# Параллель: Начало

Илья Петрухин

После серии жутких аномалий, где законы физики перестают работать, циничная следователь и гениальный, но травмированный ученый выходят на след организации, экспериментировавшей с сознанием детей 30 лет назад. Они скоро понимают, что являются пешками в титанической борьбе между двумя мирами, а главный ключ к спасению это их общая, похоронная в прошлом трагедия.

## Глава 1 СТЕКЛЯННЫЙ ТУПИК

Московское утро дышало летом — глубоко, полной грудью. Солнце, ещё не палящее, а ласковое, заливало асфальт жидким золотом. Город просыпался, и его ритм, мощный и неумолимый, захватывал всех и вся. Со всех концов сходились люди — торопливые, погружённые в свои мысли. Они были похожи друг на друга в этом единодушном стремлении успеть.

Но стоило присмотреться — и вот уже толпа распадалась на лица, судьбы, истории. И вот одно из таких лиц — её лицо.

Среди этого равнодушного муравейника, под щедрым летним солнцем, направлялась наша Вера. Не просто женщина, идущая на работу, а следователь одного из управлений внутренних дел города Москвы. Её взгляд, привыкший выхватывать из окружающей действительности несоответствия, сегодня утром безотчётно зацепился за мелкую, навязчивую деталь.

У края крыши станции метро, на оголённом проводе, сидела стая ворон. Картина сама по себе рядовая, если бы не одно «но». Вера, сама не понимая зачем, стала их пересчитывать. Шестнадцать. Она отвела взгляд на секунду, чтобы посторониться перед коляской, и снова посчитала. Семнадцать. Откуда взялась новая? Она прищурилась, наблюдая краем глаза. Вот одна из птиц, та, что с обломанным пером на крыле, сорвалась с места, сделала круг и вернулась на ту же проволоку. Шестнадцать. Но через мгновение её снова было семнадцать. Они не каркали, не ссорились, они просто молча сидели в странном, неестественном количестве, словно ожидая сигнала.

И тут её взгляд упал на большие электронные часы на фасаде здания. Яркие красные цифры показывали 7:00. И в ту же секунду Вера почувствовала лёгкий, едва уловимый толчок в висках, похожий на внезапное головокружение от усталости. Она моргнула, и часы снова показали 7:00. Стрелка не прыгнула вперёд, она будто… отскочила назад. Один единственный раз, ровно в тот миг, когда её взгляд скользил между стаей и циферблатом. Одна минута между 7:00 и 7:01 оказалась закольцованной, пойманной в ловушку.

Она замерла на мгновение, пропуская мимо себя поток людей. Лёгкая улыбка тронула её губы — не радостная, а собранная и острая, знакомая коллегам по особо запутанным делам. Её рабочий день ещё не начался, а первая улика — призрачная, абсурдная, невозможная — уже легла на воображаемый стол следствия. Это была не просто её жизнь, начинавшаяся за поворотом. Это было начало дела, которого не должно было быть.

Станция метро «Центральная» встретила Веру Костину привычным гулом — рокот поездов, приглушённый гомон голосов, шелест шагов по бетону. Она сделала шаг по направлению к эскалатору, как вдруг воздух вывернуло наизнанку.

Это был не звук. Вернее, не просто звук. Это был визг, впивающийся прямо в мозг, в кости, в саму материю. Оглушительный, нечеловеческий, он извергался из всех динамиков разом, заполняя пространство до отказа. Вера инстинктивно вжала ладони в уши, но это не помогало — кошмарный гул пронизывал насквозь.

Вокруг все замерли, скрючившись в немых гримасах агонии. Мир превратился в статичную, болезненную картину.

И так же внезапно, как началось, всё оборвалось.

Наступила оглушительная, звенящая тишина. Вера медленно опустила руки, её барабанные перепонки пульсировали. И в этой тишине она увидела.

Пятеро людей. В разных концах зала. Они застыли в неестественных, вычурных позах — один, замерший в полушаге, другой, с неестественно выгнутой спиной. И их кожа... она стремительно бледнела, теряя цвет, становясь восковой, а затем и вовсе прозрачной. Сквозь неё проступали размытые контуры мышц и костей, словно они были вылеплены из самого чистого, хрупкого стекла. Они не дышали. Не двигались. Были живыми кристаллическими статуями.

Вера не могла издать ни звука, заворожённая этим леденящим душу зрелищем.

И тогда один из «стеклянных» людей, мужчина в деловом костюме, медленно, почти грациозно, накренился вперёд.

Раздался тихий, мелодичный звон, точно от дорогого хрустального бокала.

Его тело ударилось о бетонный пол.

И разлетелось.

Не как плоть и кости. А как хрустальная ваза. На тысячи, десятки тысяч идеально чистых, звенящих осколков, разбросанных в лучезарной пыли. Они переливались под светом люминесцентных ламп, нелепо-прекрасные в своём смертоносном великолепии.

На секунду воцарилась мёртвая тишина. Мозг отказывался воспринимать случившееся.

А потом станцию разорвал единый, пронзительный крик. Паника, дикая и неконтролируемая, захлестнула зал. Люди бросились к выходам, давя друг друга, с криками выплёскивая накопленный ужас.

Вера стояла неподвижно, островок спокойствия в бушующем море безумия. Её пальцы нашли рацию на поясе, движения были отточены годами, но сейчас они казались чужими. Она поднесла её к губам, и её собственный голос прозвучал глухо и отдалённо, как будто доносясь из другого измерения.

— Вызов всех нарядов и скорой на станцию «Центральная», — произнесла она, и слова повисли в воздухе, такие же хрупкие, как те тысячи осколков у её ног. — Код «Красный». Массовый инцидент. Я на месте.

Её взгляд упал на сверкающие осколки. В каждом из них, как в чёрном зеркале, отражалось её собственное лицо — бледное, с глазами, полными непонимания и рождающегося ужаса. Отражений было тысячи. И все они смотрели на неё.

Станция превратилась в муравейник, потревоженный палкой. Мигающие синие огни патрульных машин отбрасывали сюрреалистичные тени на стены подземки. Санитары в недоумении стояли над россыпью хрустальных осколков, не решаясь начать работу. Один из них ткнул щупом в сверкающий осколок, похожий на фрагмент ребра.

— Это... стекло? — прозвучал чей-то растерянный голос. — Но откуда? И где пострадавшие?

— Говорят, это были люди, — шепотом ответил ему напарник, бросая боязливый взгляд на Веру.

«Люди». Это слово витало в воздухе, обросшее недоверием и страхом. Никто не верил. Не мог поверить. Протоколы, инструкции, весь многолетний опыт правоохранительной деятельности не имел ни одной статьи для того, что произошло здесь. Они видели осколки, но их мозг отказывался сложить из них картину человеческих тел. Это был сбой в самой реальности, и система пыталась его игнорировать, как компьютер игнорирует несуществующую команду.

Вера наблюдала за этой суетой, чувствуя ледяное одиночество. Она была единственной, кто видел всю картину: от визга до прозрачности и того ужасающего, мелодичного звона. Для остальных это было происшествие с неясными обстоятельствами, странное и тревожное, но не выходящее за рамки. Для неё — это был разлом.

В этот момент завибрировал её служебный телефон. На экране горело имя: ОРЛОВ.

Она отошла от общего хаоса, прислонившись к холодной кафельной стене.

— Костина, — её голос прозвучал хрипло. Она прочистила горло. — Принято.

— Костина, что у вас там за цирк? — Голос Орлова был жёстким, без обычной для него усталой иронии. В нём слышалось напряжение. — В эфире несут какую-чушь про взрыв хрустального завода в метро. Доложите. Чётко.

Вера на мгновение закрыла глаза, чувствуя тяжесть взглядов со спины. Она знала, что сейчас скажет то, что перечеркнёт её репутацию прагматичного и здравомыслящего следователя.

— Сергей Петрович, предварительные данные... не укладываются в стандартные схемы, — начала она, подбирая слова. — Свидетели, включая меня, наблюдали, как несколько человек... изменили агрегатное состояние. Их тела стали прозрачными и разбились при падении.

На том конце провода воцарилась мёртвая тишина. Она была красноречивее любых криков.

— Костина, — наконец прозвучало ледяным тоном. — Вы сейчас находитесь при исполнении? Вы в своём уме?

— Я абсолютно вменяема. Я видела это своими глазами. На месте происшествия обнаружены биологические следы, но... морфология вещества не соответствует человеческим тканям. Это кристаллическая структура с элементами ДНК.

— Прекратите! — Орлов резко оборвал её. Его голос стал тише, но от этого ещё опаснее. — Вам нужен отдых. Оформите происшествие как массовое отравление неизвестным психотропным веществом. Версию о теракте прорабатывайте. Я не хочу слышать больше ни слова про... прозрачных людей. Вы поняли?

Щелчок в трубке. Орлов бросил её, даже не дождавшись ответа.

