Екатерина Попова
Секреты Бессмертных

Глава 1. Билет на ветер

Я никогда не считала себя героиней – скорее тихой обитательницей книжных полок и чужих судеб. Мой городок – один из тех, что держат в себе привычку размеренного дыхания: свет из окон, запах пирогов в переходной кухне, знакомые лица, шаги на мостовой, которые ты можешь прочесть как открытую книгу. Люди здесь не любят резких движений; я – почти такой же: работа в маленьком книжном магазине, вечера с чаем и одной хорошей книгой, разговоры с мамой по выходным, редкие встречи с Мариной, которая, кажется, родилась на полном ходу и никогда не умела тормозить.

Но билет лежал на моём столе, и он не был просто бумажкой. Он был решением, встряхнувшим все мои привычные рассуждения. «Салем», – написано в строке назначения, и внутри этого слова было столько символики, что сердце сжалось от смешанного чувства боязни и радости.

Марина звала меня уже давно. Она представляла нам приключение как несколько дней разворота: «Наташ, мы увидим настоящие ведьмовские дома, музеи, атмосферу – это будет идеальная перезагрузка!» Она делала это с тем видом, как будто перезагрузка – это кнопка на кофемашине. Я сомневалась до последнего: билеты, перелёт, зарубежье – всё это было выходом из зоны комфорта, и я училась доверять ей не сразу. Но однажды я поняла, что больше устала не от привычки, а от её тягучей безопасности. И тогда согласилась.

Провинция выглядит особенно большим миром следующим образом: всё, что нужно – в шаговой доступности, и вместе с тем весь мир кажется за стеклом. Я работала в книжном магазине, где книги пахли старыми страницами и черным чаем. Каждый день я удобно оборачивала страницы чужих жизней, позволяла им разворачиваться и закрывала за собой последнюю главу чужой судьбы, прежде чем спрятать книгу на полку. Моя жизнь была аккуратно уложена: несколько бесконечно безопасных маршрутов, которые можно было пройти с закрытыми глазами. И билет стал первым чувством того, что я готова открыть глаза.

Утро отъезда было похоже на начало спектакля, где все костюмы висели на вешалках, а я не помнила, в какой роли должна играть. Мама готовила обед с таким видом, будто выпроваживала меня не в отпуск, а на чужбину в далёкую страну: «Береги документы, не теряй голову, звони, когда приедешь». Я затолкала в сумку книжку – старый роман, который всегда со мной, на всякий случай. Марина же прибыла как ураган: слегка взъерошенная, с рюкзаком, в котором, казалось, помещался целый мир.

– Ты выглядишь усталой, но счастливой, – сказала она, провожая меня на платформу. – Это лицо приключения. Ты его береги.

Я заснула в самолёте так легко, будто взяла с собой сон, который ютились под крыльями. Проснулась от того, что Марина трясёт меня за плечо: «Мы в Бостоне, Нат. Просыпайся!» На иллюминаторе – серая гладь Атлантики, затем светлые заплаты холмов, и я впервые увидела американскую землю не через новостей экран, а в живом, тряском и теплом движении.

Бостон встретил нас серым небом и шумом города, где архитектура переплетается с историей как в нитке, закрученной в узор. Мы не задерживались: автобус до Салема ждёт, и каждая минута, потраченная зря, казалась словно краденая у приближающегося чуда. Впервые я ощутила, как свободно дышат большие города – их воздух другой: в нём таится старина и современность одновременно, запах кофе переплетается с морским бризом.

Салем встретил нас ветром, который пробегал по улочкам, будто пытаясь вымести следы современности и открыть старые, деревянные пороги. Первые дома выглядели так, будто их только что разбудили: резные карнизы, старые балки, и тонкая морщинка времени, прочёрченная на каждой фасадной доске. Здесь, рядом с набережной, чувствовался запах моря: соль, водоросли, и старые истории, которые словно барабанили в стенах и не давали покоя.

Я помню первое прикосновение Салема к моему настроению – оно было тихим, но настойчивым. Туристы ходили группами, с фонариками и брошюрами, гиды рассказывали те же грустные и гордые легенды о 1692 годе – год, который врезался в город, как клеймо. В каждом здании была надпись: «Здесь жили…», «Здесь судили…», и я понимала, что история здесь не просто тема для туристов, она – плоть города. Пожалуй, это и было главным: Салем выдыхал прошлое, и оно отвечало вздохом ветра.

Мы заселились в маленькую гостиницу недалеко от Peabody Essex Museum – место, которое я ждала, как ожидание встречи с автором любимой книги. Музей был основан в конце XVIII века (его прародители – в 1799 году), и внутри его витали коллекции, привезённые с дальних стран; я чувствовала, что каждая вещь здесь несёт свою судьбу. Но меня больше манила не коллекция музея, а уличная жизнь: люди, кафешки, вывески с кривыми буквами, и, конечно, история ведьм, которая висела, как полотно, над всем городом.

Первый вечер в Салеме был холодным и прозрачным. Мы пошли на вечернюю экскурсию – тот самый «вечерний маршрут», где гиды в костюмах поведали о событиях 1692–1693 годов, о судах, обвинениях, печали и страхе. Они говорили о ведьмах так, как будто в их голосах был отзвук проклятия и сожаления. Я слушала взахлёб, как слушала когда-то рассказы старших, которые умели переплетать факты и легенды в аккуратную, но тревожную ткань.

Проходя мимо Witch House – Corwin House, единственного здания в Салеме, сохранившего прямую связь с эпохой процессов, – я остановилась. Дом выглядел мрачным и величественным одновременно: его скелет из тёмного дерева и острые углы не спорили с современностью, а как будто заявляли о себе как о свидетельстве более жёсткого прошлого. На табличке было написано, что дом датируется серединой XVII века; что в нём жил Джон Корвин, судья, связанный с делом о ведьмах. Мне вдруг захотелось заглянуть внутрь, прикоснуться к стенам, которые знали шёпоты тех, кто жил задолго до нас.

И именно здесь – на узкой мостовой перед домом с его тяжёлыми ставнями – я увидела его впервые.

Он стоял в тени, почти на границе света и тьмы, и выглядел так, будто время обошло его стороной. Его рост был немного выше среднего, плечи – ровные, движения – экономные, как у тех, кто никогда не спешит зря. Его лицо было сложно описать: в нём сочетались молодость и какая‑то застывшая мудрость, как будто он знал, что будет и после нас. Волосы тёмные, уложены небрежно; пальто – простое, но от него не отвлекали детали. Самое странное – его глаза: они были глубоко тёплыми и холодными одновременно, как море, которое светит и дышит ночью.

Он не говорил ни слова. Его взгляд скользнул по группам туристов, затем застыл на мне. Это было короткое, почти непроизвольное соприкосновение – взгляд, который задел меня глубоко, будто эти глаза могли читать страницы, не прикасаясь к ним. Я почувствовала лёгкое головокружение, как от сильного запаха, который неожиданно появляется и исчезает, оставляя за собой эхо.

