Сандра П.
Девять шагов до свободы: история Мелари Кларк

От Автора

Эта история посвящена Каре Робинсон и Лизе Маквей – тем девушкам, чьи судьбы вдохновили создание персонажа Мелари Элизабет Кларк. Их смелость, стойкость и способность выживать в самых невероятных обстоятельствах стали отправной точкой для этой книги.

Мир, в котором они оказались, был полон опасностей, страхов и испытаний, но их сила духа и умение не сдаваться показали, что даже в темноте можно найти свет. Мелари – отражение их мужества, их боли и их надежды.

Эта книга – попытка рассказать о том, что пережили они и многие другие, кто когда-то оказался в ловушке обстоятельств, о силе, которую нужно найти в себе, и о том, что даже после самых страшных испытаний возможна жизнь, полная смысла, любви и свободы.

Пусть эта история станет напоминанием о том, что смелость, решимость и вера в себя могут преодолеть любую тьму.

Сандра П.

Глава 1. До того, как всё изменилось

Я всегда любила утро. Когда первые лучи солнца просачиваются сквозь занавески, цепляются за подоконник и ложатся на пол длинными полосами света. Мир в такие моменты будто ещё спит – тихий, прозрачный, тёплый. Только на кухне мама уже хлопочет, стараясь не шуметь, а из-под двери доносится запах кофе и поджаренного хлеба. Я лежу, слушаю, как Сайман ворочается на соседней кровати, и думаю, что, наверное, вот это и есть счастье – когда всё просто.

Сайман старше меня на три года, но ведёт себя так, будто я всё ещё та девчонка, что боялась ночных гроз и просила держать за руку. Он учится на факультете журналистики и мечтает стать таким же, как отец – уверенным, принципиальным, с диктофоном в кармане и глазами, которые видят то, что другие не замечают. Иногда я думаю, что они с папой одинаковые – оба умеют исчезать в своих мыслях, будто за стеной из слов.

– Ты опять забыла ключи, да? – сонно бурчит Сайман, когда я собираюсь в школу.

– Нет, просто решила устроить им отпуск, – отвечаю я, копаясь в рюкзаке.

– Ага. Как своим наушникам месяц назад?

– Сайман!

Он смеётся и подкидывает мне связку ключей, будто фокусник.

– Без меня ты бы не выжила.

– Ещё чего!

Так начинается каждое утро – с его подколов, маминого ворчания и запаха блинов.

Мама, работает из дома – редактором в издательстве. Когда я была младше, мне казалось, что она просто правит чужие истории. Теперь я понимаю, что в каждой из них она ищет кусочек своей. После развода с папой она изменилась: стала чуть тише, задумчивее, но по-прежнему умеет улыбаться так, что становится тепло даже в самые пасмурные дни.

Папа живёт в другом районе, с новой женой, Сюзан. Она добрая, немного робкая, и сейчас ждёт ребёнка. Папа часто звонит – спрашивает, как дела в школе, что рисую, всё ли хорошо с мамой. Я всегда отвечаю, что всё прекрасно. Иногда – даже верю в это. Он приезжает по выходным, и я остаюсь у него с ночёвкой. Мы смотрим старые фильмы, пьем какао, и он рассказывает, как устроена журналистика: «Самое важное – правда, Мел. Даже если она тебе не нравится». Я запоминаю. И думаю, что, может, когда-нибудь сама буду писать – не статьи, а истории, где правда чувствуется, как свет под кожей.

Школа Миллбрук Хай – место, где жизнь течёт быстро, шумно и с запахом мела. Там я чувствую себя частью чего-то большого.

У меня есть лучшая подруга – Оливия, но все зовут её Лиф. Рыжие волосы, веснушки и смех, от которого можно проснуться даже в самый хмурый день. Мы познакомились на кружке по изобразительному искусству, когда обе пытались нарисовать натюрморт, но вместо яблок у нас вышли красные пятна и комичные рожицы. С тех пор не расстаёмся.

После уроков мы частенько заходим в бургерную «У дедушки Арчи». Маленькое, пахнущее жареным луком место, где, кажется, время остановилось лет десять назад.

– Когда-нибудь я нарисую его портрет, – говорю я, разглядывая старика с усами за стойкой.

– Только не забудь добавить аурой запах бекона, – смеётся Лиф.

