поздно! Венеция не такая уж большая, если задаться целью… И вы будете бессильны с их настойчивостью. А я поеду туда, где их нет. В Соединенные провинции, в Швейцарию…

– Протестантские страны их запрещают, но это не значит, что их там нет. Переждите. Пройдет полгода, год, ситуация изменится.

– И все же я должен… Найду убежище у протестантов… Потом вернусь.

– Хорошо, – вздохнул Росси, прекрасно понимая, что не сможет переубедить дель Кампо. – Я должен буду держать с вами связь. И вы будете иметь возможность связаться со мной. Я хочу дать вам людей…

– Спасибо, обойдусь своими. Мне не охрана нужна, а скрытность… Я, вероятно, остановлюсь поблизости от Венеции… скажем, в Швейцарии, в Цюрихе, например. У меня там есть друзья… – дель Кампо улыбнулся. – Вам я доверяю, господин Джузеппе, поэтому раскрываю свои планы. Вы всегда будете знать, где я нахожусь, уверен, вы организуете связь безопасно, но… я очень прошу вас…

– Не беспокойтесь. Если таково ваше условие, то наблюдения за вами не будет.

– Теперь и не знаю, могу ли я доверять вам? – так же с улыбкой произнес дель Кампо.

– Как хотите, – каменно и холодно ответил Росси. – Но я доложу руководству о ваших намерениях. До тех же пор прошу не предпринимать ничего. Если вы получите согласие, то я обеспечу ваш безопасный выезд из города…

***

Это было даже как-то странно. Словно из прошлой жизни. Он снова скакал куда-то с Рошфором, пил с ним вино в трактирах… Они говорили обо всем и ни о чем, шутили. Впереди была цель, задача… А на душе было хорошо и спокойно.

Жак ведь не удержался и вернулся тогда к «Золотому желудю», порасспрашивал… Филипп теперь знал, что венецианцы, похоже, подстраховали Мийо, и тому удалось уйти. Значит, все были живы и в безопасности, так что о прошлом душа не болела. А будущее… Говорят, невозможно войти в одну реку дважды. Может, и верно. Но ощущение такое присутствовало, и все – тут сомнений не было – благодаря Рошфору. Шато-Рено в который уже, наверное, раз испытывал благодарность этому человеку просто за то, что тот был рядом. Удивительное все-таки место в его жизни занимал Рошфор, словно олицетворение той ее части, что была самой бурной, самой яркой…

Их встречи даже после долгих разлук всегда происходили без эмоций, по крайней мере, со стороны Рошфора. Он просто говорил какое-нибудь рядовое приветствие, приличествующее приятелям, которые видятся каждый день, а вот сейчас один из них немного припозднился на договоренную встречу. Говорил тоном равнодушным, немного сварливым, недовольным опозданием Шато-Рено. Но Филипп-то прекрасно знал, что друг его не каменная статуя, и знал, что скрывается в его душе за маской спокойствия и безразличия.

Вот и тогда, когда Шато-Рено, возбужденный после разговора в «Золотом желуде», ворвался в дом на Сан-Бортоломио, Рошфор, поставив бокал с вином на стол, просто ворчливо произнес:

– Наконец-то, Шато-Рено, вечно вы заставляете ждать и волноваться.

– Извините… Я тут… У меня, в общем, нет ни минуты почти…

– Вы знаете, у меня тоже. Я и так задержался, ожидая вас. Так что собирайтесь, и поедем.

– Куда?

– Вам не все-равно?

– Не то чтобы очень…

– Ну и отлично. Вы ведь закончили свои дела здесь?

– Здесь – да, но…

– Можете ли вы уделить мне некоторое время? Совсем немного, пару месяцев, например. А лучше – три-четыре.

– До лета я в полном вашем распоряжении, Рошфор, но объясните…

– Вы, кажется, торопились? Я так очень. Все объяснения по дороге!

Уже после Мальгеры, направляясь в сторону Падуи, Рошфор рассказал, чем занимается сейчас и чего хочет от Шато-Рено. Рассказал обстоятельно и в деталях, описав все свое пребывание у Робустелли вплоть до их встречи на Сан-Бортоломио:

– И вот, представляете, друг мой, я приезжаю в Венецию, чтобы забрать с собой Фуртада и Торо. Мое сердце обливается кровью – я вынужден ликвидировать резидентуру. Но вдруг узнаю, что господин де Шато-Рено собственной персоной, да еще с двумя профессионалами гостит тут по своим делам! И, кажется, дела его заканчиваются, и он собирается уезжать. Ну как тут не поверить в Провидение?

– Да уж, вы успели удивительно вовремя.

– Вот и я про то же. И тут все в масть! И с Венеции не нужно убирать людей, и к Йеначу можно отправить… уж и не знаю даже, кого бы я мог найти лучше. Даже теоретически.

– Спасибо за комплимент… Кстати, Рошфор, я хотел спросить, вы видели в Венеции кого-нибудь из знакомых?

– Кого я мог увидеть? Я был в Венеции три часа.

– В прошлые разы.

– Никого почти не видел. Да я и приезжал один раз только и тоже ненадолго. Чтобы не раздражать наших коллег… Видел Мочениго издалека… Он теперь солиден и монументален в своем адмиральском статусе.

– А к Джулии? – спросил Филипп и сам почувствовал свое волнение. – Заходили?

– Нет… – Рошфор почему-то выглядел смущенным. – Нет, не заходил…

– Значит, и Франческу не видели…

– Вы были в Венеции несколько дней, разве вы не навестили ее? – удивился Рошфор.

– Нет… Побоялся ворошить прошлое…

– Что ж, мы меняемся, и все меняется вокруг нас… Это и называется жизнью. И знаете, друг мой… я невероятно рад, что увидел вас таким.

– Каким? – улыбнулся Филипп.

– Живым.

– Да разве вы, Рошфор, и ваш патрон дадите умереть спокойно? – совсем без грусти и тоски произнес Шато-Рено. – Где угодно найдете…

– Вы приняли обеты! – весело сказал Рошфор. – Если сразу не сбежали из нашего ордена, теперь и не сбежите!

– Когда-то вы обещали свободу выбора, не правда ли?

– Я вас обманул! Возможно, неосознанно.

– Совсем перестану верить людям… Ладно, Рошфор, пусть это будет на вашей совести. А что касается моей задачи… В общих чертах она мне ясна, но вот сам этот Йенач? Он готов будет работать со мной?

– Вы его, уверен, без труда убедите, с вашими-то талантами. Вы, как и он, протестант… Слушайте!.. Мне пришла в голову одна мысль! Кажется, очень даже неплохая!

– В нетерпении жажду ее услышать…

– А что если нам сыграть в небольшую игру с господином Робустелли?

– Что потребуется от меня?

– Ваши актерские способности и… Не могли бы вы на время стать католиком? Я помню, у вас это отлично получалось когда-то.

– Вы упрямо хотите погубить мою душу, Рошфор, – улыбнулся Филипп.

– Разве еще не погубил? И давайте уж привыкать к моему новому имени, я – Палетти. Гвидо Палетти. Я преданно служил Кончини когда-то. Выполнял его тайные поручения.

– Это я помню, господин Палетти.

– А теперь новая вводная. Я служил у Кончини вместе с вами.

– Ого! Неизвестная страница моей биографии?

– Вы разве забыли?

– По правде сказать – да. Но раз вы утверждаете…

– И вы бывший гугенот. Разочаровавшийся в протестантизме и покаянно вернувшийся в лоно нашей святой матери-церкви! Такое вы забыть не могли.

– Да,а… Такое разве забудешь?

– Причины вашего обращения придумаете сами, у вас это прекрасно получится. Ну, а после подлого убийства Кончини, нашего благодетеля…

– Это упрек?

– Что вы? Ни в коей мере! Но вы правы, здесь трагедия может перейти в пошлый фарс. Сумеете ли вы выдержать жанр на допросе у Маринари?

– Это тот тип, что занимается контрразведкой у Робустелли?

– Да. Очень неприятный человек и умный, но вам придется с ним познакомиться.

– Вы, как я понял, хотите бросить меня в самое логово…

– Но не сразу, теперь это потребует подготовки. Потому вы едете в Милан, а к господину Йеначу мы пошлем пока одного лишь Ла Бертье в качестве нашего связного. Я напишу письмо и дам пароль к нему…

Вот так неожиданно все планы Шато-Рено перевернулись с ног на голову. Но он и не подумал сопротивляться, потому что это все явно было, как сказал Рошфор, волей Провидения, а Провидению сопротивляться не нужно. Еще летом отец Жозеф предложил ему поехать к Рошфору, чтобы помочь ему. Филипп отказался, хотел заняться совсем другими вещами. И вот он уже едет вместе со своим другом, чтобы участвовать в его деле. От судьбы не уйдешь…

А он ведь хотел вернуться во Францию, навестить де Фуа и Луизу дель Кампо, рассказать о планах… Впрочем, исчезнуть на ближайшее время было самым лучшим решением, возможно. Филипп прекрасно понимал, что вернуться в Фроманталь не может, раз охота на дель Кампо продолжается, и охота такая жестокая… Его имя, безусловно, давно известно охотникам, так что разузнать о нем все – вопрос времени. Размах у этих людей впечатляющий, ни жалостью, ни состраданием, судя по истории с нотариусом Скиллачи, они не обременены, так что… Да и чего уж от себя-то скрывать: новое дело как выдержанное вино пьянило его, вдохновляло, снова давало почувствовать вкус борьбы, радость от работы разума, ставящего и решающего задачи. Он опять был нужен, его логика, его поступки будут влиять на события и людей, от его успеха или неудач снова зависело так много…

И тут вдруг пришла мысль. Пугающая, на самом деле, мысль, которая подспудно уже много раз пыталась возникнуть в его голове, но которая только сейчас смогла пробиться сквозь память, благоговение и любовь и стала четкой и осязаемой. Мысль эта, вернее вопрос, в один миг смела всю радость от встречи с Рошфором и от нового дела. Филипп честно спросил себя: что было бы, если бы Алесса осталась жива? Если бы их ребенок не умер? Если бы Шато-Рено жил сейчас, как живут все нормальные люди? Не стала бы эта обычная человеческая жизнь ему бременем через какое-то время? Не стала бы она тяготить его, сначала понемногу, потом все сильнее, потому что мешала бы ощутить то, что ощущает он сейчас?

Ответить на этот вопрос «нет» Шато-Рено мешала честь, а ответить «да» он не имел права. И долг, и память противились такому ответу, как предательству. Разве можно было любовь Алессы, ее преданность, просто сам факт того, что она была у него, была рядом с ним сравнить с этими его забавами?

Нельзя было даже думать о таком… А если все же честно? Как всегда с самим собой… Без этих забав он не смог бы жить. И Алессы ему было бы мало. Вот она, правда.

В душе Филиппа надолго поселилась тоска. Как будто он совершил неблаговидный поступок. Да подлость он совершил, чего уж там, мерзкое предательство, хуже которого нет ничего! Одно все же утешало: Алесса поняла бы его. И приняла таким. Всегда принимала…

Они заночевали в гостинице под Виченцой. Рано утром отправились по дороге на Верону. Рошфор был молчалив, а Шато-Рено слишком хорошо знал своего друга, чтобы не поинтересоваться:

– Вас что-то волнует?

– Нет, с чего вы взяли? Впрочем, разумеется волнует. Как оно все пройдет? Там, в Милане…

– В первый раз, что ли? – бодро произнес Филипп. – Все получится.

– Конечно… – задумчиво согласился Рошфор и вдруг замедлил ход, а потом и вовсе остановился: – Вы знаете, Шато-Рено? Про Джулию Фроскезе…

– Что я должен знать?

– Она теперь живет здесь… В Виченце.

– Вот как? – удивился Филипп.

– Да. В небольшом аккуратном домике… Рядом с госпиталем Сан-Антонио. В том госпитале живут разные убогие и больные… неаполитанской болезнью[1].

– Господи, Рошфор… – начал догадываться Шато-Рено.

– Да, это несчастье случилось и с ней. Такова цена ее профессии… У всего своя цена.

– Вы были у нее? – стараясь не смотреть в глаза Рошфору, спросил Филипп.

– Да… Но она не захотела меня видеть. Служанка сказала, она вообще никого не принимает… Я ее понимаю… К счастью, у нее достаточно средств, чтобы не жить вместе с больными, так что… В общем, жизнь ее как-то обустроена. Если это можно назвать жизнью…

Слова Рошфора потрясли Филиппа. Он смотрел на него невидящими глазами, а в памяти возник образ венецианской куртизанки с канала Сан-Больдо. Сейчас Шато-Рено вдруг особенно остро осознал, что Джулия Фроскезе была совсем не чужим ему человеком. Как мало кто, в Венеции. Он вспомнил, как увидел ее впервые, как любовался ее глазами, как она была подружкой невесты на их с Алессой свадьбе…

Все это промелькнуло в его голове и словно порывом холодного ветра сменилось мыслью о Франческе. Представить ее будущее таким было страшно. Им овладел тот настоящий страх и ужас, который овладевает всяким, неожиданно узнавшим, что самому близкому его человеку угрожает смерть. И спина покрылась холодом, и ни слова произнести было невозможно.

До самой Вероны они ехали молча. Страх, сдавивший сердце, перешел вскоре просто в тревогу. Потом вернулась надежда, ведь ничего еще не случилось… Может, и не случится… Наконец, осталась просто грусть и серая, безотчетная тоска. А от грустных мыслей, он знал по опыту, может отвлечь только дело. Потому Шато-Рено воспользовался этим лекарством в виде своего друга и, подскакав поближе, спросил:

– Расскажите о Карраре, Рошфор. Что это за человек? Насколько ему можно доверять?

– Доверять можно. Даже если он и не тот, за кого себя выдает, его поступки говорят сами за себя. Наши цели очевидно совпадают…

– До определенного момента, возможно.

– Возможно. А вот что он за человек – с этим сложнее. Я не понял его, если честно. По части цинизма он превосходит даже меня…

– Не обманывайте себя, Рошфор. Уж мне-то известны и ваш гуманизм, и сентиментальность. Вы самый записной идеалист, каких поискать.

– С вами, Шато-Рено, я спорить не буду, но больше никому об этом прошу не говорить. Не разрушайте мой образ.

– Договорились. Так что Каррара?

– Что-то в нем есть такое. Какая-то грусть и тоска… Кажется, судьба его была непроста, возможно, что он много пережил, трудно сказать… Если честно, Каррара мне понравился. А в плане профессиональном он просто безупречен. До зависти.

– Прямо герой какой-то из рыцарского романа… А что вы там говорили, будто он вам кого-то напоминает?

– Мне так показалось поначалу. И ведь он узнал меня, Шато-Рено. Хорошо если и правда видел в Венеции, по службе, так сказать. А если нет? Значит, мы встречались. Значит, и я его знаю, возможно. А раз он не хочет об этом говорить… Почему? И вот это меня определенно тревожит.

– Да, загадка. Быть может, я его вспомню, когда увижу?

– Было бы очень неплохо, но Каррара, к сожалению, уехал. В Рим. И я не знаю, заедет ли на обратном пути…

***

Бывший особняк Кончини на улице Турнон изменился. Не внешне. Он изменился изнутри и опять же не интерьерами. Не мебелью, не обивкой стен, не отделкой потолков. Он изменился обстановкой, своим духом; другими словами, в доме, где когда-то жил маршал д`Анкр, в соответствии со вкусами и характером нового владельца изменилась жизнь.

Казалось бы, два человека, игравших в стране похожую роль, роль самого влиятельного вельможи, должны и жизнь свою организовать похоже. Но нет, слишком разными они были по своей сути, и объединяло их только то огромное влияние, которое они оказывали на королеву в одном случае и на короля в другом. И то, что влияние это было получено не благодаря своим выдающимся талантам, а исключительно по воле обстоятельств. Да еще, пожалуй, были они едины в стяжательстве и желании заполучить себе все, до чего дотянутся их руки, в остальном же это были разные люди, во многом полные противоположности.

Кончини не был трусом, был нагл с людьми, выставляя свою бесцеремонность под видом открытости, искренности и прямодушия. Шарль Д`Альбер де Люинь был, напротив, осторожным до трусости, обходительным и вежливым, желая быть приятным для своих друзей и тем более недоброжелателей. Кончини не скрывал свое пренебрежение людьми и наплевательство к интересам других, когда это не затрагивало его личные интересы. Причем делал это часто резко, в отличие от Люиня, который даже свою неприязнь облекал в форму учтивой любезности. Люинь был скрытен, он больше делал ставку на манипулирование людьми, а не на угрозы. Он всегда был умеренно скуповат, тогда как Кончини никогда не экономил на своих сторонниках и своих интересах. Люинь не был человеком жестким, тем более не был жестоким и даже не особенно хотел таковым казаться. Он не был и злым; можно сказать, что Люинь был даже добрым по отношению к людям. Кончини же людей бесконечно презирал.

А еще раньше в особняке на улице Турнон жила Леонора Галигай – всегда нервная и мнительная, часто болеющая женщина, придававшая атмосфере в доме строгости и мрачного, холодного порядка. Теперь было все не так. Теперь хозяйкой в этом доме была живая и веселая Мари де Монбазон, ставшая Мари де Люинь, уже бегала по комнатам ее полуторогодовалая дочь и вышколенные слуги (многие еще служившие Кончини) не метались бесплотными тенями, а с приличествующим дому такого важного человека достоинством спокойно выполняли свои обязанности. И тем из слуг особняка, которые имели возможность сравнивать, жизнь при новом владельце нравилась, несомненно, больше. Нравился его незлобивый, мягкий характер, нравились его привычки, его окружение, нравилась его красивая молодая жена.

И вот в один из теплых еще осенних дней слуга герцога де Люиня разливал вино по бокалам в бывшем кабинете Кончини, где собрались трое господ. Кроме нынешнего его хозяина присутствовали двое его братьев. Они ожидали гостя. Очень важного для них. Результаты беседы с ним могли отразится на их дальнейшей судьбе.

Беседа эта тщательно готовилась, братьям д`Альбер пришлось долго ждать, чтобы она состоялась, а началось все с того, что через некоторое время после того, как в окнах второго этажа его особняка появились зеленые занавеси, Люинь получил письмо. В письме представитель Алессандро дель Кампо требовал гарантий безопасности, чтобы явиться на переговоры лично. Подтверждением таких гарантий должны были стать занавеси голубого цвета, которые удивленные прихотями хозяина слуги и повесили в ближайшей к Вожирар комнате второго этажа.

И вот наступил назначенный час. К этому времени братья д`Альбер уже много раз переговорили и обсудили неоднократно свою линию поведения с посланником дель Кампо. Никаких попыток захватить его, никаких прямых угроз. Но и вить веревки из себя они решили не позволять. У них тоже были козыри, они решили вести честный торг. Ну, относительно честный, конечно, но перегибать палку они все же не желали – цена ошибки в этом вопросе была слишком высока.

Бой часов еще возвещал полдень, а слуга уже впустил в кабинет смугловатого человека среднего роста с ничем не примечательным лицом без всякой растительности на нем. По всему его виду вошедшего можно было принять за среднего достатка буржуа. А говорил этот буржуа с изрядным итальянским акцентом.

– Я ряд, что вы собрались все вместе, господа, – ничуть не смутившись троих вельмож, без всякого подобострастия, будто разговаривая с равными, поприветствовал братьев вошедший. – Это разумно, ведь тема нашего разговора касается всех вас. Куда я могу сесть?

– Прошу вас, – хмуро указал на стул Люинь. – Как прикажете к вам обращаться?

– Называйте меня господином Пьетро. Можете и просто Пьетро, если вам так будет удобнее.

– Хорошо, господин Пьетро, – взял инициативу в свои руки Оноре, – мы выполнили все ваши требования. Давайте сразу к сути. Ваши условия?

– Их всего два. Первое – дочь господина дель Кампо, вы должны ее вернуть. Второе – сын маршала д`Анкра, вы должны его отпустить. Все просто и понятно, ничего лишнего, не так ли?

Господин Пьетро улыбался. Простой искренней улыбкой, без заискивания и без вызова. Просто улыбался, будто беседа с этими людьми доставляла ему удовольствие. Но Оноре нахмурился. Он переглянулся со старшим братом и, подбирая слова, медленно произнес:

– Видите ли… по первому пункту… Дело в том, что дочери господина дель Кампо у нас нет.

– Я знаю, – с той же доброй улыбкой сказал господин Пьетро.

– Если знаете, зачем требуете от нас? – резковато и несдержанно спросил Леон, но господин Пьетро остался невозмутим.

– Я знаю, что у вас ее нет, но что это меняет? Найдите ее, это в ваших силах.

– И как, по-вашему, мы ее найдем? – снова возмутился Леон, но Оноре метнул на него быстрый взгляд, и тот снова замолчал.

– Действительно, – как можно дружелюбнее сказал Оноре, – как же мы найдем ее?

– Господина дель Кампо совершенно не волнуют ваши трудности, господа, – еще более дружелюбно и с улыбкой еще более доброй ответил господин Пьетро. – С его дочерью вы затеяли – вам и расхлебывать. Разве это не справедливо? Сколько времени вам понадобится на ее поиски?

– Это же нельзя сказать определенно… – сделал растерянный вид Оноре. – Мы, может, и вообще ее не найдем!

– Вам придется постараться, господа. Или господин дель Кампо будет считать, что вы отказываетесь от сделки.

– Мы не отказываемся! – вступил в разговор Люинь. – Но вы же должны понимать!

– Месяца вам будет достаточно?

– Вы с ума сошли? Дайте шесть хотя бы!

– Пусть будет три. Я переговорю с господином дель Кампо, полагаю, он согласится. А что касается второго условия? Здесь, надеюсь, препятствий нет?

Улыбка гостя показалась усмешкой. Возможно, она таковой и была. Но тут в дело вступил заготовленный заранее план – братья д`Альбер не собирались отдавать сына Кончини просто так.

– Препятствий нет, – сказал Оноре, – но мы тоже должны иметь гарантии. Что если мы отдадим вам мальчишку, а вы не выполните свои обещания? Дочери дель Кампо у нас нет, так с чем же мы останемся?

– Слова господина дель Кампо вам недостаточно? – спросил гость.

– Это наивно, – ответил Оноре. – Тем более его здесь нет. Он потом заявит, что знать ничего не знает ни о каком обещании…

Господин Пьетро задумчиво молчал. Он уже не улыбался, в его взгляде появилась злость и разочарование, но речью своей он по-прежнему владел.

– Ваши предложения? – холодно произнес гость.

– Обмен осуществляем за один раз, – твердо заявил Оноре. – Мы вам – мальчишку и дочь дель Кампо, вы нам – бумаги.

– Так не пойдет, – еще более холодно сказал господин Пьетро. – Так не пойдет… Луизы дель Кампо у вас нет, значит, пока вы ее ищете и Энрико Кончини будет сидеть в тюрьме, и обмен не состоится? Вы сами сказали, что можете и вовсе не найти девушку… это похоже на отказ от сделки, господа.

– Вы нам дали три месяца!

– И что будет через три месяца? Если вы ее не найдете?

– Можем провести обмен прямо сейчас! – Оноре начинал злиться и говорил все менее сдержано. – Мы вам – мальчишку, вы нам – бумаги! А девку свою сами ищите! Вот это, по-моему, справедливо! И не требуйте от нас то, чего у нас нет!

Посланник дель Кампо молчал и немигающим взглядом смотрел на братьев д`Альбер. А Оноре понял, что, кажется, зацепился за что-то и продолжил идти вперед уже более спокойно:

– Через две недели сын Кончини будет в Париже. Успеете доставить сюда бумаги?

– В любом случае обмен должен состояться на нейтральной территории… – напряженно думая, несколько рассеяно произнес гость. – Здесь вы просто все отберете…

– Скажите где?

– Нет. Пока не скажу…

– Послушайте, господин Пьетро, – снова вступил в разговор Люинь, – почему вы настаиваете на поисках дочери господина дель Кампо? Зачем ее искать? Если мы поменяем сына Кончини на архив, то девушка никому не будет нужна. Нам-то уж точно! Сама найдется, сама вернется, и живите дальше, как хотите… Так почему вы требуете искать ее вместо того, чтобы завершить сделку в ближайшее время и забыть друг о друге?

