Анна Белинская
Идеальное столкновение

Глава 1.

Ольга

На загорелом безымянном пальце правой руки бледнеет тонкая полоска кожи. От обручального кольца. Интересно, в каком из карманов брюк он его прячет? Вроде не выглядит «первоходцем», а так глупо палится… Однако похвально, что к тридцати пяти годам человек научился не скрывать своих намерений – его глаза в моем декольте.

Сегодня мой пикапер из приезжих. Загар у него шоколадно-бронзовый. Местным с их устойчивой резистентностью к ультрафиолету такого не заполучить при всем желании.

– … я, конечно, с ними долго спорил! – вынырнув из глубокого выреза моего сарафана, усмехается Михаил. Так он представился, а там черт его знает. Разработчик нейросетей в сфере медицины – в это охотно верю. Нудный до страсти. Из тех, с кем легче переспать, чем объяснять почему не хочется. Но внешне хорош – не поспоришь. Привлекательный брюнет, разве что женат.

Любопытно, откуда он. Туристов в городе сейчас много. Середина августа, самый сезон.

А впрочем… какая разница. Сейчас я допью оплаченный им коктейль, покиваю в ответ на истории, которыми Михаил забрасывал меня в течение последнего часа, и помашу ему ручкой. Правило – не связываться с женатыми в свои тридцать я знаю лучше, чем «Отче наш».

Он второй час меня клеит. Оплатил два коктейля.

Интересно, какой у него лимит? Когда я должна была сдаться? После первого выпитого «Мохито» или рассказа про использование искусственного интеллекта в диагностировании онкологии?

Сделав вид, что внимательно слушаю, в очередной раз подставляю лицо навстречу легкому бризу.

Этот пляжный бар – один из любимых. Продуваемый со всех сторон он после заката особенно привлекательный: милые лампочки-бусы, зажжённые над каждым столиком, ненавязчивая фоновая музыка и плавающие в уютных подсвечниках свечи. Даже дешевое паленое пойло из ослиной мочи, которое бармен впаривает за дорогой алкоголь, не портит общего умиротворяющего настроения. Я прихожу сюда не знакомиться, а проветрить мозги, в которых до черта чего нужно проветрить, но по обыкновению симпатичная женщина, потягивающая коктейль в одиночестве, – магнит для таких вот Мишань.

– … вы бы, Ольга, как поступили? Стали бы спорить? – выдернув меня из каравана мыслей, спрашивает Мишаня.

Без понятия о чем он.

– Нет, не стала, – отвечаю обобщённо. – Я давно не спорю просто так. Обычно за это мне платят, – делаю эффектную выразительную паузу. – Я адвокат. По разводам.

Он вскидывает темные брови. Его лицо вытягивается, выглядит – будто к стенке приперли.

Сглотнув, Мишаня отзывается:

– Звучит серьезно и… – хрипло откашливается, – опасно, – растирает шею сзади под воротником белоснежной футболки-поло. – Какая вы, Ольга, интересная девушка. Впервые встречаю женщину-адвоката…

Ну какой милый тридцатипятилетний мудёныш!

Не помню, есть ли в моей сумочке визитка. С радостью передала бы его супруге и помогла бы обобрать неверного до трусов.

Кокетливо пожимаю плечом и, откинувшись на спинку плетеного кресла, забрасываю ногу на ногу.

– Всё когда-нибудь случается впервые, – болтаю льдом в фужере. – Измены… а потом разводы… – ласково, словно душевнобольному завуалированно перечисляю ему дымную перспективу.

– Ну да, ну да… – задушено соглашается Мишаня, отведя бегающий взгляд в сторону.

Делаю глоток коктейля, пряча за фужером улыбку.

Ветер играет с подолом моего легкого, практически невесомого сарафана. Нежная ткань ласкает кожу ног, пока Мишаня елозит на стуле.

Все-таки какая отвратительно скучная штука эта ваша мужская предсказуемость.

Поставив пустой фужер на столик, сообщаю:

– Мне уже пора, – встаю, подхватив подол сарафана и сумочку с соседнего стула. – Благодарю, Михаил. Была рада познакомиться.

Подняв ко мне лицо, «моя компания» растерянно интересуется:

– Уже уходите?

Мягко улыбнувшись, вру:

– Да. За мной муж приехал.

Никакого мужа у меня нет, но это единственный способ сделать наше прощание максимально ускоренным.

Мишаня больше не пытается меня задержать, а я не стараюсь задержаться.

Попрощавшись, ухожу плавно.

Каблуки моих босоножек проваливаются в песке, когда бреду вдоль кромки берега. Волосы треплет ветер, и я подставляю ему лицо, ощущая, как на нем оседают микрочастички соли.

От выпитых коктейлей в голове приятная легкость, и этот момент хочется удержать в ладонях подольше, но трезвонящий в сумочке телефон очень настойчив. Я тоже упряма. Ровно настолько, что игнорирую повторный звонок. А через пять минут перезваниваю сама.

– Привет! – говорю в трубку.

– Приветствую самого привлекательно-очаровательного адвоката страны! – басит Айматов, мой столичный друг и коллега.

На моем лице расцветает улыбка.

Дамир Айматов, как и я, бракоразводный адвокат. Мы познакомились девять лет назад в первый учебный день в магистратуре, куда я поступила, окончив местный краевой университет. Неожиданно для всех, а больше для самой себя, я решила, что хочу продолжить учебу в столице, хоть никогда туда не стремилась. Моя неугомонная задница всегда искала приключений и беспрепятственно их находила. То спонтанное решение, наверное, так и останется лидирующем в списке моих самых неправильных. Однако, как бы там ни было, я не жалею, что однажды села в самолет и оказалась в Москве, ведь иначе в моей жизни не случился бы Дамир – человек, к которому в любое время суток я могу обратиться и за помощью, и за профессиональным советом.

– Как дела, Чанчикова? – бодро интересуется Айматов, по обыкновению обращаясь по девичьей фамилии. Оля Чанчикова уже чертову сотню лет Баровски, но друг принципиально игнорирует сей факт, выражая тем самым свое отношение к моему бывшему первому мужу, чью фамилию после развода я так и не поменяла. – Еще не надоело отдыхать?

Глядя на море – темное, с зигзагообразными полосками от прожекторов на водной глади, сужаю глаза и комментирую с подозрением:

– Мне не нравится этот вопрос.

Отвожу трубку от уха, чтобы не оглохнуть, – раскатистый глубокий смех Дамира разряжается громом в динамике телефона.

– Вот, что значит, когда человек на своем месте, – сквозь смех произносит Айматов. – Чанчикова, обожаю тебя!

– Тебе нельзя, ты глубоко женатый мужчина, – напоминаю.

– Тем не менее… – вздыхает он. – Ладно, не буду ходить вокруг да около. Оль, есть дело на миллион долларов.

– Таки на миллион долларов? – зажимаю трубку между плечом и ухом. – Ну выкладывай, – наклоняюсь и тянусь к застежке на правой ноге.

– Короче, полчаса назад ко мне обратился агент какой-то там блогерши или модели… Я особо не вникал, – поясняет. – Дева уже второй месяц пытается развестись, и там, как полагается, траблы за имущество. В общем, Оль, сама понимаешь, без хорошего адвоката блогерше не обойтись.

Расстегиваю босоножки. Подцепив подол сарафана, наступаю босыми ногами на теплый песок, перемешанный с дроблённой мелкой галькой. Зарываюсь стопами глубже, советуя другу:

– Ну так в чем дело? Хватай эту блогершу и поимей с нее как следует.

За таких идеальных клиентов и задницу порвать не жалко. Идеальные клиенты – это очень богатые люди с очень большими проблемами. Чем больше проблемы у них, тем больше гонорар у нас. К тому же не каждый день разводятся селебрити, политики или бизнесмены, поэтому, если Дамир звонит, чтобы получить совет, то кроме как вышесказанного мне предложить ему нечего.

– Всё так… – задумчиво произносит Дам, – однако есть одно большое но… – тяжело вздыхает, – у меня билеты на руках, Оль. Я жене и сыну обещал отпуск, который они ждали два года. Если я скажу, что Доминикана отменяется, ты представляешь масштаб катастрофы? У нас вылет послезавтра… – секундная пауза, – я порекомендовал тебя.

Вытягиваюсь, взглядом замерев на блестящей точке, что далекий корабль.

– Потрясающе, – хмыкаю. – Смею напомнить – я в отпуске. Прямо сейчас.

Две недели назад я отправила себя отдыхать. Плюнула и послала все к черту, когда поняла, что закопалась в чужом грязном белье. Захотелось обнуления, перезагрузки, хоть в моей жизни довольно-таки всё дозировано. Любимая работа, отдых, вино, сон, секс по желанию… Может быть, это примитивно, но невероятно идеально для сегодняшней меня. Мне потребовалось семь лет труда в адвокатуре и два собственных развода, чтобы причесать свои ценности до абсолютного идеала, и на сегодня этот минимум потребностей делает меня свободной, независимой и – да… счастливой.

– Тебе уже скучно, – с чего-то делает вывод Айматов.

– Нет, – протестую.

– Да! – спорит друг.

И вовсе не скучно: я пару раз искупалась в море, словила кишечку, три дня провалялась трупом в постели и скинула несколько килограммов. Идеально же? Ну идеально?

– Ты не можешь этого знать, – вздыхаю.

– Но знаю, – заключает Айматов. – Оль, эти люди не просто обратились ко мне как к случайному адвокату из списка выпавших в поисковике. Меня рекомендовал наш общий хороший знакомый. Очень хороший знакомый, которому я очень-очень обязан.

– Дам, «твой хороший знакомый и ты очень обязан», – членораздельно произношу как маленькому ребенку. – Я-то тут причем?

– При том, что в моем окружении не так много тех, кому я могу доверять, а человек, который ко мне обратился, повторюсь, не самый последний в столице, – накидывает Айматов. – Эта супружеская пара не хочет огласки. В их интересах развестись тихо, быстро и без общественной шумихи. Оль, ну кто, если не ты?

– Действительно! – фыркаю я. – Ты прямо так впечатляюще это сказал, что я уже вылетаю!

– Чанчикова, ты не можешь подставить мою задницу, – аргументирует друг.

Пф-ф-ф…

Я люблю друга. Люблю. Но не в этот раз…

– Отлично. Предлагаешь моей заднице прикрывать твою, загорающую на белых песках Доминиканы?

Дамир шумно вздыхает.

– Деньги хорошие, Оль, и дело, как я понял, плевое. Детей у пары нет. Объект спора – имущество. Как раз твой профиль, Чанчикова. Доведешь до мирового, получишь свои бабки – и всем будет счастье.

Надо же, как просто!

– Всё это круто, Дам, но нет.

Хорошие деньги – конкретно сейчас не та мотивация, чтобы прервать отпуск и нестись в столицу с высунутым языком на плече.

– Оль…

– Мне лень, – капризно перебиваю, – тащиться в Москву, сидеть там в вашем холоде, – перечисляю. – Я отдыхаю, Дамирчик. Тётя Оля усталь.

Ну правда. Я устала держать лицо, которое держать по долгу своей деятельности приходится двадцать четыре на семь. Устала от заезженного: он мне изменил… Она мне изменила… Сделайте так, чтобы она ни копейки от меня не получила!.. Я лишу этого урода родительских прав!..

Сейчас мне элементарно хочется побыть пустой, легкой и дурой.

– Чанчикова, в нашем холоде? В августе? Оль, ну не смеши! – фыркает друг.

– Ниче не знаю, – решительно отрезаю я, – ниче не хочу. Не за какие коврижки.

– Окей, понял, не ной… – сдается Дамир. – Че, как мать? – переводит на нейтральную тему, и мы еще с минуту болтаем ни о чем…

Глава 2.

Ольга

Через день.

Дворники едва справляются. Лихачи с левого ряда то и дело забрасывают наше лобовое стекло тонной грязной воды.

За окном картинка размазана проливным дождем, и, судя по ощущению, от аэропорта Шереметьево мы отъехали недалеко, ведь из-за обрушившегося на столицу ливня движение встало намертво.

Кошусь на Дамира. Его правая рука расслабленно покоится на руле. Для человека, у которого через пять часов вылет в Доминикану, а мы еще даже не на МКАДа, он выглядит чертовски спокойным. В отличие от меня.

Теперь в копилке моих неправильных решений станет на одно больше – я в Москве.

Еще вчера я забивала морозильную камеру мороженым, а холодильник – вином. Я даже заказала на маркетплейсе ведерко для льда и оплатила подписку на Кинопоиске. Именно так и планировала провести остаток своего отпуска – кино, вино, эскимо…

Все пошло не по плану примерно в пять вечера – мне снова позвонил Айматов, а точнее всё его семейство. С экрана по фейстайму на меня взирало три пары несчастных, жаждущих отпуска глаз, а когда бессовестный Айматов приблизил камеру к лицу своего трехлетнего сына, который тонким умоляющим голоском прошепелявил: «Тётя Оля, спасити папин зад!», – я сдалась. Это был запрещенный прием! Запрещенный! Но, как известно, когда у человека умирает совесть, в нем рождается адвокат.

В очередной раз награждаю друга убийственным взглядом. Мое настроение из-за раннего подъема, недосыпа и отвратительной погоды стремится пробить дно.

Я вылетела сегодня утренним рейсом, билет на который великодушно оплатил Айматов. Его же бессовестная рожа встретила меня в аэропорту. С табличкой в руках «вино, карты, разврат» и номером моего телефона без двух последних цифр. Клянусь, я чуть не убила его!

В нашем с ним прошлом восьмилетней давности мы творили такую дичь, что от воспоминаний по всему телу волосы встают дыбом. Сейчас мой друг омерзительно порядочный семьянин.

Заметив на себе мой взгляд, Дамир вздыхает:

– Чанчикова, ты уже здесь. Выдохни и получай удовольствие.

Цокаю языком. Удовольствие во всем этом получает лишь моя попа, для которой Айматов включил подогрев сиденья.

Передергиваю плечами и сильнее вжимаюсь в тепло кресла. Однако мелкая дрожь так и бегает по телу. Я ненавижу мерзнуть. У меня аллергия на холод со всеми вытекающими.

Когда я вылетала из Сочи, было плюс двадцать шесть. В Москве – плюс тринадцать и дождь. Это бесит.