Мы сидим у окна, едим бургеры и строим планы: она – стать иллюстратором, я – открыть галерею. Иногда мы просто молчим, смотрим, как идёт дождь. В такие моменты мне кажется, что всё на своём месте.

Энди Бёрстак появился в моей жизни весной. Он был старше на год, высокий, с голубыми глазами и руками, на которых всегда – запах металла и гитарных струн. Он играл в школьной группе «Ночные ястребы» и, казалось, жил музыкой. Когда он впервые подошёл ко мне, я рисовала на ступеньках школы – море.

– Тебе не кажется, что ему не хватает звука? – сказал он, заглядывая через плечо.

– А тебе не кажется, что звуку не хватает цвета? – ответила я.

Он рассмеялся, и я подумала, что, может, именно так начинаются истории, которые потом вспоминаешь всю жизнь. С тех пор прошло четыре месяца. Мы часто гуляем вдоль реки, где мосты отражаются в воде, как в зеркале. Он рассказывает о концертах, о своих песнях, о мечте поехать в Сиэтл и играть на улице. Я слушаю, держу его за руку и думаю, что в каждом его аккорде – чуть-чуть моего сердца. Иногда он звонит поздно вечером, просто чтобы сказать:

– Не спишь?

– Уже почти.

– Тогда пусть тебе приснится песня. Я добавлю к ней слова.

– А я нарисую к ней обложку, – отвечаю.

И он смеётся, мягко, тихо. Так, что от этого звука в груди становится спокойно.

Жизнь идёт своим чередом. Весной всё вокруг пахнет сиренью, летом – морем, хотя до него десятки километров. Мы с Лиф рисуем в парке, Сайман готовится к сессии и жалуется на кофе, мама всё чаще улыбается, а папа шлёт фото будущей детской комнаты. Иногда я думаю, что мы снова становимся семьёй, только другой – взрослой, разрозненной, но всё же связанной нитями, которые не порвёшь.

Осенью всё меняется. В воздухе появляется холод, в листьях – тоска, в людях – спешка. Я стою у окна, смотрю, как Саймон уезжает на занятия, и вдруг понимаю: он растёт, я – тоже, и, может быть, детство действительно заканчивается не тогда, когда перестаёшь играть, а когда начинаешь бояться потерять.

В школе я всё чаще думаю о будущем – поступление, экзамены, конкурсы. Мама говорит, что я слишком серьёзная. А Энди смеётся:

– У тебя даже смех выглядит, как будто ты размышляешь.

– Может, я просто думаю.

– О чём?

– О том, как выглядит счастье.

Он обнимает меня за плечи:

– Наверное, вот так.

Зимой город засыпает под снегом. Улицы становятся тихими, как дыхание перед сном. Мы с Лиф устраиваем вечера фильмов и пиццы, Сайман возвращается домой на каникулы, папа дарит мне набор кистей, а мама говорит, что я уже настоящая художница. В доме пахнет хвойным деревом и мандаринами. Иногда я думаю: если бы кто-то спросил, какой момент я бы хотела запомнить навсегда – этот. Когда все рядом, когда снег за окном, когда никто ещё не знает, что скоро всё изменится.

Весна снова приходит быстро. Я встречаю её в библиотеке – с запахом бумаги, кофе и надежды. Моя жизнь кажется идеальной в своей простоте. Но однажды вечером, возвращаясь домой, я замечаю чёрный «Форд». Он стоит у обочины, с приглушёнными фарами. Я прохожу мимо, даже не оборачиваясь. Но сердце делает странный рывок – будто что-то внутри тихо щёлкнуло. На следующий день машина стоит у супермаркета недалеко от школы. Я говорю себе, что это совпадение. Просто водитель ждёт кого-то. Но взгляд, который я чувствую на себе, – слишком настоящий.

Когда рассказываю Сайману, он только усмехается:

– Ты, Мэл, пересмотрела триллеров.

Я тоже смеюсь, но ночью, когда слышу за окном знакомый звук мотора, подхожу к окну. Двор пуст. Только снеговые хлопья медленно падают в свете фонаря.

– Просто совпадение, – шепчу я.

Но сердце знает – нет.