– А ведь я знаю! – вдруг снова оживился Оноре. – Вы просто тянете время! И знаю почему. Потому что никаких бумаг у вашего хозяина нет! Он просто знает о них, об их содержании, вот и все! Вам нечем платить, господин Пьетро! Вы просто хотите нас обмануть!

Но господин Пьетро сохранил хладнокровие и голосом даже излишне спокойным спросил:

– Переговоры закончены? Мы не договорились? Что ж… я все передам господину дель Кампо…

Гость встал, вежливо поклонился и собрался уже уходить, но Люинь остановил его:

– Куда же вы? Так дела не делаются! Просто мы не хотим вам верить на слово!

– Мы не отказываемся от сделки, – добавил Оноре, – но нам нужны доказательства! Того, что бумаги у вас. Разве это не справедливо?

– И что вы предлагаете? – так же холодно спросил гость.

– Давайте так! Мы пока ищем дочь дель Кампо, а сын Кончини пока сидит в крепости. Вы же должны привезти нам часть интересующих нас бумаг. Любую. Мы даже не будем настаивать, чтобы вы отдали их нам, но показать… Мы должны быть уверены, что эти бумаги у вас есть!

– Мне кажется, что это вы тянете время, господа, – снова улыбнулся посланец дель Кампо. – Разве это просто? Бумаги, разумеется, не во Франции, они спрятаны… Господин дель Кампо тоже далеко…

Но Оноре уже было не остановить, он понял, что уж время-то они точно выиграли:

– Без доказательств о сделке не может идти речи. Но как только мы убедимся, что бумаги у вас, мы готовы будем обсудить освобождение сына Кончини. Еще до передачи всего архива. Как вам это?

– Это решать не мне…

Посланник дель Кампо был явно озадачен, хоть и сохранял удивительную выдержку. Он ушел ничего конкретно не пообещав, кроме того, что переговорит обо всем с самим дель Кампо. А братья д`Альбер праздновали победу. Только Люинь был осторожен и озадаченно спросил:

– А если через месяц или два, или три этот самый господин Пьетро принесет нам то, что мы потребовали? Что делать-то будем?

– В крайнем случае отдадим мальчишку, – ответил Оноре. – Куда деваться… Но я чувствую, что здесь что-то не то. Я, если честно, ожидал что этот чертов Пьетро просто вытащит пару бумаг из-за пазухи и сунет их нам в нос. Вот тогда крыть было бы нечем. А так…

– И заметьте, – вставил Леон, – он ушел говорить с дель Кампо, но не сказал, что сделка сорвалась. Значит, по крайней мере сейчас, нам ничего не грозит. А ты, Оноре, молодец…

– Да уж, молодец. Не то что ты с этой девкой! Ладно, нам остается ждать и искать ее. От де Фонтиса только пока ничего… Но время теперь есть.

***

Рим всегда удивлял Джерарда. Удивлял и заставлял думать о вечном. Не зря же его прозвали «Вечным городом». Только «вечность» Рима была для Джерарда, наоборот, символом тщетности, тленности, бессилия человека перед безжалостным временем. Город с историей, которой не было величественнее и славнее во всей Европе, а может и во всем мире, начинался как обычно с Аврелиановых стен и башен, много раз перестроенных и порядком где-то обветшалых, но все еще внушительных, а продолжался трущобами и пустырями, руинами древних строений, где с заброшенными акведуками смешивались бесцветные дома-новоделы, возведенные из античного мрамора церкви и полуразобранные для этого арки и колонны.

Почему-то особое чувство всегда вызывало Кампо Ваччино – Коровье поле, пустырь в самом центре Рима, заросший деревьями, с вырастающими прямо из земли обломками колоннад и арок, на растрескавшихся вершинах которых уже давно пробивались кусты и трава. Прямо посередине поля располагалась поилка для скота, каковой этот скот всегда с удовольствием и пользовался, а чуть вдали из-за крыш убогих домов виднелись знаменитые руины амфитеатра, что был построен при Флавиях. Жалкие останки прежнего могущества… А ведь давным-давно, много столетий назад это заросшее Коровье поле было не чем иным, как форумом великого города! Какие страсти здесь кипели, как бурлили толпы на когда-то каменной главной площади Рима!

Ни один город не олицетворял так бренность славы и гордости как Рим. Падшее величие, униженное высокомерие, растоптанное достоинство… Была бы его воля, то на всех воротах города Джерард написал бы как напоминание людям: «Nihil humanum est aeternum, solus Deus est aeternus».[2]

Но как не бесконечно процветание, так не вечно и запустение. И в Риме появлялись уже целые кварталы из новых домов, очень небедных, а иногда и вовсе дворцов. Появлялись церкви, восстанавливались акведуки, создавались фонтаны и обустраивались площади. Не так уж и давно в Риме творили великие: Браманте, Боттичелли, Микеланджело, Рафаэль… Они и десятки других мастеров создали здесь множество больших и малых шедевров, но Джон Джерард был равнодушен к ним. Он вообще был равнодушен к творениям рук и разума людей, не имеющих своей целью спасение души. Не понимал их красоты, считал их данью гордыне и ложному величию, напрасной тратой сил… И разве брошенные и разграбленные древние руины не подтверждение этому?

Иногда из-за этих своих мыслей Джерард чувствовал себя похожим на протестантов. Это не пугало его, даже забавляло. Ведь дело-то не во внешнем облике, а в долге и верности. А он был верен своей церкви, был плоть от плоти ее. И безусловно куда более изящных скульптур, живописных полотен, даже великолепных росписей соборов его занимал человек и мир души его. Как наставить людей на путь спасения, как не дать сбиться им в этом духовном пути к небу, как помочь пройти тяжелую дорогу до конца… Разве не эта задача во стократ важнее, чем наполнение своей жизни благами для тела и услаждение взгляда сиюминутной, недолговечной красотой? Разве можно сравнить нарисованного или вытесанного из камня человека с человеком живым, с его страстями, добродетелями, страданиями, пороками и любовью? Разве возможно духовное здоровье заменить телесной красотой и врачевание души – созерцанием земного совершенства?

Джерард и сам лечил души (да не прогневается Господь на его гордыню…). И не гордыня это вовсе. Ни в чем Джерард не хотел состязаться с Создателем, даже мыслей таких не было, просто это был его долг, его призвание, его предназначение. И наградой за это было счастье видеть искреннее покаяние, обращение, неравнодушие… Он не делал из людей святых, не превращал грешников в праведников, куда уж ему, обычному человеку… Даже проповедь Спасителя на горе не делала такого… Но заронить в душах сомнение о собственной жизни, помочь прийти к раскаянию, взрастить ненависть ко греху, возродить из отчаяния он, хотелось верить, иногда мог…

Франческо Пикколомини встретил Джерарда очень тепло. Был предупредителен, словно принимал кардинала какого. Бесконечные вопросы о здоровье, приветы и благословления от знакомых, забота о делах в коллеже… Так что первые выводы для себя Джерард сделал еще до серьезного разговора.

– Да, дела в Льеже заброшены мною, к сожалению, и это меня беспокоит… – Джерард решил поддержать этот ритуал беспредметного начала беседы. Возможно, Пикколомини нужно настроиться на серьезный разговор? Ведь он не может не понимать, зачем Джерард приехал в Рим.

– По моим сведениям в Льеже все прекрасно, отец Иоанн… Или, простите… Я знаю, вы требуете, чтобы вас сейчас называли вашим мирским именем…

– Так легче не выходить из образа… – ответил удивленный такой осведомленностью Джерард. – Я вынужден жить жизнью мирской… Признаюсь, это мне дается уже непросто.

– Что ж, не будем выходить из образа. Будем называть друг друга по-мирски. А что касается этого лицедейства… Каждый из нас… господин Джерарди, исполняет свой долг в том месте и в том облике, которые нужны для достижения цели. А цель у нас одна – осуществление воли Господней.

– Разумеется, господин Пикколомини. И я буду исполнять свой долг столько, сколько нужно. Но я последний раз был в Льеже три месяца назад…

– Вы устали? Это естественно, ибо дела ваши многотрудны.

– Дело не в усталости, монсеньор… господин Пикколомини. Во всяком случае, не в физической.

– К вам пришли сомнения? Это тоже понятно.

– Сомнения?.. Может быть.

– Говорите все, что у вас на душе, господин Джерарди. Я постараюсь развеять ваши сомнения и ответить на все вопросы.

– Чтобы вам стало понятно, я для начала расскажу последние новости. Их не было в отчете…

– Из последнего вашего письма я узнал, что вам удалось снова выйти на этого Шато-Рено в Венеции. Вы планировали…

– Выйти уже через него на дель Кампо.

– Получилось?

– Нет. Он вышел на связь с посланником дель Кампо – с тем же человеком, что и во Франции. Мы подготовили захват, но все сорвалось. Вмешались венецианцы. Шато-Рено скрылся, посланец дель Кампо тоже.

– И вы из-за этой неудачи так расстроились? Разве это повод?

– Я не хочу скрывать от вас, монсеньор, и от руководства ордена… Одного из наших людей венецианская секретная служба сумела захватить. Живым.

– То есть… нужно полагать, что венецианцы знают о наших поисках…

– Ничего конкретного наш человек не знал. Даже сложив все и проанализировав, венецианцам может быть известно только, что представители ордена ищут дель Кампо.

– Но и этого не мало… – задумчиво произнес Пикколомини. – Впрочем, что это меняет? В Венеции наши позиции и так крайне слабы…

– Но Венеция – это государство. Мы нашли дель Кампо, мы знаем, где он находится, но он теперь не одиночка, его защищает мощь целой страны.

– Ведь главное, что нашли, не так ли?

– Но если венецианцы сообщили дель Кампо о нас, а это вероятнее всего так, то он может попробовать опереться на наших противников, искать у них защиты, по крайней мере. Я к тому, что не только Венеция может служить ему убежищем.

– Это усложняет дело?

– И да, и нет… Но главное не в этом, господин Пикколомини. Я задам вопрос прямо: какова необходимость в продолжении моей миссии?

– Почему вы задаете такой вопрос? Разве что-то поменялось?

– Десять месяцев, а результата нет. Множество потраченных усилий и средств. Все впустую…

– Если остановиться сейчас, господин Джерарди, то, действительно, все было впустую.

– Но мы в тупике. Вернее… Чтобы продолжать, нужно потратить еще неизвестно сколько времени и средств! Вот что я имею ввиду. Окупит ли для ордена достижение цели потраченные для этого ресурсы!

Пикколомини не ответил сразу, молча опустил голову, напряженно о чем-то размышляя. Через минуту, подняв взгляд на Джерарда, он произнес тоном совершенно нормальным, а не благостно-наставительным, каким вел разговор до этого:

– В этом были ваши сомнения? И они так сильны, что вы приехали в Рим?

– Да, господин Пикколомини! Чтобы работать дальше и чтобы вдохновлять своих людей я должен быть уверен в нужности своих усилий.

– Но почему вы решили, что нужности больше нет? Разве о цели мы не говорили с вами в начале пути?

– Я прошу прощения не только за сомнения, но еще и за…

– Недоверие? Называйте вещи своими именами, господин Джерарди, не стесняйтесь. Возможно, долг повелевает нам не раскрывать все, что нам известно, но нам не нужно таить друг от друга свои чувства… Вы считаете, что я сказал вам неправду, что дель Кампо нужен нам не из-за его огромных денег?

– Я так не сказал…

– Но думаете так! Этого достаточно…

– Так думаю не один я, господин Пикколомини.

– Понятно… Понятно… Я благодарю вас, господин Джерарди. Благодарю за честность, за откровенность. За то, что вы пришли со своими сомнениями… И я развею их.

– Я забочусь о пользе дела, господин Пикколомини… Извините, если я был…

– Повторяю, вам не за что извиняться. Но я хочу сказать, что не обманул вас тогда – ордену на самом деле нужны деньги дель Кампо. С другой стороны, я также признаю, что сказал вам не всю правду.

– Если эта информация столь важна и секретна, то я не в коей мере не желаю…

– Нет, нет, дорогой отец Иоанн… Уж извините, но я не буду больше называть вас по-мирски. Слишком большое уважение я испытываю к вам и вашим деяниям… Наверное, мне следовало бы сразу рассказать вам обо всем, но я… я, право, не предполагал, что все так затянется. В общем, если кратко… дель Кампо при бегстве из Франции увез с собой некоторые документы… принадлежавшие Кончини. Это очень важные документы, они… как бы это сказать… затрагивают очень влиятельных людей при дворе французского короля. Очень влиятельных, я бы даже сказал – могущественных. Думаю, в эти секунды в вашей голове уже сложилась полная картина, не так ли?

Пикколомини доброжелательно улыбался, а Джерард и в самом деле быстро складывал частицы этой головоломки. Это было несложно: дочь дель Кампо увезли во Францию по приказу братьев д`Альбер. Вот эти могущественные люди, на которых у дель Кампо есть что-то компрометирующее.

– Но зачем это ордену? – спросил несколько озадаченный Джерард. – Чтобы влиять на политику?

– От господина д`Альбера де Люиня – теперь он герцог, кстати – зависит все во Франции. Его желания достаточно, чтобы начать войну, арестовать или освободить любого принца, он в состоянии переименовать целый город в свою честь! Но с бумагами, которыми владеет дель Кампо, возможности герцога де Люиня станут нашими возможностями.

– Но почему тогда сам дель Кампо не воспользовался этими бумагами? Раз это такое грозное оружие?

– Он пользуется им, поверьте, отец Иоанн. Он желает освободить сына маршала д`Анкра из тюрьмы и для этого угрожает Люиню опубликовать бумаги Кончини. Именно чтобы парировать эту угрозу братья д`Альбер и попытались захватить его дочь.

– Это все проверенные сведения? – недоверчиво спросил Джерард.

– Они получены от нашего французского провинциала У него есть источник информации рядом с кем-то из братьев. Но без подробностей, к сожалению.

– Но его опекают венецианцы, вдруг бумаги дель Кампо уже у них?

– Почти невероятно. Дель Кампо достаточно умен, чтобы не расставаться с таким активом.

– Значит, кроме денег у дель Кампо нужно будет отобрать еще и его бумаги…

– Отец Иоанн, – снова увещевательно произнес Пикколомини, – мы же не грабители. Хоть Алессандро дель Кампо и недостоин сочувствия, мы все же не собираемся обдирать его до нитки! Мы хотим убедить его самого, добровольно отдать то, что нам нужно. Взамен он получит безбедную будущую жизнь. А главное – безопасную! Где никто не будет угрожать его дочери, охотиться за ним самим! Мы даже выполним его желание насчет сына Кончини! Он должен понять, что серьезной организации сделать это гораздо проще, чем ему – одиночке. Дель Кампо получит все, чего может желать: свободу, безопасность, покой, достаток. Ведь это лучше, чем та жизнь, которой он живет сейчас.

– Возможно… Я плохо знаю этого человека.

– Ну так что, отец Иоанн? Я развеял ваши сомнения? Укрепил в стремлении продолжать дело? Вы готовы завершить начатое?

– Я исполнил бы свой долг в любом случае, если это нужно ордену.

– Теперь вы знаете, что очень нужно. И ваши труды, и их успешное окончание будут для ордена бесценным подарком. И разумеется, вы получите все, что вам потребно для их осуществления.

– Я не вправе требовать…

– Вправе! Вы обязаны требовать всего, что приведет вас победе. И вы получите это. Для начала: все руководители наших провинций получат приказ генерального настоятеля о безусловной помощи вам. Они окажут вам любую помощь! Если вам нужны еще люди – вы тоже их получите. И деньги…

Джон Джерард вышел от Пикколомини в смешанных чувствах. Более полное понимание происходящего воодушевляло, придавало сил и уверенности. Теперь в его картине этого самого происходящего сложились недостающие кусочки, ушли мешающие сомнения… Но ведь кто-то из его команды напрямую общается с Римом! С Пикколомини, во всяком случае… Господин Джерарди… И Пикколомини несомненно специально открыл ему это.

Джерард не знал, как к этому относиться. Не понимал, как реагировать. Ведь все они служат одному делу… В итоге он посчитал излишним тратить время и силы на выяснение. Лучше потратить их на дело. И требовалось этих сил много, возможно даже все, что еще оставались у него.

А Франческо Пикколомини после разговора с Джерардом, лишь дождавшись, когда тот уйдет, сразу же покинул свой кабинет и прошел по коридору до лестницы, по которой только что спустился его гость. Посмотрел вслед ему вниз, но сам поднялся наверх и вошел в дверь в самом конце коридора.

– Господин настоятель у себя? – спросил Пикколомини у сурового вида мужчины со шпагой на боку.

Но ответил ему не он, а вышедший из дальней двери человек в рясе:

– Вас ожидают.

В небольшой комнате за столом в простой черной одежде сидел невысокий худощавый человек с аккуратной полуседой бородой и такими же полуседыми короткими волосами. Ему еще явно не было шестидесяти, и его узкие, острые, будто изможденные черты лица, нос с горбинкой и широкий лоб напоминали чем-то горностая. При этом лицо его выглядело вполне благообразным, даже благородным, а потухшие глаза выдавали и ум, и опыт. Этим человеком был Муцио Вителлески, шестой генерал Общества Иисуса, преемник знаменитого Клаудио Аквавивы.

– Поговорили? – спросил, вставая из-за стола, генерал.

– Поговорили, монсеньор… – осторожно ответил Пикколомини.

– Ты убедил его продолжить?

– Отец Иоанн – человек долга… Его одолевали сомнения, но мне удалось помочь ему.

– Тебе пришлось ему рассказать?

– Видите ли, монсеньор… – Пикколомини, казалось, был смущен и с трудом подбирал слова, – отец Иоанн человек умный и крайне опытный… Он и так догадался, что причина поисков не заключена в одних лишь деньгах… Мне пришлось раскрыть ему правду.

– Всю?

– Нет, лишь еще одну ее часть.

– И ему хватило этого?

– Не уверен.

– Быть может, лучше было бы сразу объяснить ему? Ведь когда он найдет дель Кампо…

– Долг для него превыше всего, монсеньор, потому он выполнит порученное.

– Значит, всего он не знает… Что ж, будем надеяться, что все кончится хорошо…

– Не может кончится плохо, господин настоятель, – голос Пикколомини обрел уверенность и силу. – Все, что мы делаем, мы делаем к вящей славе Божией. Мы верные слуги Господа, и это он ведет нас по нашему пути. Он даст нам силы и умения пройти его до конца.

Глава 2 Зимний поход

Вот и дом иезуитов. За ним сразу их церковь – Сан-Фиделе. А уж за ней дворец Марино, где их ждут братья Планта. Не сразу получилось все подготовить, пришлось сначала осмотреться, отрепетировать сцену… Ну и дождаться, собственно, когда они вместе с Робустелли поедут к Планта в Марино.

Рошфор узнал о поездке еще с предыдущего вечера, было время предупредить Шато-Рено. Вообще-то они с Робустелли теперь ездили в Марино довольно часто, братья Планта всегда любезно принимали господина Палетти, особенно Помпео. После того, как тот привез ему ответ дочери, и особенно когда Помпео Планта узнал, что из-за этого Палетти был арестован, он стал считать его своим верным человеком. Верным только ему в первую очередь. А Робустелли такая ситуация тоже более чем устраивала: он-то считал, что приблизил к Планта своего верного человека и, слушая отчеты Палетти, улыбался наивности своего родственника. Рошфора же такое положение устраивало еще больше.

Едущие чуть впереди двое охранников уже повернули за угол, и Рошфор вдруг почувствовал, что волнуется. С чего бы? Вот сейчас и они повернут…

– Шато-Рено! Господин де Шато-Рено! – враз из сонного и безразличного к окружающему Рошфор превратился в счастливого и сияющего. – Вы разве не узнаете меня?

Вся кавалькада Робустелли остановилась, а сам капитан с удивлением взирал то на своего помощника, то на молодого человека, тоже замершего на месте и в ту же секунду расплывшегося в радостной улыбке:

– Господин Палетти! Вот уж не ожидал! Какими же вы здесь судьбами?

– Долго рассказывать… Но вы-то! Вы-то как тут оказались?

– Да вот! Побросала судьба по Италии!

– Знаете что?.. – Рошфору словно пришла какая-то мысль и он тут же обернулся к Робустелли: – Господин капитан, извините, но это мой друг, господин де Шато-Рено. Друг еще по Франции. Я вам рассказывал… Прошу вас, господин капитан, разрешения отлучиться! Всего на один вечер!

– Конечно, дорогой Палетти, – доброжелательно согласился Робустелли, – я скажу господам Планта, что вы не смогли сегодня прийти…

***

Естественно, идеальным вариантом было, чтобы Робустелли сам спросил его на следующий день об этой встрече и о самом Шато-Рено. Но он не спросил, а сюжет пьесы не предполагал ожидания. Потому Рошфор сразу после полудня направился к Робустелли сам, но в коридоре его встретил Маринари. Как всегда, с холодной улыбкой, от которой у Рошфора делалось нехорошо на душе.

– Как прошла встреча с другом, господин Палетти?

– Да… хорошо, в общем-то… – изобразил удивление от такой осведомленности Рошфор. Он и на самом деле удивился: Робустелли рассказал об их встрече Маринари. Даже и непонятно, хорошо сие или плохо…

– Вы давно не виделись?

– С тех пор, как я покинул Францию… Господину де Шато-Рено тоже пришлось уехать тогда…

– Расскажите мне о вашем друге, господин Палетти. Мне очень интересно.

«Интересно ему… – подумал Рошфор. – Сейчас начнет копать… Ну да без него все-равно не обойтись».

– Что ж тут говорить… – начал Рошфор уже в кабинете у Маринари, сидя на любезно предложенном уму стуле. – Шато-Рено приехал в Италию… на заработки. Как и я, в общем-то. Нанялся к венецианцам, воевал в страдиотах… Потом был ранен тяжело под Градиской…

– А во Франции вы как с ним познакомились?

– Мы вместе служили у Кончини. До самого убийства маршала… Он тоже занимался разными поручениями…

– Какими?

– Откуда же я знаю? – возмутился Рошфор. – О них не объявляли на площадях, а болтать о секретах господина маршала было у нас не принято.

– Хорошо, продолжайте, господин Палетти. Вы сказали, что этот Шато-Рено был ранен под Горицией…

– Под Горицией или Градиской… где-то там, короче. Потом подался в морскую пехоту, сражался при Рагузе…

– Ого!

– Да. Попал плен…

– Где он был в плену?

– В Бриндизи, кажется… Потом сбежал…

– Насыщенная жизнь…

– Обычная жизнь, когда ты пытаешься шпагой заработать на кусок хлеба.

– И что же с вашим другом было дальше?

– Как война кончилась, помаялся по гарнизонам: Корфу, Пола … Сейчас собрался на север. Надеется наняться где-нибудь в Империи…

– Вы вчера вернулись за полночь… Допоздна отмечали встречу?

– Господин капитан разрешил мне… Я не видел Шато-Рено несколько лет! Столько хотелось узнать друг о друге!

– А про себя вы ему что рассказали?

– Господин Маринари, я знаю, о чем можно рассказывать, а о чем нельзя, если вы это имели ввиду! Но… раз уж вы сами про это заговорили… Я, если честно, хотел попросить господина капитана… вернее, предложить услуги моего друга… Он сейчас в непростом положении. Мне бы хотелось помочь ему.

– Вот как? Так вы рассказали…

– Ничего я ему не рассказал! Но он же видит, что я в полном порядке! Он просто попросил, что если… вдруг у меня есть возможность…

– Интересно… – Маринари, казалось, не ожидал такого развития разговора. – А что он умеет, ваш друг? Кроме как управляться со шпагой?

– То же, что и я. И человек он отважный, поверьте!

– Это должен решить капитан… Поговорите с ним.

Вот так господин де Шато-Рено, старый знакомый господина Палетти, уже в этот же день (такая излишняя, на первый взгляд, спешка показалась Рошфору, напротив, правдоподобной) оказался в кабинете у Робустелли, в котором кроме него и хозяина присутствовал еще и Маринари.