– Я не взяла шубу, – фыркаю.

В столицу со мной прилетел небольшой чемодан, в котором вещей минимум. Из них теплых – одна толстовка и кожанка, от которой в такую погоду толку как с козла молока.

Закатив глаза, Дам снисходительно комментирует:

– Слушай, ну серьезно, вчера было солнце и плюс двадцать два.

– А это уже никому не интересно. Факт остается фактом, а ты обещал мне август, – капризничаю я.

Айматов тяжело вздыхает, но молчит. Уверена, желание треснуться головой о руль такое же огромное, как и желание выкинуть меня из салона, но, поджав булки, ему придется терпеть. В конце концов ради его репутации я прервала свой отпуск, поэтому право стервозничать имею на законных основаниях.

Отворачиваюсь к окну.

Я в Москве.

Не люблю её и не смогла полюбить за те три года, которые здесь прожила. Она не стала для меня городом, куда хочется возвращаться. Большая, но вместе с тем тесная, быстрая, суетная. В Москве всегда время по-своему ходит, по-особенному. И восемь лет назад оно тоже куда-то бежало, летело с астрономической скоростью. Успевай только жить.

За окном лесопосадка. Слева – тоже. Серое, набухшее небо, словно пропитавшийся влагой поролон, кажется неподъемно-тяжелым. Тучи висят слишком низко и касаются макушек деревьев.

Что, если бы семь лет назад все сложилось по-другому? Мы бы жили здесь, в Москве? Смогла бы я к ней привыкнуть?

Автомобиль Дамира вырывается из пробки. Движение на дороге ровное, недёрганное, как и мой пульс при мыслях о том, чего не случилось. Все-таки семь лет прошло. Так и должно быть. Всё правильно.

Телефон в ладони вибрирует. На экране сообщение от Лебедева ВВ, адвоката противной стороны. Я без понятия откуда у него мой номер, но подозреваю, им поделился Роман Звягин, поверенный моей потенциальной клиентки Алины Князевой. Я не успела спросить, зато этот ВэВэ уже со вчерашнего вечера забрасывает меня вопросами.

Лебедев ВВ: Ольга Валерьевна, вам будет удобно в шесть?)))

Он хочет встретиться. Сегодня.

На черта? Что обсуждать? Я даже соглашение об оказании юрпомощи с клиенткой еще не подписала, и кроме той микроскопической информации, которую поведал Дамир, я вообще ничего не знаю ни о самой Алине, ни о бракоразводной ситуации в целом.

Сегодняшний остаток дня я планировала посвятить знакомству с Князевой. Хотя бы созвониться с ней, ведь в данный момент она физически находилась на Кипре.

Зависнув над сообщением, думаю, что Лебедеву ответить.

– Проблемы? – доносится вопрос слева.

Поворачиваю голову к Дамиру.

– Адвокат Лебедев… Эта фамилия тебе о чем-нибудь говорит? – интересуюсь у друга.

Айматов принимает задумчивый вид.

– Без понятия, – отзывается спустя пару секунд. – А че?

– Просто странно…

– Что с ним не так?

– Он хочет встретиться прямо сегодня, – поясняю. – И он ставит смайлы после каждого предложения!

Дамир внимательно обводит взглядом овал моего лица, а потом неожиданно начинает смеяться.

Выгибаю брови.

– Ты права, с ним действительно что-то не так! – глумится паршивец.

Кривлюсь и ныряю в сообщение.

Окей, согласна, мои аргументы выглядят нелепо, но тем не менее! Тем не менее такое рьяно-настойчивое желание встретиться прямо сегодня настораживает.

Ладно.

В конце концов адвокат противной стороны – тот, с кем мне больше всего предстоит коммуницировать в бракоразводном процессе, поэтому узнать своего оппонента в лицо и сделать о нем первоначальные выводы – всё же не выглядит таким уж неправильным. Тем более эти идиотские смайлы, которые Лебедев постоянно ставит в своих сообщениях. Они уже раздражают. Что там за смайловый милаш?! Пусть не расслабляется…

«Да, удобно, Владимир Владимирович», – отправляю Лебедеву ответ.

Сообщение от него прилетает в ту же секунду:

Лебедев ВВ: отлично! ))) Тогда скидываю вам адрес нашего офиса! )) До встречи, Ольга Валерьевна! )))))

Аррррр! Опять эти дурацкие смайлы!

Ничего не ответив, сворачиваю окно и с раздражением гашу экран телефона.

В номере отеля я оказываюсь через полтора часа. До встречи с адвокатом остается три, и в первую очередь потратить их планирую на горячий душ и обед, а оставшееся время – на дорогу, которая, как сообщает Приложение такси, до офиса ВэВэ займет больше часа.

***

Я опоздала всего на четверть часа. Уже на подъезде к офису адвоката Лебедева встала в жуткую пробку, но мне повезло попасть в безосадочный коридор и проскочить в здание, не промокнув.

Стук моих каблуков нервирует секретаршу, женщину лет пятидесяти пяти с посеребренными висками. Она бросает на меня косые взгляды, пока болтаюсь мимо нее в ожидании Лебедева.

На стене висит картина с изображением коровы и трех мужиков. Один из них тянет корову за хвост, другой – за рога, и только третий в это время доит – адвокат.

Как мило.

– Ольга Валерьевна?! – прилетает из-за спины энергичный мужской голос. Желание присовокупить к нему смайлы вспыхивает мгновенно, и я досрочно понимаю кому он принадлежит.

Лебедев ВэВэ.

– Да, это я. – Оборачиваюсь.

Он улыбается во весь свой огромный рот и выглядит точь-в-точь, как все те позитивные рожицы, которыми нашпиговывает сообщения.

Быстро пробегаюсь по нему оценивающим взглядом – потертые джинсы, бардак на светловолосой голове, будто над укладкой поработал тот самый чокнутый ветер с улицы, слегка помятая футболка под пиджаком свободного стиля. Молодой. Точно младше меня.

Широкая улыбка на половину лица с ровными рядами зубов режет глаза.

Боже…

С виду далеко не акула адвокатуры. Неудивительно, что Айматов о нем ничего не знает. Признанных мэтров по пальцам пересчитать можно, а этот… похож на участника движения за мир во всём мире.

И как с таким спорить? На него даже прикрикнуть страшно, вдруг расплачется?

Обычно вот такой быстрой оценки внешнего вида моего оппонента достаточно для составления первоначального портрета, чтобы иметь представление, как вести с ним диалог дальше. Этого же… просто хочется обнять и накормить.

Соревнуясь с более сильным противником, достигаешь нового уровня развития, но сейчас я даже рада, что мне досталось это смайловое недоразумение, потому что торчать в Москве до посинения не собираюсь.

Предстоящее дело взыграло совершенно иными красками, и план – очаровать, обработать и убедить на мировое на взаимовыгодных для обеих сторон соглашение уже обеими ногами на старте!

Сделав ко мне несколько шагов, ВэВэ протягивает руку:

– Добрый вечер! Рад знакомству!

– Взаимно! – Изобразив улыбку, вкладываю в мужскую ладонь свою.

Вглядываюсь Лебедеву в лицо.

Блефует или сам по себе такой?

Краснеет. И очень натурально.

– Извините, что заставил вас ждать…

Ой, да брось! Это я опоздала, но окей, принимается.

– Не беспокойтесь, – кокетничаю.

Ну до чего очаровательный милаш. Как ты выжил-то? В адвокатском мире покупной совести…

– Прошу, – Лебедев машет рукой в ту сторону, откуда явился.

Благодарно улыбаюсь, когда ВэВэ пропускает меня вперед.

Внутри себя ликую. Запах победы уже щекочет мой нос, а ладонь приятно сжимает пальму первенства.

Лишняя хромосома «синдрома победителя» прочно вплетена в мою ДНК, так что перфекционизм у меня в крови. За всю мою адвокатскую практику я проиграла несколько раз. В первые годы работы. Я умею проигрывать, а проигрывать перцам адвокатуры – не стыдно. Это опыт, который сделал меня сильнее и конкурентоспособнее.

Лебедев толкает вперед дверь и снова галантно предоставляет мне возможность войти первой.

Игриво веду плечом и делаю шаг внутрь кабинета.

Мой желудок сжимается еще до того, как удается сделать второй шаг, а дыхание сбивается, когда мои глаза прилипают к мужской фигуре, стоящей спиной ко мне у единственного в помещении окна.

– Я еще с утра подумал, с чего вдруг погода слетела с катушек… Вчера было солнце, а сегодня поливает как из ведра. А оно вон че – сама Ольга Валерьевна собственной персоной пожаловала… – чертовски знакомый голос с акцентом шевелит волосы у меня на затылке. Акцент, который восемь лет назад свел меня с ума и над которым годы оказались не властны. С тягучими гласными, заставляющими покрыться мурашками.

Мое сердце взвивается, когда, медленно обернувшись, карие глаза безошибочно находят мои. Карие глаза Дмитрия Баровски.

Моего. Бывшего. Мужа.

Какого чертова хрена?

– Баровски? – сбросив секундное оцепенение, удается выдавить из себя вполне закономерный вопрос для моего стопорного состояния.

– Сюрпри-из! – Фальшиво улыбается он. Его глаза с блеском носятся по моему лицу, будто стараются зафиксировать все, что на нем видит. – Или нет? – прищуривается. – Все-таки сюрприз… – самодовольно заключает и складывает на груди руки.

Он галлюцинация?

«Хрен тебе!» – орет чертовски знакомый прищур на его лице. Он настоящий.

С подозрением кошусь на него, потом перевожу взгляд на рядом стоящего Лебедева. Смайловый по-прежнему улыбается. Пожимает плечами, мол, да, всё, что сейчас происходит, взаправду.

Мне больше не хочется его накормить.

– Извини, что расстроил твои планы. Но выражение твоего лица… – бывший муж испускает короткий смешок, – стоит того.

Семь долбанных лет. Столько мы не виделись.

– Что… что ты тут делаешь? – выталкиваю из себя хрипло, все еще находясь в дымном ступоре.

– Хороший вопрос. И я бы тоже им задался, если бы встретил вот так неожиданно. Но я рад, что мне удалось тебя удивить так же, как был удивлен сегодня утром я, когда Володя сообщил, что моя благоверная выписала себе какого-то профи-адвоката по имени Ольга Валерьевна, – Баровски быстро пробегается по мне взглядом с ног до головы. – А ты молодец… – кивает с мнимым одобрением, – как лихо умение «разводить» и разводиться ты сделала своей профессией…

Последнюю реплику оставляю без комментария, пропустив мимо ушей обвинительно-обличительную интонацию, потому что… твою мать, это же не то, о чем я думаю?

Перевожу взгляд на Лебедева, стараясь в его лице найти опровержение своему неутешительному предположению, но тот только блаженно улыбается и выглядит мерзко увлеченным, словно смотрит любимый мультфильм, и мне приходится довериться своей профессиональной интуиции, у которой грандиозно развитое чутье.

– Стоп, стоп, стоп… – вскидываю руку. Нервный хохоток вырывается изо рта. Настороженно бегаю глазами между бывшим мужем и ВэВэ. Холодок от осмысления проносится по позвоночнику, но я из последних сил хватаюсь за хвост ускользающей от меня надежды, что мой бывший муж – случайный участник сегодняшнего мероприятия. – Ты хочешь сказать, что находишься здесь не потому, что просто мимо проходил? – вопрошаю медленно и членораздельно.

Баровски прищуривается. Окидывает меня внимательным, пристальным взглядом.

– Только не говори, что для тебя это всё неожиданность? – спрашивает недоверчиво он.

– Черт возьми, да! – всплескиваю руками. – Господи, Баровски… – я зажимаю переносицу двумя пальцами, на секунду прикрыв глаза. – Ты – муж… как ее там…

– Алины Князевой, – подсказывает моему внезапно отупевшему мозгу Лебедев.

– Твою мать! – вырывается из меня.

Сдуваюсь. Плечи падают, в горле першит словно наглоталась песка. Пол под ногами становится мягким, зыбучим как ил. Ну класс, че.

– Не делай вид, будто для тебя это незнакомая информация, – чуть вперед подается Баровски.

За семилетнюю адвокатскую практику я столько всего «лесного» получала в свой адрес, столько угроз и проклятий сыпалось на мою голову, что, прийдя в церковь, от меня свечи гасли, настолько радиоактивно вокруг меня поле. Я обросла прочной хитиновой шкурой, но такое несправедливое обвинение и этот цинично-упрекающий тон бывшего мужа выводят из себя с астрономической скоростью.

– Представь себе – да! – отбиваю в ответ с раздражением.

– То есть… – задумчиво почесав подбородок, продолжает развивать мысль мой бывший муж, чего ранее за ним не наблюдалось, – ты говоришь, что понятия не имела, кто твоя клиентка? – он вглядывается мне в лицо.

– Я ничего не говорю… – ощетиниваюсь я. И, должно быть, достаточно убедительно, раз Баровски делает следующий вывод:

– Поверить не могу, что Алина смогла провернуть такое… – будто бы впечатляется он. – Это прямо новый повышенный уровень для ее мозгов…

Я игнорирую язвительно-саркастичный подтекст эскапады бывшего мужа в отношении его все еще жены. Мне до их «высоких» отношений – раком. Меня волнует другое.

Айматов.

Он был в курсе? Тоже в этом замешан? Человек, который при первой подвернувшейся возможности был готов оторвать моему первому бывшему мужу голову, вынудил меня приехать в Москву, зная о неминуемой с ним встрече?

Что ж, Айматов, если так, заказывай уже сейчас себе панихиду. А лучше вообще не приезжай!

Глава 3.

Ольга

Замолкаю.

Голова кругом, и я прикладываю указательные пальцы к пульсирующим вискам, растираю.

Опустив детали и подробности, я пересказала бывшему мужу последовательность событий, приведших меня сюда. Меньше всего мне хотелось с ним объясняться, и уж тем более оправдываться, но лучше так, чем тешить его широкомасштабное эго, будто я примчалась в Москву из-за него.

– Неожиданно… – комментирует Баровски. Выглядит задумчиво. Умеет, когда не строит из себя шута. – А я думал, что мои жёны спелись, чтобы хорошенько отодрать мне задницу, – хмыкает он.