Я всё ещё стою у окна, прижавшись лбом к холодному стеклу. Ночь пахнет бензином и тишиной. Иногда кажется, что, если долго смотреть во тьму, она начнёт смотреть в ответ. Я вздыхаю, отворачиваюсь, возвращаюсь к кровати. Телефон мигает мягким светом – сообщение от Энди:

«Ты спишь?»

«Нет», – отвечаю.

«Просто хотел сказать, что скучаю».

«А я – что ты странный».

«Странный – это моё второе имя».

Я улыбаюсь. Он умеет прогонять страх, одним словом. Но даже его сообщение не стирает ощущение, что за стенами что-то сдвинулось. Будто тишина стала плотнее.

Проходит неделя. Мы готовимся к школьной выставке – моей первой серьёзной. Я рисую море и мост. Преподавательница говорит:

– У тебя очень живые краски, Мел. Но ты будто прячешь их за тенью.

Я не отвечаю. Иногда мне кажется, что даже рисунки понимают больше, чем я.

В тот день Сайман заходит в студию с термосом кофе.

– Ты выглядишь, как человек, который не спал неделю, – говорит он.

– Спасибо, брат. Поддержка принята.

– Серьёзно, Мэл. Что-то не так?

– Всё нормально. Просто немного устала.

Он не верит. Он всегда чувствует, когда я вру, но не давит. Только кладёт ладонь мне на плечо.

– Если что-то не так – скажи, ладно?

– Обещаю.

Я обещаю, но не говорю. Потому что сама не понимаю – что именно не так.

Весна идёт к концу. Папа приезжает на моё выступление. Мы с классом оформляем зал, я нервничаю, а мама шепчет:

– Дыши, Мел, ты справишься.

Сайман снимает всё на камеру, смеётся, а я – впервые за долгое время – чувствую, что всё снова на своих местах.

После выставки мы идём в кафе. Сюзан тоже с нами, с округлым животом и мягким взглядом. Она рассказывает, что малыш скоро родится, и папа светится рядом с ней, будто всё вокруг стало яснее.

Я улыбаюсь, но в груди всё равно – лёгкое покалывание. Не зависть. Просто странное чувство, будто я стою на пороге чего-то, что не понимаю.

Вечером папа подвозит меня домой.

– Ты молодец, – говорит он, когда мы останавливаемся. – Я горжусь тобой.

Я киваю, молчу. Иногда слова не помещаются в сердце.

Когда машина уезжает, я замечаю – у соседнего дома стоит чёрный «Форд». Тот же. Мотор работает. Фары выключены. Я замираю, смотрю, как изнутри мелькает движение. Через мгновение он уезжает. Просто исчезает в темноте. Я стою на месте, пока не чувствую, что могу дышать.

Потом захожу в дом, делаю вид, что всё в порядке.

Май. Город тонет в запахе сирени. Мы с Лиф сидим на крыше старого гаража и едим мороженое.

– Иногда мне кажется, – говорит она, – что жизнь как лето: слишком быстро проходит.

– Значит, надо успеть всё, пока солнце не сядет.

Она улыбается.

– Ты изменилась, Мел.

– В каком смысле?

– Раньше ты просто мечтала. А теперь будто боишься проснуться.

Я ничего не отвечаю. Просто смотрю на небо, где облака похожи на мазки краски. Мне кажется, что где-то между ними что-то ждёт. Что-то, что уже идёт ко мне.

В июне я получаю письмо от отца. Настоящее, бумажное. Он пишет, что хочет, чтобы я погостила у него летом подольше – «до конца каникул». Мама соглашается не сразу, но потом всё же кивает.

– Только будь осторожна, ладно?

– Мам, это же просто у папы.

– Просто – не значит безопасно.

Я смеюсь. Тогда мне кажется, что она просто волнуется. Теперь я знаю – материнское сердце чувствует всё раньше.

Последние дни перед поездкой проходят странно. Иногда я просыпаюсь среди ночи от ощущения, что кто-то стоит у двери. Иногда слышу, как под окном проезжает машина – тот же ровный, знакомый звук мотора.

Сайман говорит, что это случайность. Лиф – что мне нужно отдыхать. Энди – что скоро у нас будет лето, и всё будет иначе.

Я киваю каждому из них. Но где-то глубоко внутри растёт тихая тревога.

Она не громкая, не резкая. Просто есть – как заноза под кожей.

