Лука Каримова
Кантóр

Часть 1 Крысиный принц
Пролог

Форт Рáттус

В некогда просторной зале, где не так давно проходили трапезы, ныне столы и скамьи занимали раненые и больные.

С болот заключенные приносили дичь, а с ней и тяжелые раны от чудовищ, но самое страшное – черную хворь.

В воздухе смешались запахи кислой рвоты, гнили человеческой плоти и дыма от чадящих масляных ламп. Но даже сквозь всю эту вонь пробивался аромат теплой крови. Она вытекала из людей, как вино из треснувшего кувшина, капля за каплей, превращаясь в тонкие ручейки, пропитывая и без того грязные повязки, а оттуда, сочась по дереву, собиралась в лужицы на каменном полу.

Даже проветривания хватало ненадолго. Болотная вонь заглушала смрад болезни, но стоило закрыть окна, люди принимались кашлять, выплевывая черноту из собственных легких. Смерть уже текла по их венам. Кем она соблазнится сегодняшней ночью, кого изберет спутником и кому позволит выжить?

Все в форте были осуждены в те или иные годы, кто-то и вовсе попадал сюда мальчишкой, за попрошайничество, воровство – любой проступок. Низшим, обычным людям, дорога сюда была обеспечена. Однако и аристократию не миновала сия участь, если они оказывались в немилости у короля: будь то от его дурного настроения, по клеветническому доносу, собственной глупости придворных, посмевших слишком вольно вести себя с его величеством или же пойти против слов своего господина.

Из Раттуса не возвращались. Это место становилось могилой, и смерть приходила к каждому второму в облике удушающей болезни, вытягивающей из заключенного все соки. Их жидкости оставались на каменных или дощатых полах, а кожа скукоживалась, обтягивая кости. В помещении звучало их сиплое, предсмертное дыхание.

– Смерть заберет всех, ей не важны титулы, звания. Она уже крепко обнимает Крысиного принца и его собратьев, – зашептал один из стражников, стоя у приоткрытой двери, некогда ведущей в обеденный зал. Его голос из-под прижатого к носу и рту платка звучал глухо.

– Знаешь, а мне даже жаль мальчишку, – вторил ему другой, почесывая завшивевшую полуседую бороду. – Форт – обитель смерти, и своими руками мы удобряем королевскую землю. Но даже Его безумства зашли слишком далеко, отправить собственного первенца…

– Т-ш-ш! – с испугом шикнул на него товарищ. – И у обхарканных кровью стен есть уши. Молчи и, быть может, проживешь еще денек.

Бородатый невесело хмыкнул и пожал плечами. Ему было все равно, каким способом он оставит этот убогий мир, если заразится, лишь бы подальше от этого зала с его болезненным смрадом блюющих и испражняющихся багрово-черной кровью людей. Да и люди ли они? Уже нет. Крысы, гниющие в оболочке собственных тел.

***

Крыса

Этот человек, как и другие до него, прибыл в форт пару месяцев назад и уже тогда показался грызуну странным. Не таким, как остальные двуногие. Было в этой особи нечто… крысиное? Нет-нет, не внешне. На вкус крысы, ей было сложно судить о его уродстве или привлекательности. Повадки человека, взгляд (особенно в темноте, с алым блеском), осторожные, даже плавные движения и запах, будто он долгое время провел в сырости подземелий, темниц и всех тех чудесно мрачных и спокойных мест, куда двуногие в форте не заходили, ибо болото своими водяными щупальцами давно захватило нижние этажи Раттуса, оставив пути хождения только им – крысам. О, как дивно там пахло, а как тепло было! И столько слизней расплодилось, что крысиному племени всегда было чем питаться. Впрочем, они никогда не брезговали и человечиной, особенно удобно точить передние зубы о кость покрепче да покрупнее, как у толстяка, который вечно шумел жирными котлами, также громко топтал и ненавидел крыс. Стоило хоть одной мордочке высунуться из многочисленных щелей в стенах, как туда летел острый нож. Кому-то из грызунов не везло, и его тельце оказывалось плавающим в требухе, что варило это огромное существо, а кому-то отрубало половину хвоста, но лучше жить с половиной, чем совсем без него.