Поднимаю лицо, и от услышанного абсурда мои глаза неконтролируемо округляются, а где-то в горле застревает вздох возмущения, с которым произношу:

– Господи, боже мой! Ты правда считаешь, что я жила и только и думала о том, как отомстить бывшему мужу?! – всплескиваю руками. – Ну наконец-то подвернулся такой прекрасный шанс! – иронизирую я. – Баровски, ты слишком самонадеян. И поверь, твоя задница не настолько уникальна, чтобы ради нее я хотя бы пальцем пошевелила.

Брови Димы взлетают к потолку, а через секунду его губы изгибаются в знакомой самодовольной, бессовестно-наглой улыбке, из-за которой, по обыкновению, у девчонок слетают трусы. У меня же, кроме нервного выдоха, ничего и нигде не слетает. Но я дышу рвано. Взволнованно. Абсурднее ситуации в моей жизни не случалось!

Поразительно просто.

– Безумие какое-то… – бормочу себе под нос, переведя взгляд за плечо Баровски. На окно, за которым мрачно и, кажется, снова дождь.

– Согласен, – подает голос бывший муж.

Возвращаю к нему взгляд, оповещая:

– Если бы я знала… – замираю, забыв, что хотела сказать. Приоткрыв рот, с панически-возмутительным изумлением смотрю, как стремительно сокращается расстояние между нами.

Мой подбородок задирается выше и выше с каждым шагом Димы, и не свернуть себе шею помогают каблуки, дополняющие мои сто пятьдесят девять сантиметров роста.

Он останавливается в каком-то дохлом полуметре от меня. Ничтожном полуметре, не спасающим от аромата чего-то горько-дымного и одновременно перечного, ударяющего прямо по моим несчастным рецепторам.

Пачули и кардамон?

– Если бы ты знала, тебя бы здесь не было… – нависнув надо мной, продолжает вместо меня он. Мельтешит по моему лицу расплавленной карамелью глаз. Запоминает? Или пытается вспомнить? Да к черту! Что бы там ни было. – И какие теперь у тебя планы? – спрашивает с высоты своего исполинского роста.

Очевидно, что с учетом вскрывшихся обстоятельств ни о каком подписании соглашения и речи быть не может. Я проясню ситуацию с Дамиром, извинюсь перед Звягиным и отправлюсь домой. Но назло этой внезапной, несанкционированной близости и подскочившему пульсу фыркаю:

– Разумеется, обобрать тебя до трусов! – растягиваю губы в фальшивой улыбке.

Меня встряхивает. Молниеносно обсыпает придушенными когда-то мурашками, когда, слегка откинув голову назад, бывший муж начинает смеяться.

Я пытаюсь удержать губы на месте, но они самопроизвольно лезут к ушам.

– Узнаю своё маленькое меркантильное чудовище! – говорит мягко Дима, а мне в лицо горячо ударяет кровь.

Своё…

Ни черта, Баровски. Ни черта.

Сталкиваемся взглядами.

Образовавшаяся гробовая тишина словно тяжелый туман. Мне душно. И нервирует эта непозволительная близость, которую хочется прогнать, очертиться от нее, чтобы не смел… даже близко… чтобы вообще… ни на миллиметр!

– Я и забыл какая ты… – Дима замолкает, так и недоговорив. Его глаза носятся по моим лбу, носу, скулам, губам… Возвращаются к глазам.

Я прикусываю себе язык, который чешется, чтобы узнать – какая… Какая?

А оно мне надо? Вот вообще не интересно, но эта гребаная женская сущность и желание нравиться даже тому, кому противопоказано и кто мизинца твоего не стоит, бесит до нервной злой дрожи.

Тоже смотрю на него. Рассматриваю нагло. Как он.

Мы не виделись семь лет. Почти как целая вечность для внешних изменений, и я замечаю каждое. Каждое изменение в его гребаной привлекательности, которая за годы стала только ярче, выразительнее.

Он будто бы стал выше. Волосы короче, лицо мужественнее, а тело спортивнее. Хотя куда уж более? Но, кажется, для Дмитрия Баровски нет ничего невозможного. Как и для его плеч, которые стали шире. Печально, что эту деталь не способна скрыть даже объемная толстовка, в которую Дима одет. Опускаю глаза, подвисая на волевом подбородке с чувственной маленькой родинкой и врожденной ямочкой ровно посередине…

К черту!

– А я помню, какой ты… мерзавец! – поведя плечом, отбиваю.

Согласно кивнув, Баровски усмехается.

Снова настойчиво разглядывает меня. Очередной круг глазами по моему лицу и резкая остановка на волосах.

Сердце толкается о ребра, и я сжимаю руку в кулак, чтобы задавить потребность поправить выбившуюся из общей копны волос шоколадную прядь. Семь лет назад я была темно-русой, но избавилась от родного цвета сразу после развода. Ему назло! Пусть он даже не узнал об этом…

– Тебе хорошо, – одобряет. Хрипло, будто голос осел. А я взвиваюсь юлой.

Плевать! Мне плевать, нравится ему или нет. Семь лет назад ему бы не понравилось, я знаю. А сейчас… для меня важно то, что нравится только мне.

– Ладно… – мой голос тоже сипит. Коротко откашливаюсь. Достаточно этих гляделок. – Мне пора…

Я не убегаю, просто нам больше не о чем разговаривать. Все нормы приличия мы, кажется, соблюли – обменялись взаимными шпильками и довольно.

Мы не старые добрые знакомые, чтобы интересоваться, как каждый из нас прожил эти семь лет. В нашу последнюю встречу мы пожелали друг другу всего самого… плохого. И судя по тому, что мой бывший муж разводится, «награда» нашла своего героя.

– Я понял… – Дима делает шаг назад, и мне становится легче дышать. —Тебя подвезти? – предлагает.

Еще чего!

– Спасибо, не утруждайся. Вызову такси.

Он кивает.

– Ты в отеле остановилась?

– Да, – отвечаю и кручу головой по сторонам в поиске Лебедева, которого и след простыл.

Я возмущена его адвокатской неэтичностью, ведь и дураку понятно, по какой причине он так рьяно желал со мной встретиться.

– Оль…

Пинок под ребро.

– М? – поворачиваюсь к бывшему мужу.

– Я рад тебя видеть… – говорит мягко, и эта вата поднимает изнутри ненужную и глубоко забытую обиду. Обиду, напоминающую, почему я ненавижу этого человека.

Молчу. Ведь я не рада его видеть. Это я понимаю ясно, даже несмотря на автовокзальный балаган у меня внутри.

– Пока, – разворачиваюсь на каблуках и направляюсь к двери.

Иду с прямой спиной, глядя перед собой. Никакого жжения на спине, ни желания обернуться.

Холодный дождь как никогда кстати. Поднимаю к нему лицо, ловя остужающие, приводящие в чувства капли.

Пульс слегка частит. Совсем немного.

Никогда не представляла себе нашу встречу. Не планировала, не рисовала в воображении.

Рука на автомате тянется в сумочку за телефоном, но я вовремя вспоминаю, что звонить Дамиру бессмысленно. Он высоко над землей.

Глава 4.

Ольга

На мне черное облегающее платье и бессменные каблуки. Легкий макияж. Волосы аккуратно уложены.

Слишком много телодвижений для бара на первом этаже отеля, в котором остановилась, но что-то иное искать на ночь глядя и в такую погоду…

Вообще-то мне есть кому в Москве позвонить и с кем провести этот вечер, но настроение такое, что лучше психолог или бармен. По сути одно и тоже, но бармен хотя бы наливает.

На сегодня мой психолог – Славик. У него на бейдже имя написано. Но отзывается он на что угодно. Даже на щёлканье пальцами или на «эй, как тебя там?!» – что чаще всего.

Должно быть, у ребят, работающих за барной стойкой, стальные нервы и крепкие яйца. Выслушивать каждого надравшегося гостя и оставаться невозмутимым – просто сто из ста. Что они курят? Седативное?

Сидя на высоком барном стуле и забросив ногу на ногу, смотрю как Славик намешивает мне третий по счету коктейль и болтаю льдом в пустом фужере.

Когда я пришла, ему было достаточно на меня коротко посмотреть, а дальше… мой вечер перестал быть томным. Чертов алхимик! Что он мне намешал – без понятия, но теперь в моей голове крутятся статусы из Вконтакте.

Подцепляю со столешницы телефон и бужу темный экран, на котором осталась незакрытой фотография из профиля Алины Князевой в соцсети.

Это всё алхимик. Он виноват, что я пролистала до конца всю ее страничку, и теперь размышляю примерно так – «видела девушку своего бывшего. Теперь точно знаю, что подарить ему на день рождения – очки!». А-ха-ха.

Это такая невменяемая тупость – рассматривать нынешнюю своего бывшего и сравнивать себя и её. Твою мать… никогда подобным не страдала, но не из воздуха же эти статусы берутся? Значит, существует это дерьмо?

Приближаю экран к лицу и в сотый раз рассматриваю женушку Баровски. Блондинка с голубыми глазами. Как и полагается модели – высокая и стройная. Это сказочно бесит.

Разумеется, я мечтала увидеть инкубаторную среднестатистическую модель с бесконечными ногами и пустой головой, ведь в душе каждая бывшая надеется, что она лучше тех, кто был до нее, и намного лучше, кто после.

Эта Князева оказалась внешне довольно милой. Полная противоположность мне, но очень естественная.

Мое женское эго задето, но об этом я никому не скажу. Разве что…

– Славик, а вот скажи мне, дорогой, почему все мужики козлы? – интересуюсь у бармена, забирающего у меня пустой фужер и меняющего его на полный.

Выгибает брови. Улыбается так хорошо. Сразу видно, человек участливый.

Я делаю глоток охлаждающего многослойного коктейля и выжидательно смотрю на алхимика, вытирающего столешницу после конденсата.

– А вы у него и спросите, – советует Славик с мягкой лукавой улыбкой.

Непонимающе хмурюсь.

– У кого?

– У мужика, который козел.

Пффф…

Прищуриваюсь.

Думаю.

В голове от выпитого вязко, оттого думаю долго. А надумав, хмыкаю.

Еще чего! Я не настолько пьяна, чтобы названивать бывшим. Хотя… я сегодня такую эмоциональную турбулентность пережила, что почему бы и… да?

– Славик, муа, дорогой! – вытягиваю губы трубочкой и посылаю ему воздушный поцелуй.

Листаю контакты в телефонной книжке.

Нахожу. Не тот, что нужен, но за неимением другого и этот пойдет. Бывший и бывший.

Время десять, почти что детское, так что…

– Оля? – слышу приглушенно-настороженное в трубке спустя три гудка.

Приосаниваюсь на стуле.

– Леша, привет, – говорю в трубку. Выходит низко и хрипло, как туберкулезник. Откашливаюсь.

– Здравствуй, Оля… – шепчет. – Что-то случилось?

Закатываю глаза. Ну почему сразу должно что-то случиться? В десять вечера, у одинокой женщины подшофе, которая сегодня встретила дьявола во плоти? Ничего! Все прекрасно!

Ну окей, мы не часто созваниваемся с бывшим мужем. Моим вторым бывшим мужем. Точнее вообще не созваниваемся. Но у нас прекрасные отношения после развода. Цивилизованные. Мы даже поздравляем друг друга по праздникам.

И да, я никогда ему вот так не звонила. И не позвонила бы, ведь хочу позвонить не ему. Но другого номера, того самого козла, у меня нет, да и день сегодня через жопу, так что хуже не будет.

Я открываю рот… и замолкаю, слыша в трубке детский плач. Такой тонкий, плюшевый. Забываю, что хотела сказать. Слушаю, как Леша что-то нашептывает. Что-то ласковое, успокаивающее и нежное. Не мне. Кому-то там. На том проводе. Семье.

Семья у него…

– Леш… – сглотнув горечь, сиплю. К глазам придурошные слезы подступают. – Почему у нас не сложилось?

Тарасов шумно выдыхает.

Молчит, а я слушаю детское кряхтение, тоненькие стоны и всхлипы, раскатывающие меня как тесто для пахлавы.

– Оля… – со вздохом говорит он.

Понятно, что мой вопрос опоздал примерно года на три, но лучше поздно, чем слишком поздно.

– Нет, скажи! – требую, промаргиваясь и приподняв немного голову, загоняя слезы обратно.

Я вышла за него замуж через два года после первого развода. Леша Тарасов. Надежный, добрый, уютный мужчина. Надежный. Наверное, именно этого я и искала после неудачного брака. Наверное, поэтому выскочила замуж так быстро. Чтобы перебить разочарование. Заглушить боль и предательство. Чтобы наивно не потерять веру в мужчин. Порядочных. Любящих. Верных.

Тарасов был старше меня на десять лет. Основательный. Уже прочно сидевший в судейском кресле. Я думала, у нас получится. Я хотела, чтобы у нас получилось! Но… мы развелись через год. Он ушел от меня бережно. Заботливо. Наготовив кучу наивкуснейших блюд, выстирав все мои вещи и оплатив счета.

– Для счастливой семьи нужны двое, – мягко произносит Леша. – У тебя был я. А у меня тебя не было…

Как это не было?

Воздух застревает в лёгких. Я выпрямляюсь. Смотрю в одну точку и не могу дышать.

Не понимаю. Я не понимаю!

В те годы я действительно много работала. Помню, пропадала в командировках, наращивала адвокатские зубы, я старалась быть лучшей в своем деле, так о чем он? Ему не хватало внимания? Секса? Чего?

– Леш…

– Ты меня не любила, Оль.

– Я любила… – пытаюсь возразить.

– Но не меня… – перебивает Тарасов. – Не меня.

– Леша…

– Оля…

В трубке снова детский плач.

Леша взволнованно дышит, пока изнутри меня разматывает как центрифугу.

– Извини, мне надо идти… – мечется Леша, – давай я…

– Кто у тебя? – перебив, спрашиваю бесцветно.

– Дочка.

Закрываю глаза, позволяя скатиться слезе.

– Спокойно ночи. – Отключаюсь.

Кладу телефон рядом с фужером.

Паршиво. Господи, как же паршиво.

Закрываю ладонями лицо и беззвучно реву в них.

Глава 5.