Марина, как всегда, не заметила ничего стоящего: она уже обсуждала, в какое кафе зайти завтра, и вела меня дальше, по направлению к набережной. Но мысль о нём осталась со мной. Она как тень: не громкая, но постоянная. Я несколько раз оглянулась, и он уже не стоял там, где был, словно растворившись в тёмных воротах старого дома.

Вечер наполнялся звуками: где‑то далеко отголоски музыки, смех туристов, шаги по булыжной мостовой. Я шла и думала о том, как часто в наших жизнях появляется человек, который никак не объясняется – просто появляется, и всё начинает изображать другую картину. Это было не похоже на давно знакомое притяжение; это было странной искрой, которая не объясняется логикой.

Мы засели в маленьком кафе на углу, где стены украшали старые фотографии и карты. Я заказала чай, Марина – латте, и мы тихо обсуждали планы на завтра: музей, прогулка по набережной, экскурсия на Gallows Hill. О том, что на этом холме в 1692 году происходили казни, гиды говорили с той же отрешённостью, с какой рассказывают о природных особенностях: факты, выверенные и понятые. Мне вдруг стало как‑то неспокойно от того, что мы, туристы, ходим по местам, где были чьи‑то последние вздохи, и делаем это с лёгкостью, словно листая страницы чужой книги.

В тот вечер, когда мы шли обратно мимо Witch House, я увидела на уголке старой лавки маленькую табличку с надписью: «1692». Она была невелика, но в простоте своей выглядела немилосердно тяжёлой – как напоминание о том, что прошлое здесь не исчезает. Я коснулась холодного железа таблички пальцами, и в голове мелькнула мысль: у каждого города есть своё хранилище памяти, и иногда оно открывает двери тем, кто не боится войти.

Я лёгким движением заслонила рукой лицо от ветра и представила, что мой приезд – это больше, чем отпуск; что это ступень в книге, где слова ещё не написаны, а я держу ручку. Ветер пробежал по моей коже, и где‑то в конце улицы показалась фигура – в тени, на границе света и тьмы. Мои пальцы непроизвольно сжались вокруг горячей чашки. В этот момент в голове пронеслась одна простая мысль: иногда истории приходят не тогда, когда их зовут; они приходят тогда, когда мы, наконец, готовы их услышать.

И я подумала: возможно, я готова слушать.

Глава 2 – Тени на мостовой

Утро после встречи было прозрачным и холодным, как стакан лимонада, оставленный на жарком подоконнике: всё казалось ярче и одновременно нежнее. Настя проснулась раньше, чем обычно, с тихим ощущением, будто где‑то в груди у неё посеяли маленький светильник – не тревогу и не волнение, скорее любопытство, которое щекотало и подталкивало к действию. Она сидела на кровати с телефоном в руках, пересматривая фото с прошлой ночи, и каждое изображение как бы помнило тёплый свет фонарей и ту одну улыбку, которая мелькнула в толпе. Улыбка Ноа.

Марина уже топтала чужой кофе на кухне маленького мотеля, где они остановились. Её энергия была тем магнитом, который вытаскивал Настю из кровати. – Ну и? – спросила она, не дождавшись, пока та ответит. – Ну и что там? Ты будто влюбилась на углу Джайл-стрит.

– Ты преувеличиваешь, – сказала Настя и постаралась скрыть дрожь в голосе. Но голос Маринки прозвучал как колокольчик: честный, громкий и лишённый лжи.

– Как будто, да, – смеялась Марина. – Он был настолько кинематографичным, что я почувствовала себя в фильме. Ты же знаешь, я за такое голосую.

Они спланировали день просто: ранний завтрак, затем – музеи и экскурсии по историческому центру, в том числе визит в маленькую книжную лавку, которая, по отзывам, хранила редкие издания о Салеме и его мрачной истории. Настя любила такие места: запах старой бумаги, тихие шаги, полки, словно маленькие леса, полные историй, в которых можно заблудиться.

Книжная лавка оказалась ещё чарующeе, чем ей представлялось. Дверь с резной ручкой заскрипела, как будто приветствуя гостя, и внутри было немного прохладнее – воздух был пропитан шелестом листов и терпким ароматом чернил. Настя сразу вдохнула глубже и почувствовала то привкусное спокойствие, которое бывает только в библиотеках. Марина уже рыскала между стеллажами, пересылая ей смешные кадры в мессенджере.

– Смотри! – крикнула она, показывая на небольшую полку, где лежали альбомы с фотографиями старого Салема. – Тут столько всего, можно взять несколько на память.

Настя бродила между стеллажами, касаясь корешков пальцами, пока не заметила книгу, обложка которой была исписана золотыми завитками. Она тянулась к ней, когда рядом раздался тихий, ровный голос: – Она хорошая находка.

Она обернулась и на пару секунд застыла: Ноа стоял у другой полки, как будто никуда не уходил. Его появление не казалось устрашающим – скорее естественным, хоть и странным. Он был одет просто: тёмный плащ, рубашка без ярких деталей, и взгляд, который ассоциировался у Насти с тем самым обещанием – тонким и манящим. Он помнил её. И это было неприятно и приятно одновременно.

– Да, – ответила она, пытаясь не выдавать удивления. – Я только что собиралась взять её. Там много фотографий и старых заметок.

– Берите, – сказал он, но его голос был мягким. – Там есть и малоизвестные материалы о делах XVII века, которые редко попадают в другие сборники.

Он сказал это так просто, что в Насте снова вспыхнул вопрос: как он мог знать? Но ответ, скорее всего, был прост: он любил историю. Или – думала Настя с неосознанной долей фантазии – он знал гораздо больше, чем позволял показать.

Марина, заметив их общение, подошла, хлопнув Настю по плечу. – Видела! – сказала она с самодовольной улыбкой. – Это он! Ты знала? Ты встретила принца из киноленты!

– Прекрати, – отмахнулась Настя, но жар в её щеках оставался. Она положила книгу в сумку и пошла к стойке, чтобы спросить у владельца о древних гравюрах. Ноа оказался рядом, и их взгляды снова встретились.

– Вы здесь одна? – спросил он.

– Нет, с подругой, – ответила Настя. – Мы в отпуске.

– Отпуск – это хрупкая вещь, – сказал он, и смотрел не на неё, а в сторону. – Он позволяет нам видеть то, что обычно скрыто.

Его слова звучали, как загадка, и она удивилась тому, как легко они ложились на её мысль. Она чувствовала, что он не просто романтик или странник: в нём было что‑то глубже. Но прежде чем она успела спросить что‑то прямее, он уже отошёл к другому стеллажу, оставив за собой слабый аромат, который Настя не смогла идентифицировать – смесь прохлады и тонкой горечи.

Весь день проходил в лёгком тумане: экскурсии, рассказы, гул толпы, и везде – тень его присутствия. Он появлялся неожиданно: на выставке об охоте на ведьм, когда Настя просто проходила мимо витрины; на площади у старой ратуши, когда они с Мариной пили горячий шоколад; он словно был везде, но никогда полностью не приближался. Это присутствие больше подогревало любопытство, чем пугало.