– Итак, господин де Шато-Рено, вы ищете службы? – приветливо начал Робустелли.

– Мой друг, Палетти… господин Палетти, сказал, что у меня есть шанс. Честно говоря, надоело уже скитаться…

– Но ведь вы французский дворянин? Почему вы не хотите вернуться на родину и служить там?

– Видите ли… Не очень я хочу возвращаться… Гвидо, наверное, рассказал вам, что меня могли арестовать после убийства маршала…

– За что?

– Я не привык раскрывать чужие тайны. Даже если это никому уже не важно.

– Что ж, тогда расскажите о себе то, что можете рассказать.

– О себе я могу рассказать все, мне скрывать нечего. Мои родители были протестантами. И я был… Однажды… встретил… девушку, в общем. Католичку. Я понял, что никакой я не протестант, перешел в католичество. Моя невеста умерла потом… Один знакомый помог мне поступить на службу к маршалу д`Анкру.

– Что за знакомый?

– Знакомый? Антонио Виченци, приближенный Кончини. Так я служил у маршала, пока его не убили. Потом нам пришлось разбегаться кто куда… Я отправился в Италию. В Венеции хорошо платили, служил там. Потом…

– А где вы служили в Венеции? – прервал Филиппа Маринари. – Извините, господин де Шато-Рено, за вопросы о таких подробностях, но… нам нужны люди действительно с опытом и…

– Да я все прекрасно понимаю, господа, никто не хочет платить деньги зазря. А в Венеции я служил в полку страдиотов. Под Градиской в основном. Был сильно ранен, больше месяца провалялся…

– А! – вдруг вспомнил Маринари. – Я, кажется, был знаком с вашим командиром! Джанкарло Сальви, он как раз командовал страдиотами во Фриуле!

– Нашим полком командовал Луиджи Минио… Но это был не единственный полк страдиотов.

– Вот как? Возможно… Но продолжайте, пожалуйста.

Филипп продолжил. Следуя совету Рошфора и собственной логике, он старался упоминать как можно меньше подробностей, но Маринари не давал строго следовать этой тактике, постоянно уточняя: а где вы жили в Венеции, как назывался ваш корабль в битве при Рагузе, кто был его капитаном, как звали коменданта крепости в Бриндизи и так далее, не забывая при этом бесконечно извиняться за устроенный допрос. Но Шато-Рено трудно было поймать на этих подробностях – он говорил только о том, что лично видел, кого сам знал, в чем непосредственно участвовал.

Разумеется, если бы Маринари начал копать еще глубже и сопоставлять все его приключения по времени, то обнаружились бы некоторые лакуны – выброшенные из рассказа целые месяцы, особенно за последний год. Но и к этому Филипп был готов: по его легенде он провел этот год в гарнизоне Полы, каковую и описал во всех подробностях.

В общем, никакой лжи, никаких фактов и событий, каковые бы нельзя было подтвердить и о которых нельзя было бы рассказать в правдивых подробностях. И то ли рассказ его был убедительным, то ли подозрительность Маринари по отношению к нему не была такой уж серьезной, только после двух часов разговора господину де Шато-Рено было предложено поступить на службу.

Служба его должна была заключаться в превращении человеческого мусора разной степени мерзости в людей, похожих на солдат – то, с чего начинал когда-то Рошфор. Филиппу было все-равно, в общем-то, чем заниматься у Робустелли, а об остальном должен был позаботиться его друг.

***

Обычное совещание, какие Робустелли проводил по понедельникам, было в самом разгаре. Как и все последнее время капитан требовал улучшения сбора информации из Вальтеллины и Трех лиг. И как обычно все упиралось в людей. Вернее, в их недостаток. Тех, кого муштровали в казарме, становилось все больше, так что и казармы теперь было две. Но все это были не те, кому можно было бы доверить работу агента. А те, что имелись, были на вес золота.

А еще Лоренцо Траппа высказал вполне привлекательную идею внедрить в окружение их потенциальных противников своих людей. Эту мысль на днях ему ненавязчиво подкинул Рошфор. Он уже хорошо знал своего коллегу, а потому был уверен, что тот выдаст ее за свою. И Робустелли этой идеей, разумеется, заинтересовался, но кадровый голод не позволял всерьез рассчитывать реализовать ее.

Траппа имел ввиду Эрколя Салиса, прежде всего, но Рошфору нужен был не он. А потому Рошфор тоже горячо поддержал идею Траппы, но творчески развил ее:

– Господин капитан! Мне тоже пришла в голову неплохая идея! Я как раз вспомнил о своем друге, господин капитан. Шато-Рено подходит для этого идеально, он занимался подобными вещами.

– Он не рассказывал об этом.

– Шато-Рено не тот человек, что будет говорить о таких делах. Уж я-то его знаю.

– Что ж, это интересное предложение, Гвидо… – Робустелли явно был заинтересован предложением Палетти, но как будто в чем-то сомневался. – Но, уж не обижайтесь, нужно присмотреться к нему… Значит, вы уверены, что он справится?

– Не хуже, чем справился бы я, – отринув всякую скромность, произнес Рошфор. – Уверен, что эта работа ему по плечу. И что он не откажется. И вот еще что, господин капитан! Салис, может быть, и не первой важности… В смысле… я слышал еще о нескольких людях. Это те протестантские священники, что ураганили в Тузисе. Один из самых деятельных – Георг Йенач.

– Да уж, человек известный… – согласился Робустелли. – Знать бы, что он затевает очень не помешало бы.

– Он живет в Вальтеллине, где-то недалеко от Сондрио…

– В Бербенно… – задумчиво вставил Робустелли. – В Бербенно он живет… Вы к нему хотите отправить господина де Шато-Рено?

– Это подошло бы ему просто идеально!

– Почему?

– Он же был гугенотом! Вот, смотрите: ревностный протестант, пострадавший от католиков, ненавидящий Испанию и папу… Каково?

– Неплохо… Действительно неплохо, Гвидо! Этически немного сомнительно, правда… Согласится ли ваш друг? Я имею ввиду его религиозные чувства.

– Почему бы и нет?.. – всем видом демонстрируя внутренние сомнения, произнес Рошфор. – Он же профессионал… так что должен… Я уверен, он согласится!

– Хорошо, Гвидо. Мы подумаем над этим, а пока вы можете поговорить с господином де Шато-Рено на эту тему.

Очень хотелось, чтобы Робустелли не затягивал с этим вопросом. Если подвижек не будет, то Рошфор решил отправить Шато-Рено к Йеначу просто так. Разумеется, таким образом, чтобы никто из людей Робустелли не увидел его там. Ибо теперь, когда он засветил Шато-Рено, если бы того увидели у Йенача, господин Палетти-Рошфор не сумел бы объяснить руководству, как же так получилось.

Но риск того стоил. Если Шато-Рено окажется у Йенача в качестве агента Робустелли, то это откроет перед ним массу дополнительных перспектив. Никакого противодействия со стороны сторонников Робустелли, свобода контактов с представителями происпанской партии: от Гвиччарди до Беста и полная легальность контактов с их противниками, организация канала дезинформации, при необходимости, и много еще разных интересных возможностей.

Пока же Рошфора эта неопределенность с Шато-Рено немного напрягала. А сам Шато-Рено относился к этой задержке философски:

– Послушайте, Рошфор, мне кажется, вы все усложняете.

– Что именно, друг мой?

– С этим Робустелли. Зачем вы ведете с ним такую хитрую игру? Можно победить куда как более простым способом.

– Вам весело, Шато-Рено? Ну, я слушаю вас.

– Не нужно меня никуда отправлять. Я могу просто убить его.

– Кого? – изумился Рошфор.

– Робустелли. Капитана вашего. И дело с концом, не находите?

– Ах, Шато-Рено, вам бы лишь убить кого! Откуда в вас такая кровожадность?

– Можете убить его сами… Что вам мешает?

– Закон… мораль, – с самым серьезным видом ответил Рошфор. – В конце концов, он тоже Божье создание.

– Вот сейчас мне стало не до веселья, – изобразил серьезное и озабоченное лицо Шато-Рено. – Что с вами произошло? Отец Жозеф вернул вам душу?

– Нет. И не вернет. Ее, боюсь, теперь придется выкупать. Я коплю деньги… А по поводу Робустелли… я и сам об этом всерьез думал поначалу. Хоть это и не совсем профессионально… но его смерть расстроит, конечно, планы испанцев. Не до конца и не на долго. Робустелли вовсе не глава всего дела. Нет, глава, конечно… Я просто пришел к выводу, что в этом деле… в этой их структуре нет главы как такового. Если не считать короля Испании, разумеется, или герцога Ферии. Помимо Робустелли есть Гвиччарди, есть Планта, есть Беста, Траверс, Маринари и чертова уйма людей, которые без труда заменят Робустелли. Есть его помощники, его армия из трехсот уже почти человек… Сеть агентов, союзники в Вальтеллине и Трех лигах… Через месяц, а то и раньше появится новый Робустелли, а вот второго Палетти в этом случае уже не будет. Так что нет, цареубийство в данном случае не поможет.

– А что поможет? – Филипп теперь говорил серьезно. – Вы думаете в одиночку помешать испанцам? Или надеетесь на своего протестантского пастора? Я помогу вам, разумеется, и сделаю все, что смогу, но вы же лучше меня понимаете условия наших игр. Они могут принести плоды, когда за обеими сторонами стоит реальная сила. Роты и полки, готовые выстроиться в баталии. У ваших противников они есть. Испанские терции, австрийские рейтары, имперские наемники… А за Тремя лигами – пустота. И все эти наши игры им не помогут, потому что в конце их просто раздавит железный кулак.

– Есть Венеция, Франция, – не очень уверенно возразил Рошфор, – швейцарцы, в конце концов…

– Вы сами в это верите? В то, что Венеция пришлет армию на защиту Вальтеллины? Про Францию я вообще не говорю. Со Швейцарией вопрос открытый, но сколько у той Швейцарии сил?

Рошфор подумал некоторое время и лишь потом ответил:

– Во многом я согласен с вами, друг мой… Но ничего не делать ведь тоже нельзя. Когда пойму, что мы проиграли… что ж, избавлю этот мир хотя бы от Робустелли, как получится. Но обстановка меняется. Меняются настроения… В Венеции, в Империи… Может, что-то изменится и во Франции, кто знает? Тогда наша работа окажется очень даже небесполезной. Хотя бы как источник сведений о военной и политической обстановке…

Шато-Рено невольно задел Рошфора за живое. Тот и сам сомневался не только в своем успехе, но и в нужности своей миссии. Королевство Франция никак не проявляло заботу о происходящем в Трех лигах и в Вальтеллине, словно его это и не интересовало вовсе. Впрочем, Рошфор получил задание не от короля Франции, а от отца Жозефа. И раз до сих пор тот не отозвал его, то, значит, у него были свои причины считать это задание важным.

***

Как обычно все планы нарушились еще на стадии подготовки. Робустелли неожиданно вызвал Палетти к себе. Капитан был даже взволнован немного. По крайней мере, возбужден, это уж точно.

– Гвидо, у меня есть срочное дело для вас.

– Я готов, господин капитан, – внутренне приготовился к неожиданности Рошфор.

– Гвидо, Планта сошел с ума.

– Который?

– Младший.

– Совсем сошел? – невозмутимо спросил Рошфор.

– Похоже, что совсем! Суди сам: он собрался ехать к себе в Домлешг.

– Неужто за дочерью?

– А за кем же? Старый дурак!..

– Нужно тактично отговорить его… – осторожно произнес Рошфор.

– Я же говорю тебе, он сошел с ума! Ничего не хочет слышать.

– Уже зима… Многие перевалы скоро закроются… Если уже не закрыты. И он же приговорен судом! Если его поймают?

– Он все твердит, что весной суд в Куре оправдал их с братом. А то, что суд в Давосе снова их приговорит, в это он верить отказывается.

– Какая разница? – Рошфор на самом деле не понимал оптимизма Помпео Планта. – Кто там его оправдает или осудит? Важно, кто его схватит!

– Не заводитесь хоть вы, Гвидо, – с усталостью произнес Робустелли. – И не пытайтесь анализировать старческое слабоумие. Он хоть и не стар еще, конечно, но к нему оно пришло заранее. В общем… это он так возбудился, потому что выпросил-таки у Траверса Каррару. Тот будет ждать его в Кьявенне.

– А мы?

– А мы, Гвидо, не можем допустить, чтобы Помпео Планта был схвачен врагами. Понимаешь?

– Хотите его… – на самом деле удивился Рошфор.

– Единственный способ удержать его здесь – пообещать, что его дочь вскоре будет в Милане. И я пообещал ему это. Поэтому вы здесь. Я отправлю с Каррарой своих людей. Мы должны привезти ему его дочь…

– Можно отправить моего друга, Шато-Рено… Заодно проверите его в деле.

– Нет, Гвидо. Я думал об этом, но нет. Я решил последовать вашему совету и отправить Шато-Рено к Йеначу. То, что он бывший протестант и… А вы был в Казисе, видели Катарину Планта, вам будет легче.

– Я готов, разумеется, но… господин капитан, не очень-то я горазд через снег, по горам…

– За это не беспокойтесь, проводники у вас будут. Возьмете Луци, Вермини, пару дуболомов от Помпео Планта. Как считаете, хватит?

– Думаю, да… – растерянно ответил Рошфор. – Нам же не крепость штурмом брать…

***

Кьявенна была хоть и маленьким городком, но все же городком, а не деревней. Так что о нужном трактире пришлось расспрашивать, чтобы найти его. Каррара уже ждал их. С таким же грустным и насмешливым взглядом, как и всегда. И на этот раз у Рошфора не возникло ощущения, что он его где-то уже видел. Конечно, видел! Видел, и достаточно насмотрелся. И наговорился. За прошлый раз…

– Прошу вас, – приветливо предложил сесть за стол Каррара. – Нас ожидает еще одно совместное путешествие, не так ли?

– Признаюсь, оно мне не очень нравится…

– Надеюсь, не из-за моего в нем участия? – усмехнулся Каррара.

– Нет. И вообще… просто все не вовремя.

– Это уж точно. Местные сказали, что снега в перевалах еще немного, но в горах все меняется мгновенно. Никто не знает, что будет через неделю… Предлагаю обсудить план кампании у меня в комнате. Закажем ужин туда.

Кое-какие наметки по поводу их миссии у Рошфора уже были, но всегда полезно посоветоваться с опытным человеком. Поэтому он предложил Карраре первому изложить свое видение вопроса.

– Извольте. По поводу самого… освобождения девушки, думаю, детали уточним на месте. Но первое, что приходит на ум – это прогулка. С ваших слов, ее содержат достаточно свободно, поэтому… если ситуация не изменилась…

– Согласен, это не должно вызвать сложностей.

– Куда как труднее будет уйти от возможного преследования. Будем исходить из того, что за нами организуют погоню. И силами, превышающими наши возможности отбиться. Нас всего семь человек…

– И с этим согласен. Будет погоня или нет, но нужно исходить из худшего сценария.

– Тогда вот что по этому поводу… Естественно, уйти обратно через Виамалу и Шплюген было бы проще всего. Мы будем знать состояние перевала, это самая короткая дорога, но! Если погоня будет организована, то первое, куда она направится, это будет Шплюген. Откуда могли приехать за девушкой? Разумеется, из Милана, от ее папаши. Конечно, мы можем не переходить перевал Шплюген, а проехать дальше и переправиться через Сан-Бернардино в долину Мезолчина, но через Виамалу нам в любом случае придется перебираться. Это долгий путь до самого Шплюгена, с которого не свернешь… Если бы мы были уверены, что у нас будет фора, скажем… часов десять хотя бы, то попробовать можно, риск был бы умеренным. Но исходить нужно, опять-таки, из худшего варианта.

– Значит, предлагаете двинуть на север, через Кур?

– Да. Преследование будет организовать сложнее. Даже вдоль Рейна мы можем двигаться по обеим сторонам, а куда поедем после Кура? Если не поймают в первые же часы, то найти нас потом будет невозможно. Это важно, потому что рассчитывать на скорость нам нельзя. Какая скорость с таким грузом? Пусть ринутся на Шплюген, а мы тем временем спокойно из Кура направимся на юг и перейдем через Септимер или Джулию. Будем смотреть, где снега меньше. Это, конечно, много дольше, но и много безопасней.

– Меня только одно смущает, сможем ли мы перейти эти перевалы в это время года?

– По Шплюгену будет ясно, много ли снега навалило. Но лавины больше опаснее ближе к весне. В любом случае деваться некуда, нам поставили задачу… Ну а девочке придется немного потерпеть, если хочет увидеть папочку. Вот это меня, если честно, тревожит больше. Как это юное, избалованное отцовской заботой создание, почти ребенок, перенесет дорогу? Если раскапризничается, то и не знаю, что будем делать.

– Вы ее видели?

– Дочь Планта? Нет, откуда…

– Тогда, мне кажется, ваше мнение о ней поменяется. Катарина фон Планта меньше всего похожа на хнычущую избалованную девицу.

– Вот как? Тем лучше. Будем надеяться, что она сможет выдержать дорогу.

***

Склоны вокруг Монтесплуги лежали уже в снегу, но сама деревня была им едва припорошена. Снег редкими белыми хлопьями шел и сейчас. Было холодно, все семеро всадников кутались в плащи и очаг трактира встретили с радостью. Час они грелись и ели, нерасседланные лошади отдыхали, и в полдень примерно все семеро снова пустились в путь по заметенной извилистой дороге, плавно уходящей вверх.

За этот час, проведенный в трактире, погода изменилась совершенно: никакого больше снега и туч, одно только яркое, белое, почти обжигающее солнце. Оно отражалось в снегу мириадами крошечных вспышек, так что можно было подумать, что путь людей лежит через мелкую стеклянную крошку, засыпавшую дорогу и ближайшие склоны.

– Нам повезло, – произнес Вермини, когда высшая точка перевала была уже преодолена. – Обычно в это время уже лежат сугробы по колено. А с гор и первые лавины могут сходить. Но этот год теплый и малоснежный…

Вершину перевала преодолели как-то даже незаметно. Просто путь начал теперь идти ощутимо вниз. С началом леса кончился и снег по дороге. Небольшие его островки еще ютились по ложбинам и за камнями, но бледно-зеленый цвет пожухшей травы и густой изумрудный цвет хвои уже стал преобладающим. Спуск к деревне Шплюген был вполне комфортным, даже несмотря на вновь изменившуюся погоду, опять наславшую на путников пушистый снег и легкий ветерок.

– Виамала, похоже, тоже без снега, – продолжил радоваться Вермини. – Вообще нам повезло с такой погодой. Для декабря это редкая удача!

После ночевки в Шплюгене дорога вдоль Рейна прошла без приключений. И ущелье Виамалы тоже прошли без проблем. Разве что постоянно было холодно, но привыкли и к этому.

В Тузисе заселились в гостиницу, и на следующий день отправили Луци и Вермини на рекогносцировку. Двоих людей Планта – Ульриха и Михеля – оставили в гостинице, все-равно этих бравых ребят можно было использовать только в качестве грубой военной силы. Ну и Тибо оставили тоже, чтобы присматривал за этими двоими. Рошфор же на правах бывавшего уже здесь предложил Карраре прогуляться по окрестностям и изучить, так сказать, будущее поле боя.

Вообще же команда Рошфора вызвала у того противоречивые чувства. Больно уж пестрая компания подобралась, и у всех были свои интересы. С одной стороны, он с Тибо, а с другой – Каррара. Вроде бы и союзник, да вот до какого момента? Вермини – человек Маринари, без вариантов, а Луци хоть и подчиненный Рошфора, но служит он у Робустелли все-таки. Про Ульриха и Михеля и так ясно – люди Планта. Слава Богу, что не обременены интеллектом, и то спасибо. Но какие им дал указания Помпео Планта? И вроде бы все объединены одним делом, да кто же знает, где их интересы разойдутся? Не хотелось бы узнать это в самый неподходящий момент…

Даже вопрос с единоначалием не был решен однозначно. Никаких указаний от Робустелли на этот счет Рошфор не получал. Да и не мог тот приказывать Карраре – человеку Траверса. Сам Каррара вроде бы молчаливо признал лидерство Рошфора в этой операции, но непонятно было, насколько это его решение искренне. Помпео Планта, когда прощался, просил лишь действовать совместно, уповая на опыт и ловкость Каррары. И вполне могло быть, что людям Планта было дано указание выполнять команды Каррары, а не Рошфора, если у тех возникнут разногласия. В общем, ситуация была во всех смыслах не до конца определенная, а это не могло радовать.

Два дня наблюдений дали достаточно информации, чтобы составить детальный план. Прежде всего выяснилось, что по всем признакам охрана девушки кардинально не усилилась и ее по-прежнему возглавлял «черный» Ганс. Катарина фон Планта выходила гулять, тогда ее сопровождали четыре человека. С этими вполне можно было справиться, но помимо них в бывшем монастыре находилось еще человек семь-восемь. И гуляла девушка всегда неподалеку.

Из письма Катарины, которое читал Рошфор, следовало, что ей разрешают иногда посещать Ритберг. Он был на достаточном удалении от монастыря, вообще на другом берегу Рейна, и освобождать девушку следовало именно во время ее посещения Ритберга – это было ясно. Не ясно было, как долго ждать этого посещения. И произойдет ли оно вообще в ближайшее время.

– Нужно как-то дать знать дочери Планта, что мы собираемся освободить ее, – предложил Рошфор. – Она тогда сама попросит посетить Ритберг, а по дороге мы все и сделаем.

– Не знаю, не знаю… – с сомнением покачал головой Каррара. – Если она будет знать о побеге, то может выдать это своим поведением. Не забывайте, это всего лишь девчонка. Сможет ли она сохранить все в секрете? А второй попытки у нас не будет.

– Уверен, что сможет. И с другой стороны, представьте картину: гуляет она, ничего не подозревая, по дороге в окружении своей охраны, и вдруг выбегают из кустов какие-то люди и набрасываются на ее конвоиров!

– Картина будет эпичная… Хорошо, если в обморок упадет, а то ведь еще сбежать захочет с криком на всю долину…

– Это я, конечно, преувеличиваю, но все же мне кажется, что лучше ее предупредить. Вопрос – как?

– Да уж… – вздохнул Каррара. – непростое это дело – освобождать девиц. У меня, во всяком случае, такого опыта нет.

– У меня тоже. Я ведь наоборот, все больше по похищениям… Нам бы здесь очень пригодился один мой друг, у него-то есть как минимум пара успешных операций такого рода.

– Что за друг?

– Вы говорили, что знаете его, это Шато-Рено.

– А, ваш помощник в Венеции.

– Не далее как полгода назад он как раз освободил одну молодую особу.

– Вы же говорили, что не видели его уже больше года.

– Мир еще более тесен, чем мы думаем. Я встретил его недавно и… от вас, Каррара, я скрывать не буду, он теперь тоже работает на Робустелли.

– Вот как? – Каррара снова улыбнулся своей грустной улыбкой. – Получается, вы опять привлекаете к работе ваших людей?

– Чистая случайность, что я встретил его… Робустелли хочет отправить его к Йеначу.

– Вы подсказали?

– Да, в общем…

– Значит, теперь он играет в нашей команде… Я помню этого Шато-Рено… по Венеции. Он мне показался вполне таким профессионалом. Я прав?

– Белее чем.

– А что он за человек? Хотелось бы узнать его получше, раз теперь нам с ним работать. Вы называете его своим другом… Как так получилось?

– Довольно старая история… – вздохнул Рошфор. – Если коротко, то однажды он спас мне жизнь. А я в благодарность испортил жизнь ему.

– Странный способ благодарить.

– Тогда я рассуждал по-другому… – Рошфор говорил медленно, будто погрузившись в воспоминания. – Я вовлек его в наше дело, думал, он будет благодарен мне за это… Да ведь ему и нравилась наша работа, но…

– В чем же дело?

– Как сказать… Шато-Рено слишком много потерял на этом пути. Если бы я не толкнул его на эту дорогу, он не испытал бы столько боли.

– Он способен испытывать боль? Вредное качество для шпиона. Мешающее делу.