Ольга

– … я, блин, будто не в отпуск приехал, а в командировку! – орет в трубку Айматов. Он сказал, что в Пунта-Кане сейчас три ночи, и с учетом одиннадцатичасового перелета Дамир страшно активен. Чего не скажешь обо мне. В Москве десять утра, и если бы не звонок друга, я бы провалялась в постели до обеда, не меньше. – Оль, я, по-твоему, похож на человека, который готов распрощаться с собственными яйцами? Будто я дебил и не знаю, какой Ольга Валерьевна может быть в гневе.

Морщусь. Голос Айматова резонирует в ушах и отдается пульсирующей тупой болью в голове. Ничего нового, просто закономерный результат вчерашнего незапланированного реквиема по бывшим. Я, конечно, понимаю, какая шлея мне под хвост попала, но чтобы напиваться из-за Баровски… Подобную дичь я провернула однажды – после того, как ушла от него семь лет назад. Пять минут гордилась, полдня ревела, три дня в запое.

Ладно, зато, как только вернулась в свой номер, отрубилась сходу. С паршивой овцы хоть шерсти клок.

– Я не знаю, Дамир, – отвечаю вяло. – Но согласись, это выглядит, как минимум, подозрительно.

– Мать твою! – снова орет Айматов. Не выдерживаю и отвожу трубку от уха.

– Дамир! – на заднем фоне шикает на него жена.

– Можешь не орать? – поддерживаю ее.

Грузный длинный выдох в трубке.

– Оля, я еще раз повторяю, – продолжает Айматов, слегка сбавив обороты, – я понятия не имел, что муж этой блогерши – твой бывший ушлепок. Да я даже про эту блогершу ничего не знал! – снова повышает голос. – Я тупо не заморачивался, потому что заведомо знал, что не возьмусь за это дело. Я сразу позвонил тебе. Вспомни, милая…

Ага… мне по комнате глазами водить тяжко, не то, что мозгами ворочать.

Но звучит убедительно, да. За девять лет нашей дружбы Дамир Айматов меня ни разу не подставил, и подложить свинью в лице Баровски – не в его духе. Смысл? Какие ему с этого плюшки?

– Значит, это подлое стечение обстоятельств, – зевнув, резюмирую сухо.

Я даже порадоваться по-человечески не могу, что мой друг не причастен к этой истории. Мне дурно. Сушит во рту и глаза слипаются. Еще этот неуютный полумрак в номере. И прохлада такая же неуютная. Сырая.

– Оль?

– М?

– Прости. Клянусь, я не знал. Если бы знал и не этот отпуск, хрен бы я это дело тебе отдал, – сообщает Дамирчик. – Я бы поимел этого ублюдка на индивидуальных тарифах. С почестями и по достоинству.

Растягиваю губы в улыбке, представив умоляющего помиловать Баровски в коленно-локтевой позе. А хорошо, да!

– Мне нравится, – довольно отзываюсь.

– Понимаю, – верит мне Дамчик. – А вот ты, моя дорогая, поспешила. Ты какого рожна вчера позвонила агенту? – вдруг наезжает Айматов.

Резко принимаю сидячее положение.

Вчера, как только приехала в отель, сразу отзвонилась Звягину и сообщила, чтобы на меня в деле Князевой не рассчитывали. Извинилась, разумеется, пожелала удачи. А как иначе?

– В смысле? – возмущенно интересуюсь у друга. – А почему я не должна была этого делать?

– Оля! Я как вай-фай поймал, на меня шквал звонков обрушился, – вскипает Айматов. – Я стоял в холле отеля и выслушивал дерьмо в свой адрес о том, что рекомендованный мною адвокат просто тупо слился. Чанчикова, какого черта?

С каждым словом Дамира моя челюсть опадает все ниже и ниже.

Вскакиваю с постели. Славливаю легкое головокружение, но забиваю на этот пустяк, ведь негодование лезет из всевозможных щелей.

– Какого черта? – раздражённо переспрашиваю я. – А ты не обнаглел, Дамирчик? Не в курсе, кому и что ты там обещал, меня это не волнует. Я не собираюсь вести это дело, и ты, как никто другой, обязан понимать почему.

– Я понимаю. Но, Оль, и ты меня пойми. За эту блогершу жопу рвет очень влиятельный человек…

– Да мне плевать, кто за нее жопу рвет. Я не собираюсь надрывать свою, потому что… – замолкаю, подбирая правильные слова, – потому что мне неприятно, Дам! И неэтично, – добавляю с жалким отчаянием.

– Оль, о какой этике ты сейчас говоришь?! Не беси!

– Адвокатской, Айматов! Адвокатской! Тебе ли не знать! – фыркаю я.

– В задницу ее. Мы сейчас говорим о репутации. А с ней придется распрощаться, если мы не обеспечим блогерше развод в кратчайшие сроки.

– Не мы, а ты!

– Окей, я. Договорились. Пусть я, – сдается Айматов. – Две недели, Оль. Меня не будет две недели, а потом я вернусь и заберу эту блогершу. Просто начни это дело. Через неделю первый суд. Подготовишь документы, посмотришь, где-че можно обойти, а я приеду и доведу до конца.

Супер.

Класс.

Потрясающе.

– Нет! – решительно заявляю одновременно со стуком в дверь.

Резко оборачиваюсь.

В дверь снова стучат, и на этот раз требовательно и… будто бы нагло.

Да что там такое? Всеобщая эвакуация? Горим?

– Разве у тебя нет желания навтыкать Баровски? – продолжает уламывать меня Дам, пока я, зажав телефон между ухом и плечом, затягиваю потуже пояс на талии. – Просто подготовь мне его…

Направляюсь к двери, волоча за собой подол длинного отельного халата.

Рывком и со злостью дергаю на себя дверь.

Мои глаза распахиваются, голос Дамира становится вакуумным, как и смысл его слов, потому что все мои рецепторы и функции забивают аромат уже знакомого парфюма, свежесваренного кофе и взгляд пронзительных глаз из-под белой бейсболки.

– Не помню, какой ты любишь. Взял американо с ядом саламандры, – припав плечом к дверному откосу, Дмитрий Баровски протягивает мне стаканчик с кофе. – Держи. Доброе утро! – улыбается гаденько.

Какого… здесь происходит?

– Что… – только и удается выдавить из себя вместо «что ты здесь делаешь?».

– Я говорю, отымею его со всей адвокатской предвзятостью… – уточняет Дамир, вероятно расценив, что мой невнятный вяк адресован ему.

Скинув секундный дурман, поднимаю руку и ладонью прикрываю динамик.

Баровски хватает ума понять, что я разговариваю по телефону, и, кивнув с позволением, мол – «продолжай, я подожду», толкает дверь и бесцеремонно входит в мой номер. Даже не потрудившись разуться.

Поперхнувшись такой возмутительной наглостью, закрываю дверь и чешу за ним.

Останавливаюсь в арочном проеме, глядя на широкую спину.

– … обеспечь ему «предварительные ласки», об остальном позабочусь я… – распинается Айматов.

Предварительные ласки?

Кровь ударяет по моим щекам, и, к счастью, Баровски этого не видит, шаря глазами по моей комнате. Обнаружив стол, ставит на него «мой стаканчик с кофе», а следом вальяжно пристраивает свою спортивную задницу.

– … с тебя прелюдия, с меня качественный «трах», – заявляет Айматов не в том смысле, по которому вспыхивает мое лицо.

Баровски делает глоток. Смотрит на меня поверх своего стакана с фирменным прищуром. В нем вызов. И я, как собака Павлова, на рефлексах реагирую на него. Подняв подбородок и не разрывая зрительного контакта с Димой, говорю в трубку:

– Окей. Две недели.

– Не понял… – теряется друг.

– Я согласна.

Глава 6.

Ольга

Эмоции – враги для хорошего адвоката.

Был у меня в универе один препод, самодур редкостный, но мне запомнилась однажды оброненная им фраза – «как только начинаешь испытывать хоть какие-то чувства, ты в одночасье перестаешь быть адвокатом и превращаешься в обычного человека».

В те годы учебы в магистратуре я точно знала, что хочу быть адвокатом, но определиться с областью права мне «великодушно», буквально с оглушительного пинка помог бывший муж…

Я не привередничаю в делах и никогда не возьмусь за то или иное только потому, что симпатизирую вот этой обманутой женщине, или потому, что хочу наказать изменщика-мужа. Я просто делаю свою работу, за которую мне хорошо платят. С бесстрастным к ней отношением и холодной головой.

Слукавлю, если не скажу, что в первый год адвокатской практики у меня не было желания уложить на лопатки всех мудаков, обманувших своих женщин. Отголоски собственного развода давали о себе знать, и я в течение нескольких лет сводила счеты с бывшим, представляя интересы исключительно обиженных жен.

А потом… я настолько очерствела, что мне стало плевать, кому я буду помогать отсуживать всё совместно нажитое имущество.

И вот сейчас, свернув разговор с Дамиром, я списываю свое решение оставаться в деле на похмельный дурман, а не желание конфронтировать с бывшим мужем.

Я знаю, что уже через несколько часов мой запал схлопнется под тяжестью логики, и я фатально пожалею о своем поступке, но слово, как говорится, не воробей… да и этот наглый прищур на свежем, выспавшемся лице, по-мужски небрежно выставленные в проход между столом и кроватью длинные ноги и самодовольная ухмылочка раздражают до пены из рта.

Зажав телефон в ладони, складываю руки на груди. Моя поза закрытая, и я демонстрирую ее с вопиющей показушностью, всем своим видом показывая, как я «счастлива» видеть Баровски.

– Что ты здесь забыл? – спрашиваю, не пряча эмоций.

Дима не торопится отвечать. Размеренно, нарочито медленно подносит стакан к губам и также неторопливо делает глоток кофе.

Издевается.

Но я стоически жду, транслируя адскую выдержку, хоть и захлебываюсь дьявольским желанием вонзиться когтями в эту самодовольную физиономию, а потом вытолкать эти спортивные габариты за дверь.

Сделав глоток, Баровски убирает руку со стаканчиком от лица и предоставляет возможность «полюбоваться» его наглой улыбочкой, с которой, приподняв брови, он неторопливо и словно оценивающе проходится по мне с ног… и зависает на груди.

Опускаю лицо, замечая, как ворот халата беспардонно разъехался. Эта часть обнаженной кожи груди молниеносно «краснеет», и я дергано поправляю воротник, запахиваясь чуть ли не до подбородка.

Мерзавец.

На мерзкой физиономии расцветает довольная ухмылка, и мое желание стереть ее с лица этого придурка зашкаливающее.

– Забыл спросить, как у тебя дела… – подает он голос с мелодичной интонацией акцента с удлинёнными гласными. – Ты вчера так поспешно убежала, – Баровски оборачивается и подхватывает предназначенный для меня стаканчик с кофе. – Держи. Вижу, ты нуждаешься… – протягивает его мне.

Зло взвиваюсь. Нуждаюсь? Я? Да кем он себя возомнил? Всевидящем оком?

Понимаю, что это моя проблема – увидеть в его словах второе дно, но… это же надо?!

Видит он!

Слишком много уже успел разглядеть, а еще даже сутки не прошли с нашей встречи. Это и бесит. В крови еще промилле, но осознаю трезво – преимущество у него, а ведь адвокат среди нас – я.

Капризно не двигаюсь с места.

Пусть засунет заботушку себе в одно место.

Но когда Баровски, стянув с себя бейсболку и отправив ту на стол, выпрямляется, а я понимаю, что он собирается сделать, жалею, что сама не забрала этот чертов стаканчик.

Двух гигантских шагов бывшему мужу достаточно, чтобы оказаться рядом со мной за десятую долю секунды.

Подбородок приходиться задрать настолько, что чувствую хруст в шее.

Господи, он что, всё это время рос? Я без понятия, чем он занимался в последние семь лет, и, если плохому танцору мешает известно что, то этому… каково с таким ростом? Разумеется, если его не поперли из клуба, и он до сих пор играет.

Когда мы познакомились восемь лет назад, он был подающим надежды двадцати двухлетним футболистом. Его выкупил какой-то титулованный московский футбольный клуб, суля молодому форварду блестящую карьеру. Не знаю, все ли на данный момент с его карьерой блестяще, ведь после развода я запретила себе интересоваться его жизнью, а потом… потом я сделала ему подарок – мне просто он стал не интересен в принципе.

Баровски снова пихает мне кофе, на который смотрю выразительно недоверчиво.

– Да бро-ось… – тянет он со своим дурацким акцентом, скользящим смычком по моим натянутым нервам, – если бы я хотел тебя убить, я бы не стал травить.

Изгибаю брови.

– Да? А что бы ты сделал? – спрашиваю с каким-то доставляющим удовольствие вызовом. Будто безумно интересно узнать, как меня хотят убить.

– Придушил, – отвечает с нарочитой мягкостью. – Нежно…

Я давлюсь кислотой, вмиг заброшенной из пустого, накануне закиданного алкоголем, желудка.

Пульс оглушительно подскакивает, хоть я и понимаю, что все сказанное Баровски в мой адрес – ядовитая издевка и приветы из прошлого, но я, как и любая другая женщина, слышу то, что мне хочется… Но мне ведь не хочется? Так какого чертова хрена?

– Как мило, – со злостью выдергиваю из его лап «свой» стаканчик и, глядя ему в глаза цвета кофейных зерен, делаю большой глоток напитка, а потом показательно провожу языком по верхней губе, собирая вкус пенки… чёрного американо без сахара… Моего. Любимого. Кофе…

Слишком интимно. Слишком для бывших.

Мое безрассудное дразнящее действие и его взгляд… на моих губах.

И я не знаю, что задевает сильнее – этот взгляд или понимание, что он помнит. Помнит, какой кофе я люблю.

Зачем? Стило ли столько времени держать в голове информацию о предпочтениях женщины, у которой нет «ни морали, ни совести»?

– Какая гадость… – поморщившись, будто сглотнула не кофе, а редкостное говно, заблюриваю момент «слишком интимно» и отхожу от Баровски на добрых несколько метров. К столу, на котором ранее он просиживал задницу, и от греха подальше. Вдруг мне захочется выплеснуть содержимое стаканчика прямо в ухмыляющуюся рожу, а ведь кофе вкусный. И кислоту во рту гасит за здрасьте.