И вот утро. Солнце льётся в окно, мама печёт блины, Сайман ворчит, что опоздает на поезд, а я стою у зеркала, заплетая волосы. На запястье виден маленький шрам – память о том, как когда-то я упала с велосипеда. Тогда я впервые поняла, что боль – не всегда враг. Иногда она просто напоминание, что ты жив.

Я смотрю в зеркало и думаю: «Интересно, запомню ли я этот момент?» Пахнет ванилью, кофе и чем-то бесконечно родным. Я не знаю, что через несколько дней этот запах станет последним, что я вспомню из своей «светлой» жизни.

Я выхожу из дома, оглядываюсь – и вдалеке, на углу, стоит тот самый «Форд». Дверца слегка приоткрыта. Кто-то сидит внутри. Я не вижу лица, только силуэт. Сердце делает рывок. И я – не знаю почему – улыбаюсь. Просто потому что не хочу верить, что страх может быть настоящим. Я надеваю наушники. Музыка Энди играет тихо, почти шёпотом. Мир вокруг такой же – тёплый, знакомый, как будто навсегда. А я иду вперёд, даже не подозревая, что за мной уже смотрят.

Вечером я снова не могу уснуть. За окном июльский воздух густой, липкий, будто мед. Сайман уже спит, мама читает в гостиной, и только часы на стене лениво отсчитывают время.

Телефон вспыхивает на тумбочке.

– Энди.

Я беру трубку, даже не думая.

– Привет, – его голос звучит сонно и немного хрипло.

– Ты почему не спишь? – спрашиваю я.

– А ты?

– Я – думаю.

– О чём?

– Не знаю. Просто… о будущем, наверное.

Он смеётся тихо, так, будто боится разбудить ночь.

– Будущее? Ты, Мелари, самый серьёзный человек, которого я знаю.

– Просто странное чувство. Как будто всё скоро изменится.

На том конце он замолкает.

– Даже если изменится – я всё равно буду рядом.

– Ты же знаешь, что это невозможно, – шепчу я.

– Тогда хотя бы помни. Хорошо?

Я улыбаюсь.

– Всегда.

Мы молчим ещё несколько секунд, слушая дыхание друг друга.

Потом он говорит:

– Спи, Мел. Завтра будет хороший день.

– Обещаешь?

– Обещаю.

Я кладу трубку и остаюсь лежать в темноте.

Луна скользит по полу, очерчивая светлую дорожку до окна. Где-то вдали воет поезд, потом всё замирает. И вдруг – будто из ниоткуда – за домом раздаётся тихий щелчок. Как будто закрылась дверца машины. Я подхожу к окну – но во дворе никого. Только лунный свет и спящий город. Я отступаю, ложусь обратно. Ночь обнимает меня, как старая подруга. Я не знаю, что это – просто ветер или чьи-то шаги. Не знаю, что через несколько часов я услышу этот звук снова – ближе, громче. Я закрываю глаза. И сон накрывает меня, как вода – медленно, мягко, с иллюзией безопасности. Это была последняя ночь, когда я чувствовала себя дома.

Глава 2. Терпеть. Ждать. Выжить.

Утро началось слишком рано. Мама завтракала молча, хмуро, будто вместе с чашкой кофе выпила часть своих тревог за меня. Сайман, как всегда, притворялся, что не волнуется, и, уходя, швырнул мне в дорогу старую футболку отца: «Будь собой, принцесса» Я улыбнулась. Именно этим я и собиралась быть – собой, но лучше.

В голове звучала цитата Гёте: «Дайте человеку цель, ради которой стоит жить, и он сможет выжить в любой ситуации». Я повторяла её снова и снова весь путь в автобусе. Эти слова казались заклинанием, защитой, напоминанием, что сегодня решается многое.

В школе день шёл как обычно: уроки литературы, биологии. Потом небольшой перерыв – встреча с Лиф и Энди в кафетерии после урока испанского. Мы говорили о предстоящем экзамене, смеялись, делились последними планами. После факультативов каждый пошёл своим путём: Энди на музыкальный экзамен, а я с Лиф – на художественный. Студия была полна учеников: девчонка Кармен, вся в чёрном, казалась демоном среди ангелов; в конце зала сидел Люк из футбольной команды, недавно почувствовавший себя великим художником; несколько мальчишек и девчонок из нашего класса. Мне особенно нравились работы Амалии – её глаза на рисунках казались живыми, почти дышащими. Лиф считала их непривлекательными, но я знала: втайне она завидует ей, ведь Амалия – мой скрытый конкурент.