– Наверное, теперь он уже не чувствует боли. Столько всего случилось… Я скажу больше… мой друг… а Шато-Рено мой друг, без сомнений… он изменился за эти годы, утратил многие иллюзии, я думаю, но… он по-прежнему обладает милосердием, он может любить и сострадать.

– Это уж слишком, – усмехнулся Каррара. – С таким набором качеств в монастыре надо жить. С ваших слов я делаю вывод, что он все же не совсем профессионал.

– Он, возможно, не перейдет определенную его совестью и честью границу допустимого! Но это не значит, что он не профессионал!

В голосе Рошфора звучала неприкрытая обида и недовольство, но Каррара снова усмехнулся:

– А вы, господин Рошфор? Вы можете перейти такую границу?

– А вы, господин Каррара? – зло переспросил Рошфор.

– Я свои границы постепенно раздвигаю, чтобы не переходить их, – спокойно ответил Каррара. – И руководствуюсь нехитрым правилом про то, что цель оправдывает средства. Как и все, думаю.

– Не все.

– Вы полагаете? – с сомнением и недоверием спросил Каррара. – И даже когда целью является спасение собственной жизни?

– Даже для такой благой цели далеко не каждый готов будет использовать любые средства. Есть то и те, что дороже жизни.

– Возможно. Хотя это морализаторство… Наверное, это ваш господин де Шато-Рено так влияет на вас.

– Предлагаю оставить разговор о морали, – недовольно сказал Рошфор. – Сейчас не самое подходящее время для этого.

– Напротив, о чем же еще разговаривать двум шпионам, когда им нечем заняться, как не о морали?

– Но нам с вами есть чем заняться, – поборов свое недовольство, по крайней мере внешне, произнес Рошфор. – Нужно придумать, как сообщить дочери Планта о побеге.

– Чего же проще? Скажите ей об этом сами.

– Да? Как же я сам-то не додумался? Действительно, проще некуда…

– Она выходит на прогулку, – не обращая внимание на сарказм Рошфора, объяснил Каррара, – ходит в церковь. За ней следят, но если оказаться возле нее рядом, то уж пару-то слов можно шепнуть. Вам же ей не в любви признаваться, всего-то сказать, что готовится ее освобождение и что ей нужно попроситься в Ритберг.

– Меня могут узнать…

– Слегка измените внешность. А если хотите, могу и я сходить.

– Вы знаете… – задумчиво произнес Рошфор, – ваш план такой простой и грубый, что мне он нравится. И в самом деле, не нужно ничего усложнять…

***

Джон Джерард взял половинку апельсина и выжал из нее сок в кружку с водой. Он стал замечать, что в последнее время пьет больше воды. И еще, кажется, начала появляться тучность. А ведь ел он очень умеренно и постился…

Марио Пиола смиренно молчал и ждал, когда учитель и начальник утолит жажду. Ждал, хотя отец Иоанн никогда не требовал строгого соблюдения субординации и никогда не подчеркивал свое начальственное положение и свой статус в ордене. Он просто терпеливый и мудрый наставник, а для многих почти отец, за плечами которого опыт настолько огромный и авторитет такой внушительный, что ему давно уже нет нужды тешить свое тщеславие и требовать формального уважения к себе.

– Что же ты замолчал, Марио? – устало произнес Джерард. – Говори…

– Я подумал, что… быть может, вам нужно отдохнуть с дороги? – заботливо спросил Пиола. – Из Рима путь не близкий.

– Спасибо за заботу… – проворчал Джерард. – Я еще не такая старая развалина, как ты думаешь.

– Зачем вы так… – опустил голову Пиола.

– Прости, Марио. Правда, устал… Но отдохнуть не смогу, пока не узнаю новости, так что излагай.

– Сразу скажу, что по дель Кампо в Венеции ничего. Никаких следов.

– Ожидаемо…

– Да и работать там сейчас невозможно – их секретная служба просто рассвирепела.

– Их можно понять. После того, что вы устроили в той гостинице…

– По Шато-Рено зато удалось кое-что выяснить.

– Выяснить – это означает, что взять его не удалось, так? И даже неизвестно, где он? Я правильно понимаю?

– Господин Джерарди…

– Я же не обвиняю тебя, Марио… Я все понимаю.

– Шато-Рено наши люди уже не застали на Сан-Бортоломио. Он уехал. Тогда они приняли решение взять кого-то из тех троих, у которых он жил. Взяли. Но действовали без подготовки почти, потому взяли не самого, вероятно, нужного…

– Почему же не подготовились?

– Хотели быстрее, думали догнать Шато-Рено… Но оказалось, что сделали правильно. Если бы готовились, то вообще бы ничего не вышло – уже через несколько часов дом на Сан-Бортоломио взяли под полный контроль венецианцы.

– Прикрытие?

– Нет. Вероятнее, просто засада. На нас.

– Так, а этот, которого взяли?

– Некто Лассаль. На самом деле он рассказал довольно интересные вещи. Начнем с того, что все эти люди на Сан-Бортоломио, у которых остановился Шато-Рено, агенты отца Жозефа. Помните такого?

– Погоди-ка, но ведь и Шато-Рено служил у отца Жозефа?

– Все верно. А у венецианских его агентов на Сан-Бортоломио база. Главным у них сейчас – Тиль Фуртад.

– Так… и при чем здесь Шато-Рено?

– При том, что больше года назад он тоже жил в этом доме и тоже входил в венецианскую агентуру.

– Неожиданно… Прямо скажем. Как же мало мы знали об этом человеке…

– Да уж… Сам Лассаль с ним не служил, хотя знал его еще по Парижу. Но Фуртад отзывался о нем в высшей степени положительно. В общем, Шато-Рено серьезнейший профессионал.

– Мы до этого дошли и сами. Жаль, что шли по собственным ошибкам.

– Если б знать сразу… Но это не все. Лассаль в Венеции меньше года, но знает, что агентуру там до Фуртада возглавлял некий Рошфор. Это приближенный отца Жозефа. Он покинул Венецию больше года назад вместе с Шато-Рено. Чем занимался после – неизвестно, но однажды он вызвал их всех из Венеции в Милан, где они участвовали в каком-то его деле… Что за дело – Лассаль не знает, но они устранили по команде своего бывшего начальника каких-то людей.

– Интересно, Марио, но какое это имеет отношение к нашему делу?

– Самое прямое, господин Джерарди. Буквально за час до того, как Шато-Рено вернулся на Сан-Бортоломио из «Золотого желудя», туда приехал этот самый Рошфор. И уехали они с Шато-Рено вместе.

– То есть… они могли уехать в Милан?

– Да. Если Рошфор все еще занимается там своими делами. Я уже отправил туда группу на поиски.

– Милан – не Венеция, но все же большой город. Без дополнительных сведений найти его будет трудно… Давай подумаем, что мы сможем сделать еще. Кстати… этот Лассаль. Как вы с ним поступили?

– Нельзя же было его отпускать… – смутился Пиола. – А так, пропал и пропал, мало ли по какой причине.

– Все правильно, Марио, все правильно. Нельзя было его отпускать…

Пиола ушел, а Джерард снова налил себе воды. И быстро выпил ее даже без апельсина, наконец-то перестав чувствовать жажду. Он захотел подумать о чем-то далеком, о своем коллеже, об учениках и преподавателях, но не смог. Мысли почти тут же перескакивали обратно. Сюда, к неуловимому Шато-Рено, к скрывающему что-то руководству ордена, к ставшему бесплотным призраком дель Кампо, к его верному ученику Марио.

Марио… Марио старался. Хотя его сведения лишь поясняли кое-что, но нового давали мало. Шато-Рено – агент отца Жозефа. Это подтвердилось, но что им дает этот факт? Отец Жозеф вступил в игру и Шато-Рено действует от его имени? Возможно. Возможно… Да нужен ли им вообще теперь этот Шато-Рено?

Допустим, что он рассказал посланцу дель Кампо, где находится его дочь. Так, наверное, и было. Тогда рано или поздно отец ее заберет… Если найти этого Шато-Рено раньше, то можно успеть… Получается, он еще нужен им. Очень нужен и как можно быстрее…

Где сейчас может находиться Луиза дель Кампо? Точно не у Люиня и его братьев. Значит, и не у де Фонтиса? Может, у отца Жозефа? Такая вероятность есть… И не малая. Но тогда в Венеции Шато-Рено исполнял роль посредника, переговорщика. Он выставил дель Кампо требования, условия и не сказал, разумеется, тому где его дочь… Как не сказал тогда, под Парижем… Нет! Не вяжется с этим та тарантелла с бубнами, которая произошла там летом…

Джерарду вдруг пришла мысль, что в этой драке всех против всех выигравших пока нет. Что все бегут, а догнать не могут. И значит, Луиза дель Кампо у Шато-Рено! У него одного. Потому и дель Кампо еще на свободе в Венеции, а не в темнице во Франции. Джерард не мог разгадать всю игру – слишком мало было известно. И рассуждения его были смесью логики и иррационального ощущения, предвидения. Потому он почувствовал или понял, что нужно продолжать работать по Шато-Рено. Этот Шато-Рено – ключ ко всему. И ведь он два раза встречался с посланником дель Кампо, он знает, где девушка, он может знать, как найти самого дель Кампо! Не просто может – он должен это знать…

На следующий день Джерард вызвал Пиолу и Франца Галле. Он отдохнул и был сегодня гораздо бодрее. А еще он многое обдумал и теперь говорил четко, отрывисто и задачи ставил определенно:

– Первое. Шато-Рено. Нужно ехать во Францию, проверять его связи. Узнать, чем сейчас может заниматься этот Рошфор – Шато-Рено наверняка где-то рядом с ним. Нужно продумать, куда он мог спрятать дочь дель Кампо. Начните с его имения…

– Господин Джерарди, – смущенно прервал начальника Пиола, – но он же не глуп. Да и другие, те, что ищут, наверняка уже искали и там. Это же первое, что приходит в голову…

– Марио, при таком раскладе нужно пробовать все. Проверьте. А дальше – друзья, знакомые, сослуживцы, братья, сестры, троюродные племянники. Все, кто когда-то знал Шато-Рено. Дочь дель Кампо не у посторонних ему людей.

– Мне нужна будет еще целая рота… – с сомнением произнес Пиола.

– Не тебе, Марио. Ты останешься здесь и будешь всем руководить. А мне нужно съездить в Льеж… Людей ты получишь. Не роту, конечно. И еще из Льежа пришлю кое-кого… Венецию не оставляй без внимания – дель Кампо еще там. По крайней мере, Кьоджа и Мальгера должны быть под наблюдением. Бывает ведь и удача… Отправь несколько человек в Милан… Нет. Переносите штаб-квартиру в Милан и пробуйте найти Рошфора и Шато-Рено там… Теперь ты, Франц. Путь, маршрут, которым двигался дель Кампо, когда покидал Францию после смерти Кончини?

– Восстановил, как мог… – вздохнул Галле. – Не все, к сожалению, два года уже прошло… Брюссель, Амстердам, Штутгарт, Цюрих, Милан… Наверняка и Гамбург, судя по всему, но точных сведений нет.

– Помни… и ты, Марио, оба помните, что мы ищем не только самого дель Кампо и не только его деньги, но и архив Кончини. Его он не мог переправить из Франции заранее, как деньги или драгоценности. Значит, он покинул Францию тогда вместе с ним. И я уверен, что рисковать он не стал и в Италию прибыл уже без бумаг.

– Разумеется, – согласился Галле. – Я займусь этим.

– Сопоставь точки его маршрута, известные и предполагаемые, с кругом его знакомых. Особенно тех, с кем он общался до поступления на службу к Кончини. Ты ведь собрал о них сведения? Кто, где?

– Уже давно. И я все понимаю, учитель. Но на проверку нужно время и люди.

– Так не теряй времени, Франц.

Джерарда смущало, что он снова оставляет Пиолу и Галле одних. Как будто он трусливо бежит с поля боя… Нет, дело не в трусости, конечно. Дело в разочаровании и усталости. Но и оправдание у него было – в ближайшие недели точно ничего не изменится. Так пусть пока всем занимается Марио. А он… он должен вернуться в Льеж. Хоть ненадолго.

Глава 3 Семеро мужчин и одна девушка

Простые планы работают лучше всего. Для себя Рошфор это определенно решил уже давно. Да и вообще подобный вывод делают все, кому в своей жизни доводилось составлять планы в хоть каком-то представительном количестве. Вот и в этот раз простота сработала на отлично. Не одна простота, разумеется, – реализация даже самого простого плана нуждается в подготовке.

На подготовку ушло три дня. Церковь, в которую ходила дочь Планта, находилась прямо рядом с монастырем. Когда-то это была монастырская церковь, а теперь ее посещали католики со всей округи. По будням прихожан в ней было немного, но в воскресенье ожидалось достаточно, чтобы можно было подойти к девушке, не привлекая внимания охранников.

Охранники, кстати, были, по всей видимости, протестантами. Только двое из них всегда сопровождали Катарину фон Планта внутрь церкви, равнодушно взирая на мессу, а двое других дожидались на улице. И они иногда менялись: сегодня эти двое шли с девушкой, а в другой день они уже оставались снаружи. Жребий бросали, что ли?

Превратиться в местного крестьянина Рошфору не составило труда. Но для большей вероятности успеха он развил идею Каррары и задействовал его самого. В своей модной шляпе щеголевато выглядящий Каррара со слугой, которого играл Тибо, затмил в этой сельской церкви всех. И внимание охранников девушки привлек, разумеется, тоже. Они следили, чтобы этот роскошный господин не приблизился ненароком к девушке, а до заросшего щетиной мужика в исполнении Рошфора дела не было решительно никому. Ну а когда разодетый Каррара за ротозейство дал подзатыльник своему слуге, от которого бедный Тибо полетел к стене, тут уж можно было читать стихи и петь арии Катарине фон Планта – все-равно никто бы не обратил на это внимания.

– Я послан вашим отцом, госпожа, – негромко, но отчетливо произнес Рошфор, пока все, в том числе и охранники, глазели на кувыркающегося Тибо. – Попросите разрешения посетить Ритберг утром и ничего не бойтесь. Ваш отец ждет вас.

Удивительное дело, девушка даже не посмотрела на сказавшего ей такое! Ни вздрогнула, ни повела головой! Ее ледяное спокойствие казалось нереальным, так что Рошфор подумал было, что она не услышала его. Да нет, услышала! Когда он, уже уходя из церкви, обернулся и посмотрел на нее, ее взгляд говорил обо всем. Она даже едва заметно кивнула ему.

«Черт возьми! – подумал про себя Рошфор. – Вот это хладнокровие! Не нервы, а канаты!»

***

Место для операции подыскали вполне приличное. Сразу за деревянным мостом через Рейн был небольшой лесочек, вдоль которого шла дорога на деревушку Пратваль. А уже за ней, повыше, находился замок Ритберг. В этом лесочке, почти обнаженном по зимнему времени, и решили напасть на охрану девушки.

Предполагалось, что охранников будет не больше четырех. Учитывая, что их самих будет шестеро (Тибо с телегой и лошадьми будет ждать неподалеку), а также неожиданность нападения, шансов у охраны не было.

Утреннее время посещения Ритберга, о котором Рошфор просил Катарину, давало приличную фору по времени. Вряд ли девушки хватятся раньше вечера, а за это время можно было добраться до Домата, а то и до Кура.

К сожалению, было неизвестно, когда Катарина фон Планта отправится на прогулку в Ритберг. Это могло произойти на следующий день после визита Рошфора в церковь, но могло произойти и в другой день. Быть может, «черному» Гансу требуется спросить разрешения у своего хозяина на Ритберг, тогда операция пройдет позже, они готовы были ждать.

Но ждать не пришлось. На следующий уже день в восемь утра Рошфор, дежуривший поближе к мосту, увидел Катарину фон Планта вместе со своей служанкой в сопровождении четырех охранников. Никаких неожиданностей: двое дюжих парней шли впереди, а еще двое шли за женщинами. Рошфор не собирался ждать их приближения и, стараясь не выдавать себя, вернулся к Карраре и остальным. Именно поэтому он не успел увидеть, как из-за поворота вслед женщинам и их охранникам выехал всадник. Весь в черном, вооруженный сверх всякой меры, внимательно озирающийся по сторонам.

– По местам! – скомандовал Рошфор, и все мгновенно убрались с дороги.

Кто и что делает было распределено заранее. Каждый уже давно нашел для себя куст, дерево или камень, за которым будет прятаться.

Двое охранников, шедших впереди, были явно не напряжены: привычная дорога, половину которой они уже прошли, совершенно мирная картина… Они только успели выхватить шпаги, как один был убит Ульрихом, а второй – Вермини. С двумя другими в бой вступили Михель, Луци и Каррара.

Девушка и служанка отскочили в сторону, но до них пока никому не было дела. Ульрих, Вермини и Рошфор, оставшись без противников, уже было ринулись на помощь своим товарищам, как вдруг из-за поворота выскочил всадник, в котором Рошфор сразу узнал «черного» Ганса. В руках у того был пистолет.

Ганс мгновенно сориентировался в обстановке и выстрелил. И в это же мгновенье Михель схватился за плечо. Тут же Ганс направил лошадь на Луци и сбил того с ног. Оставшийся на какое-то время в меньшинстве Каррара получил удар шпагой от одного из охранников, опустил свое оружие, отступил и присел на одно колено, держась за грудь.

Но победа арьергарда противника не изменила для того неутешительного расклада: Рошфор выстрелом из пистолета (чего уж теперь таиться) убил одного из конвоиров, и все вместе они накинулись на последнего оставшегося в строю охранника и «черного» Ганса.

Ганс снова оценил обстановку верно. Просто развернул коня и во весь опор поскакал назад по дороге. Последний оставшийся на ногах противник бросил на землю оружие и поднял руки. И тут же находившийся за ним Ульрих вонзил бедняге кинжал в спину.

– Теперь-то уж зачем? – расстроено произнес Рошфор. – Один-то все-равно ускакал…

Бой был скоротечным и на первый взгляд победным. Но Рошфор смотрел на поле битвы с мрачностью грозовой тучи: поражение. Полнейшее. Разгромное… Через несколько минут «черный» Ганс поднимет тревогу в монастыре. Там у него людей немного осталось, их на погоню, может, и не хватит, но через совсем недолгое время Шауэнштайн – хозяин «черного» Ганса – организует погоню уже по всем правилам. А у них еще и Каррара с Михелем ранены.

Но на переживание и отчаяние времени не было. Уже на ходу поверхностно оценив раны своих компаньонов (у Михеля – пустяковая царапина, у Каррары – непонятно насколько глубокая рана в правой части груди), Рошфор принял решение следовать пока первоначальному плану. Раненый Каррара, который, очевидно, быстро будет слабеть, может находиться в телеге с женщинами, и какое-то время, пусть и не очень большое, у них есть…

– Ганс приведет новых людей, – удивительно спокойным для такой ситуации голосом произнесла Катарина, обращаясь к Рошфору.

– Вероятно… Поэтому нужно торопиться. Садитесь в телегу, прошу вас.

– Нет, с телегой нас поймают в течение часа, – так же хладнокровно возразила девушка. – Стоило все это затевать, чтобы я променяла монастырь на тюрьму?

Рошфор почувствовал раздражение и злость. Злость на самого себя за проваленную операцию, раздражение – на девушку за ее правоту и за то, что та прекрасно понимает, что он потерпел неудачу.

– Что вы предлагаете? – не скрывая своего раздражения, спросил Рошфор. – Поскачите верхом? Платье только не запачкайте!..

– Да, я поскачу верхом. Я умею обращаться с лошадью.

Тон девушки был тем спокойнее, чем раздраженней говорил Рошфор. Она даже слегка улыбнулась ему, и Рошфор однозначно понял, что улыбка эта не имела никакого отношения к насмешке! Она хотела подбодрить и успокоить его! Нет… Это было уже слишком, даже для него… И все же Рошфор взял себя в руки.

– Сударыня, – голос Рошфора снова, насколько это возможно, был ровным и вежливым, – вы не сможете ехать верхом… Ваше платье… не подходит.

– Я же сказала, что смогу, – если и было недовольство в голосе девушки, то только от потери времени в бессмысленных препирательствах.

– Да вы ноги сотрете в кровь! – снова сорвался Рошфор. – Через четверть часа!

– Мне задрать юбку и показать, что на мне надето?

Лед в голосе Катарины грозил заморозить Рейн, а ее спокойствие заставляло кипеть Рошфора. Она все предусмотрела! Она все понимает! Все умеет! Не то что он! Упустил охранника, сам, можно сказать, организовал за собой погоню… Элементарных вещей сделать по-человечески не может.

– Сударыня… – Рошфор снова нашел в себе силы говорить спокойно, – если вы сможете ехать верхом… это, конечно, облегчит наше положение, но ваша служанка…

– Эрмина не поедет. Такое не для нее… А вы лучше переживайте о своем раненом.

И снова Рошфор был уязвлен. Нет, что же за стерва, право… А наспех перевязанный Каррара на самом деле был плох. Бледнел прямо на глазах, хоть и старался держаться бодро.

Лошадей, к счастью, хватало на всех. Эрмина, пустив слезу и обняв на прощание Катарину, побрела обратно в Казис, а семь всадников и одна всадница поскакали по дороге на Паспельс. Но сразу за Пратвалем Катарина фон Планта остановила свою лошадь:

– Я должна заехать в Ритберг.

– Госпожа, – снова недовольно возразил Рошфор, – у нас нет ни минуты времени!

– Это не займет больше десяти.

– Нет! Я отвечаю за вас перед вашим отцом! Мы едем дальше, погоня наверняка уже скоро отправится за нами!

– Сначала мы заедем в Ритберг, – невозмутимым и не сомневающимся тоном ответила Катарина и, явно считая, что этого достаточно, повернула лошадь в сторону видневшихся справа гор.

Рошфор со злости только тряхнул головой, но вынужден был тронуться вслед за девушкой. Правда, замок Ритберг и в самом деле находился рядом с дорогой. Уже через три или четыре минуты Катарине открыли дверь, и девушка исчезла внутри. А еще через две минуты она вышла обратно, провожаемая старым лысым слугой, по щекам которого катились слезы. В руках она несла какой-то тряпичный сверток, перевязанный веревкой.

– Приторочите к седлу, прошу вас, – протянула она сверток Рошфору, и тот как мог быстро выполнил ее просьбу.

Под оберткой из плотной ткани Рошфор почувствовал бумагу, вспомнил письмо отца девушки и ее письмо и понял сейчас, зачем Катарине нужно было заехать в Ритберг. Это даже подняло ему настроение: его давняя догадка подтвердилась, хоть отчасти восстановив его самоуважение. Что ж, вот это было очень даже неплохо – лошадь девушки несла какие-то важные тайны Помпео Планта, и Рошфор, возможно, сумеет к ним прикоснуться. Теперь главное – уйти от погони.

***

Дорога была не совсем пустынной, но и много людей они не встретили. Несколько крестьян, пара торговых фургонов и полдюжины солдат, сопровождавших телегу с железной клеткой.

– Что это? – спросил Рошфор у Катарины. – В ней преступника повезут?

– У нас в таких ведьм перевозят, – невесело ответила девушка.

– У вас водятся ведьмы? – улыбнулся Рошфор.

– Везде водятся, где есть железные клетки…

Они не проехали и лье, как стало понятно, что Каррара долго не продержится. И так скорость их кавалькады определялась не возможностями девушки, а возможностями раненого удержаться в седле. Вопреки всем сомнениям Рошфора не Катарина была обузой…

И девушка постоянно оглядывалась на Каррару, оценивая его состояние. Наконец, проехав очередную деревню, у небольшой развилки она дала знак Рошфору и остановилась:

– Ваш друг не сможет ехать долго, – констатировала очевидное Катарина.

– Я вижу… – мрачно согласился Рошфор. – Нужно оставить его где-нибудь…

– Я знаю знахарку. Здесь, недалеко. А главное, не на дороге.

– Хорошо. Двое поедут с ним к этой вашей знахарке, а мы…

– Мы поедем вместе. Пока они будут искать ее без меня, ваш друг умрет.