Дима разворачивается ко мне лицом, и теперь я опираюсь поясницей о край стола, а он стоит на моем месте. Эта пертурбация наших позиций хоть и сомнительна, но отчаянно дает мне шанс уравнять счет. Который, судя по проблеску восторга на лице Баровски, имеет значение лишь для меня, а его всё устраивает.

Делаю очередной глоток кофе, давая себе секунды для того, чтобы еще раз поглазеть на бывшего муженька.

Загорелая шея бесспорно подсказывает, что свой летний отпуск он провел не в Москве. Под однотонной футболкой четко прорисовывается развитая мускулатура груди и, судя по всему, времени Баровски не терял – он в отличной физической форме. С досадой приходится признать этот неутешительный факт.

На запястье бывшего мужа фитнес-браслет, а длинные ровные ноги упакованы в черные прямые джинсы. Хорош гад…

Он тоже не теряется, разглядывает меня в ответ, и я позволяю ему это действие. Я после сна, с похмелья, не накрашена, не расчёсана, не умыта, но безумно довольна собой в том, что могу позволить подобную вольность, когда рядом бывший. Пусть малодушное «если девушка красиво одета, у нее сногсшибательный макияж и от нее приятно пахнет – значит где-то рядом ее бывший» катится к черту!

– И всё же… что ты тут делаешь? – закончив осмотр, задаю вполне закономерный вопрос.

– Я же сказал – узнать, как у тебя дела, – сдержанно повторяет Баровски и приваливается плечом к стене.

– Как видишь, у меня все прекрасно, – сообщаю, раз уж ему так интересно. – Я же не развожусь, – пожав плечами, не гнушаюсь вставить ядовитую шпильку.

Дима оценивает её по достоинству. Расплывается в понимающе-принимающей улыбке.

Кажется, вот сейчас я точно уравняла счет.

– Развод – это не всегда что-то плохое. Иногда это спасение, – выдает он.

Мои брови карикатурно уползают наверх.

Ну ни хрена себе Фалес Милетский!

Желание поржать от души купирую восторженным изумлением:

– Баровски, ну надо же! И где ты познал эту истину? В мужской раздевалке после неудачного матча?

Или так удачно прилетело мячом по голове? Мне прямо зааплодировать ему захотелось – как сказал хорошо.

– Это опыт! – шаловливо подмигивает он. – Ничто так не добавляет жизненного опыта, как собственный развод. В моем случае первый, – заявляет с триумфальной наглецой в глазах и смотрит так вызывающе-кричаще, типа «чем крыть будешь?».

А я буду! Мне есть чем. Потому что этот его намек на наш с ним развод я принимаю за личное оскорбление!

Но в руках себя держу, когда прямолинейно объявляю:

– Выход там, – киваю ему за плечо в сторону, откуда явился.

Баровски лениво оборачивается, смотрит на дверь с секунду, но выметаться не торопится.

Дааа… упертость всегда была его вторым именем. Стряхни его с плеч, а он на руки полезет.

Повернувшись ко мне с невозмутимым выражением на лице, наставляет на меня свой кофейный стаканчик:

– Кстати… тебя не просто было найти, – сообщает внезапно, – я искал Ольгу с датой твоего рождения. И какого было мое удивление, когда нашел Ольгу Баровски, – делает акцент на последнем слове. – Ты не поменяла фамилию? – улыбается самодовольно.

Закатываю глаза.

– Вот только не романтизируй, ладно? И не надумывай себе ничего. Мне было просто лень менять документы. И к тому же, было бы глупо избавляться от известной фамилии бывшего мужа-футболиста, – растягиваю губы в фальшивой улыбке.

Кажется, мой ответ снова удовлетворяет Баровски.

– Ну конечно! – улыбается он. – И пригодилась?

– Твоя фамилия? – уточняю. Получив утвердительный кивок, сообщаю: – Конечно.

– И как же? В магазине тебе бесплатно «продают» пиво и сухарики? —предполагает он, намекая на набор диванного футбольного болельщика.

– Нет. В аптеке – мышьяк, а в оружейном – огнестрельное, – парирую, с трудом удерживая губы на месте, чтобы не расхохотаться, потому что Баровски уже ржет в голосину и не парится.

Это такой идиотизм. Чистой воды детский сад – то, чем мы занимаемся. Тридцатилетние идиоты, дергающие друг друга за косички.

Я взрослая, самодостаточная женщина, профессионал свое дела, опытный адвокат, умеющий в десяти заповедях найти тринадцать лазеек, стою тут с этим зарвавшимся верзилой и разбрасываюсь глупыми шуточками… Это как вообще? Нормально?

Кстати, да. Шутки в сторону.

– Между прочим, я собираюсь применить это оружие… – предупреждаю, приняв серьёзный вид. Баровски скрещивает ноги в щиколотках, давая понять, что весь внимание, но выражение его лица подсказывает – он все еще навеселе. И тогда я решаю пустить первую пулю: – я буду представлять интересы Алины в суде в качестве ее адвоката.

Сюрпри-из…! Не всё же ему довольствоваться выражением моего лица от внезапно сваленных «сюрпризов». Я тоже хочу, и эффект не заставляет себя долго ждать. Что-то меняется в Диме. В его расслабленной позе, перерастающей в напряжённую. В лице, с которого стекает привычная наглеца.

Не ожидал?

Не ожидал…

А что он хотел? Что, поджав хвост, я стремглав схлопнусь и дам ему лишний раз потешить его грандиозное эго тем, что спустя семь лет он хоть как-то на меня влияет? Нет уж, не для того я в себе стерву растила.

Но стоит признать, я сама от себя в легком шоке.

Мы сталкиваемся взглядами, и сейчас это не просто бесполезные гляделки, а зрительный бой, и я выдерживаю его упрямо, сигнализируя, что ни черта не шучу.

Недобро усмехнувшись и качнув головой, Дима опускает лицо. Смотрит вниз, на свои брендовые кроссовки с секунду, пока меня буквально трясет от распирающего желания не только увидеть, но и услышать его реакцию.

– А деньги не пахнут, да, Оль? – поднимает ко мне глаза.

Ждала реакцию? Получила? Распишись.

Ребра стягивает до боли. От этого несправедливого обвинения и обличительного упрека. От этого взгляда, полного тихого разочарования. Во мне. Как тогда. Семь лет назад. Когда смотрел в глаза «алчной суке».

Нет-нет-нет… даже не смей меня обвинять! Не смей смотреть с этим хлестким презрением, оседающим в горле кисло-горьким осадком и заставляющим снова почувствовать себя той самой «алчной лицемеркой». Вспомнить всё. Вспомнить. Всё.

К черту…

– Да, Дим, – сглотнув вязкий прогорклый комок, отвечаю. – Ничего не изменилось…

Ничего. Он всё также про деньги, а я снова о другом.

– Ничего не изменилось… – повторяет за мной каменно, глядя прямо в глаза, а потом улыбается. Криво так, словно под муками. – Снова играешь против меня?

Это тоже пуля. Только мне. Ответная, хлесткая, разрывная. Отбрасывающая на семь лет назад, где я не осталась в долгу. А сегодня это другое. Там – я любящая девчонка, от горькой обиды наделавшая кучу ошибок. Там – он ударил больно. Там – я ударила больнее.

– Я делаю свою работу. То, ради чего сюда прилетела. Князева – моя клиентка, а ты – лишь ее муж, – ни больше, ни меньше. – Но ты можешь считать иначе, – показательно равнодушно пожимаю плечами.

Мое лицо горит. Кровь в венах, кажется, тоже.

Я так сильно стараюсь выглядеть отстраненно и убедить нас обоих в непредвзятости, что нагоняю себе температуру.

Жалящий взгляд карих глаз носится по мне зигзагами. Сжигает. Забивается под кожу иголками, пока жду… сама не знаю что именно. Просто мне… больно. Оказывается, до сих пор.

– Объявляешь мне войну, Баровски? – ухмыляется бывший, глядя на меня исподлобья.

Как пафосно. Но окей.

– Предлагаю тебе сразу сдаться, – веду плечом, – Баровски.

– Звучит как вызов, – он сухо усмехается.

– Как пожелаешь.

Сталкиваемся взглядами. Дима молчит ровно секунду, пока дребезжу внутри себя как старая, полуразваленная вагонетка, а потом объявляет твёрдо:

– Я принимаю его. С тобой свяжется мой адвокат, – жестко роняет Баровски и, развернувшись, устремляется к двери, которую прикрывает за собой невыносимо бесшумно.

Три, два, свисток…

Это моя игра, и я ее выиграю. В нападении, в защите, как угодно, только на своем поле.

Глава 7.

Дмитрий

– … мы можем подать ходатайство на отвод, основываясь на личной заинтересованности Ольги Валерьевны в исходе дела и её предвзятости, – предлагает Володя. – Гнуть за нарушение норм адвокатской этики и…

– Не надо, – жестко обрубаю его.

Он прикусывает язык слету. Молчит, хоть и на его слащавой роже миллион вопросов, которые он хотел бы озвучить, если бы я разрешил.

Я молчу, а значит, не разрешаю. Уверен, в его заумной башке сейчас сбой микросхем – с хрена ли я все усложняю. Он годные вещи предлагает, а я палки в колеса.

Молчу, значит так надо. А зачем – я еще сам не решил.

Лебедев косится на меня исподлобья, всматривается. Ищет признаки деменции?

Может, и найдет, я уже ни в чем не уверен. Три дня жестко дрейфую. Несет меня от берега к берегу. С того момента, как Володя назвал имя-отчество нового адвоката моей благоверной. А дальше как в тумане.

Оленька… Баровски.

Усмехаюсь про себя, но Лебедеву с каменной рожей поясняю:

– Без разницы, кто за Алину будет впрягаться, – стараюсь звучать убедительно, поскольку мне глубоко не насрать, и если уж обвинять кого-то в личном интересе, то только меня. С личным интересом я тоже пока не разобрался. Для чего, зачем. Просто так хочется. – Скорее бы покончить с этим дерьмом…

Под дерьмом я подразумеваю развод. От него также попахивает. Да и сезон у меня через две недели. Некогда потом будет во всем этом вариться.

– Я понял, – отзывается мой юрист. – Тогда работаем в штатном режиме?

– Ага, – отвечаю, морщась. Вытянув вперед левую ногу, растираю колено. Ноет, собака. Четыре года назад мне его штопали, но, судя по всему, мениск снова мозги делает. – Володь, и соглашение о неразглашении подготовь, – поднимаю к нему лицо, – как для Алины делали, – уточняю.

Стоя у окна отельного номера, в котором третий месяц живу, Лебедев смотрит на меня и улыбается. Непрошибаемый, блин. Всегда в одном расположении духа. Я, когда с ним познакомился, некоторое время считал, что у него лицевой нерв защемило, по итогу оказалось он просто сам по себе такой. Типа дружелюбный. Без понятия может, оно и нормально в его деле – выглядеть дуриком, просто у меня практически каждый день перед глазами двадцать два мужика с напряженными рожами, поэтому мне странно, а так парень толковый. Фриковатый снаружи, но в целом меня в нём всё устраивает.

– Для Баровски Ольги Валерьевны?

Ага, блин, для пани Баровски.

– Для нее, – подтверждаю.

– Согласно кодексу профессиональной этики законодательно адвокатская тайна…

– Володь… – пресекаю душнилу.

Я знаю, что такое адвокатская тайна, знаю, что за ее утечку адвокат несет ответственность, но я не уверен, что Олюшка Валерьевна о ней когда-либо слышала.

– Сделаю, – лаконично рапортует Володя. За это его уважаю – всё строго по делу. Никаких лишних телодвижений. В душу не лезет. Нормальный у нас коннект. Я с ним полной грудью вздохнул – сам решаю когда и сколько раз мне помочиться сходить. Он третий год со мной работает, надеюсь, продолжим в том же духе.

Больше никаких агентов. Нахер… Я уже серьезно поднялся: от сперматозоида до капитана команды, могу себе позволить принимать решения самостоятельно.

Провожаю Лебедева спустя пятнадцать минут. Прошу его связаться с Олей и договориться о встрече с последующим предоставлением мне координат «где и когда».

Закрываю за Володей дверь.

Прихрамывая, волочусь на кухню. Нисколько сейчас от колена, сколько от каменных мышц. Икроножная вибрирует. Даже пружинит. Каждая связка в ногах натянута до предела.

Сегодня Коппола стегал нас на предсезонной тренировке как паршивых овец.

За дело, так что без претензий.

После того, как обосрались на товарищеском матче с командой, вышедшей из второго эшелона лиги, я тоже своим парням лещей наподдал. Хотя и с меня вчера тоже было толку мало. И если мужикам можно свалить на лето, то моя причина слишком противоречивая. Олюшка, блин, Баровски. С утра успевшая перебаламутить во мне всё, что можно. Поднять на поверхности то, что, казалось, уже забыто и прочно осело на дно. Но говно же не тонет. И у меня оно всплыло сразу, как только увидел: чувство вины, перемеженное с желанием придушить, обида, присовокупленная к разочарованию. Обида… Тут смешно. Взрослый мужик, а всё туда же. На обиженных куй кладут, но меня, судя по всему, это мало волнует.

Примчался вчера утром как придурок. И опять же – на черта, зачем? Связи подключил, нашел в какой гостинице она остановилась. Просто узнать – как дела? Просто еще раз полюбоваться, пока не успела сбежать, как семь лет назад? Может, и так, я ж говорю, шатает меня от берега к берегу.

По итогу, парни с Балтики, доселе не игравшие в вышке, раскатали нас со счетом три-ноль, как сопляков. Диво, мать твою, дивное. Так что тренер Каппола не без причины с нами жестил. Да и без проигрыша он у нас психованный. Чистокровный итальянец. Он с нами четвертый год нянчится, но русский так и не осилил. Зато русским матом овладел за три дня. В принципе, нам с парнями этого достаточно. Кратко, ёмко, по делу.

Прохрустев шеей, осматриваюсь. Где-то бросил мазь для колена, а где – не найду.

Номер у меня понтовый. Апартаменты. С собственной кухней. Я готовить люблю, но за последнее нездоровое время делал это от силы пару раз.

