Айрат Хайруллин
Гнездо

Осень 1987 года. Я помню этот год не потому, что он был значительным для истории – потом я прочитаю про него достаточно в газетах: про перестройку, про первые трещины в системе, про ощущение конца света, оказавшегося просто концом одного мира и началом другого. Нет, я помню его потому, что тогда впервые заметил: природа скрывает от нас свои подлинные намерения не враждебно, а как мать, которая знает, что ребёнку рано знать о смертности.

Мы жили за городом, в посёлке энергетиков – одном из тех советских спутников, что выросли вокруг крупных заводов как грибы после дождя. Дома стояли ровными рядами: типовые коттеджи периода хрущёвского расцвета, все одинаковые, словно отпечатанные на копировальной машине. Но для двенадцатилетнего мальчика наш дом был просто миром – единственным и вечным.

Помню запах угля из котельной, стоявший над посёлком по утрам, густой и тяжёлый. Помню скрип калиток, когда соседи выходили на работу в шесть утра – все в одно время, как по расписанию, составленному невидимой рукой. Помню, как в магазине на углу продавщица Тамара Ивановна заворачивала хлеб в серую бумагу и всегда спрашивала: «Как учёба, сынок?» – хотя я не был её сыном, но все дети посёлка были чьими-то детьми, общими.

На краю участка, там, где кончалась наша земля и начиналась линия электропередач, стояла деревянная опора – старая, почти чёрная, с глубокими трещинами, казавшимися мне морщинами на лице вечного старика, того, что служит опорой всему. Столб был как памятник – не войне, не революции, а просто времени, которое медленно превращает дерево в камень. Помню, как отец показывал мне его во время прогулок: «Вот, видишь? Совсем скоро его заменят. Даже столбы не вечны». Я не верил. В двенадцать лет вечность имеет совершенно другие пропорции. Она измеряется не годами, а ощущением непоколебимости.

В верхней части столба, примерно в семи метрах от земли, было гнездо дятла. Я узнал об этом случайно, когда дядя из Ленинграда подарил мне на день рождения бинокль – вещь редкую для провинции конца восьмидесятых, почти экзотическую. Гнездо было аккуратным: правильный круг входного отверстия, отбитого самой птицей в упорной, одержимой работе. Мне казалось тогда, что это отверстие заключало в себе всю геометрию совершенства.

Я часто выходил на крыльцо и смотрел на него, рассчитывая поймать в поле зрения саму птицу. И видел её – красивую, стремительную, с чёрно-красным оперением, почти парадную, будто одетую в праздничный костюм. Она появлялась обычно на рассвете, когда воздух был ещё прохладным и неподвижным, и казалось, что в мире ничего не происходит, кроме этого, маленького совершенства.

Но дело было не только в самой птице. Гнездо казалось мне чем-то вроде библиотеки, архива, хранилища, закодированного знания о том, как жить правильно. Где-то в стружках и щепках, в глубине деревянной трещины, шла жизнь, совершенно независимая от нас, от наших школ и детских садиков, от советской действительности. Там были яйца, потом – я был в этом уверен – птенцы. Мир существовал не в нашем доме, не в посёлке, не в том государстве, которое кончалось за горизонтом в виде Москвы. Он существовал вот здесь, в чёрной деревянной щели, в форме маленького, абсолютного совершенства.

Столб был как сама идея Советского Союза – массивный, простой, несущий на себе провода, соединяющие всех со всеми. А гнездо было чем-то личным, индивидуальным, тем, что никто не планировал и не утверждал на партийных собраниях. Оно просто появилось, потому что так решила одна птица. И это было её право.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.