Друг! Чертов Каррара… Угораздило же его… Но Катарина, конечно, была права – он скоро умрет. Как только еще сознание не потерял…

– Послушайте… – едва слышно произнес Каррара, в чьем лице не было уже ни капли крови. – Я попрошусь в любой дом… Отлежусь… Вы должны ехать…

– Я оставлю с вами человека, – быстро согласился Рошфор. – Потом мы вернемся за вами, когда… доставим…

– Как вас зовут, сударь? – прервала Катарина Рошфора.

– Гвидо Палетти…

– Следуйте за мной, господин Палетти. И придерживайте вашего раненого.

С этими словами девушка повернула лошадь на узкую дорогу, ведущую вверх через заросли и торчащие из земли камни. Каррара сделал попытку улыбнуться:

– Кажется, в нашем отряде сменился командир…

Рошфор не ответил Карраре. Он снова с трудом сдерживал свое раздражение и злость. И злился за это на самого себя. Но злость Рошфора проходила быстро, уступая место холодному расчету. И еще чему-то. Тому, что появилось в душе Рошфора еще после первой встречи с Катариной фон Планта. И здесь больше сомнений не было – она привлекала его. Да не только его, скорее всего. Красота в сочетании с таким характером… Как языческая греческая богиня или германская валькирия – у любого голова вскружится.

Петляющая дорога поднималась вверх. И была она уже долгой, когда открылся вид на широкую долину, даже не долину, а просто расчищенные и превращенные в луга склоны. На этих склонах располагались разбросанные то тут, то там дома, основная часть которых группировалась в двух местах на самых пологих участках.

– Что это за деревня? – спросил Рошфор у Катарины.

– Это Шайд. Но нам чуть в сторону, Урсула живет отдельно, у самого леса.

– Кто она, эта Урсула?

– Ведунья, знахарка… Такая же как ее мать и бабка, потомственная, словом.

– Она примет нас?

– Мы с ней хорошо знакомы. Да она ведь никому не отказывает, ведунье по-другому нельзя.

– Она колдунья, что ли?

– Она травница, разбирается в болезнях, ранах, лечит людей, животных. Если это называть колдовством, то она колдунья. Вас это, надеюсь, не пугает, господин Палетти?

– Не пугает. Лишь бы у нее было, где разместить моего друга.

– Она вдова, живет одна в большом доме. Была дочь, но умерла… Там всем хватит места.

Когда подъехали к дому этой самой знахарки Каррара уже был почти без сознания. Его пришлось снимать с лошади и тащить в дом.

Увидев хозяйку, Рошфор был удивлен. Он-то уже представлял себе старую сгорбленную вдову, замотанную в серую одежду, с растрепанными седыми волосами и крючковатым носом. Но Урсула оказалась совсем иной: стройная молодая женщина, возрастом никак не старше Рошфора, в чистом крестьянском платье с расшитым передником, тщательно убранными волосами, очень миловидная, совсем не похожая на нелюдимую ведунью. Контраст с тем, что нарисовало воображение был разительным… И улыбалась она открыто, и говорила совсем как обычный человек, только на непонятном местном наречии. Впрочем, что-то Рошфор мог разобрать, а остальное переводила Катарина – ей этот язык был знаком.

– Она не говорит по-немецки? – спросил Рошфор у Катарины.

– Немного говорит. Совсем немного… В этой деревне вообще мало кто говорит. Это внизу люди знают, а здесь им без надобности.

И дом знахарки совсем не был похож на обиталище колдуньи. Просторный, чистый, светлый – обычный деревенский дом. Из особенностей разве только развешанные в одной из комнат на веревках какие-то засохшие травы, коренья, листья и прочая растительность, очевидно нужная хозяйке в ее знахарских делах.

Урсула, надо отдать ей должное, сразу же занялась Каррарой. Приготовила ему постель, обработала чем-то рану, перевязала его заново и дала выпить какого-то отвара, пока тот окончательно не лишился чувств. После чего, собственно, Каррара и упал как мертвый: то ли заснул, то ли потерял сознание.

Симпатичная молодая ведунья тем временем подошла к Катарине и сказала ей что-то непонятное.

– Что она говорит? – спросил Рошфор.

– Вашему другу нужно лежать. Неделю. Через неделю он сможет сесть в седло.

– То есть рана неопасная?

– Урсула говорит, что нет. И не глубокая. Просто он еще и много крови потерял.

– Что ж, хоть это радует… – Рошфор не обращался ни к кому, а говорил, скорее, с собой: – Через неделю пусть попробует выбраться отсюда… Двоих людей я ему оставлю… А мы…

– Господин Палетти, – как обычно прервала планирование Рошфора Катарина, – мы все останемся у Урсулы. А через неделю вместе двинемся в путь.

На этот раз Рошфор не вскипел, не разозлился, просто растерялся. Он уже не знал, как вести себя с этой девушкой и чего еще от нее ожидать. Не надеялся переубедить ее и не верил, что она подчинится его приказу. Где-то в глубине души ему стало даже смешно: Шарль Сезар де Рошфор, французский дворянин, опытный шпион, попал в подчинение к какой-то девчонке и не знает, что с этим делать дальше.

Наверное, Катарина прочитала на лице Рошфора его чувства, потому решила не ждать его возражений и снизойти до объяснения причины своего решения.

– Господин Палетти, послушайте… Сейчас внизу нас ищут. Они будут идти за нами вдоль Рейна, потому что нас видели в деревнях и им будет ясен наш маршрут. Ведь вы хотели ехать в Кур?

– Не в сам Кур… через него на юг, на перевалы… Я уже один раз путешествовал той дорогой.

– Как мы сворачивали на Шайд никто, скорее всего, не видел. Если бы они узнали об этом, мы бы уже увидели их на дороге в деревню. Погоня поймет, конечно, что потеряла наш след, но до этого они успеют добраться до Кура. Возможно, поймут, что нас там не было и начнут гадать, куда мы могли деться. А ведь мы могли свернуть у Рейхенау на запад в долину Переднего Рейна. Там много городов, все так быстро не обыщешь. А могли мы проследовать мимо Кура на север. А там вообще вся Германия впереди, нас не найдешь…

– Я рассуждал также примерно, когда планировал…

– До Шайд они не додумаются. Через неделю нас искать перестанут, по крайней мере в округе.

– Они могут перекрыть перевалы…

– Возможно. Но с этим мы уже опоздали. В любом случае. И потом, как вы можете оставить своего человека? Как потом он будет перебираться через перевалы один? Пусть даже втроем. Нет, нам нужно держаться вместе.

– Я ведь боюсь, что перевалы закроются… За неделю все может измениться… Уже декабрь, если пойдут снегопады…

– В Шайд есть церковь, – с холодным спокойствием произнесла Катарина. – Мы проезжали, помните? Идите и помолитесь. За погоду и за своего друга.

– Она протестантская… – совсем уж растерялся Рошфор. – Я католик…

– Разве у вас свой католический Бог? – резко спросила Катарина. – Или стены протестантской церкви не пропустят к нему ваши молитвы? Если они будут искренни, он вас услышит…

***

Каррара быстро поправлялся. Уже на следующий день он готов был встать, но Урсула заставила его лежать в постели. Из дома Урсулы они почти не выходили, чтобы лишний раз не привлекать внимание местных, но Рошфор позволял себе иногда пройтись по округе на закате. Как и Катарине, разумеется. Причем девушка именно что спросила разрешения у Рошфора, чем очень его удивила. Он-то уже думал, что она совсем не признает его авторитет и командирский статус, но оказалось, что когда не нужно ни от кого убегать, никого спасать и принимать сложные решения, то Катарина фон Планта вела себя почти как обычная девушка ее лет.

Во время вынужденного безделья, хочешь не хочешь, а знакомишься ближе. Рошфор проводил много времени рядом с Катариной, они даже гуляли иногда вместе. Девушка говорила о своем детстве, о своих родственниках и знакомых, об обычаях своей страны. Когда Рошфор осторожно завел разговор об ее отце, то Катарина не пыталась уйти от него, рассказывала, может и не всю правду, но на вопросы отвечала не задумываясь. Из этой беседы Рошфор почерпнул для себя много интересного как об отношениях между влиятельными людьми долины, так и о лично Помпео Планта. Но рассказы Катарины многое говорили и о ней самой. Во время одной из прогулок Рошфор спросил девушку о переходе ее отца в католичество, и их беседа на эту тему открыла ему Катарину фон Планта с неожиданной стороны.

– Ведь это выбор каждого, – ответила девушка. – Просто иногда выбирает сердце, а иногда разум. Отец, я думаю, выбрал больше разумом. Он посчитал, что так ему будет выгодней… Хотя тогда он был молод. Он рассказывал, что решил перейти в католичество сразу после учебы в Базеле, говорил что-то о поездке в Италию в иезуитский коллеж… Но даже если тогда он и выбирал сердцем, то сейчас вера для него больше инструмент. К сожалению.

– А вы?

– А что я? Я католичка от рождения, я не выбирала.

– Вы можете выбрать сейчас…

– Для чего, господин Палетти? Наверное, я плохая католичка. Очень плохая. Потому что не понимаю разницы между католиками и протестантами. Ну вот не понимаю и все.

– Нужен какой-нибудь опытный священник, – осторожно сказал Рошфор. – Он сможет объяснить…

– Из-за их объяснений люди ненавидят друг друга! – вдруг резко произнесла Катарина, и резкостью своей напугала Рошфора: даже в минуты опасности и напряжения она была куда как спокойнее и невозмутимее. – А потом убивают друг друга! Но и с той, и с другой стороны всего лишь люди! Они тоже любят, мечтают, устают! У них одинаковые заботы и одинаковые радости, а их заставляют ненавидеть…

– Увы… В чем-то вы правы, конечно, но… Вот ваш отец, он пострадал от протестантов и очень сильно. Как же ему, к примеру, не ненавидеть их?

– Мой отец, будь у него возможность, сделал бы с ними то же самое. Эта вражда уже давно поглотила всех, и давно уже не понять, кто первый начал. А мой отец просто не лучше и не хуже остальных.

– Вы отзываетесь о господине Планта…

– Нет, я очень люблю отца. На самом деле. Ближе него у меня никого нет… Просто я думаю, что вся эта его политика… бессмысленна и разрушает жизни. В том числе и его собственную.

– Интересно вы говорите, госпожа Планта… Хотя ведь все не так просто… Но я знаю, что ваш отец вас очень любит. Он всегда говорил о вас… всегда строил планы по вашему освобождению. Его друзья просили его не рисковать, но он не мог… Он хотел передать вам письмо, тогда…

– Это когда вы явились под видом совершенно постороннего человека? – девушка улыбалась, и улыбка ее была светлой и детской. – Я ведь сразу поняла, что вы друг отца и играете роль.

– Вот как? – изобразил огорчение Рошфор. – А я считал, что сыграл свою роль отлично.

– Вы хорошо сыграли, – Катарина почти смеялась, и у Рошфора теплело на сердце от ее веселья. – Просто я знаю отца. Он не доверился бы первому попавшемуся человеку. А Ганс и близко не догадался. Он вообще-то не очень умный, но очень исполнительный.

– Да, вам повезло с таким тюремщиком. Хотя в последнюю нашу встречу он и проявил изрядную ловкость. Чуть не испортил нам все. Честно говоря… если бы мы поехали на телеге… Не знаю, что бы я потом рассказывал господину Планта.

– Что вас с ним связывает? С моим отцом. Почему вы помогаете ему? Вы ведь не служите у него?

– Да как вам сказать… – усмехнулся Рошфор. – Можно сказать, что мы союзники. Что у нас общие цели…

– И какие же у вас цели? – глаза девушки вмиг потускнели. – Вы, как и мой отец, хотите, чтобы его партия победила? Изгнать и казнить его противников здесь? Или вы надеетесь вернуть свои земли, имущество? Вы сторонник испанского короля и императора? Вы ненавидите протестантов? Ответьте мне, почему? Зачем вы с моим отцом? Зачем вы здесь?

– Простите, госпожа… – Рошфор несколько оторопел от вопросов девушки, – а вы разве не хотите, чтобы ваш отец победил и вернул все, что потерял?

– Как я могу не хотеть? Я же его дочь…

– А сами вы недостаточно пострадали от его врагов? Вы же были заложницей у них! Они и сейчас вас ищут, чтобы вернуть.

– Что им остается делать? Они защищаются, они враги моего отца… И я всегда буду на его стороне, но я ненавижу саму эту их вражду.

– Мне кажется, вы все упрощаете, госпожа Планта, сводите к обычному религиозному спору. И, как следствие, политическому. Но вы не учитываете ни личную вражду, ни родовую, ни национальную… Вы забываете об амбициях людей, о деньгах, доходах, землях. Все это сплетается в такой клубок, что человек не в состоянии распутать его и просто является тем, кем он есть. И если он родился с именем Планта, то ничего уже не изменить, и его врагами будут Салисы, а друзьями еще кто-то…

– А мне кажется, это вы все усложняете, господин Палетти. Вы можете быть Салисом или Планта, католиком, протестантом, богатым, бедным… Но оставайтесь просто человеком.

***

Прошло уже пять дней, как они жили у Урсулы. Каррара был бодр и порывался отправиться в путь, но Урсула была непреклонна – семь дней и ни часом меньше.

Вообще-то их хозяйка не была строгой. Рошфор до сих пор не мог воспринимать ее, как знахарку и ведунью. Самая обычная молодая женщина, красивая, стройная, улыбчивая… Катарина сказала, что она вдова, и Рошфор неоднократно хотел с помощью Катарины расспросить Урсулу о ее муже, и всякий раз что-то мешало ему начать об этом разговор.

Но все-таки было в их хозяйке и что-то необычное. В глазах, наверное. Да, взгляд ее словно примагничивал, притягивал, был способен не отпускать, хотя она при этом могла просто говорить или улыбаться. Какая-то сила в ней чувствовалась и тайна. Опять же, почему живет одна? Раз вдова, значит, мужчин не сторонилась. Молодая, красивая, могла бы снова выйти замуж…

И что интересно, не один Рошфор чувствовал в их хозяйке что-то такое… непонятное. Все его спутники замечали то же, во всяком случае, странные свойства ее взгляда отмечали все, а некоторые и явно побаивались. И ведь не один из них даже не попытался начать ухаживать за Урсулой, даже попыток флиртовать никто не делал, словно их всех удерживало что-то. И это явно не незнание языка: и Вермини, и Ульрих, и Михель прекрасно его знали. Да и нужно ли для этого знать язык? В общем, Урсула оставалась для Рошфора определенной загадкой.

Но занимало его больше другое. Вернее – другая. Катарина фон Планта помимо воли не выходила у него из головы. Он ловил себя на мысли, что хочет быть все время рядом с ней, а тут пришло и еще одно чувство – ревность.

Это было вообще что-то невиданное в его жизни. Но как это назвать, когда сердце сжимается и стонет при виде Катарины, ухаживающей за Каррарой, улыбающейся ему, смеющейся его шуткам? И ведь этот чертов Каррара тоже явно не ровно дышит в ее сторону! Конечно! Ранен при освобождении девушки, мужественно просил оставить себя одного, просто герой! Придушить его ночью подушкой, что ли…

За всю неделю их никто не потревожил, никаких посторонних людей они не видели, кроме нескольких визитеров из местных, приходивших за помощью к Урсуле. Вся их компания на время таких визитов старалась скрыться с глаз, но вполне возможно, что они не остались незамеченными.

Опасность погони постепенно перестала ощущаться… Начали готовиться к отъезду. Из Шайд имелась еще одна дорога, ведущая в соседнюю деревню, а оттуда уже можно было спуститься вниз к самому Рейну прямо в Домат. Дорогу разведали Вермини и Луци, опять же, незаметно выехав еще до рассвета.

Снег выпадал уже два раза, но быстро таял. И было его не очень много. Это позволяло надеяться, что перевалы еще вполне проходимы. Катарина вообще не сильно переживала об этом, но и Вермини, и жившие в этих краях Михель и Ульрих тоже считали, что пройти перевалами будет несложно.

Последние два дня Урсула разрешила Карраре гулять. На прогулки его всегда сопровождала Катарина, так что прогулки Рошфора с девушкой закончились – навязывать им свое общество он считал ниже своего достоинства. Объективности ради Рошфор был вынужден признать, что сама Катарина не оказывала явного предпочтения ни Карраре, ни ему. Ну а прогулки с раненым смотрелись вполне естественными: девушка просто старалась помочь пострадавшему из-за нее человеку побыстрее выздороветь. По крайней мере, так хотелось считать Рошфору.

О бумагах, которые Катарина взяла в Ритберге, Рошфор почти забыл. Вспомнил уже за день до отъезда. Нашел замотанный в ткань и перевязанный бечевкой сверток среди вещей, сложенных вместе в передней. Достал кинжал, поднес к веревке, чтобы перерезать ее и… положил сверток обратно. Себя он оправдал тем, что такой же точно веревки не найдет и хитрый узел не повторит. Катарина, та, возможно, и не заметит подмены, но вот ее отец…

Ну а на самом деле Рошфору просто вдруг стало не по себе от того, что он копается в вещах девушки. Он почувствовал, что чуть не совершил предательства. И ладно бы прочитать письма Робустелли, Планта, да кого угодно! Но копаться в бумагах, которые везет девушка, пусть даже это и не ее письма или что там в этом свертке, вот этого Рошфор сделать теперь не мог. Раньше, без сомнений, мог, а теперь… Предательство и ложь были его профессией, узнавать тайны Помпео Планта и иже с ним было частью его задания, но Рошфор понимал, что к Катарине фон Планта это не могло относиться. Это было глупо, наивно, смешно, но с этим уже теперь ничего было поделать нельзя.

***

На рассвете, еще в сумерках, чтобы не привлекать внимание, выехали в путь. Урсуле оставили шестьдесят «толстых пфеннигов» – плата более чем щедрая, но для нее было не жалко. Каррара даже осмелился поцеловать знахарке на прощанье руку. Ее это не смутило, а почему-то развеселило.

Катарина теперь была в более подходящей для верховой езды одежде, спасибо той же Урсуле. Знахарка также снабдила ее и теплыми вещами для перехода через перевалы.

Сразу за домом Урсулы горная дорога начала петлять и извиваться как придавленная к земле змея. Ехать старались небыстро из-за раны Каррары, да быстро бы и не получилось. В общем, к Домату они спустились только к полудню. Рошфор вспомнил об агентах Робустелли в Домате – братьях: священнике и лавочнике, но решил не заезжать к ним. Восемь всадников у частного дома вызовут больше вопросов чем в гостинице. Поэтому в сам город заезжать не стали, а остановились в трактире на дороге в Кур.

Само собой, все были настороже, ожидая какой-нибудь засады или слежки, или еще чего-нибудь в этом роде, но постепенно все расслабились, а неплохой обед и вовсе поднял настроение. Место это было бойкое: торговцы, военные, крестьяне без конца заходили и выходили из трактира. Один раз мимо проехала телега с железной клеткой, за которой бежали мальчишки и что-то кричали, а перед самым отъездом какой-то богатый дворянин с многочисленной свитой остановился в гостинице. Так что их кавалькада, заехавшая ненадолго отдохнуть, ни у кого не вызвала интереса. И в самом трактире не было ничего подозрительного и никого похожего на шпиона – если их и искали здесь, то, похоже, уже давно.

Заночевать решили рядом с Куром. «Пыльную шляпу» Рошфор знал, это была приличная и оживленная гостиница, где до них никому не будет дела. Могли бы в этот день двинуться и дальше, но на завтра предстоял переход по Курвальдену, нужно было отдохнуть и подготовиться к непростому путешествию. Следующую остановку планировали сделать в Тифенкастеле, а если получится, то и в Швайнинге – все зависело от состояния дороги.

Утро было холодным, хотя в самом Куре снега еще не было и это, в общем-то, вселяло оптимизм. Только легкие, невесомые снежинки проносились иногда в веселом танце и тут же исчезали, едва коснувшись земли, а бледное солнце еще дарило свои холодные декабрьские лучи, оживляя грустную зимнюю картину, зажигая ослепительным блеском заснеженные вершины окрестных гор.

– Как ваша рана? – спросил Рошфор Каррару, когда они завтракали внизу в общей зале.

– Нормально. Да нет, замечательно просто! Ни один лекарь не посадил бы меня в седло быстрее. Надо отдать ей должное, эта знахарка знает свое дело, так что я готов карабкаться прямо по скалам!

– Боюсь, дальнейшая дорога выбьет из вас всю браваду… – с сомнением произнес Рошфор. – Что-то я переживаю… Нам бы нужно взять проводника.

– Возьмем, – беззаботно ответил Каррара. – В Бивио.

– Нет. Думаю, нужно взять проводника еще в Тифенкастеле. Кто его знает, что там дальше… Ладно, кажется, все уже позавтракали. Пора в путь.

Гостиничные конюхи заканчивали седлать лошадей. Некоторые уже были привязаны у входа и люди Рошфора занимались поклажей. Катарина тоже вышла, готовая продолжить путь, как вдруг из-за деревьев у поворота дороги раздались то ли крики, то ли смех. Через несколько секунд показалась стая бегущих мальчишек, и создававших этот галдеж, а вслед за ними появилась давешняя телега с клеткой в сопровождении солдат.

На этот раз клетка не была пуста, в ней был человек. Крики мальчишек теперь стали различимы, они кричали что-то вроде: «Ведьма! Костер! Колдунья!» Еще когда телега с клеткой находилась за несколько шагов, у Рошфора все замерло внутри, а когда она подъехала ближе, то все уже смогли увидеть запертую в клетке женщину: Урсула…

Глава 4 Осы в муравейнике

У самой границы с Вальтеллиной на высоком холме, словно вырастающем из гладкой как стол заболоченной равнины, Шато-Рено увидел каменные бастионы крепости. По всей видимости, это и был тот самый форт Фуэнтес, построенный десять лет назад по приказу тогдашнего миланского губернатора и названный в его честь.

Что местность вокруг крепости иногда, по-видимому, заливалась Аддой, то было, вероятно, непростым испытанием для ее гарнизона в мирное время. А вот в военное – было явным преимуществом. И в остальном расположение крепости было удачно. Во всех смыслах. В стратегическом она запирала выход из Валькьявенны и собственно Вальтеллины. Ну, а в тактическом… Лезть по крутым склонам холма, чтобы очутиться под стенами бастионов – то еще удовольствие. Штурмовать этот холм – значило положить кучу народу, тем более, что в крепости, по словам Рошфора, имелась сильная артиллерия и гарнизон в три тысячи человек. И грамотно осаждать этот холм тоже сложно. Как копать траншеи в этом болоте? Как укрывать артиллерию?

Филипп смотрел на форт Фуэнтес не из праздного интереса. Эта крепость была важнейшим элементом игры, которую вел Джакомо Робустелли. Или, все-таки, герцог Ферия? Со слов Рошфора он так и не сумел однозначно распределить роли каждого.

С одной стороны, ситуация выглядела типичным наймом. Губернатор Милана, герцог Ферия, нанял Джакомо Робустелли, как правитель города, какой-нибудь Флоренции, Феррары или Сиены, нанимал на службу кондотьера. Его кондотта, правда, была не совсем привычной. Герцог Ферия нанимал не обыкновенного головореза, командира наемных солдат, а по сути – главаря разбойников, хоть порой и приличного вида. Нет, Робустелли был нанят для куда более сложной задачи – организации политического заговора, закулисной игры, которая должна привести к достижению целей герцога Ферии. Точно такую же роль, какую исполнял Робустелли здесь, исполнял когда-то в Венеции Николя… Мысли о брате как всегда вызвали грусть. Полтора уже года его нет, но бесстрастно вспоминать о Николя он так и не научился…

Но если уж он вспомнил о брате, то к месту. Как и у Николя когда-то, у Робустелли были свои интересы в этом деле. Интересы серьезные настолько, что верить в его слепое следование желаниям своего нанимателя было трудно. И вот насколько цели этого «кондотьера» расходились с целями герцога Ферии, знать это хотелось бы очень. Но того не знал и Рошфор, находясь рядом с Робустелли, тем более об этом мог делать лишь предположения сам Филипп.