Вера медленно опустила телефон. Она стояла одна в центре суеты, среди людей, которые не видели того, что видела она, и начальства, которое видеть этого не хотело. Она положила руку в карман пальто и сжала пальцами единственную вещь, которую успела положить в пакет до приезда всех остальных — небольшой, холодный осколок, острый как бритва.

Он был единственным материальным доказательством, что она не сошла с ума. И самым страшным доказательством того, что мир, каким она его знала, дал трещину.

Адреналин еще пульсировал в висках, когда Вера заперлась в служебной машине. Хаос станции остался за стеклом, но тишина салона была немногим лучше. Перед глазами стояли эти осколки, эти застывшие, остекленевшие фигуры.

Она разжала пальцы. На ее ладони лежал тот самый металлический цилиндр, холодный и необъяснимый. Он был размером с палец, сделан из непонятного сплава, отливающего тусклым матовым блеском. На его поверхности были выгравированы тончайшие, геометрически точные узоры, не похожие ни на один известный ей язык или схему. Он был тяжелее, чем казался, и от него исходила едва уловимая вибрация, словно внутри что-то тихо и беспрерывно работало.

Она не стала ждать окончания формальностей, не стала дожидаться, пока Орлов перезвонит с новым взрывом недоверия. Она положила цилиндр в внутренний карман куртки, завела машину и направилась в участок.

Кабинет Орлова пахло старым деревом, кофе и властью. Он сидел за своим массивным столом и смотрел на нее усталыми, но пронзительными глазами. От сирены за окном его лицо казалось еще более осунувшимся.

— Ну, Костина? — спросил он, без предисловий. — Что-нибудь, что можно положить в папку и не выглядеть сумасшедшими в отчете перед генералом?

Вера выдохнула. Она снова повторила все, слово в слово. Про визг, про прозрачность, про хрустальный звон. Она говорила монотонно, отстраненно, как заученную мантру, глядя в точку где-то за его головой. Она ждала очередной отповеди, нового приказа «закрыть и забыть».

Но Орлов молчал. Он слушал, его пальцы медленно барабанили по столу. Когда она закончила, он откинулся в кресле, и его взгляд ушел куда-то вглубь себя, в давно запечатанные архивы памяти.

— Я понял, — тихо произнес он. Это была не констатация факта, а тяжелое признание.

Он потянулся к нижнему ящику стола, тот открылся с глухим скрипом. Оттуда пахнуло пылью и пожелтевшей бумагой. Он извлек тонкую папку с истлевшим краем и потускневшим грифом «СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО».

— Тридцать лет назад, — начал он, кладя папку на стол, — существовала... исследовательская программа. Очень узкого круга. Очень высокого уровня секретности. Официально ее не было. — Он провел рукой по потрескавшейся коже обложки. — Она называлась «Параллель».

Вера замерла, сердце учащенно забилось в груди.

— Ею занимался один человек. Гений, по мнению одних. Опальный безумец — по мнению других. Профессор Кирилл Лебедев. — Орлов посмотрел на Веру прямо. — Проект был закрыт после... инцидента. Все материалы должны были быть уничтожены.

Он толкнул папку по столу в ее сторону.

— Я бы хотел, чтобы вы его нашли. Лебедева. И выяснили, какое отношение его безумные эксперименты имеют к тому, что творится сейчас. Неофициально. Тихо. — Его взгляд стал жестким. — И, Костина... будьте осторожны. Некоторые двери лучше не открывать. Потому что неизвестно, что может выглянуть навстречу.

Кабинет Веры погрузился в полумрак, освещенный только холодным светом настольной лампы. Пыльная папка с грифом «Параллель» лежала перед ней, как запретный гримуар. Она осторожно перелистывала страницы, покрытые сложнейшими математическими выкладками, схемами установок, напоминающих коллайдер, смешанными с философскими эссе о природе реальности.

И чем глубже она погружалась, тем сильнее сжимался узел холода под ложечкой.

«Это не поддаётся объяснению» — эта мысль стучала в висках с каждым новым листом. Лебедев не просто изучал параллельные миры. Он, судя по всему, конструировал их. Или, по крайней мере, искал способы «настраивать» нашу реальность, как радиоприемник. Термины «фазовый сдвиг», «топология пространства-времени», «стабильность континуума» встречались на каждом шагу. Были там и отчёты о первых экспериментах, сухие и бесстрастные: «Объект №7 демонстрирует кратковременное изменение когерентности материи». Она с ужасом понимала, что читает теоретическое обоснование того, что увидела сегодня в метро.

Сердце заколотилось чаще. Она отложила папку и рванула к компьютеру. База данных МВД. Запрос: «Лебедев Кирилл Матвеевич».

«По вашему запросу ничего не найдено».

Она попробовала варианты: с отчеством, без, с инициалами. Та же ледяная пустота. Его стёрли. Вычеркнули из официальной истории, как и его проект.

Вера перешла в публичный поиск. Интернет, этот цифровой слой коллективной памяти, должен же был что-то сохранить.

Сначала — тоже ничего. Ни статей, ни упоминаний в научных журналах. Лишь обрывки на маргинальных форумах, в ветках, посвящённых теориям заговора и потерянным технологиям. «Гениальный учёный, затравленный системой», «Эксперименты, перевернувшие бы физику, будь они опубликованы».

И вот, наконец, крошечная, едва заметная зацепка. Упоминание в PDF-копии старого архива одной закрытой медицинской комиссии. Не имя, а только фамилия в длинном списке. Но рядом — диагноз, выдержанный в казённых, уничтожающих формулировках: «...стойкое параноидальное расстройство личности, сопровождаемое бредовыми идеями глобального характера... представляет опасность для себя и окружающих в связи с одержимостью псевдонаучными изысканиями...»

И главное — место. Государственная клиника для судебной психиатрической экспертизы №5.

Проще говоря — психбольница особого режима. Не лечебница, а тюрьма для разумов, сломленных знанием, которое кому-то было очень нужно списать на безумие.

Вера откинулась на спинку кресла, вглядываясь в мерцающий экран. Лебедев не просто исчез. Его упрятали. И тот факт, что Орлов знал о нём и отправил её по этому следу, означал лишь одно: то, что начиналось как странное происшествие в метро, превращалось в расследование, где правда была заперта в сумасшедшем доме, а единственный, кто мог её знать, двадцать лет считался безумцем.

Она посмотрела на металлический цилиндр, лежащий рядом с клавиатурой. Он молчал. Но теперь она была уверена — ключ к его разгадке находился за зарешечёнными окнами психбольницы.

След вяз в информационной трясине. Клиника №5 оказалась неприступной крепостью — попасть туда без высочайшего разрешения, которого у неё не было и быть не могло, было невозможно. Лебедев-старший оставался призраком, запертым в лечебнице для тех, кого предпочли забыть.

Вера уже почти смирилась с тупиком, перебирая в отчаянии обрывки данных, когда взгляд зацепился за короткую, почти случайную строку в сводке оперативных данных по криминальным тусовкам. Не главная цель, так, упоминание в протоколе — фамилия мелькнула в списке задержанных за участие в подпольном тотализаторе.

Поляков Марк. Кличка «Маркиз».

Сердце Веры пропустило удар. Она рванула к архивам, подняла старые, никому не нужные кадровые дела проекта «Параллель». И нашла: в графе «ближайшие родственники» Лебедева Кирилла Матвеевича значился несовершеннолетний сын — Поляков Марк. После закрытия проекта и изоляции отца мальчик исчез из поля зрения системы, сменив фамилию.

И вот он снова всплыл. Не программист, не учёный, скрывающийся в тихой лаборатории. А Маркиз — теневая фигура московского полукриминального андеграунда, известный своей способностью находить лазейки, обходить системы и добывать всё, что угодно, за соответствующую цену. Гений, да. Но гений, направивший свой талант в совсем иное русло.

Вера откинулась в кресле, её пальцы сомкнулись вокруг холодного корпуса телефона. Мысли проносились вихрем. Лебедев-отец был потерян. Крепость не взять. Но у каждой крепости есть слабое место. Часто — это её наследник.

В её голове щёлкнула логическая цепочка, холодная и безжалостная, как вывод следователя:

«Я не могу добраться до создателя оружия. Его упрятали. Но его сын... его сын вырос в тени этого безумия. Он рос с этим знанием, с этой тайной. Он либо ненавидит отца и всё, что с ним связано, либо... он унаследовал его гений. И если он гений, даже потраченный впустую, то он единственный, кто сможет понять, что это — она бросила взгляд на цилиндр — и как это остановить. Ему не нужны пропуска в психушку. Ему нужны лишь правильные рычаги.»

Решение созрело мгновенно, кристально ясное.

Если я не могу встретиться с Лебедевым, мне нужно забрать Маркиза.

Она набрала номер, который нашла в досье. Голос, ответивший ей, был спокоен, насмешлив и полон ленивой уверенности.