В полдень они попали на небольшой уличный рынок, где торговцы продавали всё от пряностей до амулетов и реплик талисманов. Марина, как обычно, забрала центр внимания, торгуясь и предлагая смешные варианты, а Настя с интересом смотрела на мелкие безделушки и случайно касалась одного амулета – небольшой серебряной подвески в форме луны. Она сжала его в ладони, и вдруг кто‑то рядом произнёс её имя мягко, почти шёпотом.

– Настя.

Она обернулась и застыла: Ноа стоял поодаль, с книгой под мышкой и взглядом, который теперь казался наиболее внимательным. Он подошёл ближе, но не слишком, сохраняя дистанцию. Его движения были безупречны, как отточенные привычкой. На солнце его кожа казалась более бледной, чем у окружающих, и это почему‑то заставило Настю почувствовать тепло и холод одновременно.

– Не думала, что ты появишься здесь, – сказала она, хотя на самом деле думала ровно об обратном.

– Я люблю такие места, – ответил он, улыбнувшись слегка. – В них легче слышать истории.

– Ты – из Салема? – спросила Настя, и вопреки себе внезапно добавила: – Ты хорошо говоришь о городе.

– Нет, – сказал он, – я живу здесь достаточно долго, чтобы считать его домом. Но мой дом – не всегда то место, где кровать. Иногда это место с памятью.

Его слова снова оставили в Насте лёгкое недосказанное ощущение. Её мир, с его рутиной и мягкими привычками, не позволял быстро подключаться к людям, которые умели говорить такими фразами. Но этим и притягивались такие, как Ноа: в их речах всегда читалась глубина, которой не хватало её повседневности.

С заходом солнца город стал другим: фонари бросали длинные тени, уличные музыканты распевали медленные мелодии, и Настя чувствовала, как мир вокруг сжался до нескольких метров – туда, где они шли с Мариной. Они зашли в маленькое кафе, где стены были обвешаны старинными фотографиями, а меню написано мелом на большой доске. Уютный уголок у окна казался идеальным для двух подруг, но Настя уже знала, что сегодняшний вечер может быть иным.

Неожиданно дверь кафе отворилась, и холодный ветер внёс с собой запах поздней осени. Ноа вошёл, не заметив сначала их, и сиденье напротив освободилось так, словно преднамеренно. Он сел на небольшом расстоянии и остановил взгляд на Насте, не нависая, не требуя, просто наблюдая. Его присутствие не было навязчивым и тем не менее отчетливо доминировало в пространстве. Марина шутливо помахала ему рукой, приглашая присоединиться, и он тихо улыбнулся в ответ, словно соглашаясь лишь наполовину.

– Присоединюсь на минутку, если не против, – сказал он, не спрашивая.

– Конечно, – ответила Марина, – но только если ты любишь пироги с яблоками.

Он улыбнулся с легкой иронией и сказал, что любит почти всё, что предлагает этот город. Разговор завязался легко: он знал названия мест, о которых женщины спрашивали, он рассказывал о старинных домах, о людях и привидениях так, как будто читал не только путеводитель, а целую книгу воспоминаний. Настя слушала, и с каждым его словом перед ней вырисовывался образ человека, который видел не только архитектуру, но и время внутри неё – прошедшее, которое оставляло отпечатки на дереве, на стенах, на лицах.

– А как же Россия? – спросил он вдруг, его взгляд стал мягче и внимательнее. – Ты сказала, что оттуда. Какой город родной для тебя?

Её ответ выпал из неё легко: маленький провинциальный город, книжный магазин, мама, вечерние прогулки вдоль реки. Он слушал внимательно, не перебивая, и это было редкостью: люди обычно ждали своей очереди заговорить, чтобы сказать что‑то остроумное. Он не был тем, кто стремился заполнить паузу словами.

– Ты скучаешь? – спросил он, когда она описала простую радость купленного кофе на перекрёстке.

– Иногда. Но я думаю, скучание – это нечто, что тянет нас назад и вперёд одновременно, – сказала Настя, и сама удивилась своей прямоте. – Я уехала, чтобы увидеть что‑то, что не помещается в моём городе.

– И ты нашла, – произнёс он и посмотрел так, что ей показалось, что он видит какое‑то её желание. – Или, может быть, что‑то нашло тебя.

Эти слова звучали как приглашение и как предупреждение. Настя почувствовала, как её сердце отступило и тут же вышло на встречу. Для неё было важно одно: он был загадкой, и она хотела разгадать её, но при этом боялась, что разгадка изменит всё до неузнаваемости.

Когда они вышли на улицу, ночь уже полностью воцарилась над городом. По мостовой гуляли пары, кто‑то возвращался с ужина, а где‑то вдалеке слышалось тихое гудение живой музыки. Ноа предложил проводить их до небольшого памятника, который, по его словам, хранил одну из красивейших тайн города. Настя согласилась почти автоматически – и снова думала, что это решимость или глупость. Марина, смеясь, подталкивала её вперёд.

Подойдя к памятнику, Настя заметила, что Ноа остановился и прислушался, как будто к звукам, недоступным другим. Его лицо сморщилось от едва заметной боли, и он на секунду закрыл глаза. Он быстро воспрянул, будто отгоняя что‑то невидимое, и ударил себя по левой руке.

– Всё в порядке? – спросила Настя, искренне обеспокоенная.

– Да, – он улыбнулся, но в этой улыбке снова появился холодок. – Просто иногда звуки становятся слишком громкими.

Она не знала, поверить ли этому. Но для неё самой его уязвимость казалась мостом: мостом, по которому можно было перейти от любопытства к участию. Настя почувствовала, как тянется рука – и, почти инстинктивно, коснулась его запястья. Кожа была на удивление прохладной, как поверхностный слой льда, но в этом холоде не было пустоты: было ощущение живой силы, глубокой и устойчивой. Это прикосновение спроецировало в неё цепочку образов – ночи, старых домов, свечей, незнакомых слов на языках, которых она не знала.

Ноа не отдернул руку. Он посмотрел на её ладонь с тихой благодарностью и сказал: – Спасибо. Это редко.

Она улыбнулась в ответ и сама удивилась, как просто ей было это сделать. В ту ночь она возвращалась в мотель с бесчисленными мыслями: о книгах, о памятниках, о мелочах, которые складывали его образ. И ещё – о той странной прохладе, которую она почувствовала под кожей. Это было знаком, неотчетливым и манящим, как письмо, написанное карандашом на старой бумаге.

Настя не знала тогда, что этот знак – первое прикосновение к тому, что изменит всю её жизнь. Она не знала, что холод в его коже скрывает бесконечность лет, и что улыбка, которая ей казалась приглашением, – лишь проблеск истории, которую ему ещё предстоит ей открыть.

На заднем плане, в тихом уголке её сознания, лежала мысль: некоторые истории начинаются с книги, другие – с прикосновения. Её история – начиналась с обоих.