Экзамен начался. Учителя сидели в начале студии, судьи ходили между мольбертами, записывая что-то в блокнотах. Я сосредоточилась на белом листе, на каждом штрихе, на линии, которую проводила карандашом. Время тянулось медленно, но каждое движение казалось важным, судьбоносным.

К 18:30 Лиф и несколько других ребят закончили работу. Лиф извинилась:

– Сегодня я не смогу подождать тебя, у бабушки день рождения. Надо бежать.

Я кивнула, стараясь не показывать разочарование. К 18:40 я осталась одна. Отдала работу, поблагодарила комиссию, вышла из школы. Прошла чуть больше метра – и заметила черный «Форд» у сквера. Машина стояла пустая, улица пуста, в школе горел свет в дальнем окне, где профессор Харрис заканчивала проверку. Я надела наушники и пошла дальше. Телефон зазвонил, смс от Энди: «Напиши, как доберёшься».

Я хотела ответить, но вдруг почувствовала холодный металл у ребер. Не успела обернуться – мужчина был рядом. Высокий, плотного телосложения, руки массивные, лицо скрывал капюшон. Хриплый голос:

– Если пискнешь – убью.

Он схватил меня за руку и повел к машине. На улице по-прежнему не было ни души. Подойдя к машине, он открыл багажник:

– Лезь быстро.

Я застопорилась. Он толкнул плечом:

– Ладно, ладно… – всхлипнула я, – лезу, только не трогай, пожалуйста.

В багажнике было тесно, металл давил на руки, ноги полусогнуты. Свет погас, крышка захлопнулась. Машина тронулась. Я пыталась кричать, но голос утонул в вязком воздухе. Холод, теснота, страх – всё слилось в одно ощущение.

Через время машина остановилась, багажник открылся, и яростный взгляд мужчины встретился с моим. Он заклеил мне рот скотчем, туго связал ноги, багажник закрылся, машина снова поехала.

Наконец, домик 214 – небольшой бежевый коттедж в конце улицы, рядом с ржавым забором и мусорными баками. Внутри – узкая кухня с одним столом и двумя стульями, небольшая гостиная с диванчиком и телевизором, маленькая ванная с белой плиткой, узкая спальня с большой кроватью, тумбочками и старым стулом. Дверь с тремя замками, коридорчик тесный, мебель старая, 2000-х годов.

Он подошёл ближе, и я ощутила его запах – бензин, одеколон, сырость.

– Как тебя зовут?

– Мел…

– Мел, – повторил он, будто пробуя имя. – По тебе кто-нибудь скучает? Родители? Подруга? Парень?

Я молчала.

– У тебя ведь есть парень, да?

– Да… – тихо.

– Как зовут?

– Энди…

– Он прикасался к тебе?

Я замотала головой. Слёзы выступили на глазах, дыхание стало коротким. Он посмотрел на меня долго, тяжело, будто внутри боролся сам с собой. Что-то в нём переменилось – в глазах промелькнула вспышка, тревожная, хищная. А потом – тьма. Не от потери сознания, нет. Просто всё вокруг перестало быть звуком и светом. Осталась только пустота, запах сырости и металлический привкус страха во рту.

Когда я очнулась, в комнате стояла гробовая тишина. Воздух был спертым, будто кто-то забрал из него всё живое. Я слышала воду из ванной – он там, бормочет себе под нос, что-то бьёт. Стены пропитались его злостью. Он вышел, не глядя на меня. Лицо каменное, глаза – будто в них пепел.

– Спи, – произнёс глухо.

Я почувствовала, как грубая верёвка обвила запястья и щиколотки, холодная, шершаво режущая кожу. Он затянул узлы, поправил одеяло, будто делал что-то обычное.

– Так безопаснее, – тихо сказал он.

Потом свет погас. Я осталась лежать в темноте, не смея дышать. Сердце стучало где-то глубоко, не в груди – в земле подо мной. Я не думала ни о доме, ни о школе. Только о трёх словах, что застряли в голове, как спасение: терпеть. ждать. выжить.