— Говорите, — произнёс Маркиз.

— Марк Поляков? — начала Вера, её голос был ровным, лишённым эмоций. — Меня зовут Вера Костина. Я следователь. Мне срочно требуется ваша помощь в одном деле. Оно касается вашего отца, Кирилла Лебедева.

На той стороне повисла гробовая тишина. Насмешка исчезла без следа.

— У меня нет отца, — прозвучало резко и холодно.

— Люди умирают, Марк, — не отступала Вера, играя свою единственную карту. — Странной смертью. Той, которую ваш отец, возможно, предсказал. Он невменяем. Мне нужен кто-то, кто сможет с ним говорить. Кто его понимает. И я думаю, вы знаете, почему он оказался там, где оказался. Встречаемся. Сегодня. Или завтра вы станете не свидетелем, а подозреваемым.

Она не ждала согласия. Она сообщила адрес заброшенного склада на окраине и положила трубку. Ход был сделан. Теперь оставалось посмотреть, приведёт ли тень отца гениального изгоя в её ловушку.

Заброшенный склад встретил их проливным дождем и воющим ветром, завывавшим в дырах ржавой обшивки. Вера стояла под капающим козырьком, воротник пальто поднят против промозглой сырости. Она не ждала долго.

Из темноты материзовался «Лексус», черный и бесшумный, как акула. Дверь открылась, и из машины вышел он.

Маркиз. Он был закутан в длинный кожаный плащ, темный и мягкий, словно вторая кожа. Под ним угадывался безупречно сидящий костюм, неброский, но смертельно дорогой. Его движения были плавными, лишенными суеты, а во взгляде, которым он окинул Веру, читалась привычная власть и скучающее превосходство. Он выглядел не как преступник, а как хозяин ситуации, соблаговоливший приехать на чужой зов.

— Нашёл себе романтичное местечко для свиданий, товарищ следователь, — его голос был низким, с легкой, нарочитой хрипотцой. Он подошел ближе, не предлагая укрыться от дождя. — Ну? Говорите. Мой час стоит дорого.

— Люди превращаются в стекло и разбиваются, Марк, — выпалила Вера, отбросив церемонии. Она видела, как его маска бесстрастия дрогнула. Глаза на мгновение сузились, в них мелькнуло нечто острое — не удивление, а скорее... узнавание. — И я почти уверена, что твой отец знает почему. Мне нужен доступ к нему. Ты — мой пропуск.

— Я тебе уже сказал, — он сделал шаг вперед, и теперь Вера почувствовала исходящую от него опасность, скрытую под оболочкой шика. — У меня нет отца. Тот сумасшедший старик, которого ты имеешь в виду, бросил меня в детстве ради своих бредовых идей. Он сгноил себя в психушке. Какое мне до него дело?

— А дело в том, — Вера не отступила, глядя ему прямо в глаза, — что если он не сумасшедший, то ты — сын величайшего гения нашего времени. А если он прав, то ты — единственный, кто может помочь мне остановить то, что грядёт. Или ты хочешь и дальше играть в крутого парня в подпольных казино, пока город начинает рассыпаться на осколки?

Она достала из кармана металлический цилиндр и протянула ему. — Это было на месте... инцидента. Это не наше. Твои люди, твои связи ничего подобного не видели. А он?

Маркиз медленно, почти нехотя, взял цилиндр. Его пальцы, ухоженные и сильные, обхватили металл. Он не изучал его, а скорее ощущал, будто проверяя на вес, на вибрацию. Он закрыл глаза на секунду, и по его лицу пробежала тень чего-то древнего и болезненного — воспоминания из детства, пропахшего озоном и сожженными схемами.

— «Стабилизатор резонанса», — тихо, почти непроизвольно, вырвалось у него. Он тут же сжал губы, но было поздно. Он выдал себя.

Вера почувствовала прилив торжества. — Значит, ты кое-что помнишь.

Маркиз тяжело вздохнул. Маска «крутого парня» треснула, обнажив уставшего, израненного обидой человека.

— Ладно, — проскрипел он, возвращая ей цилиндр. — Ладно, черт побери. Но только для того, чтобы доказать тебе, что он — безумен, и ты зря тратишь мое время. И за это время ты мне будешь должна. Очень сильно должна. Поняла?

— Поняла, — кивнула Вера. — Садись в машину.

Он бросил оценивающий взгляд на ее служебную иномарку и усмехнулся. — Я поведу свою.

— Нет, — ее тон не допускал возражений. — Сейчас мы делаем всё по-моему. Садись.

Он на секунду замер, оценивая ее, а затем, с театральным вздохом, обошел машину и устроился на пассажирском сиденье. Запах дорогой кожи его плаща смешался в салоне с запахом старой обивки и кофе.

Вера завела двигатель, и они поехали в молчании. Дождь барабанил по крыше, стирая город за стеклами. Два незнакомца, связанные лишь призраком безумного гения и общей тайной, начали свое путешествие в самое сердце тьмы. Конструктивный разговор был окончен. Начиналось партнерство.

Государственная клиника №5 встретила их гулкой, звукопоглощающей тишиной. Воздух был сперт и тяжел, пропахший хлоркой, вареной капустой и подоплекой чего-то лекарственного, сладковатого и подавляющего. Стерильные белые стены казались мягкими, а двери с массивными засовами и глазками-«кормушками» тянулись бесконечной чередой, как входы в индивидуальные склепы для разумов.

Вера шла по коридору, и каждый ее шаг отдавался в ушах неестественно громко. Рядом, погруженный в молчаливую ярость, двигался Маркиз. Его щегольской плащ и уверенная осанка выглядели здесь чужеродным, оскорбительным артефактом из другого мира. Он не смотрел по сторонам, его взгляд был устремлен вперед, но Вера чувствовала, как все его существо напряжено, как сжатая пружина.

Их проводили в палату. Дверь с тихим шипением закрылась за ними.

Комната была почти пуста. Голая белая коробка с зарешеченным окном. На металлической кровати, спиной к входу, сидел тщедушный старик. Седая шевелюра его была всклокочена. Он что-то беззвучно бормотал, водя костлявым пальцем по запотевшему стеклу, вырисовывая сложные, запутанные схемы, которые тут же расплывались и исчезали.

Сердце Веры учащенно забилось. Так вот он, призрак, преследовавший ее все эти дни. Демон или пророк.

— Кирилл Матвеевич Лебедев? — тихо, но четко произнесла она, делая шаг вперед. — Мне нужна ваша помощь.

Старик не обернулся. Его палец замер на стекле.

— Они снова уменьшили дозу сахара в каше, — его голос был хриплым, но на удивление ясным. Он повернул голову, глядя на Веру пугающе живыми, пронзительными глазами, в которых плавилась странная смесь могучего интеллекта и бездонного безумия. — Это критически сказывается на проводимости синапсов. Вы не находите?

Вера не стала спорить. Вместо ответа она достала из кармана металлический цилиндр и молча положила его на край тумбочки рядом с кроватью.

Эффект был мгновенным и пугающим. Лебедев замер, его суетливые движения разом прекратились. Взгляд, скользнув по цилиндру, прилип к нему. Его рука, лежавшая на колене, задрожала мелкой, неконтролируемой дрожью. Он смотрел на артефакт не просто с узнаванием, а с ужасом, будто видел призрака из самого кошмарного своего сна.

— Стабилизатор резонанса... — прошептал он, и его шепот был полон священного ужаса. — Где вы это нашли? Он не должен быть здесь. Он не может быть здесь.

— Что он делает? — настаивала Вера, чувствуя, как ледяная полоса мурашек пробежала по ее спине.

Лебедев медленно поднял на нее взгляд, и теперь в его глазах не было безумия — лишь холодная, безжалостная ясность гения, смотрящего в пропасть.

— Он не дает мирам слиться в тех точках, где они... протекают друг в друга. Где ткань реальности истончилась. — Он сделал паузу, изучая ее лицо. — Вы видели, да? Стекло? Кристаллизация материи – это побочный эффект. Побочный эффект мира, где энтропия работает наоборот.

Вера слушала, и ее мозг, привыкший к уликам и логическим цепочкам, отчаянно пытался найти хоть какую-то опору в этом бреду. Сумасшедший? Безусловно. Но в его безумии была своя, пугающая и безупречная логика. Он знал. Он знал все, не видя этого.

И вдруг старик оживился. Его тело затряслось, он заерзал на кровати, его пальцы забегали по одеялу, словно рисуя невидимые формулы.

— Мне нужен мой квантовый осциллятор! — выкрикнул он, и в его голосе прозвучала настоящая паника. — И желе! Клубничное! Без него я ничего не рассчитаю!

Он посмотрел на Веру умоляюще, как капризный ребенок, и в тот же миг его глаза снова затуманились, уходя в свои миры. Граница между гениальностью и безумием снова стерлась, оставив Веру наедине с ошеломляющим знанием и абсолютно невозможным списком покупок.