А еще странный двуногий с крысиными глазами частенько вел мысленные беседы с крысой. И она до сих пор не понимала, как он узнал об этом секрете. Ведь общаться между собой грызуны могли с рождения. Язык двуногих был для них слишком громогласным, раздражающим их чувствительный слух, но и он был понятен.

Однако еще никто не разговаривал с крысами так, как этот красноглазый двуногий собрат.

Сначала крыса присматривалась к нему, принюхивалась, наблюдала. Узнала о нем все, что возможно. Ведь собирать новости – одна из крысиных особенностей, которая всегда предостережет их племя от неприятностей. Затем, осмелев, крыса начала действовать в открытую и была удивлена тому, каким общительным оказался двуногий. Если сбросить с него человеческую личину, то, быть может, из него вышел бы неплохой крыс.

А их беседы… что ж, крыса делала вид, что не слышит его мыслей, а он думал, что сошел с ума. И кто из них безумец? Крыса, не боявшаяся человека, или человек, который уверен, что крыса водит с ним дружбу и они слышат мысли друг друга.

***

Клир

Опальный принц сидел в своей келье и неотрывно смотрел в поблескивающие черные глаза-пуговки существа по имени Крыса. И титул, и род грызуна. Все едино для живности, которая не подверглась болезни. Этим крохотным лапкам с острыми коготками, длинному хвосту, похожему на хлыст, встопорщенной темной шерстке. Крыса оказалась очень чистоплотной. Каждый вечер она появлялась в комнате Клира и начинала свой туалет с вылизывания собственных боков, лакания воды из глиняной мисочки, оставленной для нее в заплесневелом углу рядом с шатким книжным стеллажом, где покоились фолианты в кожаных переплетах, пока что не обгрызенные желтоватыми зубками, охочими до приятно шуршащей бумаги.

Клир уже прочел эти книги, оставшиеся от прежнего хозяина комнаты, и ему не было жаль подобного блюда для своей единственной гостьи. Не то чтобы они могли назваться друзьями или же хозяином и питомцем, однако крыса уже обитала в этой келье, в то время как Клир появился в форте гораздо позже грызуна.

Закончив умываться, крыса уставилась на принца. Ритуал повторялся раз за разом, не изменил себе зверек и сегодня.

Принц и крыса – оба вели мысленный диалог, додумывая слова за собеседника, но не имели ни малейшего понятия об общей телепатической связи.

Порой Клиру казалось, что из них двоих настоящий безумец именно он – человек, болтающий с животным, чей мозг и тело в разы меньше его собственного. Однако, может, это крыса сошла с ума: не боится его, а ведь стоит Клиру вытащить кинжал, даже не меч, и деньки грызуна сочтены. А она все приходит, пьет, умывается при нем, даже ест что-то. Может, и ему бы достался кусочек пищи хвостатого, уж получше смердящей похлебки, что готовит повар (нет, этот жирный кусок ходячей тухлятины не имеет права так называться). Смердело от У́рбана хуже, чем от больных в лазарете, в котором изначально был обеденный зал. Но уже который год столы украшали не кубки с хмельным вином, не миски с ароматным мясом, а тела живых, подыхающих и мертвых. Черная хворь – так называли болезнь. Да, лучше надышаться смрада лазарета, нежели провести с четверть часа рядом с Урбаном, пока тот варит свое отвратное зелье, а затем, вооружившись половником, ждет, когда к нему, как к королю поварешек и мисок, выстроится очередь из голодающих, давно переставших надеяться на менее мерзопакостную и более удобоваримую пищу. Некоторые хитрецы засовывали в ноздри куски ткани, пропитанные болотной водой, чей запах хоть немного, но перебивал вонь стряпни и повара.

Иногда у Клира пропадал нюх и вкус. В такие дни он расправлялся с похлебкой неторопливо, дабы продлить чувство сытости и в ночном карауле или лежа на узкой койке не мучиться голодными спазмами или приступом желудочной болезни (от последнего выручал найденный на болотах корень рáдикуса). Уж ради одного этого лекарства Клир и его отряд, состоящий из пяти человек, готов был вернуться на болота, подвергнуть жизни опасности, но раздобыть спасительный корень. Как оказалось, погибнуть от болотных тварей даже приятнее, нежели долго мучиться от испражнений собственного тела. Да-да, лучше умереть от жвал нацми́ра¹, разрывающих грудную клетку, нежели в луже собственного дерьма с почерневшим обугленным телом.