Так, думая о деле, Шато-Рено проехал испанскую заставу, потом миновал отряд солдат, говоривших между собой по-немецки, и вдруг осознал, что едет уже по той самой Вальтеллине, о которой столько слышал, думал и представлял ее в своих мыслях, которая занимала так много места в размышлениях отца Жозефа и епископа Люсонского.

На первый взгляд, ничего и не изменилось. Те же вроде бы люди, говорящие по-ломбардски, такие же возделанные поля, такие же дома с красными крышами в деревеньках и небольших городках. На далеких склонах гор по обеим сторонам широкой долины выглядывали из-за деревьев одинокие крестьянские домики, совершенно не отличимые от точно таких же домиков в горах вокруг озера Комо. Из различий были разве что уходящие по террасам круто вверх виноградники в северной части долины, за Аддой.

Чем этот пейзаж отличался от других, кроме своей особой, надо признать, красоты? Да ничем, в общем-то… И все же чувствовалось что-то новое во всем этом. Сначала Филиппу показалось – это просто из-за того, что стало заметно холоднее. И суше, что ли. Но приглядевшись получше, он догадался, что стало другим, что изменилось по сравнению с шумными и суетливыми селениями Ломбардии.

А вот то и изменилось. Исчезла крикливая, суматошная атмосфера, которая пропитывала всю Италию, какую только видел Шато-Рено. Где обычные жители, казалось, больше всего были обеспокоены лишь тем, что не успеют рассказать друг другу все то первостепенно важное и невероятно значимое, что случилось в их жизни и жизни окружающих за последние полчаса. И страх не справиться с этой задачей заставлял людей говорить быстрее, перебивать друг друга и яростно жестикулировать с горящими глазами. Так что, не понимая их речь, можно было предположить только одно: отчаянный разговор их – о жизни и смерти, и счет идет уже на секунды.

Жители долины просто говорили меньше. Нет, они не были молчунами, но общались без той дикой страсти и темперамента, что была присуща итальянцам. Наверное, сказывалась близость гор с их суровой жизнью, или это было влияние самих горцев, что владели этими местами уже больше ста лет. А может быть, свой вклад внесли местные протестанты, только речь вальтеллинцев была обстоятельной, степенной и всегда доброжелательной. По крайней мере, так показалось Филиппу.

И вообще он представлял Вальтеллину другой. Более суровой, дикой, враждебной, менее открытой. А все оказалось не так. Люди – приветливы и гостеприимны, природа – совсем не горная, вполне дружелюбная, привычная, а пейзажи радуют глаз и не отпускают. Никакого снега по колено и метелей, даже солнце еще показывало остатки своей силы. Снег можно было увидеть лишь на вершинах гор, а внизу еще продолжала безраздельно царить поздняя осень со своими поблекшими красками.

Шато-Рено никуда не торопился и заночевал в Морбеньо. Почти пустая по этому времени небольшая гостиница содержалась образцово, хотя хозяйке ее – вдове лет тридцати – явно непросто было это делать. Внимательная и заботливая, она потеряла мужа полгода назад, как рассказал Филиппу разговорчивый бергамец, бывший здесь частым постояльцем, и носила траур. Хорошо хоть двое ее детей помогали ей по хозяйству… Хозяйка понравилась Филиппу, он оставил ей щедрую плату, много большую, чем было нужно.

В Бербенно к Йеначу он сразу не поехал. Как и советовал ему Рошфор, Шато-Рено поселился в Сондрио. По местным меркам тот был вполне себе приличного размера городком и местом пребывания властей Вальтеллины. Здесь было уже совсем прохладно, кое-где лежал недотаявший снег, но хоть ветра не было.

Жак, пока Филипп осматривался в городе и грелся в гостинице, нашел неплохое жилье ближе к окраине, почти у самых западных ворот. Две комнаты с отдельным входом и собственным балконом, чистые и теплые, вполне их устраивали. И хозяин, Антонио Пьетробелли, – широколицый добродушный толстяк лет сорока пяти – тоже был вполне симпатичен.

Лишь обжившись и освоившись в городе, Шато-Рено отправился в Бербенно на встречу с Йеначем. Но еще до этого Жак разыскал Ла Бертье. Тот, как ему и было велено, обосновался под именем Бертуччо в Поладжии – деревне рядом с Бербенно, бывшей, можно сказать, его частью. В этой деревне находилась и церковь, в которой служил Йенач.

Отчет Ла Бертье был, как и положено, не слишком многословен, но обстоятелен:

– Йенач, когда я передал ему привет от господина Чезаре, был доволен, кажется. Хотя по лицу его и не скажешь. Он сообщил, что к нему скоро прибудет верный человек из Кура. Судя по всему, как-то связанный с властями города и занимающийся… специфическими такими вопросами… Словом, военный или чиновник.

– Откуда у него эти сведения?

– Их сообщил преподобный Блазиус Александр. Вернулся на днях оттуда. Из интересных событий… позавчера ранили жену Йенача.

– Ранили? Как?

– По темному времени она вышла из дома. Сразу вдруг раздался выстрел. Пуля едва задела ее руку, так что ничего страшного.

– Весело тут у вас… И кто стрелял, не выяснили?

– Как тут выяснишь…

– А кто еще живет в доме у Йенача?

– Арно – слуга. Тридцать шесть лет, протестант из Энгадина. Анна Верони – служанка. Местная католичка, около пятидесяти лет. Ну и, собственно, жена Йенача, Мария. Двадцати лет, местная…

– Они официально женаты или…

– Все, как полагается. Жена Йенача перешла в протестантизм, их обвенчал Блазиус Александр… Подробностей пока не знаю, но ее родственники были очень недовольны этим.

– Надо думать… Ну а как тут вообще обстановка? Я имею ввиду, что говорят, чем живут в округе?

– Нисколько не хочу вас обидеть, господин де Шато-Рено, но представьте, что король издал эдикт, и теперь в Париже гугенотам можно строить свои церкви. Сейчас, конечно, не времена Лиги, за ножи, может, и не возьмутся, но большой радости у парижан это точно не вызовет.

– Католики недовольны? Как сильно?

– Глухое возмущение, ворчание, не больше того. Им, может, и не сами протестанты мешают, а то, что в Трех лигах издают указ за указом в их пользу. Католики обижаются, считают, что ущемляют их права и традиции, вот и брюзжат потихоньку. Ну и монахи разные стараются… Ходят тут, народ смущают.

– Что вы сказали Йеначу обо мне?

– Ничего… – удивился Ла Бертье. – Сказал, что к нему скоро приедет друг господина Чезаре, так что он ждет вас…

***

Как найти дом Йенача в Бербенно Рошфор примерно объяснил. Впрочем, расторопный и вездесущий Жак уже прекрасно знал дорогу и привел хозяина прямо к нужной двери.

На стук долго никто не открывал, но все же через минуту, не раньше, послышался лязг запора, и Филипп увидел крепкого молодого мужчину с длинными черными волосами и усами на военный манер. В руке у него была обнаженная шпага, а за его спиной стоял слуга с мушкетом.

Йенач не задал незваному гостю никакого вопроса, не спросил, кто он и чего ему нужно, только смотрел внимательно на Шато-Рено. Потому Филипп представился сам:

– Я друг господина Чезаре…

– Проходите, – произнес Йенач. – Ваш парень пусть тоже заходит, нечего на улице стоять…

Суровое лицо преподобного ничуть не разгладилось и не просветлело. Впрочем, Рошфор предупреждал…

– Мне показалось, или вы готовитесь отражать нападение? – спросил Филипп, уже сидя за столом с бокалом вина.

– Нужно ко всему быть готовым, – хмуро ответил хозяин.

– Я знаю про вашу жену, господин Йенач. Так и не нашли, кто в нее стрелял?

– Не нашли. Да и не искали. А стреляли… может, и не в нее вовсе.

– Думаете, хотели убить вас? Вполне возможно…

– Было поздно. Темная фигура вышла из дома, они и пальнули, не думая.

– Логично. Очень даже… Как ваша супруга?

– Все хорошо. Просто царапина… Как мне вас называть, господин…

– Филипп де Шато-Рено. Я здесь под своим именем, совершенно ни от кого не скрываюсь.

– Вы привезли какие-то новости от господина Чезаре?

– Новостей особых нет. И я приехал не как курьер. Я приехал в качестве вашего помощника, если потребуется. Проконсультировать, помочь принять решение, раздобыть информацию… Я это умею. И раз уж мы сразу заговорили об этом, хочу прояснить свой статус. Не для вас, вам я уже все объяснил… Для других. Меня послал господин Робустелли, чтобы я познакомился с вами и сообщал ему информацию о том, что вы делаете и что замышляете. Для него я вернувшийся в католичество гугенот, которому нужно играть роль протестанта…

– Для чего?

– Чтобы завоевать ваше доверие, разумеется. Это сложно с первого раза, понимаю…

– Ну а кто вы на самом деле?

– Если вам это интересно, то я протестант, кальвинист. Я никогда не был католиком и служу вместе с господином Чезаре.

– Как все запутано…

– На самом деле все еще сложнее. У меня есть письма от господина Робустелли к его друзьям в Вальтеллине. Моей задачей будет войти в доверие и к ним, по возможности.

– Задачей, которую поставил вам… кто?

– Господин Чезаре. Он и только он. Это не просто мой старый сослуживец, но и друг. Так что, если доверяете ему, то доверяйте и мне.

– Теперь понимаю. И как мы… будем…

– Сотрудничать? Начнем, пожалуй, с планов…

– Ваших?

– Наших…

***

У Шато-Рено имелись письма Робустелли к двоим его друзьям в Вальтеллине: Джованни Гвиччарди и Аццо Беста. Как не пытался Филипп критически анализировать сей факт с разных сторон, но никакого другого вывода, кроме того, что Робустелли в общих чертах доверял ему, сделать не сумел. По замыслу Робустелли о деятельности Йенача и его возможных соратников Шато-Рено должен был информировать непосредственно Гвиччарди или Беста. Эти имена и важность их обоих в планировавшемся заговоре уже сами по себе были бы ценнейшей информацией для гипотетических врагов Робустелли – отдавать столь важные сведения в руки человека, в котором сомневаешься, нет никакого резона. С другой стороны, и не доверять Филиппу у Робустелли никаких причин не было, а письма эти были, вероятно, еще и поводом, чтобы друзья капитана познакомились с Шато-Рено и имели возможность понаблюдать, так сказать, за его поведением здесь. Что ж, Филипп будет вести себя хорошо…

Джованни Гвиччарди был первым, к кому отправился Шато-Рено. Он жил ближе – в Понте, которое находилось примерно на полпути из Сондрио в Тельо, где уже была вотчина Аццо Беста. Рошфор видел Гвиччарди лишь мельком и не мог рассказать по его поводу ничего определенного, только слухи и обрывочные сведения, полученные от других людей. Общий предварительный вывод был таков – Гвиччарди человек очень непростой и самый близкий, наверное, друг Робустелли.

Первое, что отметил Филипп, это серьезность мер безопасности, которые были приняты в доме Гвиччарди. Вооруженный человек – то ли привратник, то ли охранник – убедившись, что Филипп один, передал его другому слуге, тоже вооруженному, а сам продолжил охранять вход. Вполне себе достойно…

Сам хозяин дома оказался стройным высоким человеком лет примерно тех же, что и Робустелли. И был он красив, нечего сказать. Холеная бородка и закрученные модные усы не делали его лицо менее мужественным, во всем его облике виделась сила, и что еще хуже – ум. Его первоначальная холодная любезность не была высокомерной и продолжилась самой искренней улыбкой, когда он дочитал письмо до конца.

– Итак, господин де Шато-Рено, мой друг пишет о вас много всякого хорошего, в частности, что у вас изрядный опыт. Но не сообщает ничего о цели вашего приезда.

– Обычная предосторожность, господин Гвиччарди. Бумага – есть бумага, лишнего ей доверять не нужно.

– Разумеется, – доброжелательно кивнул головой хозяин.

– Господин капитан просил все рассказать вам на словах. Если кратко, то моя цель здесь – завоевать расположение одного местного протестантского пастора…

– Не Георга Йенача, часом?

– Да, его. Для этого я буду изображать протестанта. Ну и, естественно, все, что мне станет известно, я буду передавать вам.

– Интересно… Интересно, господин де Шато-Рено. Моему другу иногда приходят в голову великолепные мысли.

– Господин капитан, считает, что этот пастор опасный человек, и его желательно держать под контролем.

– Опасный – не то слово. Это же он организовал то судилище в Тузисе… Я уже предметно рассматривал как бы половчее его устранить.

Филипп не ответил сразу. Он изобразил легкое удивление и смущение, как будто напряженно думал над чем-то и не до чего не додумался. А потом спросил:

– Зачем?

– В смысле зачем? Чтобы он не мешал нам и не выкинул чего-нибудь…

– Вы разве уже готовы начинать? – с еще большим удивлением спросил Шато-Рено. – Господин капитан говорит, что ничего пока не готово: ни люди, ни договоренности…

– Полагаете, рано? Они встанут на дыбы?

– Конечно. Устранять лидеров нужно, когда вы готовы действовать. Когда готовы действовать ваши союзники, а до того с них лучше пылинки сдувать.

– В вас действительно виден опыт, господин де Шато-Рено. Где вы служили, если не секрет?

– Не секрет. Во Франции у маршала д’Анкра, потом в Венеции воевал.

– И я вижу… господин капитан посвятил вас в подробности своих планов? – осторожно спросил Гвиччарди. – Судя по письму, он вам доверяет…

– Господин капитан посвятил меня в то, что посчитал нужным, – как можно таинственнее произнес Филипп. – Все его планы знает только он сам.

– Разумеется, разумеется… Ну, а кроме Йенача, что мой друг поручил вам еще?

– Да, в общем-то, ничего важного больше… – снова едва заметно смутился Шато-Рено. – Так, наблюдать за обстановкой в округе… за настроениями… В общих чертах…

«Пусть решит, что я прислан сюда Робустелли еще и в качестве его глаз и ушей, – подумал Филипп. – Это совсем не означает недоверия к вам, господин Гвиччарди, но определенные мысли, надеюсь, в вашу голову закрадутся».

– Что ж, – постарался не показать своего разочарования Гвиччарди, – в обстановке вы сориентируетесь быстро. Ничего тут сложного… Представьте муравейник, рядом с которым осы построили свое гнездо. Муравьи трудятся, а осы воруют у них тлей. Когда возмущенные муравьи пытаются защищать свои права, то осы просто уносят их так далеко, что те не могут вернуться в свой муравейник. А еще те же осы подкидывают муравьям свои яйца, и муравьи оберегают и охраняют эти личинки, из которых потом вылупляются их враги! Вот вам и вся обстановка…

– Я никогда такого не слышал… – растеряно произнес Филипп. – Про ос и муравьев.

– В молодости я учился в Болонье… Был у нас там профессор Альдрованди. Он любил изучать всякое такое… Но смысл вы, конечно, поняли?

– Понял. Муравьям не нравится соседство с осиным гнездом.

– Вроде того… Кстати, господин де Шато-Рено, – Филипп почувствовал легкое смущение в словах Гвиччарди, – это письмо ко мне – единственное у вас? Или господин Робустелли снабдил вас письмом еще к кому-нибудь?

«Клюнул!» – довольно подумал Шато-Рено, а вслух как ни в чем не бывало сказал:

– Вы правы, господин Гвиччарди. Капитан дал мне письмо к Аццо Беста. Полагаю, с тем же примерно содержанием.

– Это хорошо… Аццо наш друг и верный союзник. Он мой родственник и в курсе всех наших планов…

– Но господин капитан просил сначала встретиться с вами.

– Быть может, вы желаете, чтобы я познакомил вас с Беста?

– Я благодарю вас, господин Гвиччарди… но мне неловко занимать ваше время…

Филипп сделал вид, что пытается придумать благовидный предлог, дабы исключить участие Гвиччарди в их встрече с Беста. Пусть задумается: может, у него с Беста есть тема для разговора, о которой нельзя знать никому, даже самому близкому другу господина Робустелли? Но он и на самом деле не горел желанием проводить первый разговор с Беста в присутствии Гвиччарди.

В целом Шато-Рено полагал, что ему удалось создать образ неглупого, но достаточно прямолинейного служаки, и что Гвиччарди не будет его сильно опасаться. А также он дал понять, что помимо присмотра за врагами в его задачи входит наблюдать и за друзьями. Никакой прямой лжи, просто несколько двусмысленная формулировка и интонация, и вот он уже здорово расширил свои полномочия и повысил свою значимость в глазах Гвиччарди. А заодно, хотелось надеяться, и зародил некоторую ревность по отношению к своему «другу, верному союзнику и родственнику».

О том, что встреча прошла успешно, говорило и прощание. Оно было куда как более теплым, чем начало беседы. Гвиччарди в который раз подтвердил, что это не его люди стреляли в жену Йенача и что он признает несвоевременность устранения пастора. Заверил, что Шато-Рено всегда будет желанным гостем и может рассчитывать на любую помощь.

О самом Гвиччарди Шато-Рено сделал первые, но вполне определенные выводы: человек он явно неглупый, любит немного поактерствовать и собой владеет хорошо. Противник безусловно серьезный, но никакого дьявольского ума и нечеловеческой хитрости, по крайней мере пока, Филипп в нем не разглядел. С таким вполне можно играть.

***

К Аццо Беста Шато-Рено поехал прямо от Гвиччарди. Тот, конечно, наверняка обсудит со своим «другом и союзником» посланца Робустелли, а Филиппу очень хотелось поговорить с Аццо Беста именно до того, как Гвиччарди передаст ему их с Шато-Рено разговор, чтобы у Беста не было уже сложившегося о Филиппе представления.

Рошфор с этим Аццо Беста встречался. И кое-что знал о нем от Каррары. Мнение Рошфора об этом человеке было не вполне определенным, поскольку личное их общение оказалось совсем коротким. Но все же его друг однозначно отметил некоторую харизму Беста и желание казаться прямым и искренним, с чем тот очень даже неплохо справлялся. При этом суровость его была, как говориться, написана на лице. Никакой жестокости Аццо Беста, про которую говорил Каррара, Рошфор у того не обнаружил, зато отметил, что резкие (возможно, нарочито резкие) суждения его не были лишены некоторой философской глубины и смысла. Что ж, сегодня Филиппу предстояло узнать этого человека получше…

Аццо Беста принял Филиппа в просторном зале с деревянным полом, расписанным фресками сводчатым потолком и зажженным камином. Быстро прочитал письмо, по-настоящему приветливо улыбнулся и неожиданно протянул руку Шато-Рено. Филипп даже растерялся немного от такого проявления радушия. Перед ним был гостеприимный и открытый хозяин, простой и грубоватый солдат, настоящий дворянин, от всего сердца обрадованный письму Робустелли и человеку, которого тот рекомендует. Такие искренние люди обычно нравятся всем. Никакой хитрости, никакой двусмысленности, Беста просто нечеловечески очаровывал и располагал к себе… Филиппа этот человек испугал по-настоящему.

Но что бы ни было у хозяина на душе, Аццо Беста играл свою роль блестяще. Ему хотелось верить. Верить его желанию оказать любую помощь, его воодушевлению от того, что дело наконец-то начинает двигаться и просто его радости от приятного знакомства.

– Вы как нельзя вовремя, господин де Шато-Рено, – счастливо заявил Беста. – У меня сегодня нечто вроде приема. Соберутся родственники, близкие люди.

– Уместно ли постороннему человеку вторгаться в семейный круг… – смущенно высказал сомнения Филипп.

– Ну, что вы! Мы же не о делах будем говорить. О делах можно говорить только с Карло, моим братом – он полностью в курсе наших планов. А я познакомлю вас с родней, вы расскажите нам французские новости, а то мы тут совсем одичали…

Познакомиться с Карло Беста Шато-Рено был не против. И вообще нужно было заводить знакомства в кругу влиятельных в Вальтеллине людей – это никогда не будет лишним. По поводу его миссии Филипп успел перекинуться с хозяином лишь парой слов. Как и Гвиччарди, Аццо Беста считал Георга Йенача помехой и не прочь был бы избавиться от него, но разумно опасался реакции властей. И как и Гвиччарди он всячески отрицал причастность к покушению на Йенача.

О большем поговорить не успели, потому что стали собираться гости. Первым приехал Карло Беста, родной брат Аццо. Вопреки мнению Каррары, пересказанному Филиппу Рошфором, в его облике Шато-Рено ничего пугающего и ужасного не обнаружил. Острые скулы, чуть тяжеловатая челюсть, а в остальном обычное лицо – ничего примечательного. Карло был младше брата лет на пять, и хоть не обладал столь же запоминающейся внешностью, зато одет был по последней моде. И супруга его – совсем еще молодая женщина лет двадцати – была в богатом красном с золотым платье. Манерой общаться Карло очень походил на брата, разве только шутки его были попроще.

Тут же откуда-то из внутренних покоев дома появилась женщина одних примерно лет с Шато-Рено. Женщина была довольно миловидной, с убранными в пучок русыми волосами, в платье, по сравнению с платьем жены Карло Беста, куда как более простом. Она вела за руку маленького мальчика лет не больше четырех, но одетого в праздничную одежду, такую же роскошную, как у брата хозяина.

Увидев вошедшую женщину, Карло Беста поклонился, а его супруга улыбнулась. Когда мальчик радостно бросился к хозяину дома, а тот весело поднял его и прижал к себе, Филипп подумал, что это жена Аццо Беста и его сын. Но все оказалось не так.

– Вот, Лукреция, – обратился к женщине Беста, поставив мальчика на пол, – позволь представить тебе господина де Шато-Рено, нашего друга, приехавшего из Милана.

Филипп сделал самый изящный поклон, на какой был способен, а Лукреция очень мило улыбнулась и слегка наклонила голову в знак приветствия.

– А это моя сестра Лукреция и мой племянник Паоло, – представил вошедших Филиппу хозяин. – Но я слышу, кажется, еще одного нашего гостя…

В эту минуту в зал вошел мужчина: высокий и крепкий, возрастом чуть за тридцать, с мужественным лицом, темными недлинными волосами и голубыми глазами. Филипп, оценивая вновь прибывшего, отметил про себя, что такие всегда нравятся женщинам. Но две женщины, находившиеся сейчас в комнате, имели, видимо, необычные вкусы, потому что встретили нового гостя, как показалось Шато-Рено, немного холодновато. Особенно жена Карло Беста. Прохладным показался Филиппу и поклон ее мужа, а вот хозяин дома, напротив, приветствовал гостя с большим радушием.

Этим новым гостем оказался Антонио Беста, двоюродный брат Аццо, Карло и Лукреции. Когда церемония знакомства его и Шато-Рено окончилась, этот очередной Беста несмотря на сдержанное приветствие своей кузины довольно развязано подошел к ней и без всякого разрешения поцеловал ей руку. Видно, он привык так обращаться с дамами и знал о своем непременном у них успехе. Повадки этого человека и сам он сразу же стали раздражать Филиппа.

А меж тем появились еще одни гости: мужчина под руку с женщиной. Хозяин дома представил их как Гульельмо Квадри и его жену Анну. Похоже, это были последние гости, которых ожидал Аццо Беста, потому что сразу после их и Шато-Рено представления он довольно произнес:

– Вот теперь можно и начинать! Прошу к столу.

В длинной и светлой столовой с неизменным сводчатым потолком с фресками гостей ожидал накрытый стол. Вполне естественно, что все гости прекрасно знали друг друга и между ними сразу завязался оживленный разговор. Один Филипп, сидевший между хозяином и женой Карло Беста, предпочитал больше слушать, чем говорить.

Слушать оказалось полезно. Из разговоров Шато-Рено почерпнул много интересного и ближе узнал окружавших его людей. Так, например, выяснилось, что Лукреция была вдовой, а Гульельмо Квадри являлся братом умершего несколько лет назад мужа Лукреции. И что жена его, Анна, приходилась родной сестрой жене Карло Беста. Вскоре стало понятно, что холодные, натянутые отношения между Карло Беста и Антонио вовсе не привиделись Филиппу, а на самом деле имели место. Причины этого он пока не понял, но зато сделал вывод, что радушие Аццо Беста к своему двоюродному брату, скорее всего, происходит не из-за искреннего расположения, а из-за того, что Аццо должен был Антонио крупную сумму денег.