Тишина повисла в стерильной палате, нарушаемая лишь прерывистым дыханием старика. Взгляд Лебедева, секунду назад умолявший о желе и осцилляторе, вдруг застыл. Он ускользнул от Веры и медленно, с мучительным усилием, пополз через ее плечо, туда, где в дверном проеме, как тень, стоял Маркиз.

И вот тогда в глазах Кирилла Матвеевича что-то надломилось. Безумие и гений отступили, уступая место чему-то древнему, человеческому и невыразимо болезненному. Он смотрел на сына, которого не видел, возможно, двадцать лет, и в его лице была не просто боль, а настоящая, физическая агония.

— Маркуша... — выдохнул он, и это слово прозвучало как стон. Его пальцы, только что рисовавшие формулы в воздухе, впились в край матраса, белые от напряжения.

Маркиз не шевелился. Он стоял, засунув руки в карманы дорогого плаща, его поза была все так же небрежна, но Вера, бросившая на него беглый взгляд, увидела, как напряглась его челюсть и побелели костяшки сжатых кулаков в карманах.

— Я тебя не знаю, старик, — холодно бросил Маркиз, но его голос не хватало привычной уверенности, в нем слышалась трещина.

Лебедев не отреагировал на отказ. Он будто и не ожидал другого. Вместо этого его тело содрогнулось в странном, выверенном спазме. Он скрючился, его плечи поднялись к ушам, а голова неестественно откинулась назад, будто от удара тока. Это был жест самоистязания, физическое проявление той вины, что разъедала его изнутри все эти годы.

— Правильно... — просипел он, глядя в потолок помутневшими глазами. — Нельзя... знать. Знание — это яд. Я отравил им... слишком многих. Я должен был... изолировать источник. Изолировать себя.

— Прости. Не за то, что сделал. А за то... что оставил тебя одного в том мире. В самом хрупком из всех. Он треснул, Маркуша. Треснул, и я слышу, как он звенит.Он снова повернул голову к Марку, и теперь в его взгляде плескалась бездонная тоска.

Вера застыла, чувствуя себя посторонней на этой сцене давно отложенной трагедии. Она видела, как Маркиз, этот циничный и уверенный в себе «маркиз», медленно разваливался на части под тяжестью отцовского взгляда. Его маска треснула, обнажив того самого мальчика, брошенного ради безумных идей.

— Заткнись, — тихо, но с такой силой, что слова прозвучали как удар хлыста, проговорил Марк. — Ты сбежал. Сбежал в свое безумие, потому что не смог справиться с реальным миром. Со мной.

— Не сбежал, сынок. Я... запер дверь. А ключ... — его взгляд снова стал рассеянным, устремляясь в невидимые дали, — ключ должен был быть у тебя. Но я... я его потерял. В расчетах. Всегда ошибка в расчетах...Лебедев медленно покачал головой, и по его щеке скатилась единственная, ясная, как хрустальный осколок, слеза.

Он замолчал, его взгляд потух, и он снова начал бормотать что-то невнятное о коэффициентах и резонансных частотах, отступая обратно в крепость своего разума, стены которой были сложены из формул и боли.

Маркиз резко развернулся и вышел в коридор, его шаги гулко отдавались в тишине. Вера на секунду задержалась, глядя на согбенную фигуру профессора, который снова что-то чертил на простыне, бормоча о сахаре и синапсах.

Она понимала, что только что стала свидетелем чего-то большего, чем объяснение аномалии. Она увидела корень катастрофы — и он был не в уравнениях или приборах, а в этой разорванной связи, в этой невысказанной боли, которая, казалось, была способна разламывать не только семьи, но и саму реальность.

Дверь в палату с тихим щелчком закрылась, отсекая их от призрака в белой комнате. Гулкая тишина коридора психбольницы обрушилась на них с новой силой.

Маркиз стоял, прислонившись лбом к холодной кафельной стене, его плечи были напряжены. Когда он повернулся, Вера увидела не того насмешливого циника, что вышел из «Лексуса», а израненного, сбитого с толку мужчину. Его маска была не просто сорвана — ее разнесло в щепки.

— Ты довольна? — его голос был хриплым от сдерживаемых эмоций. — Привела меня сюда, чтобы он... чтобы это... Не надо было этого делать, Костина. Никогда.

Он провел рукой по лицу, словно пытаясь стереть и следы усталости, и тень отцовского безумия.

— Я вел себя как последний... — он не договорил, махнув рукой.

Вера наблюдала за ним не как следователь, а как человек, видящий чужую боль, которая вдруг стала частью ее дела.

— Ты вел себя как сын, которого двадцать лет назад предал единственный близкий человек, — сказала она спокойно, без упрека. — Никаких оправданий не нужно.

— Не лезь в душу, — резко оборвал он, но в его тоне уже не было прежней силы.

— Я и не лезу. Я констатирую факт. И на основании этого факта предлагаю решение. — Вера сделала шаг вперед, понизив голос до доверительного, но твердого шепота. — Ты не поможешь ему, сидя в своем клубе или играя в крутого парня на окраинах. И ты уж точно не поможешь себе. Он там, — она кивнула на дверь палаты, — а катастрофа — здесь, снаружи. И он, сумасшедший или гений, — единственный, у кого есть ответы.

Маркиз молчал, глядя в пол. Борьба внутри него была почти физически ощутима.

— Они его не выпустят, — наконец выдохнул он. — И меня тут держать не будут. У меня дела.

— Дела подождут. А тебя выпустят. Со мной. Прямо сейчас.

— Ты с чего это взяла? Ты видела мое лицо там, в палате? Я не в состоянии...Он поднял на нее удивленный взгляд.

— Именно что в состоянии, — перебила его Вера. Ее глаза горели холодной решимостью. — Твое состояние — это не оправдание, а улика. Оно доказывает, что ты вовлечен. Что это твое дело так же, как и мое. А еще оно доказывает, что ты — единственный, кто может перевести его бред на человеческий язык.

— Я оформлю тебя как консультанта и материального свидетеля по делу, связанному с проектом «Параллель». Будешь находиться под моей ответственностью. На время расследования. — Она посмотрела на него, в ее взгляде не было места для возражений. — Это не просьба, Марк. Это необходимость. Или ты выходишь отсюда со мной и начинаешь работать, чтобы остановить то, что начал твой отец, или я тебя оформляю как подозреваемого в сокрытии информации по делу о массовой гибели людей. И тогда ты познакомишься с системой уже с другой, гораздо менее комфортной стороны.Она вытащила телефон.

Он смерил ее долгим, тяжелым взглядом. Искал слабину, обман, возможность для маневра. Но нашел лишь стальную уверенность.

— Под твою ответственность? — с горькой усмешкой переспросил он. — Звучит как приговор.

— Считай это предложением о сотрудничестве. С единственным шансом на спасение. Твоего отца. И, возможно, всего города.

Маркиз заколебался на мгновение, затем резко выпрямился. Маска безразличия медленно возвращалась на место, но теперь она сидела неровно, и в глазах читалась усталая готовность к бою.

— Ладно, черт с тобой. Но учти, — он ткнул пальцем в ее сторону, — если это ловушка, или если твои копья в мундирах тронут меня...

— Они не тронут, — парировала Вера, уже набирая номер начальства. — Потому что я за тебя отвечаю. И я не привыкла подводить тех, за кого отвечаю. Идем.

Она повернулась и пошла по коридору, не оборачиваясь, но чувствуя его тяжелый взгляд у себя в спине. Теперь у нее был не просто свидетель. У нее был наследник безумия, прикованный к ней звеньями ответственности и общей тайны. Их странный альянс был заключен.

Участок встретил их привычным гулом, но на сей раз в этом гуле чувствовалась напряженная тишина, которая расступалась перед их маленькой группой. Вера шла впереди, ее поза была прямой и собранной. Рядом, ссутулившись и пытаясь сделать себя невидимым, шагал Маркиз. И между ними — профессор Лебедев, которого он почти физически поддерживал. Старик беспокойно озирался, бормоча что-то о «повышенной турбулентности в административных полях», но его взгляд был яснее, чем в палате — возможно, сказывалось возвращение в мир, пусть и враждебный.

Орлов ждал их в своем кабинете. Он сидел, как изваяние, и его взгляд скользнул по Лебедеву с таким сложным коктейлем из ненависти, вины и страха, будто он увидел восставшего из гроба. Но ни один мускул не дрогнул на его лице.

— Ну, — начал он, отложив ручку. — Привели пророка. И что он нам поведает, Костина?

— Ему нужен его инструмент, Сергей Петрович, — четко сказала Вера, опуская формальности. — Квантовый осциллятор. Без него он не сможет помочь.

— Осциллятор, — повторил он без интонации. — И где же, по-вашему, мы его найдем? В магазине хозтоваров?Орлов медленно перевел взгляд на нее. В воздухе повисла пауза, густая и тягучая.