Глава 3 – Первые тени Салема

Короткое описание: Настя и Марина углубляются в атмосферу Салема: музеи, старые дома, тематические кафе. Настя случайно встречает Ноа в маленьком книжном магазине – их разговор растёт от вежливого до испепеляющего притяжения. Ночь приносит первые тревожные знаки: шёпоты на ветру, чувство, что за ними следят.

Утро выдавало один из тех ясных сентябрьских дней, когда воздух в Новой Англии кажется вычищенным до прозрачности. Салем, просыпаясь, распахнул свои окна – деревянные ставни, вывески в готическом стиле, аромат корицы и жареного яблока, доносящийся из пекарни на углу. Настя шла медленно, будто хотела запомнить каждую деталь: узоры на кирпичных фасадах, наклоненные друг к другу мирные дома, детей, выгнавших кота из витрины. Всё здесь казалось постановкой, но постановкой, в которую Восток США вложил душу – старину, злую и тёплую одновременно.

Марина шла рядом, и её разговоры, как всегда, не давали Насте уйти в себя. Она рассказывала про кофейню, где они могут выпить латте с пряностями, про магазинчик с амулетами, в котором, по её словам, продаются "настоящие старинные штуки", и про вечернюю экскурсию, которую не стоит пропускать. Настя улыбалась и отвечала короткими фразами: она чувствовала себя наполненной ожиданием, лёгким и новым, как будто вокруг неё распускались бутоны неизвестных эмоций.

Первым пунктом была историческая экспозиция в доме, который когда-то принадлежал некоему судье – тот самый, от которого в легендах осталась бессонная тень. В музее пахло воском и старой бумагой. Экскурсовод, сбитый с толку капюшоном времени, рассказывал с таким энтузиазмом, будто хотел искупить грехи прошлого, и слушатели, окружившие его, то и дело перешёптывались о казнях и о том, как легко поверить в чудовище, когда рядом слишком много страхов.

Настя слушала, но больше смотрела. Она возвращала в себе переживания тех, кто был когда-то тут, и чувствовала смешение жалости и лёгкого ироничного удивления: люди всегда требовали виноватого, и чаще всего им приходилось стать им, чтобы удовлетворить свой страх. Её корни – в другом мире, менее трагическом в масштабах, но похожем по сути: в её маленьком городке тоже были свои истории, свои "видимые и невидимые" вещи, которые жители любили и боялись одновременно. Теперь, оказавшись здесь, она понимала, как легко переносится это старое чувство на новое место.

После музея последовал китобизнес – маленький, тесный, с деревянными лестницами и запахом клея. Настя и Марина вошли по наитию. Полки в магазине казались живыми: книги в тяжёлых переплётах, плотные мемуары, заметно потрёпанные тома о морских путешествиях и одно помещение, где аккуратно лежали труды по истории оккультизма. На самой дальней полке – между старой трактовкой "Мифов Северной Америки" и сборником колыбельных песен – была тонкая книга с кожаной обложкой. Настя потянула её как будто не поднимая голову: в этот момент время растянулось.

– Ты её берёшь? – тихо спросила Марина, глядя на Настю.

– Хочу посмотреть, – прошептала Настя, и её пальцы уже держали книгу. Она прочитала название – старое издание, датированное началом XIX века, с заметками на полях. Это была книга о легендах Новой Англии и о людях, чьи жизни переплетались с нечеловеческим.

Когда Настя повернулась, чтобы подать книгу Марине, перед ней уже стоял мужчина.

Он не казался походящим на того, кто работает в лавке. Его пальто было тёмного, глубокого цвета, словно поглощавшего свет. Волосы – густые и тёмные – были аккуратно уложены. Черты лица – правильные и чуть отрешённые – заставили Настю на мгновение забыть, как дышать. Он улыбнулся, коротко и спокойно, как будто это была форма приветствия, которой он пользовался очень давно.

– Она хорошая находка, – сказал он тихим голосом. Его произношение было чистым, без акцента, но с какой‑то странной выдержкой: будто он думал о словах, прежде чем позволить им выйти. – Редкие заметки, интересный почерк у предыдущего владельца. Если позволите – могу показать, где у нас есть ещё подобные издания.

Несколько раз Настя успела заметить, как его взгляд зацепился за её руки. Это было не пристальное изучение – скорее любопытство, которое проглядывало сквозь вежливость. Она почувствовала лёгкий холодок в ладонях, но объяснила это себе усталостью и прохладой ввечера. Впрочем, в её груди уже распускалось то самое странное возбуждение – не страх, а скорее любопытство, живое и тёплое.

– Спасибо, – ответила она. – Я… просто люблю собирать такие вещи.

– Я тоже, – произнёс он и сделал небольшой жест, словно предлагал сопровождение. – Меня зовут Ноа.

Имя легло на слух как мелодия – мягкая и уверенная. Настя назвала своё, и Марина, не отрываясь от витрины, удивлённо фыркнула: – О, какой романтик, прямо как из книги.

Ноа улыбнулся снова, на этот раз чуть шире, и предложил чашку кофе – в той же лавке, где за углом стоял маленький столик для постоянных клиентов. Он говорил плавно, избегая лишней торопливости. Разговористы Марина, как всегда, с радостью распалась на подробности местных кафе и тёплых кексов; Настя же слушала внимательнее, ловя в речи Ноа тонкие намёки.

Он знал больше, чем мог знать турист; упоминал фамилии, факты, которые не встречались в путеводителях. Говорил о судебных документах, о переписках, которые хранились в частных архивах, о мелких, казалось бы незначительных деталях – свечах, которые не тушились, и о письмах, написанных во время ловчего шторма. Его знания были не просто фактологическими: в них была страсть, личный интерес, как будто он берег истории, бережно и трепетно, словно это были вещи, что нельзя потерять.

– Ты часто бываешь здесь? – спросила Настя, пробуя кофе. Он предложил кардамон и чуть больше молока, и напиток обжёг язык приятной горчинкой.

– Интересуюсь, – ответил он уклончиво. – Многое для меня связано с этим городом. Но не только с городом – с людьми и их историями.

Разговор тек, и чем дольше они говорили, тем меньше Марина замечала тишину между ними; она утеряла интерес и ушла в разговор о том, какие фотографии можно сделать у маяка. Но Настя осталась и чувствовала, что между ней и Ноа возникает невидимая нитка: лёгкость в его взгляде, едва заметный наклон головы, когда он слушал. Иногда, когда его глаза задерживались на её лице, Настя ловила себя на том, что в груди что‑то дергается, как за ниточку. Она никогда прежде не встречала такого внимания – не того навязчивого, что пугает, а именно того, которое будто видит глубже, чем внешность.

Разговор плавно скользнул к книгам, к музыке, к тем вещам, которые делают роль человека человеком. Ноа рассказывал о книгах, которые уводили его в детство. Он говорил так, будто помнил времена, когда такие книги писали от руки и вкладывали в них частичку души. Иногда его взгляд становился далёким, и Настя ловила лёгкую печаль, которую он не называл словами.

В какой‑то момент на горизонте небо смутилось – тучи, как будто набежавшие из ниоткуда, поглотили свет, и воздух стал холоднее. Настя заметила, что Ноа с лёгким беспокойством приподнял воротник пальто, хотя вокруг ещё не было ветра. Он посмотрел на улицу, затем на часы на стене, и снова на неё.