Постепенно Шато-Рено погрузился в мир этой семьи с ее, на первый взгляд, нехитрыми тайнами, сложными отношениями, веселыми семейными историями, старыми обидами и совершенно понятными заботами. И она показалась бы Филиппу самой обычной семьей, если бы он не вспоминал иногда, зачем явился сюда.

Видя, что Филипп больше молчит, хозяин, отсмеявшись на какую-то плоскую шутку брата, обратился к нему:

– А что же вы, господин де Шато-Рено, не расскажете нам какую-нибудь занимательную французскую историю? Вы же обещали!

– Я так долго не был на родине, – улыбнулся Филипп, – что могу рассказать только занимательные итальянские истории. Впрочем… если вам будет интересно… и если будет интересно дамам, я могу рассказать некоторые подробности убийства Кончино Кончини.

– Ого! Это крайне интересно! – прогремел Аццо Беста. – Думаю, дамам это тоже понравится!

– Вы расскажете нам очередные парижские слухи? – снисходительно усмехнулся Антонио, так что Шато-Рено захотелось прямо сейчас взять и проткнуть этого человека шпагой.

Но Филипп мило улыбнулся:

– Я некоторым образом принимал непосредственное участие во всем этом.

– Вот как? – воскликнул Аццо. – Что же вы медлите? Рассказывайте!

– Я в тот день находился в охране маршала… – начал Филипп, как будто погрузившись в воспоминания. – Мы советовали ему не ходить в Лувр…

– Почему?

– Кое-какие слухи от нашей агентуры дошли до нас…

– От кого дошли слухи? – не понял Квадри.

– Извините, – смутился Шато-Рено, – это наши профессиональные термины… Некоторые люди в Лувре… слуги, солдаты охраны, словом наши друзья, которые получали от нас плату за свои сведения… В общем, появилась информация, что в королевском дворце происходит какая-то суета, какое-то движение… Но маршал был непреклонен. Он был кем угодно, только не трусом, а потому отправился в Лувр.

– Вы шли вместе с ним? – спросил Аццо.

– Не только я. Мы заставили господина маршала взять с собой внушительную охрану. Нас было полсотни человек…

– Это серьезно!

– Более чем. Если бы мы все время были рядом с маршалом, то арестовать его было бы проблематично.

– Но его же не арестовали, насколько я знаю, – произнес с неприкрытым недоверием слушавший его рассказ Антонио Беста. – Его сразу убили!

– Господин Кончини вошел во двор Лувра лишь в сопровождении двух человек, – проигнорировал Шато-Рено неприятного родственника хозяина дома. – Его встретил капитан гвардейцев барон де Витри с парой десятков солдат.

– Почему так мало? Если маршал ходил с такой охраной?

– Они рассчитывали на неожиданность, на то, что Кончини не окажет сопротивления воле короля.

– А он оказал? – снова усмехнулся Антонио Беста.

– Он не собирался сдаваться. Командир его охраны, господин Кавалини, сделал нам знак, и мы стали проходить во двор Лувра и вставать за спиной маршала. Нас становилось все больше, и Витри растерялся. Всем уже казалось, что арест провалился и что Кончини спокойно покинет Лувр. Но вдруг один из солдат Витри поднял пистолет и выстрелил в маршала. Тут же раздалось еще десяток выстрелов. Все было кончено за пару секунд. Мы ушли и уже в тот же день начали разъезжаться кто куда, спасаясь от мести короля…

– Вот так да… – произнес Аццо. – А что же было дальше?

– Дальше?.. Тело Кончини вытащила из могилы и сожгла толпа… Его жену арестовали и казнили, сына посадили в крепость… А Витри стал маршалом.

– Что ж, – задумчиво произнес Антонио Беста, – если подойти к этому философически и применить диалектику, то можно утверждать, что все предельно логично: хочешь сам стать маршалом – убей другого маршала…

– А что вы делали потом? – вдруг спросила Лукреция и тут же опустила смущенный взгляд.

– Искал службы, сударыня. Во Францию возвратиться я не мог. Да и желания особого не было. Нанялся на службу к венецианцам, воевал под Градиской, служил в гарнизонах… Даже участвовал в морской битве под Рагузой. Правда, потом сидел в плену у испанцев… В общем, приключений хватало.

– И вам было все-равно, кому служить?

И в вопросе, и во взгляде Антонио Беста было столько презрения, что Филипп за несколько секунд успел предметно обдумать, как на его положении в этой прекрасной семье скажется тот факт, что он проткнет шпагой на дуэли этого мерзавца. Хозяин, во всяком случае, лишится своего кредитора, не должен вроде бы обидеться… Ведь бывает же так: с первого взгляда человек без причины почему-то становится тебе неприятен! Потом, правда, причина всегда находится…

– Я служу сам себе, прежде всего, – холодно, даже угрожающе произнес Филипп, глядя в глаза Антонио. – А в остальном… Мой принцип – служить честно, и это главное.

Антонио Беста тоже не отводил глаза. Вместе с презрением в них теперь была и насмешка. И ни у одного из скрестивших взгляды мужчин не могло остаться сомнений – это взгляды ненавидящих друг друга людей.

– Господа, – попыталась разрядить напряжение жена Гульельмо Квадри, – предлагаю немного прогуляться по саду! Сегодня такой прекрасный день!

Ссоры не получилось, к счастью. Шато-Рено быстро остыл и уже ругал себя за несдержанность. Что-то в последнее время он стал раздражительным, в его деле так не годиться… А день на самом деле был прекрасен. Солнце грело так, что казалось, будто сейчас сентябрь. И снега уже который день как не было, так что сад украшала зеленая травка.

Антонио Беста попрощался со всеми, опять бесцеремонно поцеловал руку Лукреции, бросил напоследок насмешливый взгляд на Шато-Рено и, сославшись на какие-то дела, уехал. Большого сожаления его отъезд не вызвал, кажется, ни у кого из присутствующих.

– Уехал… ростовщик, хуже еврея… – проворчал Карло Беста, стоя под руку с женой и провожая взглядом своего двоюродного брата. – Сквалыга…

Оставшиеся гости вновь начали разговоры, а Шато-Рено случайно оказался на тропинке рядом с Лукрецией, все еще смотрящей куда-то в сторону удалившегося Антонио.

– Почему ростовщик? – воспользовавшись случаем, спросил он у нее, но, видя недоумевающий взгляд женщины, уточнил: – Господин Беста назвал его ростовщиком.

– Да нет, он не ростовщик, – улыбнулась Лукреция и двинулась по тропинке вглубь сада. – Тут дела с дележом наследства… Брат… Аццо, должен приличную сумму денег Антонио за землю и два дома… Да Антонио и не напоминал о долге, он и так богат, много богаче брата. Просто ему понадобились деньги на строительство, вот он и спросил сегодня про долг.

– И что же он собрался строить? – не удержался от ехидной насмешки Филипп. – Дворец?

– Нет. Он хочет построить церковь протестантам в Тельо.

– Зачем это ему? – удивился Шато-Рено.

– О, это тоже длинная история.

– Расскажите, прошу вас. Мы же не торопимся… Или это секрет?

– Никакого секрета. Просто местные протестанты ходят в его церковь…

– Его церковь?

– Не его, конечно… Она стоит на его земле… Церковь Сант-Орсоло. Протестантам разрешили служить там, а это не нравится католикам и особенно сестрам-бенедиктинкам, они всегда считали эту церковь своей. А Антонио, он рьяный католик, как и его отец. Ни одной мессы не пропускает…

– Понятно… Чтобы эти еретики не оскверняли святость храма, он хочет… Зачем церковь? Построил бы им какой сарай, и дело с концом!

– Власти не допустят. Протестанты пожалуются…

– Тогда ясно… Извините, что я столько спрашиваю, госпожа Квадри, но…

– Прошу вас, называйте меня просто Лукрецией…

Смущение женщины выглядело настоящим. Филиппу даже показалось, что ее щеки порозовели. И действительно: вот так вот сразу – и Лукреция?

– Спасибо, Лукреция… – изобразил смущение и Шато-Рено. – Тогда и вы называйте меня Филиппом.

– Хорошо… Но только не при всех. Женщина не имеет такого права…

– А мужчина женщину называть по имени может? – непроизвольно улыбнулся Филипп. – Как-то это нечестно, не находите?

– Почему нечестно? – неподдельно удивилась Лукреция. – Мужчины и женщины разные, так задумал Господь.

– И Господь, по-вашему, разрешил мужчине называть женщину по имени, а женщине мужчину – только господином? Отчего это понадобилось Господу?

– Оттого что у мужчин и женщин разное предназначение в жизни. У них разные обязанности и разные права. Это не хорошо и не плохо, и не нужно искать в этом справедливость. У каждого свой долг… Мир устроен так, что женщина всегда кому-то принадлежит. Сначала отцу, потом мужу…

– Разве это хорошо?

– Что в том плохого?

– Но женщина – человек. Человек не может быть чьей-то собственностью, рабом.

– Рабство здесь не причем. Принадлежать – это не только подчиняться чьим-то желаниям. Принадлежать – значит еще и быть оберегаемой, защищаемой, любимой…

Филипп не нашел, что возразить на эти наивные рассуждения и совершенно уже без веселья и иронии спросил:

– И кому вы принадлежите сейчас?

– Брату. Это естественно… Во всяком случае, если не выйду снова замуж или пока не вырастет мой сын. Но… вы хотели о чем-то спросить?

Спросить… Он и сам уже забыл, о чем хотел спросить. Почему-то ее ветхозаветные воззрения, показные покорность и смирение обескуражили Шато-Рено. Показные ли? Хотела ли она казаться такой невинной и кроткой овечкой или на самом деле считала так, как говорила? И ведь, похоже, она не притворялась… Чему удивляться, если родилась и выросла в таком патриархальном месте… А ведь он, на самом деле, хотел что-то спросить… Хотел…

– Хотел. Мне показалось, что у вашего брата, господина Карло, с господином Антонио очень натянутые отношения.

– Вы правы, – Лукреция вновь смущенно улыбнулась, – они не любят друг друга.

– Можно ли узнать почему? Или это еще более длинная история?

– Так и есть, очень длинная и очень старая. Хотя и обычная. Это просто зависть. Зависть весьма посредственного человека к человеку, учившемуся в Болонье, Падуе и Риме. И зависть человека просто небедного к человеку по-настоящему богатому.

– Это Антонио Беста учился? – удивился Шато-Рено.

– Да, он человек образованный…

– Не бросается… Впрочем, возможно, и образованный, но плохо воспитанный. И высокомерный. А еще мне показалось, что он вел себя с вами несколько развязано.

– Развязано? – снова улыбнулась Лукреция своей мягкой, застенчивой улыбкой. – Антонио? Нет… вам показалось. И потом, вы просто его не знаете… За его развязностью совсем другое. В общем, здесь тоже своя история.

– Я так понимаю, история очень личная?

– Наверное. Как и все истории. Но про эту вам любой расскажет. Он ведь претендовал когда-то на мою руку. Но ни его отец, ни мой не были согласны на этот брак.

– Из-за… близкого родства?

– Нет. Отец Антонио, как теперь и он сам, был так уважаем в кругах католического духовенства… разрешение легко бы получили… Нет, просто у наших родителей были другие интересы. Материальные.

– Не сошлись в цене?

– Пусть будет так… И мой муж тоже ненавидел Антонио, они два раза дрались на дуэли… оба раза Антонио ранил моего мужа.

– Так он убил его?

– Нет, мой муж умер от болезни. Но до его смерти моя семья не общалась с Антонио.

– Их можно понять…

– Да… Но вообще-то ссоры всегда искал мой муж. И на дуэль вызывал он.

– А после? Когда ваш муж скончался?

– Нет… Антонио уже не претендовал на меня…

– Почему? Извините… я слишком любопытен…

– Все в порядке. Мне нечего скрывать. А Антонио… Еще до смерти моего мужа отец заставил его жениться… и он успел овдоветь. Он, кажется, любил свою жену…

– А сейчас? Мне показалось, он все еще неравнодушен к вам.

Лукреция грустно улыбнулась и опустила глаза:

– Как это выглядит, когда вдова выходит замуж за человека, который два раза протыкал шпагой ее мужа?

Они замолчали и остановились в дальнем углу сада. Молчание вроде бы было неловким, но никто из них не нарушал его. И тут Филипп увидел взгляд. Короткий, мимолетный, будто виноватый. Этого взгляда было достаточно Шато-Рено, чтобы понять: он понравился молодой вдове. Если не сказать больше. Вот ведь, сердце женщины, загадка… Впрочем, такая же загадка, как и сердце мужчины. И нет тут никакой загадки, а объяснить это совсем нетрудно. Одинокая жизнь в захолустье, вокруг одни и те же люди (и далеко не все симпатичные, прямо скажем), а тут молодой французский дворянин рассказывает о своих приключениях. Да к тому же не дурен собой… Положа руку на сердце, можно было смело влюбляться в такого.

И тут же в голову Шато-Рено пришла мысль. Неожиданная, хоть и несколько сомнительная, она поначалу показалась очень даже удачной и заманчивой, если рассуждать с профессиональной точки зрения. Спорная мысль эта заключалась в следующем: а почему бы, собственно, этому отважному и симпатичному французскому дворянину не оказать ответные знаки внимания молодой и совсем не дурной собой вдове?

Правда, радость от показавшейся поначалу интересной идеи исчезла так же быстро, как и пришла. Теперь эта мысль уже виделась скользкой и извивающейся, как змея. И такой же холодной. Так что даже прикасаться к ней не хотелось.

Но, совершив метание от воодушевления до неприязни, сознание Шато-Рено начало свою привычную рациональную работу. Не нужно впадать в крайности… Не Бог весть какая остроумная находка, с одной стороны, а с другой… Что, собственно, плохого случиться с сестрой этих Беста, если он за ней немножко поухаживает? Да ничего. Ей даже приятно будет такое внимание. А о плюсах от более тесного знакомства с этой семейкой и говорить не стоит, так что…

Главное было – договориться с самим собой, а уж с исполнением задуманного никаких проблем не было. Как еще больше расположить к себе Лукрецию Шато-Рено даже не придумывал, все рождалось спонтанно, будто он всю жизнь только и занимался тем, что втирался в доверие к молодым женщинам. Правду говорят: дурное дело – не хитрое…

– Так Антонио Беста тоже вдовец… – с едва заметным, точно дозируемым сочувствием произнес Филипп.

– Да. Уже почти два года как.

– Редко когда людей в браке объединяет еще и любовь – это дает столько счастья, но плата за это счастье бывает слишком высока.

– Плата?

– Расставание. Смерть…

– Вы правы… Но у нас с мужем не было любви… Он был непростым человеком. Хотя мне жаловаться не на что.

– Да вы ведь и вообще не жалуетесь, – улыбнулся Филипп. – Брак для мужчины и женщины – это совсем разные вещи, правильно?

– А разве нет? – тоже улыбнулась Лукреция. – Вам с вашей жизнью в походах и войнах, просто некогда было, наверное, узнать, что такое брак.

– Нет… я знаю, что такое брак… – Филипп изобразил легкую грусть, будто воспоминания навеяли ее на него.

– Вы женаты? – удивилась Лукреция.

– Нет, я вдовец, – опустил свой взгляд в сторону Филипп. – Почти дважды…

– Почти? Почему почти?

– Еще когда я жил во Франции, я встретил девушку… – словно с неохотой ответил Шато-Рено. – Я был совсем молод… Обычная история, мы полюбили друг друга, из-за нее я перешел в католичество…

– Вы поженились?

Взгляд Лукреции и ее голос говорили о том, что хитрость Шато-Рено вполне себе работает. Ее явно заинтересовали и взволновали слова Филиппа. Что ж, дальше будет еще волнительней.

– Нет, мы не успели пожениться. Ее убили…

– Убили? Почему?

– Обычные грабители… Ее убили на моих глазах, я не смог защитить ее.

– Господи! Это ужасно!

Лукреция была взволнована. Трогательно. По-настоящему. Она с сочувствием смотрела на Филиппа, а тот уже гнал готовящихся точить свои когти на его душе кошек.

– Как ее звали? – тихо спросила Лукреция.

– Адель…

Голос Шато-Рено дрогнул без всякого притворства. Нужно было назвать ее по-другому… Нельзя пачкать ее имя во лжи… Впрочем, пачкает он себя. Ну, работа такая…

– Вы говорили про два раза…

– Через год я встретил другую девушку. Она была венецианкой… Ее звали Алесса, она писала стихи… но хотела стать монахиней… Мы венчались…. Она умерла при родах. И ребенок умер…

Говоря это, Филипп сам не заметил, как погрузился в воспоминания и тоску. Совершенно неподдельные. Должно быть, именно поэтому невозможно было не поверить в его искренность. У Лукреции даже увлажнились глаза, или это только показалось Шато-Рено, но голос ее изменился, это точно. Она тихо спросила:

– И каждый раз вы платили за счастье?

Филипп снова отвел взгляд. В глазах Лукреции было столько сочувствия, нежности и доверия к человеку, которого она знала лишь несколько часов, что Шато-Рено спросил себя, что он делает? Она запомнила его слова про плату за счастье, но ведь это были не его слова! Их когда-то сказала ему Адель… А он произносит их, чтобы обмануть! Не коварного врага, опасного противника, способного по отношению к нему на то же самое. Нет. Обмануть женщину, которая сочувствует ему, которой он нравится, и к которой сам он равнодушен! Раньше он так не мог… Так что же он делает? Он лжет. Всего лишь лжет. И будет делать это дальше. Он изменился.

Глава 5 Колдунья из Шайд

Урсула сидела в клетке, обхватив себя руками. Ей было холодно, она была в домашнем платье, а из теплой одежды на ней был только шерстяной платок, которым она и укрывалась. В ее взгляде не было страха, он не был ни потухшим, ни безжизненным, скорее удивленным, будто она не понимала, что происходит.

И Катарину, и мужчин она, безусловно, узнала, смотрела на них долгим взглядом, но не пыталась ни заговорить, ни показать иным способом, что знает их. На какое-то время все просто застыли, глядя на проезжающую мимо телегу, но Катарина вдруг решительно вышла на дорогу и, обращаясь к всаднику, возглавлявшему солдат, приказала:

– Стойте!

– С дороги, госпожа, – равнодушно ответил всадник, но Катарина не уходила, и вся процессия была вынуждена остановиться.

– Зачем вы ее везете? – привыкшим повелевать тоном спросила Катарина.

Командир солдат с сомнением и недовольством оглядел девушку, но, определенно услышав в ее голосе властность, ответил:

– Это Урсула Тутс из Шайд. Обвиняется в колдовстве.

– Кем обвиняется?

– Я не собираюсь отчитываться перед вами, госпожа.

Командир начинал явно злиться, и добром это кончиться не могло. Рошфор и Каррара уже хотели увести Катарину с дороги, но она метнула на них такой взгляд, что оба поняли: им двоим на это сил не хватит. Но предводитель стражников тоже увидел этот взгляд. А еще оценил обстановку: с полдюжины вооруженных людей сопровождают эту молодую фурию. Явно уж не крестьянку, можно быть и повежливей:

– Госпожа, – преодолевая свое раздражение, все-таки ответил командир, – по заявлению двух жителей Шайд, Урсула Тутс давно уже общалась с нечистой силой, использовала колдовство для сглаза и знахарства, а неделю назад вызвала демонов, которые жили у нее и с которыми она вступала… в связь… Магистрат приказал взять ее под стражу.

На такое даже Катарина не смогла ничего ответить. Тем более молчали изумленные Рошфор и Каррара. Урсула все это время внимательно смотрела то на Катарину, то на командира стражников, видимо пытаясь догадаться, о чем они говорят. Катарина первой очнулась от оцепенения и резко сказала:

– В чем бы ее не обвиняли, но почему вы везете ее раздетой? Она погибнет от холода! Она всю ночь была на морозе?

– Ничего, скоро согреется на костре! – сострил какой-то зевака, и раздался смех нескольких взрослых и десятка детей.

– Клаус! – задорно крикнул еще один. – Неси хворост, согреем немного ведьмочку! Вишь, как трясет бедняжку!

Командир грозно повернул коня на шутников, и те поспешили увеличить с ним дистанцию, а сам он вновь повернулся к девушке и тоном даже несколько извиняющимся произнес:

– Ее взяли местные… староста… Передали мне на полпути… А в Домате она ночевала в конюшне, там тепло…

Катарина уже снимала с себя шерстяную накидку. Ту самую, которую ей дала Урсула. Видя это, командир стражников грозно сказал:

– Это запрещено, госпожа! Нельзя ничего передавать обвиняемой!

Но Катарина даже не посмотрела на него. Просто просунула накидку сквозь железные прутья и помогла Урсуле укрыться ею. Что-то негромко сказала ей и молча обернулась на всадника. Командир больше не протестовал, даже взгляд отвел. Рошфор этому уже не удивился…

***

– Что будем делать? – прервал затянувшееся молчание Каррара, когда повозка с Урсулой, громыхая железом и поскрипывая осями, скрылась за городскими воротами.

– Что тут сделаешь? – ответил Рошфор. – Дикари, варвары… Надеюсь все же, что с ней все будет хорошо…

– А мы что будем делать? – повторил свой вопрос Каррара.

– Что делать… Собираться и ехать! – недовольно сказал Рошфор. – Пока она не рассказала про «демонов»…

– Я хочу помочь ей.

– Чем ей теперь поможешь? – раздраженно произнес Рошфор. – Этим мракобесам только дай найти ведьму – не отцепятся…

Все это время, пока мужчины разговаривали, Катарина стояла молча и смотрела на них. Рошфор краем глаза видел ее застывшее лицо, ожидая недоброго. Потом, бросив взгляд на девушку, он схватил Каррару за рукав и оттащил того за угол гостиницы.

– Возьмите себя в руки, Каррара! – вполголоса, с досадой и злобой воскликнул Рошфор. – Не страдайте ерундой! Что мы можем сделать?! Взять штурмом тюрьму?

– Послушайте… Палетти… – Каррара говорил медленно и смущенно. – Это ведь из-за нас ее арестовали…

– С чего вы решили?!

– Да и не в этом дело… Не хочу объяснять… – будто виновато произнес Каррара. – Словом, я обязан ей помочь.

– Послушайте!.. – казалось, Рошфор уже с трудом находил слова. – Долг… благодарность и прошибание головой каменной стены – это ведь не одно и то же! Если мы останемся – нас поймают! Перевалы… если мы просто задержимся… Девчонку отправят в тюрьму, а нас… Да черт бы с нами, но ее-то мы все-равно не спасем! Напрасно все это будет!

– Я согласен, у вас своя задача. Вы должны ехать. А я останусь.

Рошфор лишь застонал и зубами заскрипел от такого упрямства и тут только заметил, что Катарина снова стоит за его спиной. Она стояла недвижно, словно каменная статуя. Она, безусловно, слышала все их слова. Рошфор посмотрел ей в глаза и, все увидев в ее взгляде, вздохнул и бессильно опустил голову.

– Госпожа… – Каррара, понимая, очевидно, что именно вызвало отчаяние Рошфора, попытался исправить ситуацию, – господин Палетти прав, вам нужно немедленно ехать. Я сделаю все, что смогу… Вы все-равно мне ничем не поможете… Ваше присутствие будет, скорее, мешать, ведь вас ищут… Не так ли, господин Палетти?

– Иди ты к черту, Каррара… – устало произнес Рошфор, развернулся и махнул рукой Тибо: – Распрягай. Остаемся…

***

Из «Пыльной шляпы» все-таки съехали. Для одной-двух ночей гостиница подходила прекрасно, но дольше в ней жить было нельзя – слишком уж засветились там. И разделиться пришлось – восемь человек, включая одну девушку, примета слишком заметная. Рошфор, Каррара и Катарина жили в паре комнат, снятых в доме в самом центре, а остальные поселились в гостинице у городских ворот.