— Он должен был остаться в его лаборатории, — в разговор впервые вступил Марк, его голос был тихим, но твердым. — После закрытия проекта «Параллель».

— Лаборатория, — он с силой отодвинул ящик стола, доставая оттуда пожелтевший план здания. — Заброшенный НИИ в Чертаново. Всё, что осталось от «Параллели», если чего-то там не растащили мародеры и не съела ржавчина. — Он бросил листок на стол. Адрес был написан от руки в углу. — Но это безнадежное дело. Там ничего нет.Орлов изучающе посмотрел на него, затем на Веру, и в его глазах что-щелкнуло — принятие неизбежного.

— Мы должны проверить, — не отступала Вера.

— Проверяйте, — неожиданно легко согласился Орлов. Он откинулся в кресле, и его взгляд стал тяжелым, полным скрытого смысла. — Но копаться на свалке истории — не самое продуктивное занятие. У вас другая задача. Не искать обломки прошлого, а понять настоящее. И остановить будущее.

— Ключи. И документы. Я оформил для вас автолабораторию. Переоборудованный мобильный командный центр. Он будет вашей базой. Бронекорпус, автономное энергоснабжение, частичная изоляция. Всё, что нужно для... полевых исследований.Он достал из того же ящика брелок с чипом и бросил его на стол перед Верой.

Вера взяла брелок. Пластик был холодным. Она смотрела на Орлова, пытаясь понять его игру.

— Вы будете проводить там эксперименты, — продолжил он, и его голос стал тише, но от этого еще весомее. — Наблюдать за явлением. Фиксировать всё. Лебедев будет вашим... консультантом. А вы, Поляков, — его руками. Всё необходимое оборудование, какие-то детали, материалы... я буду предоставлять. Без лишних вопросов и протоколов.

— Это дело теперь выходит за все мыслимые рамки. А значит, и методы должны быть соответствующими. Вы — спецгруппа. Вне штата. Вне отчетности. Ваша задача — найти способ заткнуть ту дыру, которую открыл профессор. А моя задача — обеспечить вас всем для этого и прикрыть от тех, кто предпочтет просто закопать проблему поглубже. Всё ясно?Он обвел взглядом всех троих, и в его глазах горел холодный, решительный огонь.

Вера сжала брелок в ладони. Она понимала. Орлов не просто помогал им. Он создавал неофициальный, теневой расследовательский центр. И он делал их всех — и себя вместе с ними — заложниками этого безумного предприятия. Но другого выхода не было.

— Тогда что вы ждете? — Орлов махнул рукой по направлению к двери. — Ваша лаборатория ждет. И ваше первое задание — найти тот самый осциллятор. Если, конечно, он еще существует.— Ясно, — кивнула она.

Троица вышла из кабинета, оставив Орлова одного. Он медленно подошел к окну и смотрел, как они садятся в служебную машину. Он только что отдал приказ, который мог стоить ему карьеры, свободы и, возможно, большего. Но он помнил старые отчёты «Параллели». И он знал — если Лебедев был прав, то карьера будет наименьшей из их потерь.

Машина с надписью «Спецлаборатория МВД» остановилась не на заброшенной окраине, а у вполне респектабельного, хоть и слегка обветшавшего, здания из серого бетона и стекла. На табличке у входа значилось: «Научно-исследовательский институт прикладной физики». Стеклянные двери были исправны, внутри мелькали фигуры студентов и аспирантов, слоняющихся между лекциями.

Вера и Маркиз переглянулись. Орлов говорил о заброшенном НИИ. Это же место было... живым.

— Любопытно, — прошептал он, не обращаясь ни к кому конкретно. — Совершенно не замечаю диссонанса. Мозг отказывается фиксировать, что это то самое место. Словно на старую пластинку наложили новую запись. Очень искусная работа... очень.Лебедев, сидевший на заднем сиденье, уставился в окно. Его пальцы нервно барабанили по колену.

— Какая работа, Кирилл Матвеевич? — спросила Вера, выходя из машины.

Но старик лишь покачал головой, продолжая бормотать себе под нос: «...наложение реальностей, маскировка через перцептивное привыкание... они не просто спрятали, они заменили...»

Их появление в холле в сопровождении человека в помятом больничном халате вызвало любопытные взгляды, но пропуска, которые Орлов оформил заранее, действовали безотказно. Охранник, сверив документы, кивнул и пропустил их.

И тут с Лебедевым произошла разительная перемена. Его суетливость и бормотанье куда-то исчезли. Плечи расправились, взгляд стал собранным и целеустремленным. Он шел по коридору не как посторонний, а как хозяин, долгое время отсутствовавший, но прекрасно помнящий каждую трещинку на плитке. Он шел мимо студентов, не обращая на них ни малейшего внимания, а они, поглощенные своими разговорами, тоже не замечали в нем ничего странного — просто еще один не самый опрятный профессор.

— Отец... — начал Марк, но Вера жестом остановила его.

— Иди за ним, — тихо приказала она. — Не мешай.

Лебедев, не колеблясь ни секунды, свернул в боковой коридор, упершийся в неприметную дверь с табличкой «Технические помещения. Посторонним вход воспрещен». Дверь была не заперта. Он толкнул ее и начал спускаться по узкой, крутой лестнице в подвал.

Воздух стал другим — влажным, пропахшим старым камнем, пылью и озоном, словно от старой электропроводки. Лампы дневного света на потолке мигали, отбрасывая прыгающие тени на голые бетонные стены.

Внизу тянулся длинный, пустой коридор. Лебедев прошел его до конца и остановился перед глухой, лишенной ручки металлической дверью, окрашенной в тускло-серый цвет. Она выглядела как часть стены.

— Здесь, — просто сказал он, положив ладонь на холодный металл. — Запасной вход. Они не стали его демонтировать. Слишком сложно было встраивать новые несущие конструкции. Просто... замаскировали.

— Осциллятор здесь. За этой дверью. То, что вы видите сверху — это фасад. А истинное лицо этого места... его подлинная история... начинается здесь, в подполье. Буквально.Он повернулся к Вере и Марку, и в его глазах горел тот самый огонь, который видел Орлов в старых отчетах. Дверь с тихим шипением отъехала в сторону, открыв черный зев. Воздух, хлынувший оттуда, был мертвым, спертым и холодным. Они вошли в царство забвения.

Перед ними тянулся бесконечный лабиринт из полуразобранных стоек, оплавленных блоков питания и гирлянд оборванных проводов, свисавших с потолка, словно лианы в каменных джунглях. Пыль лежала нетронутым саваном, и их шаги поднимали в воздух густые облака. Свет их фонарей выхватывал из мрака призраки былых экспериментов — странные конструкции, напоминавшие то ли скульптуры, то ли орудия пыток.

— Они... они всё разобрали... — прошептал он. — Система стабилизации... резонансные катушки...Лебедев замер на пороге, его лицо исказилось гримасой боли. Он смотрел на это запустение, и казалось, он видит не хлам, а умершее дитя.

— Ничего, отец, — сказал Марк, и в его голосе впервые прозвучала не снисходительность, а что-то похожее на жалость. — Мы найдем.

Они начали поиски. Методично, как криминалисты на месте преступления, они прочесывали комнату за комнатой. Вера сдвигала горы металлолома, а Марк, используя свою врожденную смекалку, пытался понять логику в этом хаосе, представляя, куда мог отступить гений, спасая свое главное творение. Лебедев же бродил между развалами, бессильно проводя рукой по поверхностям, бормоча формулы и проклятия.

Часы пролетели незаметно. Свет из двери сменился сумерками, а затем и густой тьмой, которую их фонари прорезали с трудом. Начинало казаться, что Орлов был прав — здесь не осталось ничего ценного. Отчаяние начало сковывать их тяжелыми цепями.

— Может, его и правда вывезли? — устало произнес Марк, вытирая пот со лба, оставляя грязную полосу.

Вера уже почти готова была согласиться. Но тут ее взгляд упал на Лебедева. Старик стоял в самом дальнем, заваленном обломками шкафов, углу. Он не рылся, а просто смотрел на груду хлама, и его поза была полна странной уверенности.

— Здесь, — тихо сказал он.

Марк и Вера молча подошли. Вместе они принялись разгребать завал. Ржавые панели, пачки пожелтевшей бумаги, сломанные приборы... И вот, когда Вера отодвинула очередную плиту, луч ее фонаря выхватил из тьмы нечто.

Оно лежало в нише, словно в саркофаге. Небольшой, отполированный до зеркального блеска цилиндр из темного, почти черного металла, испещренный тончайшими серебристыми прожилками. От него расходились несколько гибких кабелей с разъемами причудливой формы. Он не был похож на творение рук человеческих — скорее на артефакт, найденный на обломках иной цивилизации.

Лебедев медленно, почти благоговейно, протянул руку и коснулся поверхности цилиндра.