Утро растянулось медленно, как будто дом опаздывал проснуться вместе со мной. Я открыла глаза и первое, что ощутила – оцепеневшую тяжесть в руках и ногах. Паника хлынула мгновенно: всё вокруг было размыто и чуждо, я не понимала, где нахожусь. Руки и ноги были связаны – тугие, шершавые верёвки впились в запястья и щиколотки; сердце колотилось так, что казалось, оно слышно по всей комнате.

Сначала я думала, что это кошмар. Потом трясущимися пальцами прикоснулась к лицу, почувствовала солёный след слёз и поняла: это – реальность. Ночь не была сном.

Дверь скрипнула – он вошёл. При дневном свете его лицо выглядело иначе, будничное и ещё более пугающе: никаких криков, никаких нервных движений – просто ровный, холодный порядок.

Он остановился у изголовья и, как будто проверяя, что всё в порядке, проговорил спокойным голосом:

– Зови меня Том.

Он развязал мне руки и ноги, ссылаясь на «безопасность» – так говорил, будто это был обычный бытовой акт, а не часть того, что со мной происходило. Слёзы сами собой потекли по щекам; я пыталась сдержаться, выдавить из себя ровный вдох, но голос не слушался.

Он не проявил мягкости – вежливость в его тоне шла рядом с ледяной дистанцией.

– Будешь есть? – спросил он, не поднимая глаз.

Я молчала, боясь смотреть прямо в его лицо.

– Хорошо, тогда будешь есть здесь, – спокойно сказал он и вернулся с тарелкой пшённой каши. Он подал её так, как дают ребёнку, что-то между заботой и приговором:

– Ешь, давай. Мне не нужно, чтобы ты загнулась раньше времени.

Когда ложка коснулась моих губ, в горле сжался комок; кашу было трудно глотать – она казалась пресной и чужой. Он усмехнулся, как будто это было смешно, когда я давилась от страха и слёз. Потом, неожиданно для меня, произнёс:

– Ты красивая. Но от тебя пахнёт страхом.

После еды он велел принять душ. Я встала, ноги ещё шли тяжело от оставшихся следов сна и боли, он слегка подтолкнул меня и сказал:

– Давай, иди.

Водяной поток был горячим, но от этого не наступало облегчение – лишь ощущение, что тело промывается от чего-то, что нельзя снять просто водой. Я стояла под струёй и плакала тихо, стараясь не думать о том, что было ночью. Когда вышла, он стоял у двери, отвернувшись. Я, шмыгнув носом, осмелилась попросить: «Не мог бы ты отвернуться? Мне некомфортно». Он вздохнул и на мгновение отошёл.

– Ладно. Только быстро, – сказал он, и голос звучал будто уступка, не проявление доброты.

Когда он вернулся, я уже одевала футболку. Он сделал шаг к кухонному столику и сел напротив меня, внимательно разглядывая. Ему нравилось наблюдать. Он задавал обычные вопросы – как будто мы говорили о погоде: учусь ли я в школе, где, что планирую после – колледж, университет. Я отвечала коротко.

– Миллбрук Хай, – сказала я, удерживая взгляд где-то в полу.

– Я там тоже учился, – ответил он спокойно.

От его рассказа – «остался без возможностей», «ушёл в армию» – у меня в груди где-то что-то сжалось. Я лицемерно выдала восхищённое «круто», хотя внутри было пусто.

Он смотрел на меня, будто проверяя, как я реагирую на каждое слово; потом встал и сказал, что ему нужно отлучиться, но строго предупредил: если «вынудишь» – плохо закончится. Он ушёл, оставив меня одну на диване. Как только дверь захлопнулась, я встала. Сердце бешено колотилось, но я знала: нельзя падать духом. Он дал мне шанс – хоть и ограниченный – и я должна была использовать каждую минуту. Я подошла к окну, прижалась лбом к стеклу и посмотрела в маленькое окошко. Вид был ничтожен: двор, забор, пустота. Даже если кричать, никто не услышит.

Я начала изучать дом. Это было почти автоматическое действие. На холодильнике – семейная фотография: он, бледная девушка с белокурыми волосами и маленький мальчик лет пяти; все улыбаются. Под фотографией – магнитик в форме зайца, на нём – детский рисунок с отпечатками маленьких ладошек. Я поняла: у него есть дом «в прошлом» – жена и ребёнок. Это поражало и пугало: реальность, где он бывал другом, отцом или мужем, казалась какой-то страшной тайной.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.