Я, как с квартиры, где мы жили с Алиной, со шмотками съехал, сразу в отель переместился. Думал, на недельку, а вышло, что вышло. Хату снимать смысла нет. В конце августа начнется сезон, по большой части обитать я буду на тренировочной базе и в гостиницах на выездных матчах.

Не найдя мазь, беру бутылку с водой. Ржу. Это как в анекдоте про двух эстонцев с похмелья. Просыпаются, у обоих башки с бодуна гудят, во рту сушняк. Один другому говорит: «Возьми деньги, сходи воды купи». Тот уходит. Через полчаса возвращается и говорит: «Воды не было, я тебе печеньки купил».

Так и я.

Забуриваю в гостиную.

Маятно. Тут посидел, там посидел. Так и дрейфую. Три дня места себе не нахожу.

Заваливаюсь на диван. Врубаю «Матч». Смотрю в плазму, а вижу её.

Оленька… Баровски. С глазами чистыми-чистыми, а в руке за спиной нож…

Глава 8.

Ольга

Ничего.

Пусто.

И ведь даже не удивительно, что в интернете нет ни слова о разводе известного футболиста и модели, а все равно бесит.

Принципы неискоренимы, да, господин Баровски? По-прежнему слишком конфиденциально, слишком спрятано… до маниакальной степени!

Раздраженно захлопываю ноутбук и отпихиваю его от себя. Вместо него подтягиваю большую пачку чипсов, предусмотрительно прихваченную в супермаркете за углом отеля. Когда я жую, мне лучше думается. А подумать есть над чем.

Забравшись в постель, подтягиваю к груди колени и снова погружаюсь в содержание брачного договора, копию которого мне предоставил Звягин.

Вчера я встречалась с ним, и мы заключили юрсоглашение. У меня до последнего рука не поднималась подписывать, но, вспомнив, с каким презрением на меня смотрел Баровски перед побегом из номера, всё встало на свои места, и я чиркнула подпись. Звягину же было до лампочки, с кем, где и что заключать. Он выглядел так, будто внизу его ожидал личный джет на Бали, а я тут приперлась со своими проблемами.

Звягин пихнул мне документы, оставшиеся от прошлого юриста, у которого вести дальше процесс не хватало компетенции, и сделал мне ручкой. Я даже не успела ни о чем его расспросить. А вопросов много. И прежде всего их желательно, да и по факту, получить от самой Алины, но у меня блок. Я малодушно оттягиваю момент, чтобы позвонить Князевой. Не думаю, что в мире найдется большое количество женщин, которых трахал один и тот же мужик, готовых вот так запросто завязать разговор. Кого угодно можно обманывать в беспристрастности, но только не себя. Адвокат – человек без эмоций и чувств, это всё понятно. Но когда ситуация такая щекотливая, сложно оставаться бесстрастным. Это как раз то, о чем я талдычила Айматову. Мне неприятно. А позавчера оказалось, что еще и больно расчехлять свои старые чемоданы и копаться в чужих.

«Но ты же профессионал!» – скажет Айматов. Профессионал, да. А еще женщина. А это всегда противоречиво.

Алина тоже не торопится со мной связаться. Закрадывается впечатление, будто она чувствует то же самое. С другой стороны, может, я слишком её идеализирую, ведь, кроме приятной внешности, я о ней толком ничего не знаю. Ее соц-сети – сплошной карнавал. Модные показы, шмотки, бьюти-тусовки, макияжи, распаковки, реклама и прочее. В общем, всё то, что свойственно модели и блогеру и ни одной фотки с мужем. Так что приходится довольствоваться той информацией, которую имею. А имею, на первый взгляд, не так уж и мало. Предыдущий юрист, к моему счастью, смотрел в правильном направлении и подготовил часть необходимых документов, а оставшуюся часть я заказала сама.

Сунув ладонь в пакет с чипсами, загребаю приличную пригоршню и сую в рот. Сажусь по-турецки.

Смотрю на свои пометки на полях копии контракта.

Они были в браке два года. Два. На полтора года больше, чем мы. Это что-то значит? Да. Значит, с ней ему было лучше. Настолько, что не возникло желания через полгода праздновать успешный исход матча между ног у какой-то футбольной фанатки.

Сглатываю привкус назойливой желчи во рту. Концентрированной. По-особенному гадкой и мерзкой. Привкус, который гасила долгие годы. Лечилась и вылечилась, и сейчас я ненавижу Баровски. Ненавижу Айматова. Потому что мне снова приходится отплевываться от этой горечи.

Вспыхнувшие воспоминания мешают сосредоточиться. Мутят текст перед глазами, делают содержание контракта белой простыней, с рассыпанными по ней черными буквами.

У нас не было никакого контракта. Мы нырнули в брак с разбега. Не зная друг о друге практически ничего, врезались на полной скорости. Одно свидание, и через месяц я стала Баровски. Нам было по двадцать два. Я – студентка магистратуры, он – вспыхнувшая на футбольном небосводе новорожденная звезда, потерявшая голову от обрушившейся на нее славы.

К черту…

В кипе бумаг, разбросанных по постели, отыскиваю исковое заявление, поданное Алиной.

«Отсутствие желание продолжать совместную жизнь у обоих супругов» – гласит описательно-мотивировочная часть заявления в качестве причины развода.

Нервно смеюсь.

Что, Баровски, снова не сумел удержать член в штанах?

Ощутив прилив знакомого разочарования, подтягиваю к себе ноутбук. Забиваю фамилию. За семь лет делаю это впервые – ищу профиль Баровски. Поисковик предлагает его первой строкой. Открываю.

Не раздумывая жму на последнее видео. Это небольшой ролик с матча. Баровски триумфально бежит вдоль ликующей, сходящей с ума от своего фаворита трибуны. Крупный план. Капли пота стекают по его напряженному лицу, волосы влажные и слегка вьются.

Сглатываю.

Сердце пинается. Как ребенок в утробе. Толкается, напоминая о себе, предупреждая, что оно не забыло. Оно всё ещё помнит, когда смотрю на бывшего мужа. Вытянув из выреза форменной футболки цепочку, он целует подвеску в виде монетки…

Глава 9.

Ольга

Восемь лет назад

Неглубоко затягиваюсь сигареткой. Курение убивает. Ага. То, что надо, чтобы убить хотя бы пять минут смертной скуки на этой тухлой вечеринке.

Я не обладательница вредной привычки, но иногда могу побаловаться. Вот как сегодня. Когда уже ничего не жду от этого вечера, кроме скорейшего завершения.

На черта Айматов притащил меня сюда?

Какой-то унылый квартирник в компании таких же пресных придурков. Они смотрят трансляцию матча на плазме и пьют пиво, даже музыку не включают. Дамиру нормально, а мне ловить нечего несмотря на то, что других девчонок всё устраивает.

Не знаю, кому принадлежат эти хоромы на двадцать втором этаже.

Перегнувшись через перила балкона, стряхиваю пепел и смотрю вниз – море мерцающих фонарных огней, отраженных мокрым асфальтом после дождя. Припаркованные тачки словно игрушечные машинки. Подо мной завораживающая высота, и дыхание снова сбивается. Скоро будет год, как я живу в столице, а так и не привыкла к её высотам. Но страха нет. Есть будоражащий восторг и ощущение себя парящей птицей над землей.

Сентябрьский сырой ветер подбрасывает мои волосы, забивается под тонкую кожаную курточку, запуская по телу волну легкой дрожи, которую гашу очередной затяжкой.

– Мне не нравятся курящие девушки.

Я вздрагиваю от скучающего глубокого мужского голоса с акцентом из-за спины.

Рука с зажатой между пальцами сигаретой замирает.

На балконе я одна, а значит, эта то ли претензия, то ли заявочка адресована мне.

Медленно оборачиваюсь.

Передо мной парень, и мне приходится запрокинуть голову, чтобы посмотреть в его лицо. Он очень высокий. И крупный. Настолько, что на балконе становится тесно. Концы его темных волос обесцвечены. На нем брюки-милитари болотного цвета и распахнутая синяя ветровка, из-под которой проглядывается белая футболка или что-то вроде того.

Его ладони спрятаны в карманы куртки, ноги широко расставлены. Поза лениво-основательная. Он смотрит на меня сверху-вниз с внимательным выражением на интересном лице. Не типично симпатичном лице. Плюс акцент. Иностранец?

– Ваше мнение очень ценно для нас. Спасибо, что поделились, – имитирую интонацию автоответчика, замечая, как едва заметно дергаются губы незнакомца.

Отворачиваюсь, выразительно намекая, чтобы шел лесом. Будто его кто-то спрашивал, что ему нравится, а что нет.

Словно назло делаю затяжку. Глубокую и удушливую. Оседающую горечью в горле так, что хочется закашляться, но я держусь изо всех сил, чтобы не выглядеть лошком перед этим громилой, ведь лесом он не пошел. Он здесь – я чувствую это затылком, спиной, по тому, как внезапно колеблется воздух, от которого тело пробивает искристым ознобом.

– Если женщина курит, значит, она несчастна. Грустно смотреть на несчастную женщину, а ты не выглядишь несчастной, – прилетает из-за спины, рассыпая по моим плечам мурашки от тягучих, словно карамельная ниточка, гласных.

Я все-таки давлюсь дымом и закашливаюсь.

– Постучать?

Резко оборачиваюсь и демонстративно окидываю незнакомца быстром взглядом с ног до головы. Он стоит в прежней позе. С тем же невозмутимо-ленивым фейсом.

– А, я поняла. Ты из этих… как их там… – щелкаю пальцами, вспоминая, – масонских общин? Не знала, что здесь моралисты тусуются. Видимо поэтому вечеринка такая нудная, – кривлюсь я.

– Я футболист, – отзывается он, беспечно пожав плечами.

Серьезно?

Изумленно выгибаю брови.

И каким ветром его сюда задуло?

– Какой-то ты очень странный футболист, – фыркаю я. – Откуда ты взялся? Я тебя не видела.

Такого не заметить постараться нужно. Я бы точно на него обратила внимание.

– А я весь вечер за тобой наблюдаю, – признается футболист.

Надо же. И это откровение вроде и бесит, а вроде и цепляет. Настолько, что, как примагниченная, стою и позволяю ему себя бесцеремонно разглядывать. Не стесняясь, сосредоточенным взглядом он плавно очерчивает овал моего лица, прикасается к волосам, лбу, носу, щекам, которые вспыхивают янтарным огнем, когда задерживается на губах.

Мне становится жарко и волнительно.

– Выброси сигарету. Нам еще целоваться, а от тебя несет пепельницей.

Что? Да что он …

Пораженная такой самоуверенной заявочкой, я ошарашенно распахиваю рот, намереваясь надавать ему словесных лещей, но тут же его закрываю. Моему возмущению не хватает места в груди, и оно вырывается с нервным смехом, а потом с очередным кашлем.

– Постучать? – снова интересуется этот болван и тянет ко мне свою длинную клешню, которую, взъярясь, сразу отталкиваю.

– Слушай, мне тоже здесь скучно, но я же не пристаю ни к кому. Ты че ко мне привязался? – вколачиваю в него прищуренный разъяренный взгляд под свое взбунтовавшееся сердцебиение.

– Хочешь уйти? Я не против. Пошли? – кивает себе за плечо по-прежнему невозмутимо, когда меня словно блендером взбили.

Невыносимый!

Резким движением отбрасываю окурок, когда огонек добирается до пальцев и обжигает.

– Всё ясно, – растягиваю губы в неестественно вежливой улыбке. – Это типа такой «особенный» подкат, – пальцами делаю кавычки, – я должна впечатлиться, а потом с тобой переспать, – заключаю я. – Так вот спешу тебя разочаровать, – развожу руками.

А футболист внезапно улыбается. Так залипательно, что не могу отвести взгляд от привлекательных маленьких ямочек на его щеках.

– Значит, не впечатлил? – вызывающе-шаловливо прищуривается он, выпуская наружу всех моих мурашей, но закатить глаза – дело чести.

Фыркаю, всем своим внешним видом транслируя глубокую незаинтересованность, а сама зачарованно слежу за незнакомцем, который хлопает себя по карманам куртки, брюк, словно выискивая что-то.

Вытащив из заднего кармана штанов какую-то мелочь, он зажимает ее в кулаке. Вытягивает руку так, что кулак оказывается практически у моего лица.

Раскрывает ладонь, демонстрируя маленькую монетку.

Кошусь на нее с показушной насмешкой. Исподлобья. Ровно до тех пор, пока незнакомец не берет мою руку и не вкладывает мне в ладонь теплый, хранящий тепло хозяина металл. Меня прошибает опаляющей лихорадкой, а там, где пальцы футболиста касаются моей кожи, взрываются сладкие ожоги.

Смотрю на его крупную, усеянную «жилистыми» венами кисть, накрывающую мой кулак, и не дышу. Затаив дыхание, слежу за тем, как незнакомец слегка наклоняется и тепло дует на наши сцепленные ладони.

Меня уносит этим волшебным дуновением. Так далеко и надолго, что приходится проморгаться, чтобы прийти в чувства и увидеть, как с моей раскрытой ладони исчезла монетка.

Хмурюсь. Верчу рукой, трясу ею. Смотрю себе под ноги.

Нигде нет.

Поднимаю лицо и делаю к незнакомцу шаг, пытаясь обличить его в жульничестве, но замираю, когда он поднимает руку и убирает прядку волос мне за ушко. Нежно, бережно настолько, что я снова упускаю момент, когда и каким образом между его указательным и средним пальцами появляется пропавшая монетка, которую через секунду возвращает мне в ладонь, вкрадчиво произнося:

– Дарю. На удачу.

Меня топит в смятении и легком смущении от такого интимного жеста, пока рассматриваю аверс – коронованный орел.

– Это один польский грош, – поясняет футболист-фокусник, предугадывая крутящийся на языке вопрос. – А сейчас? – спрашивает с выраженным самодовольством на лице.

– Что сейчас? – Вскидываю глаза, не улавливая смысла вопроса.

– Сейчас удалось впечатлить? – уточняет, слегка наклонив голову и мягко разглядывая меня.

А я капризничаю. Старательно пытаюсь скрыть факт, что этот парень уже сумел просочиться мне в голову, кожу и в легкие своим дымно-пряным запахом.

– Пф! Чем? Этим примитивным фокусом? – хмыкаю я. – Смотри и учись.