Прибор отозвался. Слабый, едва уловимый голубоватый свет пробежал по серебристым прожилкам, словно по венам. Тихий, нарастающий гул наполнил тишину подвала, отзываясь вибрацией в костях.

— Осциллятор, — выдохнул Лебедев, и в его голосе звучали торжество и ужас. — Он жив. Спит, но жив.

Их возвращение в автолабораторию было похоже на триумфальное шествие призраков. Они несли спасенную реликвию, завернутую в ткань, в свой стальной ковчег.

Внутри, в тесном, насыщенном техникой пространстве, Лебедев преобразился. Он не был ни сумасшедшим стариком, ни подавленным узником. Он был дирижером, входящим на подиум перед оркестром.

Он бережно установил осциллятор на центральный стол, подключил кабели к портам автолаба. Экраны ожили, замигали индикаторы. Гул прибора стал ровным, властным фоном их существования.

— Теперь, — Лебедев повернулся к ним. Его глаза горели отражением голубоватых диаграмм на экранах. — Первый опыт. Мы не будем ничего взламывать. Мы лишь... прикоснемся. Послушаем.

— Стабилизатор резонанса, который вы нашли... он не просто так вышел из строя. Он был перегружен. Я хочу увидеть... следы той перегрузки. Отпечаток того, что через него проходило.Его пальцы взлетели над сенсорной панелью. Он вводил параметры с такой скоростью, что Вера и Марк не успевали следить.

Он взял металлический цилиндр из метро и поместил его в сканирующую камеру, соединенную с осциллятором.

— Включаю... пониженное энергопитание. Фоновая визуализация.

На главном экране возникло трехмерное изображение цилиндра. Оно было испещрено сложными узорами энергетических потоков, словно карта города, увиденная с высоты.

— Смотрите, — прошептал Лебедев. — Видите эти шрамы? Это не поломка. Это... ожоги. Ожоги от прикосновения к чему-то, для чего он не был предназначен.

Он повернул ручку регулятора.

Гул осциллятора изменил тональность, стал выше, пронзительнее. На экране изображение цилиндра поплыло, исказилось, а затем... стало проступать нечто иное. Призрачный, едва заметный абрис — гигантская, пульсирующая энергетическая решетка, в которой цилиндр был лишь крошечной, сгоревшей ячейкой.

— Материя... — бормотал Лебедев, не отрывая взгляда от экрана. — Она не твердая. Она — стоячая волна. А кто-то... или что-то... ударило по струне.

Внезапно осциллятор взвыл. Свет внутри него вспыхнул ослепительно белым. Автолаб содрогнулся, заставив похолодеть Веру и Марка. На экране на мгновение проступило нечто — гигантский, бездушный глаз из света и тени, смотрящий прямо на них.

И тут же все выключилось. Свет погас, гул оборвался. Автолаб погрузился в темноту и тишину, нарушаемую лишь тяжелым дыханием троих людей.

Через несколько секунд замигало аварийное освещение. Лебедев сидел, уставившись в потухший экран. На его лбу выступили капли пота.

— Что... что это было? — сорвавшимся голосом спросил Марк.

Лебедев медленно повернул к ним бледное лицо. В его глазах не было страха. Было понимание. Слишком страшное понимание.

— Это был не сбой, — тихо сказал он. — Это был ответ. Мы постучались. И нам ответили. Ткань реальности не просто треснула, дети мои. В ней кто-то живет. И он теперь знает о нашем существовании.

Гул осциллятора изменил тональность, стал выше, пронзительнее, словно тонкая игла, вонзающаяся в ткань мироздания. На экране изображение цилиндра поплыло, исказилось, а затем... стало проступать нечто иное. Призрачный, едва заметный абрис — гигантская, пульсирующая энергетическая решетка, в которой цилиндр был лишь крошечной, сгоревшей ячейкой.

— Материя... — бормотал Лебедев, не отрывая взгляда от экрана. — Она не твердая. Она — стоячая волна. А кто-то... или что-то... ударило по струне.

Именно в этот момент, когда напряжение достигло пика, он посмотрел на сам прибор.

Его взгляд, обычно рассеянный или горящий фанатичным огнем, застыл. Глаза расширились, вбирая в себя не данные на экране, а само существо осциллятора. Темный цилиндр с серебристыми прожилками был больше не просто машиной. Он был окном, и сквозь него было видно... пустоту. Но не отсутствие чего-либо, а пустоту активную, дышащую, полную невыразимых геометрических форм и нечеловеческих цветов.

— Нет... — его шепот был полон не страха, а благоговейного ужаса. — Это не частота... Это...

Он не успел договорить.

Осциллятор взвыл. Не гул нарастающей мощности, а пронзительный, раздирающий сознание визг, тот самый, что предшествовал кристаллизации в метро, но теперь направленный прямо на них. Свет внутри него вспыхнул не голубым, а ослепительно-белым, почти черным от перенапряжения, выжигая сетчатку.

Автолаб содрогнулся, не как машина от толчка, а как живое существо в агонии. Стальные стенки застонали, экраны взорвались ослепительными каскадами помех. Вера инстинктивно вжалась в кресло, Марк схватился за поручень, его лицо вытянулось от ужаса.

И в эту секунду всеобщего хаоса, на главном экране, сквозь дождь из цифрового шума, на мгновение проступило нечто.

Не глаз. Не существо. А концепция. Чистая, безразличная и всеобъемлющая геометрия не-евклидова пространства, структура, чье само существование отрицало привычные законы физики. Она не смотрела на них. Она просто была, и факт ее бытия в этом миге был подобен удару молота по хрустальному куполу их реальности.

И тут же все рухнуло.

Свет погас, гул оборвался на самой высокой ноте, словно перерезанный ножом. Автолаб погрузился в гробовую темноту и тишину, нарушаемую лишь шипением дымящейся электроники и прерывистыми вздохами троих людей.

Через несколько секунд, с тихим щелчком, замигало тусклое аварийное освещение, окрасив их бледные лица в кроваво-красный цвет.

Лебедев сидел, не двигаясь, уставившись в почерневший экран. Его пальцы все еще лежали на панели управления, но теперь они дрожали — мелкой, неконтролируемой дрожью. На его лбу блестели капли пота.

— Что... что это было? — сорвавшимся, почти детским голосом выдохнул Марк, отрывая спину от стены.

Лебедев медленно, будто с невероятным усилием, повернул к ним голову. В его глазах не было безумия. Не было и гениального озарения. Было лишь чистое, бездонное понимание. Слишком тяжелое для человеческого разума.

— Это был не сбой, — его голос был тихим и хриплым, словно присыпанным пеплом. — И не ответ.

Он перевел взгляд на дымящийся осциллятор.

— Это была тень. Тень того, что по ту сторону трещины. Мы не постучались, Костина. Мы... приоткрыли дверь. И оно теперь знает, что дверь есть.

Аварийное освещение автолаба отбрасывало кровавые блики на их бледные лица. Тишину разорвал резкий, требовательный сигнал служебного телефона Веры. На экране горел номер Орлова.

— Костина.Она с трудом поднесла аппарат к уху.

— Новый инцидент, — голос Орлова был сжат, как тисками. — Завод «Прогресс», центр города. Там... начинается то же самое. Еще на стадии визга. У вас есть пять минут, не больше.

Щелчок в трубке. Вера медленно опустила руку. Ее взгляд встретился с широко раскрытыми глазами Марка. Они оба слышали — на фоне в трубке прорывался тот самый, уже знакомый, леденящий душу звук.

— Они идут по шву, — прошептал он. — Линия разлома проходит через город. Метро... теперь завод. Это не случайность. Это система.Лебедев поднял голову. Дрожь в его руках внезапно прекратилась.

Больше не нужно было слов. Вера рванулась на место водителя, резко завела двигатель. Марк инстинктивно схватился за поручень, когда массивный фургон с визгом шин развернулся и помчался по ночным улицам, игнорируя светофоры. Лебедев, отстегнув ремни, снова уткнулся в экраны, пытаясь восстановить работу систем.

— Что мы будем делать, когда приедем? — крикнул Марк над ревом мотора. — У нас нет оружия против... этого!

— Осциллятор, — не отрывая взгляда от дороги, бросила Вера. — Он не просто диагностика. Он влиял на реальность. Может, сможет стабилизировать её?

— Слишком рискованно! — возразил Марк. — Мы не знаем, что сделаем! Можем сделать только хуже!

— А оставить их кристаллизоваться — это лучше? — парировала Вера, резко объезжая затор.

— Концентрация фоновой резидуальной энергии зашкаливает, — пробормотал он. — Это не просто всплеск. Это... извержение.Лебедев молчал, его пальцы летали по клавиатуре. На главный экран выскочила карта города, на которой пульсирует алым точка завода «Прогресс».

Они неслись по ночному городу, и его обыденность — парочки в кафе, свет рекламы, гуляющие люди — казалась теперь хрупким фарфоровым сервизом, выставленным на краю пропасти.