Ситуация в целом вырисовывалась следующая. Урсулу держали в Ведьминой башне – одной из башен городской стены. Суд должен был начаться дня через три или чуть позже, когда председатель суда вернется из Констанца. В свидетелях обвинения числились трое земляков Урсулы из Шайд. Их имена даже удалось узнать.

Первой мыслью было устранить свидетелей. Кем бы они ни были. Никакой жалости к жителям деревни, которых лечила Урсула и которые так отблагодарили ее, не было от слова совсем. И ведь не один из ее земляков не вступился за нее! Но немного поостыв, от этих кровожадных планов отказались. Во-первых, городской чиновник, которого разговорил Каррара, сообщил, что показания свидетелей записаны и уже приобщены к делу, так что их смерть ничего не изменила бы. А во-вторых… Тот же сердобольный чиновник с сочувствием в голосе предположил, что поводом к доносу стало хозяйство знахарки. Доносчикам – дальним родственникам ее покойного мужа – скорее всего, приглянулся ее дом. А раз так, то вместо этих двух свидетелей тут же нашлись бы следующие – не вырезать же их под корень целыми семьями!

Второй идеей было сделать так, чтобы председатель суда не доехал до Кура. Могли бы выиграть время. Но от этой глупости отказались еще быстрее – истреблением судейского и чиновничьего аппарата Лиги Божьего дома можно было заниматься бесконечно.

– Может, попробовать все же силовой вариант? – без всякого энтузиазма в очередной раз предложил Рошфор.

– Это что, никаких больше мыслей, да? – с печалью посмотрел на него Каррара.

– Бывает, получается нахрапом…

– Н,да… По крайней мере, разделим с ней судьбу, если не убьют сразу.

– А что посол? Вы виделись с ним?

– Да. Господин Гримани сказал, что и так изрядно потратил на меня кредит доверия властей. В прошлый раз, помните, когда мне пришлось вытаскивать вас в Самедане?

– Я ваш должник, Каррара… Все помню, долг отдам.

– Уже отдаете, – улыбнулся Каррара. – Ну а Гримани сказал, что дело это личное, а не государственное, а потому он не считает нужным в него вмешиваться.

– Сказали бы, что государственное… – неуверенно произнес Рошфор.

– Так ведь Гримани – это не французский посланник. Он – сволочь, а не дурак.

– Вы же можете ему приказать? Как я понял, венецианская секретная служба дала вам такие полномочия.

– Дала. И я приказал. А он согласился. Но заявил, что пошлет гонца в Венецию, чтобы там подтвердили мой приказ.

– Вот же скотина!.. Ну хорошо, господин Каррара, раз других идей нет… Не спешите снова иронизировать, но нужно разрабатывать силовой вариант.

– Да какая уж тут ирония… Просто я не вижу никаких перспектив в этом.

– А я вижу. Вот смотрите, нас, конечно, недостаточно, чтобы попытаться захватить тюрьму и освободить ее, но ведь мы можем прибегнуть к посторонней помощи.

– Навербовать полк швейцарцев? – грустно усмехнулся Каррара. – Где и заниматься этим, как не здесь. От чьего имени предлагаете нанимать? От имени Светлейшей? А если вы, то, очевидно, от имени короля Франции?

– Дослушайте до конца, Каррара, потом острите. Мне уже приходилось однажды при нехватке личного состава вербовать на серьезное дело лихих парней. Это было в Венеции…

– Как же, помню, в Мальгере. Вы наняли брави… К сожалению, подробностей не знаю.

– О, вы хорошо осведомлены о моих делах. Впрочем, неудивительно. В Венеции с этим проблем не было, но здесь – я понимаю – не Венеция. И все же можно поискать ватагу рисковых парней. Полторы сотни золотом у меня есть.

– Можно… У меня тоже найдется с пару сотен монет… Но как-то это все… ненадежно. А дальше что? Даже если удастся – с боем прорываться к перевалам? Лучше попробовать использовать эти деньги для подкупа стражи. Так шансов больше, и больше времени, чтобы уйти.

– А с подкупом надежнее? У меня, представьте, был и такой опыт. И тоже в Венеции. Опыт печальный. Пытались выкупить одного человека… да вот брата Шато-Рено…

– У Шато-Рено есть брат?

– Был. Выкупить не получилось, его казнили.

– А что он такого натворил? Брат Шато-Рено.

– Да ерунда, так-то… Небольшой испанский заговор против властей Венеции.

– А… Так он был вашим противником?

– Да, в общем.

– И зачем тогда вы его собирались выкупать?

– Так ведь он же был братом Шато-Рено, – удивился непониманию Каррары Рошфор.

– Какие сантименты… – ухмыльнулся Каррара. – Впрочем, если вы друзья…

– А сами-то вы? – спросил уязвленный Рошфор. – Сами-то, зачем пытаетесь помочь этой женщине? Вместо того, чтобы погрустить немного и ехать себе дальше? Это – не сантименты?

– Может, я влюбился? – продолжил ухмыляться Каррара. – Может, у меня сердечная рана?

– Только не говорите это дочери Планта! – с раздражением бросил Рошфор. – Еще ревновать начнет…

– Вы не шутите? У меня есть шансы? – расплылся в недоверчивой улыбке Каррара, но тут же стал совершенно серьезен: – Да нет, вы правы, конечно, это тоже сантименты. И мои сантименты еще и нелепы. Глупое чудачество…

– Нет, правда, Каррара, – зло и возбужденно спросил Рошфор, – а если без шуток? Мне вот хочется знать, зачем вам это! Что вами движет на самом деле?

– Хотите, чтобы я перед вами исповедовался? – голос Каррары вдруг стал каким-то печальным, даже тоскливым. – Зачем вам? Впрочем, если хотите… Эта женщина потеряла сначала мужа, потом ребенка, но не потеряла веру. Лечила людей, лечила меня… но не в этом даже дело. Сложно объяснить словами… Она уверена… так и нужно жить, что этот мир справедлив, понимаете? Не хочу видеть отчаяние в ее глазах.

– Я все-равно не очень-то вас понимаю. Конечно, будет отчаяние, когда тебя собираются сжечь. И конечно это несправедливость и все такое. Но это что, первая несправедливость в вашей жизни?

– Не первая… Я просто представил себя. Себя на следующий день, после того как у столба на площади сожгут эту женщину. Попробуйте представить себя вы…

– И что?

– Как вы будете в глаза смотреть?

– Кому?

– Людям. Катарине, например.

– Нормально буду смотреть!

– Не обманывайте себя, Рошфор. Вам будет плохо…

– Да, плохо. Мне много раз в жизни было плохо! А в этот раз будет вообще хреново! Но не настолько, чтобы не продолжать жить!

– А мне… настолько.

Вся злость и недовольство Рошфора враз улетучились при виде тоски в устремленном на него взгляде Каррары. Он ни на секунду не усомнился в его искренности и тихо, удивленно произнес:

– Каррара, вы сумасшедший?.. Хотите сказать, что готовы пожертвовать жизнью, чтобы освободить эту крестьянку?

– Не то чтобы я не хотел жить… Но если мы ничего не придумаем… когда ее привяжут к столбу на площади, я вытащу шпагу и нападу на солдат. Сколько бы их не было. Пусть она видит перед смертью, что не весь мир предал ее. И я клянусь, что не проживу дольше чем она…

– Почему, Господи?.. – испуганно и потрясенно произнес Рошфор, не в силах оторвать взгляд от глаз Каррары.

– Почему? Знаете, господин де Рошфор… я вдруг понял, что не спас ни одного человека в своей жизни. Ни одного… А скольких погубил… Когда-то у меня были друзья. Они погибли все из-за меня. А я живу… Мне иногда кажется, что я живу взаймы, понимаете? Что живу я, а не они, чтобы я мог что-то изменить. Кого-то спасти, например… Или хотя бы попытаться.

– И давно у вас… такие… покаянные мысли… – осторожно, словно боясь побеспокоить нездорового человека, спросил Рошфор.

– Трудно сказать. Ко всем мыслям приходишь постепенно.

– Но почему сейчас-то?

– А почему же нет? – Каррара хоть и грустно, но уже улыбался. – Такое всегда приходит внезапно.

– Да уж, с ума сходят неожиданно…

– А может быть, все потому, что я встретил вас?

Каррара со своей грустной улыбкой и открытым взглядом смотрел на Рошфора, а тому стало очень не по себе. Он увидел в Карраре совсем другого человека теперь и сумел лишь негромко пробормотать:

– Нет, Каррара… не пытайтесь свое безумие свалить на меня.

Итогом беседы, если не считать растрепанного и сметенного состояния души Рошфора, стало разделение дальнейшей деятельности. Каррара должен попытаться узнать все о процессуальной стороне вопроса, местной судебной практике в делах о колдовстве, судейском мире Кура и, по возможности, найти для обвиняемой защитника. А Рошфор все-таки настоял на праве подумать на предмет подкупа или привлечения людей со стороны для освобождения Урсулы силой.

***

Результаты, которых за два дня сумели добиться Каррара и Рошфор, не внушали большого оптимизма. Ничего похожего на венецианских брави или хотя бы просто на шайку разбойников в Куре и его окрестностях Рошфор не обнаружил. Отощавший, запуганный воришка-заморыш лет восемнадцати шепотом и с большим пафосом был порекомендован Рошфору в одном из трактиров, как признанный авторитет и чуть ли не глава местного преступного мира.

– Дикая, варварская страна, – разочарованно доложил о своих успехах Рошфор. – Никаких понятий о цивилизации… Что нового у вас?

– Подпоил одного… – Каррара говорил удрученно и несколько рассеяно, так что сразу стало понятно, что и он расстроен своими результатами. – Секретарь в суде, вроде писца. Рассказал много подробностей, как все будет. Сначала – ознакомление обвиняемой с самим обвинением, свидетельскими показаниями, обстоятельствами раскрытия преступления и прочими подобными вещами.

– Так это будет светский суд?

– Конечно, светский. Ее арестовали власти Кура, церковь здесь ни при чем.

– Понятно. А слушание? Оно будет открытым?

– Бывает по-разному. Этот судейский пройдоха не смог внятно объяснить, от чего это зависит… Ну а дальше суд решит, насколько обвинения справедливы и убедительны, есть ли доказательства вины…

– И если решит, что есть…

– Проведут сердечный допрос.

– Сердечный? Как мило…

– Да, допрос без угроз и пыток. Кроме признания конкретных обвинений на нем все будет сводиться к пяти стандартным вопросам для ведьм… Подписан ли договор с дьяволом, совершались ли полеты, посещался ли шабаш…

– Бред-то какой! Полеты, черт бы их побрал!..

– Потом спросят про черную магию, порчу, заклинания и все такое… На последок поинтересуются, вступала ли она в блудную связь с дьяволом или инкубами.

– С инкубами? – удивленно поднял брови Рошфор. – Бред становится все забористей… Что еще за инкубы?

– Инкубы – это мы, Рошфор… Демоны, которые ночью приходят к женщинам… и вытворяют с ними всякое…

– А,а… понятно… Демонов было восемь. Включая одну демоницу. И что же будет дальше?

– Если обвиняемая не признается, после будет допрос с устрашением – тот же допрос, но с орудиями пыток. Их не будут использовать, просто покажут.

– Конечно, здоровый гуманизм… Извините. Продолжайте.

– Если опять не будет получено признания, то будет третий допрос. С пытками.

– Что ж, понятно. Стандартная схема, в общем-то…

– Вам, Рошфор, она хорошо знакома, видимо? – печально усмехнулся Каррара.

– Ну… знакома отчасти… – смущенно ответил Рошфор. – Слышал, как это все бывает… После этого, очевидно, приговор и казнь?

– Приговора не будет, пока она сама не признает свою вину.

– Попробуй тут, не признай…

– И не подтвердит ее без пыток. Но это тоже еще не все. Как только она сделает признание, то начнется следующая фаза дознания.

– Не понял. Чего еще им от нее будет нужно?

– Раз она признала обвинение, она обязана будет выдать своих соучастников. Всех, с кем участвовала в шабашах, летала на метлах, насылала болезни, развлекалась на оргиях… На этой фазе дознания применение пыток не ограничено ни временем, ни количеством… ничем, в общем, не ограничено. Она ведь уже призналась, что ведьма, значит, можно все…

Даже Рошфор не нашел сразу, чем прокомментировать то, о чем спокойно и слегка отрешенно сообщил Каррара:

– Нет… пытка, конечно, вещь полезная… и нужная… но не сама же по себе. Она должна иметь… рациональное содержание, иначе это просто изуверство…

– Вы все-таки гуманист, – усмехнулся Каррара.

– Какой гуманизм? Причем здесь гуманизм? Пытка – всего лишь инструмент! Хотите узнать, где человек прячет нужную бумагу, мешок с золотом или своих сообщников – пытайте на здоровье! Все узнаете! Но пытка в принципе не применима для признаний и получения доказательств! Ну какой, скажите, смысл пыткой заставлять человека признавать, что он летает по ночам и колдовством портит урожай? В чем ценность такого признания?

– Ценность – в самом признании. Следствие произведено, обвиняемый признался, его вина доказана, дело закрыто.

– Кажется, местная судебная практика несколько несовершенна…

– Разве у вас во Франции по-другому?

– Я не знаток юридических тонкостей… Боюсь, то же самое… Ладно! Задача становится более определенной. Нам нужно освободить ее до начала пыток. Неделя у нас есть точно.

***

Все эти дни Катарина фон Планта каждый вечер спрашивала о новостях и планах. Рошфор и Каррара рассказывали ей о них, потупив взгляд и подыскивая слова. Они не хотели скрывать от нее правду (какой в этом смысл?), но старались уберечь ее от необдуманных шагов. С ее-то характером она вполне была способна наломать дров.

Не уберегли. Через три дня девушка сделала, видимо, определенные выводы и заявила, что отправляется в епископский замок. Никакой возможности предотвратить это, кроме как связать ее и запереть в комнате, ни Рошфор, ни Каррара не увидели, потому сами сопроводили девушку на епископский двор.

– И какие у вас новости, сударыня? – спросил Рошфор с явным облегчением от того, что Катарина спустя час живая и свободная вышла из замка епископа.

– Я просила помощи – мне ее дадут, – просто ответила девушка.

– Смеем ли мы рассчитывать на подробности? Или… ваших покорных слуг это не касается?

– Не корчите из себя шута, вам не идет, господин Палетти. Или это у вас такая форма ухаживания?

– Простите, госпожа, – сделал смущенное лицо Рошфор, – я волновался за вас.

– Что плохого могло случиться с дочерью Помпео Планта в замке епископа Кура? Я была окружена заботой и нежностью.

– Но вы назвали себя… – сказал Каррара. – Теперь будут знать, что вы в Куре.

– Я назвалась только помощнику епископа – отцу Себастьяну. Это друг отца, он меня не выдаст.

– Пусть так. И какую же помощь обещал вам епископ?

– Епископа нет в городе. Всем распоряжается отец Себастьян. А помощь… У Урсулы будет защитник в суде.

– Вот как? – деловито произнес Рошфор. – Наймут хорошего юриста?

– Не совсем. Здесь проездом один человек остановился в замке. Мне сказали, что очень умный и образованный… Его попросили помочь, и он согласился.

– И что же это за человек такой, пользующийся гостеприимством епископа Кура? – с подозрением спросил Каррара.

– Фриц Шпее. Он… иезуит.

– Вот те раз… – разочарованно произнес Каррара.

– Да… – в тон ему сказал Рошфор. – С тем же успехом можно просить кошку защитить мышь…

– В своей защите он будет руководствоваться, очевидно, «Молотом ведьм»? Или другой прогрессивной методикой?

– Почему вы так говорите? – вместе с обидой в голосе Катарины промелькнуло все же и сомнение. – Вы судите о человеке, совершенно не зная его.

– А вы его знаете? Пользуясь аналогией господина Палетти: так ли уж нужно мыши лучше знать кошку? Кошка – все-равно кошка.

– А иезуит – всегда иезуит. Как бы хуже не вышло…

– Куда уж хуже? – возмутилась Катарина. – У вас пока ничего не выходит, значит, нужно использовать этот вариант!

– Вы, наверное, правы, госпожа, – улыбнулся девушке Каррара, – хуже он вряд ли сделает, а у нас пока… нет мыслей. Но все-равно нужно было бы увидеться с этим человеком, поговорить…

– Хорошо. Я встречусь с ним!

– Не вы… Мы.

***

Фриц Шпее – тридцатилетний, невысокий, щуплый, темноволосый человек с небольшой бородкой и умными глазами – оказался совсем не похож на сурового отца-иезуита, каковым его представлял Рошфор. Мало того, что он был почти одного возраста с ним и с Каррарой, так еще и манера изъясняться его совершенно не напоминала ту, которой обычно пользовались люди церкви – неспешную, умиротворенно-покровительственную и поучительную. Шпее говорил вроде бы просто и по делу, но не очень уверенно, как будто немного волнуясь, постоянно бросая сомневающиеся взгляды то на Рошфора, то на Каррару:

– Отец Себастьян смог получить разрешение городского магистрата на мое участие в суде… Я человек не посторонний таким делам… В Баварии меня называли «исповедником ведьм»…

– Нелегкая это работа, выслушивать покаяния служительниц сатаны, – не удержался от иронии Каррара.

– Да, право… – смутился Шпее, – но это не работа…

– Разумеется это ваш долг, – бесцеремонно направил беседу в деловое русло Рошфор. – Итак, что вам известно?

– Я ознакомился с делом Урсулы Тутс… Обвинение построено на показаниях нескольких свидетелей и состоит из четырех основных разделов. Первый основан просто на слухах, подозрениях и домыслах. Женщина много лет практиковала целительство. Опять же, ее семейные традиции…

– Вы сможете опровергнуть это обвинение? – с сомнением посмотрел на Шпее Рошфор.

– Да… я попробую… Это обвинение можно разбить объяснением ее секретов. Одна трава – для того-то, другая – для этого… Если бы я мог поговорить с этой женщиной, объяснить, как вести себя на суде…

– Вам не дают поговорить с ней? – спросил Каррара.

– Я пока не спрашивал разрешения…

– И когда спросите?

– Видите ли… – совсем засмущался Шпее, – я… В общем, Урсула Тутс не говорит ни на немецком, ни на латыни, а мне ее наречие не совсем понятно… И уж тем более я не смогу ничего объяснить ей… А воспользоваться услугами кого-то из магистратуры… Не уверен, что он все переведет точно…

– Я дам вам переводчика…

Сомнения в способности этого стеснительного иезуита защитить женщину в суде уже вовсю одолевали Рошфора. Как тот будет выступать перед судьями? Как будет убеждать этих болванов? «Исповедник ведьм»…

– Господин Шпее, – посмотрев прямо в глаза иезуиту, спросил Рошфор, – вам приходилось выступать на ведьмовских процессах? Или это будет в первый раз?

– В таком качестве… нет.

– Что ж, все бывает в первый раз… Давайте продолжим по обвинениям.

– Второе обвинение – это сатанинские изображения, найденные на стенах в ее доме…

– Чего? – удивился Рошфор. – Какие изображения?

– На стенах нарисованы разные животные… и голова козла… с рогами…

– Вы что, с ума сошли? – тихо и отчаянно спросил Каррара. – Это же детские рисунки… Любому идиоту должно быть понятно.

– Я-то понимаю, но суд… признали, что…

– Это же ее дочь рисовала! Она умерла! Мать не стирала их! Это была память о ребенке!

– Разумеется. И мне по-человечески очень жаль эту женщину… но нужно будет доказать это суду…

– И как будете доказывать? – мрачно спросил Рошфор.

– Тут все не так просто, поймите… Я хочу сам съездить в Шайд… посмотреть… К сожалению, рисунки – не сами по себе, есть третий пункт обвинения – жертвенный алтарь…

– Какой еще алтарь, черт побери?

– Был обнаружен камень со следами крови, а рядом с ним вскрытая тушка кролика… Как раз под изображением козлиной головы. Следствие считает, что это жертвоприношение…

– Я помню этот рисунок! – уверенно сказал Каррара. – Там никогда не было никакого камня!

– Вероятно, соседи подсуетились… – задумчиво произнес Рошфор. – Что будем делать с этим?

– У меня есть мысли. Я не случайно разделил эти обвинения, но если разрушить одно, то можно поставить под сомнение и другое…

– Проще уж найти тех ублюдков, что подбросили камень и кролика… На это мало шансов… Что четвертое?

– Четвертое – инкубы. Свидетели показали, что несколько дней в доме Урсулы Тутс жили демоны, которые выходили по ночам… Причем один из демонов был суккубом…

– Это как?

– Женский демон.

– Господин Шпее, это были мы, – не выдержал Каррара. – Это мы жили в доме Урсулы Тутс. Она лечила мою рану!

– Вы готовы засвидетельствовать это на суде?

– Я готов!

– А… женщина, что была с вами?

На этот вопрос и Каррара, и Рошфор синхронно опустили взгляды. Катарина фон Планта в суде появляться не могла, а это, естественно, делало невозможными и их там публичное появление.

– Это самое проблемное обвинение… – тихо произнес Шпее. – Оно хоть и глупое и при других обстоятельствах легко опровергаемое, но, я так понимаю, не сейчас…

Домой со встречи возвращались если и не в унынии, то невесело, это уж точно. Очевидно, что от встречи с иезуитом оба они ожидали другого.

Каррара, правда, сообщил одну хорошую новость. Он все-таки смог дожать Гримани. Венецианский посол использовал свое влияние, чтобы суд над Урсулой Тутс проходил открыто. Поможет ли это Шпее – неизвестно, но, по крайней мере, можно будет отслеживать тенденции, видеть, к чему все движется. Пока же Рошфор чувствовал, что все движется к одному: силовому решению вопроса. И как бы ни призрачны были перспективы побега, перспективы всего остального с каждым днем казались еще более безрадостными.

– Как, по-вашему, есть шансы? – спросил после долгого молчания Каррара.

– Никаких, если быть честным.

– Но этот иезуит хотя бы сочувствует ей… И он действительно, на первый взгляд, не глуп…

– Да будь он хоть профессором Сорбонны, этих хищников в суде он не одолеет! Будут ли они вообще прислушиваться к доводам разума? Судя по обвинениям-то.

– И что нам остается? Сколько у нас времени?

– Пока идет суд – есть время. Признают виновной – начнут пытать. Из этого и исходим…

Глава 6 Секретная служба протестантского пастора

Для Шато-Рено наступило время знакомств. С людьми, с дорогами и городами, с природой и традициями Вальтеллины. Филипп хотел понять, где он находится и что его окружает. Не из природной любознательности, а, прежде всего, для дела.

Он доехал до самого начала долины, до Бормио, где высоко в горах начиналась Адда, побывал в ответвлениях Вальтеллины – в Поскьяво и Вальмаленко, добрался даже до Кьявенны. Он уже хорошо представлял себе географию долины, старался запоминать названия деревень, церквей и имена известных людей.

В своих разъездах Шато-Рено обращал особое внимание на жизнь протестантской общины и их взаимоотношения с католиками. Сделал несколько интересных наблюдений. Во-первых, Филипп отметил, что протестантские семьи были, как правило, побогаче своих католических соседей. Шато-Рено не пытался сильно вдаваться в причину этого, но факт оставался фактом. Во-вторых, протестанты почти везде жили компактными общинами, кроме разве что больших городов вроде Тельо или Сондрио.

К себе, как к протестанту (когда он не скрывал этого), Шато-Рено не обнаруживал какого-то неприятия, тем более открытой вражды. Казалось, все уже давно привыкли к такому положению вещей, что рядом живут люди другого вероисповедания. Привыкли и считали это нормальным. Но слушая разговоры в трактирах, иногда сам вызывая на откровенность их хозяев и случайных попутчиков, Шато-Рено отметил, что между общинами существует определенная дистанция. Филипп не мог сформулировать свой вывод словами, просто чувствовал, что эта дистанция есть. Она не была выражена во вражде и даже в соперничестве, просто казалось, что это невидимое, на первый взгляд, расстояние между живущими совсем рядом людьми не давало им чувствовать себя единым целом: одной общиной, жителями одной деревни, одного города.

# Примечания

1

Одно из названий сифилиса.

2

Ничто человеческое не вечно, вечен только Бог (лат.)