Зачем-то прячу монетку в карман кожанки, после чего поднимаю правую руку, обращая ладонь тыльной стороной к фокуснику, и оттопыриваю вверх большой палец, который обнимаю ладонью левой руки, пытаясь воспроизвести забавно-веселый фокус из детства.

Начинаю самозабвенно «откручивать» большой палец, строя на лице рожицы адской болезненной муки. А потом «отрываю», заранее прижав палец к ладони.

– Оп! – комментирую с веселой улыбкой, демонстрируя свою четырехпалую пятерню.

Мои губы съезжаются на место. Грудь опадает, когда смотрю в сосредоточенное лицо футболиста. Его брови сдвинуты к переносице, и в целом он выглядит так, будто в уме перемножает трехзначное число с пятизначным.

Наклоняет голову влево, потом вправо, пока я пытаюсь распознать его молчаливый тупняк.

Подкладывает под подбородок кулак, и мне кажется, что вот-вот он заржет, либо родит что-то умное, но футболист в очередной раз удивляет, когда говорит:

– Еще покажи.

Он издевается надо мной или действительно впервые видит этот незатейливый фокус?

– Ты серьезно? – Вглядываюсь ему в лицо, пытаясь найти ответ на вопрос, но оно по-прежнему слишком серьезно. – Ну… ладно, – растерянно пожимаю плечом и намереваюсь «приклеить» большой палец обратно, но вырвавшийся изо рта футболиста короткий ироничный смешок вынуждает притормозить.

– Ты издеваешься… – делаю вывод, глядя в смеющиеся глаза, и выхожу из себя. Не на ту напал, чтобы за мой счет развлекаться. Толкнув громилу в грудь, сообщаю: – дай пройти! – пыхчу, пытаясь сдвинуть его с прохода, который загромождает своей крупногабаритной тушей.

– Куда? – мужские ладони оказываются на моих плечах тотчас, а взгляд впивается в мой. – А целоваться?

Распахиваю глаза.

Ну просто… вот просто… ну крейзи!

– А ты не из тех, кто привык сдаваться, да?

– Я же нападающий, – отвечает так, будто это должно всё объяснить.

– Ничего не понимаю в футболе, – огрызаюсь с вызовом.

– И не надо. Просто знай, что я у тебя лучший.

Эм.

И вот что ему сказать? Я настолько обескуражена, что теряю дар речи. Его неповторимой наглостью, напористостью, необузданной самоуверенностью и необъятным самодовольством! Тем не менее его слова «я у тебя лучший» прозвучали настолько основательно, настолько по-мужски убедительно, что даже оспаривать их не хочется. Просто принять и поверить. Я даже не могу вспомнить, когда знакомящиеся со мной парни были настолько упёрты.

– Чокнутый, – вздыхаю. – Ты же не сдашься? – спрашиваю с какой-то глупой противоречащей себе надеждой, что не сделает этого.

Футболист с озорной, ребяческой улыбкой качает головой, и теперь уже сдаюсь я. Мои плечи сбрасывают напряжение, и, заметив это, незнакомец убирает с них руки.

– И что будем делать? – интересуюсь с шутливой провокацией.

А что? Для чего все эти телодвижения? Я готова впечатляться, камон!

– Целоваться? – не унимается футболист, и я не знаю, рассмеяться ли в лицо этой настойчивости или… а к черту!

– Но мы ведь даже не знакомы, – выгибаю бровь.

– Я Дима, – сразу решает проблему.

Желание рассмеяться сдерживаю изо всех сил, но хохоток все равно вырывается из моего рта.

– Дима? – изумленно переспрашиваю, не переставая широко улыбаться. – Ты не похож на Диму.

Кто угодно, но только не Дима. Ну какой он Дима?

А футболист хмурится.

– Не похож на Диму? – наклоняет голову вбок, не разделяя моего вспыхнувшего веселья.

– Ну тебе не идет это имя, – поясняю. – Вместе с акцентом ты скорее похож на какого-нибудь Дэмиуша или Димаша…

– Занятно, – задумывается он. – Мой отец поляк, а мать русская. Это она так меня назвала.

Я киваю, согласно принимая сей факт, ибо с мамой не спорят.

– Значит, ты из Польши?

– Из города Кра-а-коув, – кивнув, Дима манерно растягивает гласные, вынуждая меня улыбнуться.

– Ты очень хорошо говоришь по-русски.

– Моя мать русская, – напоминает, не сводя с меня глаз, отчего мое лицо постоянно пылает. – Теперь целуемся?

Ну что ж такое?!

– А мое имя ты не хочешь узнать?

– Оно мне в любом случае понравится. Так что пусть будет сюрпризом, – озорно подмигивает, – в Загсе.

Я не успеваю то ли возмутиться, то ли восхититься потому, что вздрагиваю от разрушающей этот момент трели.

– Извини, – произносит мой футболист, когда лезет в карман за телефоном. Играя желваками, он делает это так, словно его заставляют. Долго смотрит в экран на имя звонящего, и я мельком успеваю заметить фамилию – Аверин.

Что-то неуловимо в Диме меняется: в его лице, с которого исчезает уже знакомая расслабленная наглеца, в позе, сочащейся высоковольтным напряжением.

Раздраженно чертыхнувшись, Дима сбрасывает звонок, и я не ожидаю, как, притянув меня за талию, его губы захватывают мои.

Я закрываю глаза, полностью отдаваясь ощущениям и зная, что сегодняшняя сигарета была и будет последней в моей жизни.

Глава 10.

Ольга

Наше время

Стоя в холле отеля, пытаюсь вызвать такси. За панорамными окнами ливень образовал непроглядную стену, вероятно, по этой причине мне один за другим отказывают в заказе машины.

В очередной безрезультативный раз обновляю Приложение, и, глядя, на сколько возросла стоимость поездки по сравнению с тем, что было минуту назад, у меня дергается глаз. Не удивительно, ведь даже Шанхайская фондовая биржа могла бы позавидовать такому астрономическому росту. Однако я злорадно посмеиваюсь внутри себя по двум причинам. Во-первых, я непременно заложу в сумму гонорара затраты умноженные на два. А, во-вторых, я крупно опаздываю. Эта моя маленькая месть Лебедеву. Как ни в чем не бывало он написал мне сегодня в обед сообщение, привычно нафаршировав их дурацкими смайлами, и предложил встретиться.

Я приняла его предложение, потому что у меня миллион вопросов, ответы на которые надеюсь заполучить у него, поэтому стратегия – обнять и накормить остается в силе.

Моя шелковая молочная блузка под удлинённым классическим пиджаком успевает прилипнуть к спине и животу прежде, чем Приложение оповещает о подъезжающей через семь минут машине. А через полтора часа такси останавливается прямо под запрещающим знаком у стеклянного офисного здания, в котором была четыре дня назад.

Щелкающий звук включенной аварийки очень настойчиво намекает, что мне пора выметаться.

До центрального входа – метров пятьдесят, но они кажутся непреодолимыми. Дождь за окном хлещет так, будто погода и правда слетела с катушек.

Благодарю водителя и, забрав с сиденья великодушно предложенный отелем зонт, с внутренним визгом выскакиваю наружу. В ту же секунду кожу обсыпает мурашками. Сжимаюсь как молекула газа, когда под полы пиджака пробирается пронизывающий до костей ветер.

В задницу! Этот дождь, этот город! И Айматова с Баровски туда же.

Каблуки моих туфель утопают в лужах, пока, тесно прижав к себе сумку, бегу к центральному входу. Ветер выдергивает из моей ладони зонт. Я готова проиграть за него битву и позволить утащить ветру, ведь пользы никакой – я промокла насквозь.

К черту! Наплевав на всё, даже не стараюсь перепрыгивать через океаны луж, а прямо по ним гребу до гигантских вращающихся стеклянных дверей, в которые влетаю одновременно с двумя мужчинами в деловых костюмах.

Тепло помещения запускает новую волну мурашек по моей влажной коже.

Собираю зонт и отхожу в сторону от выхода, осматриваясь по сторонам. В холле дорого-богато и очень светло за счет подсветки и множества экранов, транслирующих рекламные ролики.

С меня стекают ручьи. В моих туфлях вода. Желание извлечь ее оттуда огромное, и, когда замечаю указатель WC, несусь туда на максималках.

В женском туалете, к счастью, я одна. По крайней мере все раковины свободны, и первым делом я с полминуты грею ледяные руки под теплой водой.

Зрелище в зеркале не утешительное – я выгляжу как мокрая мышь.

Прикинув, что пять минут относительно моего сорокаминутного опоздания ничего не решат, выдергиваю из диспенсера бумажные полотенца и быстро протираю лицо, этими же салфетками обтираю сумку, в которую не забыла закинуть оставленную в моем номере бейсболку Баровски. Вручу ее Лебедеву, пусть делает с ней, что хочет, а я и так за прошлые два дня с ней намучалась, не зная, куда присунуть, чтобы не напоминала о ненавистном хозяине.

Волосы свисают соплями, и, пока никого нет, сую голову под сушилку для рук. То же самое проделываю с туфлями.

Когда удается привести себя в относительно божеский вид, посылаю своему отражению в зеркале кривую улыбку и выскакиваю за дверь.

В приемной офиса Лебедева секретарша узнает меня с первого взгляда, и это позитивный знак того, что с моим внешним видом удалось договориться, но сегодня меня никто не встречает. Следуя инструкциям недовольной женщины, направляюсь в тот же кабинет, где в прошлый раз проходила наша недовстреча с ВэВэ.

Делаю несколько предупреждающих стуков в дверь, после чего толкаю ту от себя.

Зайдя внутрь, я проживаю дежавю – прищур карих глаз впивается мне в лицо, сердце заходится в каком-то совершенно ненормальном ритме, дыхание проседает, и это всё со мной уже было, но лишь с той разницей, что задница бывшего мужа сегодня пристроена на стул, а не подпирает подоконник.

– Опаздываете, Ольга Валерьевна. – Вальяжно вытянув километровые ноги, выглядывающие из-под стола, Баровски фальшиво приветливо улыбается, купаясь в лучах самодовольства от произведенного эффекта своего неожиданного присутствия.

Закатываю глаза и тяжко вздыхаю. Наученная опытом, больше не задаю вопросов касательно его нахождения здесь, потому что заведомо знаю, что ничего вразумительного не получу, но не отказываю себе в удовольствии кольнуть бывшего жалящим взглядом, давая понять всё, что думаю. А думаю до черта чего, но говорю лаконично:

– Не опаздываю, а задерживаюсь. – Подхожу к свободному стулу и бросаю на него сумку. – А где Лебедев? – подняв глаза, спрашиваю у Баровски.

Я звучу ровно и устойчиво, пытаясь показать тотальный контроль над ситуацией и на то, что присутствие бывшего мужа ни коем образом не пошатнуло мой профессионализм.

Не сводя с меня глаз, Баровски отвечает не без иронии в голосе:

– Отошел.

Очень надеюсь, что в мир иной. А если нет, то всеми силами постараюсь показать ему дорогу в ад, ведь вести себя в который раз настолько неэтично – позор ему как адвокату.

Ничего не ответив, снимаю мокрый пиджак и вешаю на спинку стула. Тепло помещения контрастирует с влажным шелком блузки и запускает по телу мелкую дрожь вперемешку с острыми мурашками, пока устраиваю зонт в угол кабинета, чтобы просох.

Я передвигаюсь по кабинету с омерзительным скрипучим звуком, который издают мои босые ступни, соприкасаясь с мокрой стелькой.

– Это у тебя так зубы скрипят от радости встречи? – не без сарказма комментирует Баровски.

Ну разумеется нужно ляпнуть какую-нибудь чушь. Он бы не был собой, если бы промолчал.

Дурак.

Я игнорирую, стараясь абстрагироваться от него и посвятить все свое внимание раскладке на столе документов, блокнота и ручки. Делать это сложно, потому что знаю – он здесь, и он смотрит. Это страшно нервирует.

Слегка потянув вверх штанины прилипших к заднице брюк, сажусь за стол напротив Баровски. Это тоже нервирует, и я стараюсь на него не смотреть, делая вид, будто он воздух, что сложно. Просто очень. Ведь он, намеренно или нет, не прячет свой взгляд от меня.

– Как дела? – произносит довольно тихо.

Мне приходится посмотреть на него.

Изобразив на лице кислую улыбку, сообщаю:

– Прекрасно. А когда я «раздену» тебя до трусов, будет еще лучше.

– Хочешь раздеть меня до трусов? – с озорной насмешкой изгибает брови и откидывается на спину стула.

В лицо словно бросили горсть отрезвляющего студеного льда, когда осознаю, какую двусмысленную глупость сказала.

Лицо горит чилийским перцем, но я старательно его держу, когда фыркаю:

– Твои шутки за семьдесят попахивают нафталином.

– Тем не менее ты уже несколько раз повторила, что желаешь оставить меня без трусов.

– Я сказала – «раздеть до трусов. «Остаться без них» – полностью твоя инициатива, – отбиваю, вынуждая поганца широко улыбнуться, демонстрируя малышей-ямочек на щеках.

Уверена, ответная колкость не заставила бы себя долго ждать, если бы за спиной не распахнулась дверь и бодрое приветствие Лебедева не переключило бы наше внимание.

– Ольга Валерьевна, рад встречи! – светится ВэВэ, пока, прикрыв за собой дверь, следует к столу, за которым сидим я и Баровски.

Повернув голову и глядя на сияющий лик Лебедева, я понимаю, что снова поторопилась с выводами касаемо «обнять и накормить». В данный момент желание только одно – хорошенько поставить его на место и сбить светящийся нимб с его головы, с чем и говорю:

– Взаимно, Владимир Владимирович, – вымучиваю из себя приветливую улыбку, – однако я попрошу вас впредь приходить на подобного рода встречи лично. Не заставляйте меня сомневаться в вашей компетенции, – доношу с той же улыбкой и слышу в ответ приглушенный смешок. Со стороны Баровски.

Резко поворачиваю к нему голову и, строго нахмурившись, награждаю взглядом – «а тебя вообще никто не спрашивал».

Сидит тут, усмехается.

Какого черта вообще притащился?

Знамо дело зачем – изводить меня своим присутствием, но я не доставлю ему такого удовольствия, пусть закатает губу.