– У тебя есть планы на вечер? – спросил он ненавязчиво. – В городе иногда проходят… мероприятия. Нечто, что привлекает людей с чуткостью к истории.

Настя почувствовала, как её сердце пропустило удар. Ответ был почти автоматическим:

– Нет. Марина, наверное, в какой‑то фотопрогулке. А я… останусь в городе.

– Тогда, – сказал Ноа, – если хочешь, я могу показать одно место. Неторопливо, – он улыбнулся, – и не по экскурсионным тропам.

Сомнение тут же подсыпало зерно страха. Марина в паре шагов от них, захваченная разговором. Настя взглянула на свою подругу: Марина махнула рукой, словно одобряя план и списывая всё на очередную героическую затею. Решение сложилось само собой, как будто оно было уже принято кем‑то сверху: она кивнула.

– Хорошо, – сказала Настя тихо. – Покажи.

Они вышли обратно на улицу, и она сразу ощутила разницу: воздух стал острее, цвета – сочнее. Ноа вел неспешно, выбирая тропки, которые далеко не были отмечены на карте. По дороге он иногда касался её локтя, неуместно нежно, словно проверяя, где кончается её пространство и начинается его. Настя отчётливо ощущала прикосновения – не тёплые и не холодные; они оставляли за собой лёгкий след, как след от росы.

Они дошли до узкой улочки, к старому саду, который был скрыт от посторонних глаз высокой каменной оградой. Ворота скрипнули, открывая вид на небольшой двор, где росли старые яблони и клумбы с немыми травами. Центром двора была скамья, покрытая резными узорами. Здесь было почти безлюдно – только шорох опавших листьев и редкие шаги прохожих.

Ноа сел на скамью и положил руки на колени. Он взглянул на Настю с той самой тихой серьёзностью, которая теперь стала ей знакома.

– Я хочу показать тебе это место не потому, что оно красиво, – сказал он, – а потому что в нём есть память. Мы, люди, часто забываем про то, что было до нас. Но память остаётся в камнях, в корнях деревьев, даже в книгах. Иногда она приходит к тому, кто готов слушать.

Настя молчала. Сейчас она услышала ветер по‑особому – как будто в нём были голоса. Она не знала, что это значит, и не готова была задать вопрос о том, каким образом он оказался в этом городе и что именно удерживает его здесь. Она хотела только быть рядом.

Ночь опускалась быстро. Фонари зажглись, но их свет казался непривычно рассеянным. На последнем изгибе улицы показался силуэт – фигура, высокая и напряжённая, и Настя вдруг испытала ощущение, как будто в воздухе кто‑то встряхнул невидимую занавеску. Шёпоты ветра усилились и пропали, оставив после себя лишь лёгкое предчувствие. Ноа встал, и в его взгляде мелькнула тень.

– Тебе лучше вернуться к Марине, – сказал он внезапно. Его голос не был распоряжением; в нём была забота, но скрытая тревога. – Здесь иногда не совсем… спокойно.

Она открыла рот, чтобы возразить, но в тот же момент из глубины улицы донёсся громкий звук – не скрежет, не шаги, а нечто среднее между ним и вздохом. Настя почувствовала, как кровь в висках стучит быстрее. Она обернулась и увидела, что в тёмном проулке что‑то движется – разом и беспокойно.

Ноа повернулся к тени, ирончно сжал губы. Его пальцы сжали её руку – не сильно, но так, что это было ощутимо. В его глазах заиграл другой свет, и Настя поняла – не тот человеческий, который она видела до сих пор. Что‑то древнее и осторожное. Он шагнул вперёд, и в его походке не было обычной усталой человеческой неуклюжести: там был тот, кто умеет ждать и действовать так, как того требует ситуация.

Тень замерла, затем расплылась, и всё вокруг снова будто вздохнуло. Сам по себе момент длился секунду, но оставил после себя шрам: Настя осознала, что видит Ноа другим. Он был защитником, но это слово звучало слишком бытово для того, что теперь занимало её мысли.

– Беги к Марине, – повторил он, и в его голосе теперь уже не было сомнений.

Она не спорила. Ответила кивком и стремительно побежала, опираясь на чувство направления, которое только что казалось ей чужим. Когда оглянулась – увидела его силуэт в свете фонаря, неподвижный и одинокий, как статуя. Внизу, вдалеке, где скрывалась их улица, Марина махала рукой и кормила голубей, ничего не подозревая.

Ночь укутала город. Настя шла быстрее, колени слегка дрожали. Её голова была полна вопросов, которые она не умела сформулировать. Но в то же время в груди был какой‑то тёплый огонь – не от страха, а от недавней близости, от прикосновения руки Ноа. Она знала, что не сможет спокойно лечь спать – ночь оставила свои следы, и эти следы имели форму имен и теней.

Уже в гостинице, лёжа в кровати, Настя держала в руках ту самую книгу, которую они нашли в магазине. Она ещё пахла страницами и кофе. С закрытыми глазами она пыталась вернуть в памяти его лицо: профиль при свете лампы, уголки губ, которые упрямо не спешили улыбаться по‑настоящему. И где‑то в глубине сердца возникло понимание: это начало истории, которая уже не будет такой же, как прежде.

Глава 4. Завтрак и отсроченные ответы

Утро в Салеме оказалось другим, чем Настя ожидала. Город просыпался постепенно: ветер шевелил листья на клумбах, в витринах кафе загорался мягкий свет, и по булыжным улицам разносился запах свежеобжаренного кофе. Прямо по соседству с той улицей, где они остановились, было маленькое кафе с деревянными столиками на тротуаре и громоздким, слегка винтажным меню у входа. Марина, как и следовало ожидать, уже размечталась о завтраке с капучино и клубничным тортом, а Настя только пыталась уместить в голове образ Ноа, который всё ещё стоял за фасадом её памяти – призрачный, немного отрешённый, как будто пришедший из другого времени.

– Ты как? – спросила Марина, когда они уселись за стол у окна. – Ты такая… бледная. Может, это вино вчерашнее?

Настя улыбнулась. Неловкость и любопытство боролись внутри неё. Она была не одна в городе, но какое-то чувство приватности исчезло – как будто Ноа оставил след, который можно заметить в каждом отражении витрины.

– Всё нормально, – ответила она. – Просто многое иначе. Салем такой… особенный.

Марина захлопала в ладоши, как обычно, и заказала два капучино и блюдо с французскими тостами. Пока официант носил поднос, Настя глядела в окно. Во дворе напротив группа туристов фотографировалась у старого фонаря, и кто-то кричал о «ведьмах и колдовстве», что вызывало у Насти одновременно улыбку и тёплую тень тревоги.

– Ты так и не рассказала, – продолжила Марина, – откуда вообще ты? Я всегда думала, что ты из Москвы или Питера. А тут – провинция, книжный магазин… Это как по роману.