Вера свернула на территорию завода. Проходная была пуста, шлагбаум сломан. Впереди, у главного корпуса, уже мигали синие огни первых патрульных машин. Но самое страшное было не это.

Из полуоткрытых ворот цеха доносился тот самый визг. Он был громче, чем в метро, более пронзительный и отчаянный. И сквозь него уже слышались первые, леденящие душу звуки — тихие, мелодичные звонки, словно кто-то бил пальцем по краю хрустальных бокалов.

— Мы опоздали... — прошептал Марк.

— Нет, — Вера резко затормозила, хватая осциллятор со стола. — Мы первые, кто знает, что делать. Или пытается.

Она распахнула дверь автолаба. В лицо ударил звуковой шквал, смешанный с запахом озона и страха. Вера, Марк и Лебедев стояли на пороге, глядя на ад, рождающийся в индустриальных сумерках завода. На этот раз они не были свидетелями. Они были последним рубежом обороны, вооруженные лишь безумной теорией и прибором, который мог спасти мир... или добить его.

Они ворвались в ад.

Цех завода «Прогресс» был огромным помещением, погруженным в полумрак, где мигали аварийные огни, отбрасывая сюрреалистичные тени. Воздух вибрировал от все того же пронзительного визга, но здесь он был громче, целенаправленнее, словно гигантский резак, вскрывающий плоть реальности. И в самом центре этого хаоса, под куполом, с которого свисали оборванные провода, стояла фигура.

Человек в облегающем защитном костюме матово-черного цвета, без опознавательных знаков. Его шлем был цельным, без визора, лишь гладкая, отполированная поверхность. Перед ним в воздухе парил цилиндр, гораздо крупнее ихнего, испещренный сложными выступами и излучающий холодный, синеватый свет. Он проецировал в пространство сложнейшую, постоянно меняющуюся геометрическую схему, похожую на четырехмерный кристалл, который больно было воспринимать взглядом.

— Он не просто открывает разлом! — прошептал он, и его шепот, казалось, резал визг, как лезвие. — Он калибрует его! Подгоняет под нужные параметры! Остановите его! Сейчас будет выброс!Лебедев, шагнувший за ними, замер как вкопанный. Его лицо исказилось не ужасом, а яростным, почти отеческим гневом.

Незнакомец повернулся. Медленно, спокойно, будто чувствуя их присутствие всем телом. Гладкая маска-шлем была обращена прямо на них. Он не сказал ни слова. Лишь поднял руку, и в его ладони оказалось устройство, напоминающее короткий, приземистый пистолет с линзой вместо ствола.

Выстрела не было. Не было ни вспышки, ни звука. Но воздух перед Верой взорвался искажением. Снаряд не летел — он телепортировался, возникая из ниоткуда в сантиметре от ее лица.Вера инстинктивно рванулась в сторону, за ближайший станок, крикнув Марку: «Укрыться!»

Марк, не раздумывая, бросился вперед, с силой оттолкнув Веру назад. Она грузно рухнула за бетонный блок, а в пространстве, где только что была ее голова, возникла сфера размером с грейпфрут — абсолютно черная, бездонная.

Металл станка, к которому она прикоснулась, не плавился и не горел. Он старел. Стремительно, за долю секунды. Яркая нержавеющая сталь покрывалась язвами ржавчины, крошилась, рассыпалась в бурую пыль, затем пыль истончалась и исчезала в небытии. Это была не атака, это было ускоренное до абсурда время, локальная зона энтропии, где материя возвращалась в первозданный хаос.И эта сфера пожирала.

Сфера схлопнулась так же внезапно, как и появилась, оставив после себя идеально гладкую, словно отполированную, выемку в станке.

— Он играет не по нашим правилам! — крикнул Марк, откатываясь за укрытие, его лицо было белым как мел.

Пока незнакомец перезаряжал устройство (или перенастраивал его, они не могли этого знать), Вера, используя секундную задержку, как пантера, рванулась вперед. Она не стреляла — ее пистолет был бесполезен. Она сделала низкий подкат, и ее закаленное годами тренировок тело сработало безотказно. Ее нога с силой бьет по руке незнакомца.

Устройство-пистолет с глухим стуком падает на бетонный пол и отскакивает в сторону.

Незнакомец не издает ни звука. Он не пытается атаковать в рукопашной. Он просто поворачивает свою безликую маску к Вере. И говорит. Его голос искажен синтезатором, лишен интонаций, но слова обжигают, как раскаленное железо.

— Интересно.— Они сказали, что ты мертва. Он делает паузу, и сквозь шипение синтезатора слышится нечто, похожее на любопытство.

Прежде чем Вера успевает что-то понять или ответить, незнакомец подносит руку к запястью, где надет тонкий браслет. Легкое, едва заметное движение.

Парящий в воздухе цилиндр гаснет и исчезает без следа, не падая, а растворяясь в воздухе. А сам незнакомец начинает рассасываться. Его тело теряет плотность, превращаясь в дым, в туман, который затем рассеивается под потолком цеха, не оставив ни запаха, ни частицы.

Вера стоит, тяжело дыша, глядя на пустое место. Слова незнакомца эхом отдаются в ее черепе: «Они сказали, что ты мертва». Марк медленно поднимается рядом, его взгляд полон того же шока.

— Он знал тебя, — тихо говорит профессор, глядя на Веру. — И он не из нашей... версии реальности. Они уже здесь. И они ведут охоту. Но не на город. На тебя, Костина.Лебедев подходит к ним, его глаза прикованы к тому месту, где только что был цилиндр.

Вокруг них, в наступившей тишине, доносится лишь тихий, мелодичный звон — звук последних кристаллизующихся жертв. Но теперь эта трагедия отошла на второй план. На первый план вышло нечто более страшное и личное. Игра изменилась.

Они покинули завод на скорости, оставляя за собой хаос и тихие хрустальные звоны. В салоне автолаба царила гнетущая тишина, нарушаемая лишь натужным рёвом мотора. Никто не произносил ни слова, каждый был поглощён собственным шоком.

Вера машинально сунула руку в карман куртки, и её пальцы наткнулись на что-то холодное и знакомое. Она замерла. Медленно, не веря себе, она вытащила предмет. На её ладони лежал тот самый металлический цилиндр — «стабилизатор резонанса». Но он был с ними! Его забрали с завода!

— Что... — начала она, но её перебил резкий вдох Маркиза.

Он сидел на противеньем сиденье и смотрел на свой собственный руки. В них он сжимал тот самый приземистый, безствольный пистолет, который секунду назад был у таинственного незнакомца.

— Чёрт возьми, — выдохнул Марк, его пальцы нервно обшаривали гладкий, тёплый корпус оружия. — Такого... такого оружия нет ни в одной армии мира. Ни в одной.

— Потому что оно не из нашего мира, Марк. Оно пришло из-за разлома. Как и он сам.Лебедев, сидевший сзади, уставился на пистолет с леденящим спокойствием.

Фургон резко затормозил на пустыре. Вера не могла больше вести. Она сидела, сжав в одной руке цилиндр, и смотрела в никуда, в упор не замечая ничего вокруг. Слова незнакомца жгли её изнутри: «Они сказали, что ты мертва».

— Костина... Вера. Что он имел в виду? «Они думали, ты мертва»?Лебедев осторожно подошёл к ней и присел рядом. Его голос был тихим, но он резал тишину, как лезвие.

Она медленно подняла на него взгляд. В её обычно твёрдых, ясных глазах плавала боль, старая, как забытая могила. Годы следовательской выдержки рухнули, обнажив рану, которая никогда по-настоящему не заживала.

— Тридцать лет назад... — её голос был хриплым, чужим. — Был инцидент. В лаборатории, где работали мои родители. Я была маленькой, мы с сестрой были там... Погибла моя сестра. А я... я месяц пролежала в коме. Врачи не понимали, как я выжила. Говорили о стечении обстоятельств. Ошибке в диагнозе.

Лебедев слушал, не дыша. Его лицо начало медленно менять выражение. Исчезла отстранённость гения, исчезло и отеческое участие. В его глазах вспыхнуло что-то острое, ужаснунное, словно он складывал части пазла, который боялся увидеть целиком.

— Как... — он прочистил горло, и его голос стал едва слышным. — Как звали вашу сестру?

— Анна, — прошептала она. — Анна Костина.Вера смотрела прямо перед собой, видя не стены автолаба, а давно забытые лица.

Имя повисло в воздухе, и Лебедев отшатнулся так резко, будто его ударили током. Он отпрянул к стене фургона, его рука вцепилась в металлический выступ, костяшки побелели. Он смотрел на Веру не как на коллегу или случайную участницу событий. Он смотрел на неё как на призрака. Как на свидетельницу его самого страшного провала.