В отличие от своего доверителя Лебедев беспристрастен. Кажется, моя отповедь его никак не задела. Даже возникает мимолетное желание поинтересоваться, каким образом он достиг такого ментального здоровья для своей психики.

С неизменной улыбкой на лице он произносит:

– Ольга Валерьевна, я прошу прощения, но законодательство не запрещает присутствие…

– Не запрещает, – забив на нормы приличия и привила ведения медиации, перебиваю его. Моя менталочка, очевидно, сбоит. – Но давайте заранее предупреждать об этом друг друга, – смотрю в лицо Лебедева, пока тот присаживается за стол.

Идиот какой-то. Он вообще, что ли, не в теме ведения переговоров? Без группы поддержки никак?

– Тогда будь готова к тому, что я собираюсь присутствовать на каждой встречи с моим адвокатом, – вмешивается Баровски.

С дрожащим шумом втягиваю в себя ароматизированный кардамоном воздухом. Мое тело превращается в один сплошной сгусток ядерной энергии, которую с каждой оброненной фразой бывшего мужа держать в себе становится трудно.

До скрежета зубов стискиваю челюсти и, игнорируя заявление суфлёра, обращаюсь к Лебедеву:

– Владимир Владимирович, будьте любезны, попросите вашего клиента… – «заткнуться», – не вмешиваться в разговор двух адвокатов.

– Ольга Валерьевна, но вы же сами попросили предупреждать вас о моем присутствии, – как ни в чем не бывало отзывается Баровски. – Вот и предупредил.

Ненавижу!

У меня вскипает в венах кровь, которую, очевидно, в этом бракоразводном процессе жаждут все участники процесса. Впервые в моей практике беспрецедентный случай – адвокат истца до трясучки жаждет крови ответчика и его адвоката.

Изобразив на лице приторно-тошнотворную улыбочку, поворачиваюсь к Баровски:

– Дмитрий Янович, – я подаюсь корпусом вперед, вперяясь взглядом в самодовольное лицо бывшего мужа, – вы так прекрасно справляетесь с ролью адвоката. Может, вам стоит сэкономить на его услугах? – намекаю на бесполезного Лебедева, который молча сидит и наблюдает за нами как за спектаклем на сцене. – Тем более тогда, когда в моих планах помочь моей клиентке…

– Раздеть меня до трусов, – продолжает за меня Баровски, – я помню. И прежде, чем это сделаете, Ольга Валерьевна, прошу подписать соглашение. Володя… – обращается к Лебедеву, на что тот активно кивает и лезет в папку с документами.

– Какое соглашение? – веду бровью, опуская глаза в бумаги, подсунутые ВэВэ.

Быстро пробегаюсь по ним взглядом и понимаю смысл содержания еще до того, как Лебедев поясняет:

– О полной конфиденциальности информации, полученной вами в ходе бракоразводного процесса.

Я получаю толчок в грудь.

Мои нервы, вибрирующие все это время, рвутся как струны, пуская по мышцам злой, разрастающийся до космических размеров ток, ведь это соглашение – настоящая пощечина мне как адвокату. Личная, именная, искусно выгравированная специально для меня пощечина, которую невозможно проигнорировать. Только не в этот раз, когда меня буквально обвинили в недобросовестности и нарушении принципа адвокатской тайны.

Мои глаза взмывают вверх и со всего размаха сталкиваются с языками пламени карих глаза бывшего мужа. Сложив на груди руки и откинувшись на спинку стула, его лицо мерцает триумфальным блеском, и я до хруста в пальцах сжимаю в ладони шариковую ручку, мечтая воткнуть ее бывшему мужу меж глаз.

Он и восемь лет назад был зациклен на приватности, но сегодняшнее подсунутое дерьмо не сравнимо ни с чем, ведь оно задевает и унижает мой профессионализм, который я методично выстраивала по кирпичику все эти годы.

Зудящее под кожей желание защитить себя и свою компетентность зашкаливающее, как и бешенное раздражение, с которым готова залепить ответную физическую пощечину, но я не иду у этих провоцирующих эмоций на поводу.

Подняв подбородок и глядя Баровски в глаза, цежу сквозь зубы Лебедеву:

– Владимир Владимирович, очень прошу разъяснить вашему клиенту, что в подобном соглашении нет необходимости.

Дестабилизация у меня внутри десятибалльная, зашкаливающая, до трясучки.

– Разве? – изгибает брови бывший, смотря на меня так, будто за мной длинный хвост из недобропорядочных косяков. – Знаете, Ольга Валерьевна, мне бы не хотелось, чтобы через какое-то время в прессе вспылили факты моей личной жизни. И развода в том числе, – понижает голос он. – Ведь… деньги не пахнут. Кому, как не вам, об этом не знать.

Что… да что он…?

На миг захватываю дыхание. Каблук левой туфли подламывается, настолько агрессивно-мощно я вдавливаю ноги в пол, чтобы поймать равновесие.

Грудь распирает от гремучей смеси разнокалиберных эмоций, помыкает которыми острый, всепоглощающий гнев, когда смотрю в упивающееся торжеством лицо.

– При чем здесь это? Что ты несёшь? – поморщившись, спрашиваю я.

– Правду, – с показным самоуверенным равнодушием пожимает плечами Баровски. – Я несу правду.

– Господа. Ольга Валерьевна, Дмитрий Янович… – напоминает о себе Лебедев, что тщетно. Его голос тихий и немного взволнованный, и эта шаткая попытка достучаться до нас с Баровски все равно что попасть дротиком в сердцевину мишени с километрового расстояния.

Спортивное упрямство у бывшего мужа в крови. Вкупе с раздутой самонадеянной дерзостью он смотрит мне в глаза, пока в ответ спиральным взглядом я высверливаю дырку на его лбу, чтобы иметь возможность залезть ему в голову.

О какой правде он говорит? Что творится в его черепной коробке?

«Грустный» опыт? Слив личной информации, утечка персональных данных?

Только я здесь причем? Это не мои проблемы, и уж точно заботиться о психологическом состоянии ответчика – не в моей компетенции при условии, что о моем состоянии явно никто не переживал, когда подсовывал соглашение. Так что ариведерчи.

Отодвинув от себя документ и повернувшись к Лебедеву, произношу довольно ровно для своего взболтанного внутреннего состояния и, надеюсь, убедительно:

– Владимир Владимирович, мне стоит принимать эскападу вашего доверителя как средство давления на адвоката? То есть меня.

– Ольга Валерьевна, что вы… что вы! – открещивается он.

– В таком случае я отказываюсь давать подписку. Считаю это соглашение нарушением моих адвокатских прав. С учетом того, что подготовленный вами документ не содержит разъяснений – в связи с чем и по каким причинам я должна ставить свою подпись. Таким образом создаётся ситуации, попирающая мои адвокатские права и обязанности.

Давящим взглядом смотрю на ВэВэ.

Ну и? Какие вопросы?

У него, как и полагается, вопросов нет. Откуда им взяться, если я по всем пунктам права. И, если он хотя бы мало-мальски шарит, то непременно должен это понимать. Молчание Лебедева расцениваю за понимание. Закрадывается тоненькая, но всё же надежда, что не дурак даже несмотря на то, что выражение его лица остаётся на прежнем блаженном уровне. И пусть я не вижу на нем аплодисментов, но собой я довольна. Потому мысленно добавляю себе бал, триумфально признавая тот факт, что этот раунд остался за мной.

Азарт будоражит кровь. Ловлю это состояние и на его волне продолжаю:

– Раз возражений нет, предлагаю приступить к основному делу.

Глаза Лебедева скашиваются в сторону Баровски. Будто ждет отмашки от своего хозяина, который, к слову, уже как минуту молчит и никуда не вставляет свои ненужные три копейки, что удивительно.

Метнув глаза на бывшего мужа, ловлю его за нахальным дерзким взглядом в области моей груди.

Опускаю лицо, подмечая, что влажная ткань блузки прилипла к телу, предоставляя на всеобщее обозрение очертания бюстгальтера. Всеобщее обозрение конкретно одного носорога с мерцающим проблеском в глазах цвета кофейных зерен. Вспыхнув, давлюсь опаляющим щеки и покалывающим кожу возмущением.

– Дмитрий Янович, всё в порядке? – интересуюсь хрипловато, сжимая под столом бедра и внутренне краснея от того, что что-то тягучей патокой растекается под кожей, на коже и по волосам, заставляя шевелиться их корни.

Бессовестно возмутительно!

В этом явлении бессовестно возмутительно всё. Баровски, с его наглым развязным поведением в присутствии двух адвокатов. Я, что хуже всего, потому что чувствую ненужные, непрошенные и пугающие меня шевеления в тех местах, куда Баровски строго настрого запрещено.

Он поднимает ко мне глаза. Борзая наглеца в них устраивает во мне мятеж и бурю протеста всему его существу, когда, произносит развязно:

– Всё в отличном порядке! – улыбнувшись так, будто очень доволен, бросает быстрый, но красноречивый взгляд на мою грудь.

Не знаю, понял ли Лебедев подтекст в словах своего бессовестного, невоспитанного и беспардонного клиента, но меня буквально захлёстывает в запредельном стыде, негодовании и смущении. Однако я не иду на поводу у зудящего желания прикрыть себя руками, чтобы не заострять на приклеенной к телу блузке еще и внимание ВэВэ.

Какого черта я надела её? Хотя с учетом того, что выбор в моем командировочном гардеробе невелик, прощаю себе эту глупость.

Стреляю в Баровски убийственным взглядом.

В ответ он подмигивает.

Это что за фривольности?

– Господин адвокат, пожалуйста, проинформируйте своего доверителя, как нужно вести себя на подобного рода встречах. Хм… – откашливаюсь, обещая себе больше не вестись ни на бывшего мужа, ни на его провокации в виде глупых смешков. – И предлагаю начать, – притягиваю к себе копию брачного договора. – Владимир Владимирович, отношения между нашими клиентами четко регулируются контрактом и никаких взаимных претензий быть не должно, – начинаю с простого и очевидного в качестве затравки.

На самом деле контракт до неприличия примитивный, над ним словно не заморачивались. На первый взгляд всё прозрачно – добрачное имущество после развода остается в собственности каждого из супругов и не может быть признано совместной ни при каких обстоятельствах. Такая же петрушка с банковскими счетами и денежными средствами. Подарки и предметы роскоши забирает тот супруг, кому они были подарены. А вот имущество, приобретённое в браке, делится в равных долях. Но… Чтобы развить мысль дальше, мне нужны ответы. Много ответов!

– Абсолютно с вами согласен, Ольга Валерьевна, – отзывается Лебедев. – Мой клиент не имеет никаких претензий. Кроме того Дмитрий Янович готов пойти на мировую, если дом на Новой Риге останется в его полном и единоличном распоряжении. Он даже готов отдать Алине Денисовне собственную квартиру в Хамовниках, где они жили в браке. Это наше единственное и бесповоротное условие для мирового.

Дом на Новой Риге…

Подтягиваю к себе опись имущества и, заглянув в содержание, фыркаю. Ребята, все эти траблы из-за одного какого-то дома? Вы серьезно?

Но, когда вижу его размеры и стоимость согласно независимой оценке, готова присвистнуть.

А харя не треснет, Дмитрий Янович? Дом, площадью в триста пятьдесят квадратов и стоимостью в двести восемьдесят миллионов.

К слову, за два года брака этот особняк – единственное совместно нажитое недвижимое имущество, так что пусть свои фантазии касательно его единоличного владения оставит при себе.

Если, конечно…

– Дом на Новой Риге приобретен в браке, – доношу до ВэВэ очевидное. – Вы же понимаете, каким будет судебное решение…

– Не будем торопиться с выводами. Наши условия мы огласили, – туманно произносит Лебедев и замолкает. Я же с внутренней трясучкой жду, когда же всплывет это загадочное «если», потому что эти двое выглядят так, будто у обоих по карманам распиханы козыри.

Прищуриваюсь. Сканирую ВэВэ профессиональным взглядом.

Ну давай, малыш, доставай свои заначки, что ты там прячешь?

Чем будешь шокировать на суде? К чему мне быть готовой?

Я же все равно узнаю, ну же, малыш!

– Что стало причиной развода? – спрашиваю в лоб, вынуждая Лебедева приподнять брови, потому что по моему авторитетному мнению причина развода – единственный подводный камень, которому отведен дополнительный пункт в брачном контракте.

ВэВэ даже рот не успевает открыть, как его клиент подает голос:

– А что, Алина Денисовна не рассказала? – язвительным тоном спрашивает Баровски. Так, будто меня ждет негаданный сюрприз. – Тогда советую узнать у нее…

Кретин!

Пусть оставит свои советы при себе. Советует он!

Мы с секунду смотрим друг на друга. Он – с надменным вызовом во взгляде, я же, отбросив обещание не обращать на бывшего мужа внимания, рассматриваю его, первым делом замечая цепочку с монеткой, будто дразняще выглядывающую из горловины толстовки.

– Обязательно узнаю, – обещаю, состроив кислую гримасу, и опускаю глаза на свои руки, чувствуя, как снова взбунтовалось сердце при виде чертовой подвески. – Владимир Владимирович, – поднимаю лицо, переведя внимания на ВэВэ, – я донесу до Алины содержание вашего предложения, – натягиваю на губы дежурную улыбку. – Если у вас нет вопросов, думаю, можно заканчивать… – начинаю сгребать свои пожитки со стола.

– У меня есть вопрос! – звучит Баровски.

Ну разумеется! Как же без него!?

Нехотя поднимаю глаза и поджимаю губы, давая понять, что слушать его желания нет, но приходится.

– Поужинаем сегодня? Ты платишь… – предлагает с весельем.

Если бы не присутствие Лебедева, который с энтузиазмом греет уши, я бы вслух послала Баровски ловить кузнечиков, а так… лишь посылаю зрительно, что раззадоривает его еще больше. Растянув улыбку от уха до уха, провожает мои суетливые движения внимательным взглядом, пока пихаю свои вещи в сумку.

Бесячая наглость – даже не приглашать, а звать меня на ужин. Но больше всего бесит то, что я прекрасно понимаю – всё, что извергает его рот, – провокационная издевка и, казалось бы, ну воспринимай ты его как цирковую мартышку, ан нет… раз за разом ведусь как идиотка.