Настя отложила чашку в руках и позволила себе глубокий вдох. Ей было легче говорить о себе заранее, чем о людях, которых она едва знала. О Ноа – особенно. Но в тот момент она поняла, что нуждается в том, чтобы слова плавно выходили наружу, прежде чем они застрянут в горле.

– Я из небольшого городка, где все друг друга знают, – сказала она. – Там магазин на углу, маленькая квартира, родители… И книги. Я люблю книги. Они как окна в другие жизни.

Марина кивнула, потягивая кофе, и улыбнулась доброжелательно. В её взгляде не было осуждения – только искренний интерес и немного зависти к тому, что Настя могла быть спокойной и уютной.

– Ну и отлично, – сказала Марина. – Но откуда вдруг музыка Салема в твоём сердце? Кто-то убедил тебя махнуть в Америку?

– Ты убедила, – ответила Настя с лёгким уколом. – Ты и твои визы с безумными гугл-картами.

Они засмеялись. День начинался нежно и, казалось, ничто не предвещало того напряжения, которое могло подняться позже. Но внутри Насти что-то ворочалось иначе – словно тихая боль, которую можно было назвать ожиданием.

В кафе вошёл мужчина. Настя подняла глаза автоматически – она узнала его по профилю в тени: высокий, опрятный, в тёмном пальто, который смотрел прямо на неё. Это был Ноа. Он прошёл мимо, не задерживаясь, и сел за столик у окна напротив – так, чтобы его профиль был отчётлив. Его движения были спокойны, как будто каждый жест имел привычну мерность, а взгляд был мягко-напряжённый, изучающий.

Настя почувствовала, как что-то внутри напряглось. Она попыталась не выказывать признаков растерянности, но Марина заметила. Она наклонилась к ней:

– Ты в порядке? Он странно смотрит.

– Да ладно, – ответила Настя, хотя сердце начало биться быстрее. – Просто знакомое лицо.

Ноа поднял руку в полуприветии, не делая шагов навстречу. Его улыбка была тихой, без намёка на бурю, как зеркало в спокойной воде. Когда официант подошёл, он тихо попросил те же тосты и кофе, что и у них. Это было почти театрально – как если бы он подстраивался под ритм их разговора, но оставался в стороне.

Они провели за столиком больше часа, разговаривая о пустяках и памятных местах в Салеме. Марина постоянно добавляла комментарии, набрасывая планы на второй день, а Настя слушала и улыбалась, но в голове крутился один вопрос: почему Ноа снова оказался рядом, и почему это не казалось случайностью?

Когда разговор перешёл к более личным вещам, Ноа вмешался не сразу. Он только слушал, следя за линией её лица, за тем, как она говорила. В какой-то момент, когда Марина ушла в туалет, он наклонился чуть ближе.

– Ты любишь истории, – сказал он тихо, с особенностью, от которой по коже пробежали мурашки. – Не просто книги, а истории, которые делают людей теми, кто они есть.

Настя задумалась. Было странно, как он мог так точно подметить что-то, что она воспринимала как личное. Она почувствовала себя открытой, как книга.

– Я думаю, истории – это зеркало, – ответила она. – Они помогают увидеть себя в других. Иногда – лучше, чем мы видим сами.

Он кивнул, и в его глазах на мгновение промелькнуло что-то, что Настя не сумела распознать. Это было быстрое, почти случайное движение, как тень на воде.

– А ты? Ты когда последний раз была в истории, – спросил он с лёгкой улыбкой, – не читая её, а проживая?

Её сердце вновь дернулось. Он говорил так, будто вопрос не требовал ответа или требовал того, что ей было страшно признать. В её жизни истории чаще всего протекали через страницы книг или рассказы бабушки, которые она слушала в детстве. Но проживать историю – значит становиться её частью, чувствовать её в каждой клетке.

– Не знаю, – сказала она честно. – Может быть, никогда. Но сюда я приехала как раз за тем, чтобы прожить чужие истории. Посмотреть их своими глазами.

Ноа улыбнулся, и в этом вздохе улыбки было столько доверия, что Настя почувствовала одновременно и тепло, и холод: тепло того, что кто-то принимает её такой, и холод – от понимания, что в его принятии есть границы, которые он сам устанавливает.

– Тогда Салем – хорошее место для начала, – сказал он. – Он умеет учить проживать.

Когда Марина вернулась, они ненадолго вернулись к светской беседе, но напряжение, созданное их коротким разговором, висело в воздухе. Настя чувствовала, что Ноа знает больше, чем говорит, и что в этой загадке есть что-то притягательное и опасное одновременно.

После завтрака они отправились бродить по узким улочкам. Салем в это утро казался особенно живым: местные жители готовили свои лавочки, выставляли антикварные книги, а у некоторых домов стояли маленькие композиции с тыквами и сухоцветами – напоминание о времени, когда город готовился к праздникам. Ноа не был с ними, однако его тень словно следовала за ними по городу – то появляясь в витрине, то мелькая за углом, как будто его присутствие было вплетено в ткань улицы.

Они вошли в маленький антикварный магазин с коврами и старинными лампами, и Настя вдруг почувствовала, как её ладонь касается чего-то холодного. Это был том переплетённых писем в кожаном переплёте. На корешке – безликая надпись, как у книг, которые были написаны не только словами, но и жизнью. Она открыла их и почувствовала резкий запах старой бумаги – смесь мыла, дыма и чего-то сладковатого, почти лекарственного.

– Это письмо из другого века, – прошептал кто-то за её спиной.

Она вздрогнула, обернулась, и там был он – Ноа. Его руки были в карманах пальто, и его глаза смотрели на неё так внимательно, будто он видел каждую строчку её лица, как читающий текст. Он не сделал никаких замечаний о том, что она взяла книгу; вместо этого он стоял спокойно, как если бы ожидал, что она сделает это.

– Ты любишь старые вещи, – сказал он тихо.

– Да, – ответила она. – Они хранят память.

Он улыбнулся, и в этом невысказанном согласии было что-то теплое и одновременно непостижимое. Он подошёл ближе, и их пальцы почти соприкоснулись, когда она передала книгу владельцу на кассе. Этот близкий контакт был коротким, но оставил в Насте лёгкое головокружение, как от слишком яркого лампового света.

– Я тебя вижу, – произнёс он вдруг, так тихо, что она сначала подумала, что это просто её воображение. – Не как туриста, не как гостя, а как человека, который ищет.

Её улыбка растаяла, но не ушла. Она не знала, как отвечать на такие слова, поэтому просто кивнула.

– Я ищу историю, – сказала она. – Или, может быть, своё место в истории.

Он кивнул, и в этом кивке было обещание рассказать что‑то, но потом он замолчал и отступил. Этот отказ был странно благородным – как будто он, зная слишком много, считал несправедливым внезапно вливаться в её поток жизни.

Вечером, когда они с Мариной возвращались в B&B, Настя вновь увидела Ноа вдалеке, стоящего у одного из старых мостов, где собирались местные художники. Он смотрел на воду, и отражение его лица дрожало в лунном свете. Настя остановилась, не в силах пройти мимо, и Марина, заметив её растерянность, терпеливо ждала.