— Боже мой... — его шёпот был полон настоящего, первобытного ужаса. — Проект «Параллель»... Самый первый прототип... Мы думали, контроль над энергией потерян... Мы думали, все погибли... Анна... и ты... вы были там.

Маркиз, до этого момента молча изучавший оружие, резко поднял голову. Его взгляд метнулся от бледного, как полотно, лица отца к потрясённой Вере.

— Что происходит? — тихо спросил он. — Отец? Что это значит?

— Ты не просто выжила, — прошептал он. — Ты прошла сквозь разлом. Ты вернулась. Твоя ДНК... твоя сама суть... она теперь часть этого. Ткань реальности узнаёт тебя. И они... те, кто по ту сторону... они тоже тебя узнали. Они думали, что стёрли тебя тогда, тридцать лет назад. Но ты жива. И теперь... теперь ты им не просто свидетель. Ты — угроза.Лебедев не слышал его. Он смотрел только на Веру. Оставшиеся минуты пути до участка прошли в оглушительной тишине. Слова Лебедева висели в воздухе тяжелым, ядовитым облаком. «Ты прошла сквозь разлом. Ты вернулась.» Вера сидела, уставившись в окно, но не видя ночного города. Она видела обрывки детских воспоминаний — вспышки света, крик сестры, белые халаты врачей… и всё это теперь окрашивалось в зловещие тона безумного эксперимента.


## Глава 2 ПРИЗРАЧНАЯ ЛИХОРАДКА


Тишина в кабинете была особого свойства — густая, звенящая, налитая до краев тревогой, что не находила выхода. Сон бежал от Веры, как от огня. Она сидела за столом, погруженная в полумрак, освещенная лишь тусклым светом настольной лампы.

Перед ней лежал тот самый металлический цилиндр. Ее пальцы медленно, почти бессознательно, водили по загадочным гравировкам, ощущая холод полированного металла и едва уловимую, словно пульс, вибрацию. Она искала в этих чуждых узорах ответ, ключ, хоть что-то, что могло бы объяснить, кто она и что с ней сделали. В этих спиралях и углах ей чудился отголосок иного мира, того самого, из которого она когда-то чудом сбежала.

Внезапно вибрация под ее пальцами изменилась. Из ровного, фонового гула она превратилась в прерывистую, тревожную пульсацию. Цилиндр будто вздрогнул.

В этот момент дверь в кабинет тихо отворилась, без стука. На пороге стояли Маркиз и Лебедев. Вера передала им запасные ключи днем назад — инстинктивное решение, что в этом безумии они должны иметь доступ друг к другу.

Лебедев не смотрел на нее. Его взгляд был прикован к цилиндру. Он замер, его рука с белой костяшками вцепилась в косяк двери.

Он активировался... - ЛЕБЕДЕВ (шепотом, полным леденящего ужаса)

Вера резко отдернула руку, как от огня. Ее сердце заколотилось.

Что это значит? - ВЕРА

Лебедев уже рванулся вперед, его старческая медлительность исчезла без следа. Он схватил цилиндр, не глядя на Веру, его глаза бешено сканировали поверхность.

Значит, кто-то снова открыл окно. И впустил сквозняк. Не тот, большой... нет... это точечный выброс. Точечный и... целенаправленный. - ЛЕБЕДЕВ (торопливо, бормоча сквозь дыхание)

Он отшвырнул цилиндр на стол, словно он стал раскаленным, и бросился к груде своего самодельного оборудования, принесенного и смонтированного в углу кабинета. Он рванул тумблер. Несколько мониторов мигнули и зажглись, отбрасывая синеватый свет на его осунувшееся лицо.

На центральном экране загрузилась карта города. Чистая, цифровая схема. И на ней, в районе спальных кварталов, пульсировала алым, как свежая кровь, точка. Ритм ее пульсации совпадал с вибрацией цилиндра.

Маркиз подошел ближе, его привычная маска цинизма треснула, обнажив напряжение.

Где?- МАРКИЗ

Лебедев ткнул дрожащим пальцем в экран. Его голос прозвучал как похоронный звон.

Городская больница №3. - ЛЕБЕДЕВ

В воздухе повисла тяжелая, понятная всем пауза. Больница. Не метро, не завод. Место, полное тех, кто не может убежать. Идеальная чаша Петри для ужаса. Или для чего-то еще более чудовищного.

Вера уже была на ногах, срывая с вешалки куртку. В ее глазах не осталось и следа ночных сомнений. Их вымел холодный ураган долга.

Яркий, безжалостный свет люминесцентных ламп. Воздух, обычно пропахший стерильностью и антисептиком, теперь горький, едкий — пахнет озоном, горелой плотью и чем-то ещё… металлическим, как после грозы.

Хаос. Полный, беспорядочный. Но не тот продуктивный хаос реанимации при массовом поступлении, а хаос беспомощности. Медсестра Анна, женщина с двадцатилетним стажем, в растерянности мечутся между мониторами, которые выдавали парадоксальные, невозможные данные. Кардиограф вырисовывал сумасшедшую зигзагообразную линию, будто сердце билось в пяти разных ритмах одновременно. Датчик температуры зашкаливал, показывая 45 градусов и продолжая ползти вверх.

— Не может быть! — молодой врач-реаниматолог Игорь отшатнулся от монитора, будто тот ударил его током. — Смотрите! ЭЭГ… полная тишина. Мозговой активности нет! Но он же дышит! Смотрите, он дышит!

В центре этого ада, на реанимационной койке, лежал мужчина лет сорока. Его тело было покрыто ярко-багровыми пятнами, которые не просто видны — они, казалось, светились изнутри адским огнем, пульсируя в такт безумному ритму сердца. От его кожи поднимался едва заметный дымок, словно он тлел изнутри. Воздух над ним колыхался, как над раскаленным асфальтом.

Главный врач отделения, Виктор Петрович, седовласый мужчина с лицом, видевшим всякое, сжимал в дрожащих руках распечатку анализов. Его взгляд метался между бумагой и умирающим — нет, не умирающим, а исчезающим — пациентом.

— Все анализы… — его голос, обычно такой уверенный, срывался на шепот. — Все в норме! Вы слышите?! Абсолютно! Лейкоциты, вирусы, бактерии – ничего! Ноль! Это… это похоже на молниеносную чуму, но ее возбудителя не существует! Этого не может быть! Организм… он просто… сходит с ума сам по себе!

Санитарка, пытавшаяся сменить капельницу, вдруг вскрикнула и отпрянула, роняя металлический поднос с грохотом, оглушительным в этой давящей тишине.

— Он… он горячий! Через перчатки! — она трясла обожженными пальцами, на которых уже проступали волдыри.

Внезапно пациент, который секунду назад был в полубессознательном состоянии, с нечеловеческой силой вскинулся. Его спина выгнулась в неестественной дуге, кости хрустнули. Его обугленная, дымящаяся рука с мертвенной хваткой впилась в рукав халата ближайшей медсестры Анны. Глаза пациента были выпучены, в них — не просто боль, а вселенский, первобытный ужас, увиденный за гранью реальности. В них отражались не огни реанимации, а какая-то бездна.

— Они… в стенах… — его голос был хриплым, чужим, словно скрипом ржавых петель. Каждое слово давалось ему невероятным усилием. — Смотрят… Шепчут…

Его взгляд остекленел. Рука разжалась и упала на простыню, оставив на белом халате Анны черный, обугленный отпечаток пальцев. Он испустил последний, хриплый вздох, и тело обмякло.

И тогда началось самое чудовищное.

Цвет стремительно уходил из его тела, словно кто-то выдернул пробку, и жизнь стекала, как вода. Ярко-багровые пятна бледнели, становились пепельными, затем серыми. Процесс занимал секунды. Его плоть, его кости, его одежда — всё теряло цвет, текстуру, форму. Тело не разлагалось. Оно… обесцвечивалось, становясь блеклым, как выцветшая фотография, а затем превращаясь в однородную серую пыль.

Врач Игорь, потрясенный, машинально сделал шаг вперед, его ботинок задел край койки.

Тело, словно пепельная скульптура, не выдержав легкого сотрясения, рассыпалось. Бесформенная серая груда осела на простыне, а часть ее, поднятая движением воздуха, медленно осела в гробовой тишине, похоронив под собой и тело, и все надежды на объяснение. На койке осталось лишь темное, сажистое пятно да призрачный запах озона.

В реанимации воцарилась оглушительная тишина, нарушаемая лишь прерывистыми вздохами и тихим щелчком выпавшей из ослабевших пальцев Анны медицинской карты. Они видели смерть. Но такую — нет. Это была не смерть. Это было стирание.

Следующим вечером воздух над городом сгустился, наполненный не прошедшим дождем и тревожными ожиданиями. К главному входу Городской больницы №3, резко выделяясь на фоне тусклых уличных фонарей, подкатил матово-серый фургон Лебедева. Он остановился с тихим шипением пневматики, и его задние двери распахнулись еще до полной остановки.