– Ты должна решиться, – сказала Марина, когда они подошли ближе. – Ты же сама начала всё это. Если он тебе интересен, надо дать шанс.

Настя посмотрела на Ноа. Он не смотрел в их сторону, казалось, что он был погружён в свои мысли. Её собственные мысли были хаотичны: страх, возбуждение, любопытство, нежность – всё это смешалось в тугой клубок. Она понимала, что этот человек – загадка, и что за разгадкой может стоять не только романтика, но и опасность.

Она сделала шаг – не решительный, а осторожный, как тот, кто впервые идёт по горной тропе, где каждый камень может быть скользким. И всё же шаг был сделан.

– Привет, – сказала она тихо.

Он обернулся. Его лицо в лунном свете выглядело ещё более бледным, чем днём, и в его глазах мелькнули оттенки, которые она не могла быстро распознать. Но на этот раз его улыбка была другой – более открытой, чуть теплее.

– Привет, – ответил он. – Я рад, что ты пришла.

Она заметила, что он говорил по‑английски без акцента, но в его речи были редкие слова, которые казались выбитыми из другой речи – староанглийские обороты, которых её образование не коснулось. Это делало его речь музыкальной, немного чуждой и притягательной одновременно.

– Можем прогуляться? – предложил он.

Она кивнула. Внутренне она была готова к ещё одной загадке. Но ей уже было не так важно, кто он есть на самом деле; ей было важно, как он заставлял её чувствовать – живую, пульсирующую, готовую принять то, что, может быть, изменит её навсегда.

Их шаги отозвались по булыжной мостовой. Ночь в Салеме становилась гуще, но вместе с тем – менее страшной. Было ощущение, что город будто приглашает их стать частью своей тайны.

Конец главы оставляет двери приоткрытыми: у Насти растёт желание знать больше, а у Ноа – желание не спешить открываться целиком. Между ними витает тёплая опасность: не та, что разит сразу, а та, которая медленно оттачивает эмоции, заставляя их переливаться и меняться.

Глава 5: Экскурсия по кладбищу и тёмным улицам Салема

Утро в Салеме началось с легкого тумана, который словно лёгкая вуаль прикрывал старые дома и вывески, делая город ещё более театральным. Настя проснулась раньше Марии, потому что в груди у неё сидело странное нетерпение – то ли от предстоящего дня, то ли от мысли о том, что человек с тёмной улыбкой может снова оказаться поблизости. Она медленно собиралась, перебирая в голове картинки вчерашнего вечера: его взгляд в свете фонаря, мягкая ровность голоса, непонятное ощущение, будто они уже встречались где‑то в другой жизни.

Завтракали они в маленьком кафе на углу, где стены были увешаны репродукциями старых газет и репертуаром викторианских рецептов. Марина заказывала всё подряд, жадно разговаривая о маршрутах и сувенирах, а Настя слушала и пыталась не думать слишком много. Но мысли сами плели узор: вот мы идём по булыжной мостовой, вот он появляется из тени, вот его пальцы касаются моего плеча – и всё вокруг меняется.

Экскурсия по кладбищу была в расписании на полдня. Настя понимала – кладбища бывают разными: одни вызывают тихую грусть, другие – восхищение архитектурой, третьи – странное шевеление в душе. Салемское кладбище оказалось и тем и другим. Мраморные надгробия стояли плотными рядами, ели свисали тёмными занавесами, а между ними тянулись узкие дорожки, по которым стелилась ранняя сырость. Экскурсовод, мужчина средних лет с приятной бархатистой речью, рассказывал истории о фамилиях, запекшихся в этом камне, о трагедиях XVII века и фамильных драмах XIX.

Настя шла рядом с группой, но больше смотрела на небо, на тонкие полоски тумана, пропускающие свет. Она думала, как и зачем люди оставляют на могилах мелкие предметы: заколки, письма в запечатанных пакетах, выцветшие фотографии. Всё это казалось одновременно непреходящим и хрупким – как человеческая память, которая пытается выковать из времени что‑то постоянное.

Они подошли к старому мавзолею, изрезанному резными орнаментами. Экскурсовод прочитал несколько строк из дневника одной женщины – смешалась в голосе печаль, и кто‑то в группе вытер глаза. Настя неожиданно ощутила прилив нежности: за каждой гравировкой – чья‑то жизнь, взгляды, рутинная радость и печаль. Её собственные маленькие проблемы тут казались бесполезными и похожими на детский лепет.

Когда экскурсия подошла к концу, группа расходилась. Марина быстренько купила магнит с изображением старой ведьминской свечи и предложила пройтись по соседним улицам. Настя согласилась, потому что странно было бы отказываться от ещё одного часа атмосферы, но в глубине души ей хотелось остаться в тишине мавзолея ещё хотя бы минуту.

Они шли уже в сторону исторического центра, когда Марина заметила вывеску с объявлением о вечерней реконструкции «салемских событий». «Хочешь?» – спросила она, и в её голосе проскользнуло любопытство. Настя кивнула, но в этот момент она снова увидела его.

Он стоял у края парка, опёршись о холодную ограду, и глядел на окрестности так, будто следил не за музеями, а за чем‑то более глубоким. Он был одет просто: тёмное пальто, шарф, который аккуратно свисал на одно плечо. Но даже скромная одежда на нём была отшлифована таким образом, как будто её выбирали века – неброская, но элегантная.

Настя остановилась, не желая, чтобы Марина заметила её внезапное замершие. Сердце начало биться тише, но глубоким голосом напомнило о себе: настороженно и требовательно.

– Смотри, – прошептала она. – Он снова здесь.

Марина оглянулась и усмехнулась: «Где? Ага, этот мрачный мистер? Он красиво смотрится на фоне старых домов. Думаю, это типаж – просто типаж». Она сделала глоток кофе из бумажного стаканчика и нацепила солнечные очки, будто пыталась заявить миру, что никакой мистики она не боится.

Но Настя знала, что это не просто типаж. Как и в прошлый раз, его взгляд прошил её насквозь; в нём не было обычной любопытности – он был внимательным, почти проникающим. Казалось, он пытался прочитать что‑то спрятанное внутри неё.

Они пересекли парк, и человек в пальто, словно заметив их движение, начал идти в том же направлении. Настя ощущала, как воздух вокруг сгустился. Это была не та физическая тяжесть, что бывает перед дождём; это было ощущение присутствия – холодного и вневременного.

– Может, просто подарим ему шанс познакомиться? – пошутила Марина, но шутка звучала неуверенно.

Когда они оказались ближе, он уже стоял на самой дороге, и его профиль был чётким: правильный нос, губы, которые не торопились улыбаться, и глаза – глубокие и темные, как старое озеро. Он кивнул им, едва касаясь губы выражением вежливой приветливости.

– Добрый день, – сказал он, и его голос звучал так, будто был создан для тех историй, которые читаются под пледом в дождливую ночь. – Вы туристы?

– Да, – ответила Марина, прежде чем Настя успела. – Мы из России. Это её первый визит в Салем.

Он улыбнулся снова – теперь полностью: мягкой, чуть горькой улыбкой. – Приятно. Меня зовут Ноа.

Имя прозвучало просто и одновременно странно знакомо – как будто она слышала его в снах. Настя представилась и почувствовала, как внутри что‑то застучало – и это было не просто волнение от новой встречи. Она слушала, как Ноа говорил о своих любимых местах в городе, о скрытых дворах и уютных кафе, которые бывают только у тех, кто знает Салем не по путеводителям, а по памяти.

– Ты знаешь самые хорошие уголки, – сказала Настя. – Наверное, это должно быть приятно – знать город так, как знаешь дом.

– Знать город – это значит помнить его истории, – ответил он. – А истории любят тех, кто их слушает.

Разговор как будто сам по себе набирал форму: лёгкие вопросы, непринужденные ответы, смешки. Марина между тем засматривалась на витрины и обозревала рынок, как будто тащила Настю в обычную программу дня. Но Настя теперь уже совсем не могла думать о витринах. Она слушала Ноа и ощущала, что каждый его жест – выверенный, каждая пауза – наполнена смыслом.

Когда они стали расходиться, Ноа ненавязчиво предложил: «Если захотите, я могу показать вам одну улочку – там старинная лавка с книгами, которую любят местные. Тихо и уютно».

Марина обрадовалась и согласилась без колебаний – у неё всегда был талант находить выгоду в каждой мелочи. Они направились вглубь узких кварталов, и Настя шла рядом с Ноа, всё еще чувствуя странное притяжение. Но в какой‑то момент они услышали шум с другой стороны улицы: крик, хлопок, тяжелые шаги, которые приближались в их сторону.

Из тени вышел мужчина. Он не был совсем пьян, но в его глазах светилась агрессия, а движения были резкими и неуверенными. Он оглядел группу и, увидев Ноа, напрягся: как будто в его голове зародилась идея, которая только что успела прорваться к поверхности.

– Эй, – проговорил он, подходя ближе. – А вы откуда? Не беситесь ли вы здесь громко? Мы не любим… – Он замялся, слова слипались, воздух становился тяжелее. – Вы не из нашего круга.

Настя почувствовала, как кожа на её руках покрывается гусиной кожей. Человек говорил не с ней, но напряжение было направлено на Ноа, и по тонкой линии на его лице можно было угадать, что Ноа понимал – это не просто случайность. Люди на улице иногда сдерживают что‑то внутри, но тут было видно, что этот мужчина решил выплеснуть своё раздражение именно на них.

Марина, которая до этого легко смеялась, вдруг сжала пригоршню в пакете, её лицо побледнело. «Давайте уйдём», – шепнула она Насте, но Настя не могла оторвать взгляда от этого мужчины. Было странное, почти животное ощущение, что сейчас может произойти что‑то, чего нельзя допустить.

Мужчина сделал шаг вперёд и толкнул Ноа в плечо. Толчок был груб, но в обычной ситуации хватило бы шумного конфликта и, может быть, пары ругательств. Но в этот раз всё стало другим. В тот момент, когда пальцы мужчины коснулись пальто Ноа, воздух изменился. Был звук – тихий, как от натянутой струны, и, словно по команде, всё вокруг притихло.

Ноа не отступил. Его рука, мягко удерживающая плечо, была спокойна, как прозрачная вода. Он посмотрел на нападавшего совсем по‑другому: не с гневом, не с вызовом, а с аккуратной, почти деликатной заинтересованностью. И в глазах его мелькнула искра – не злая, не яркая, но такая, что Настя внутрь себя почувствовала холодок, похожий на дыхание зимы.

Мужчина застыл, как будто слышал чей‑то приказ. Его рука потянулась в неуправляемом жесте, губы зашевелились, но язык словно залип в горле. Ему чуть покосило голову, и он шагнул назад, словно внезапно рассудившись, но взгляд его оставался туманным.

– Всё в порядке, – сказал Ноа тихо. – Уходите.

Мужчина сделал вид, что уходит, но его движения были неуклюжи: он споткнулся о камень и плюхнулся на тротуар. Вокруг образовалась небольшая толпа, люди начали перешёптываться. Никто не поспешил помочь – скорее отступали, как будто боясь прикоснуться к чему‑то, что было не их миром.

Настя стояла, не в силах пошевелиться. Её тело было разделено: одна часть стремилась подойти и помочь опозорившемуся мужчине, другая – тянулась к Ноа, к объяснениям, к тому сладко‑острому чувству, которое он пробуждал. Когда Ноа повернул к ней лицо, она увидела улыбку, но в этой улыбке пряталась усталость.

– Ты в порядке? – спросил он, и тон был таким теплым, что кровь Насти внезапно напряглась до боли.

– Да, – выдавила она. – Да, спасибо.

– Не благодарите, – ответил он чуть в сторону. – Иногда люди сами пугают себя.

Марина всё ещё держалась за неё, и в её взгляде плясали вопросы и страх. «Что это было?» – сказала она, не в силах удержаться.

Ноа взглянул на неё, и в его лице появилось нечто крепкое и спокойное. – Иногда здесь случаются странные вещи. Но обычно они быстро проходят.

Настя чувствовала, что это не полный ответ, но он звучал достаточно мягко, чтобы успокоить Марину. Они шагнули дальше, и улица, словно не знаю, чего бояться, снова начала наполняться звуками: смех вдалеке, возгласы, закрытие дверей лавок. Но внутри Насти всё было иначе: рядом с необъяснимым страхом оживало еще большее любопытство.

– Почему вы не попросили помощи? – спросила она Ноа, когда они оказались в стороне от толпы.

Он помолчал, его профиль был светлее под редким солнечным лучом. – Потому что иногда помощь делает хуже, – сказал он. – А иногда нужно лишь немного времени.

– Время? – эхо этого слова звучало в её голове, и ей захотелось смеяться – за ним должно было следовать простое объяснение, но оно не приходило.

Они вошли в маленькую книжную лавочку, которую Ноа рекомендовал. Внутри было тепло и пахло бумагой и кофе; стеллажи были заполнены томиками в мягких переплётах, между ними стояли мягкие кресла. Хозяин, старик с доброй морщинистой улыбкой, поздоровался и словно узнал Ноа, что-то пробормотав про «давние друзья» и «службы для города».

Настя оглянулась. Всё вокруг было уютно и безопасно, но в её душе осталась трещина любопытства. Она знала, что тот мужчина на улице прежде всего был раздражением, и могла быть тысяча объяснений – пьянство, ссора, болезнь. Но Ноа выглядел как страж, который умеет следить за тем, что мы сами не замечаем. И это знание, казалось, приходило не от его слов, а от самих его движений.

Когда они вышли из лавки, день уже клонился к обеду. Марина пакетировала покупки, смеясь и напевая. Настя шла рядом с Ноа и чувствовала, как тянет ее вглубь – в ту часть жизни, которую она раньше обходила стороной: в загадку, в риск, в возможность быть кем‑то большим, чем просто библиотекарем из провинциального городка.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.