Или чтобы бази́ликус² оторвал голову – мгновенная смерть, а главное, солдату будет все равно, кто откладывает осиные личинки или змеиные яйца в остатках его плоти, если она не пойдет чудовищам на корм.

Глава 1

«Некоторым суждено стать принцессами, некоторым королевами, а кому-то носить корону в заточении.

Плечи их покрыты мантией, сотканной из мрака, страданий и слез, пальцы и запястья унизаны не драгоценными кольцами или браслетами, вовсе нет, ибо покрыты они алыми порезами, ссадинами и багровеющими синяками, и именуют это любовью, а не наказанием. Чернота под обломанными, давно не стриженными ногтями – вот лучшее украшение женских рук, некогда белоснежных с гладкой и нежной кожей.

Как и стылый каменный мешок с ржавеющими прутьями – комнатой. Твердая лежанка с матрасом, набитым отсыревшей соломой, – периной, желобок вдоль стены со слабо текущим ручейком и пол с темной дырой – клозетом. Простакам нет дела, если это единственный источник для омовения и питья, отдающий болотной затхлостью. Черный же кусок хлеба, которым побрезгует и оголодавшая собака, покажется невероятно аппетитным завтраком, обедом и ужином. Как чудесна эта комната. В ней можно прожить до той поры, пока волосы не тронет заветная седина, зрение не угаснет, подернув зрачки белесой пеленой. А вскоре утекут и крупицы разума, оставив место будоражащим душу шепоткам, крысиной возне, писку и беспросветности. И, быть может, именно тогда пожалует смерть. Она обнимет за исхудавшие плечи, сожмет до хруста костей и позволит раствориться в своем замогильном аромате. Волшебство, не иначе…»

Если бы тогда, шестнадцать лет назад, Лии́с знала, какими страданиями и кошмарами обернется невинное, даже насмешливое предложение короля, проезжавшего мимо дома ее отца – зеркальщика, она бы никогда не согласилась стать королевой. Не взялась бы за крепкую мужскую руку в дорогой кожаной перчатке, отороченной мехом, и украшающей указательный перст золотым кольцом с огромным изумрудом. Из ее горла не вырвался бы задорный смех, она бы не позволила колючей бороде и шероховатым губам короля коснуться ее нежной шеи, где чуть позже проявится багровый след от укуса.

В тот день Лиис не показала бы носа из дома, спряталась бы в погребе с картофелем или же на чердаке – уж лучше делить его, пропитанный ароматом сушеных трав, с компанией крыс, нежели отправиться во дворец, облачиться в шелка и парчу, украсить себя драгоценностями, чтобы узнать: время любви не вечно и ее плоды горьки. Они могут отравить или же зашвырнуть влюбленную душу, как подгнившее яблоко, в озерный омут.

И вот вместо тебя рядом с королем уже другая, и ее сына нарекают первым и единственным наследником, пока первенец Лиис отправляется в ссылку. В места, откуда нет возврата.

Ах, если бы… палач был милосерден, а закон, писанный даже для королей, не столь суров.

Ибо никому и никогда нельзя убивать наследников престола.

Воистину. Зачем марать руки, когда в королевстве есть форт Раттус: самое гнилое и смертоносное место. Вода и воздух тех болот источают отравленные миазмы. Вдыхающие их пары вмиг заражаются болезнью, название которой обычные люди не иначе, как шепчут или вовсе называют одними губами – черная хворь.

Как Лиис страшилась этого дня, как умоляла и кричала, ползая на коленях посреди темницы, куда ее заточили, – помиловали, лишь из королевской прихоти. Так считали придворные, но она знала: это не так. Король хитер. Он никогда и ничего не делает просто так. И пока его бывшая жена, мать первого сына, жива, старший принц, хоть и сосланный, будет покóрен отцу во всем. Даже отправится на смерть под благородным предлогом – очистить болота от наводнивших их чудовищ, которых год за годом становилось все больше. Сколько воинов, набранных из заключенных полегло. Скольких отправляли в Форт, и никто оттуда не возвращался: чудовища либо черная кровь пожирали их.

Долгие томительные месяцы Лиис жила в темнице, не видя света. Но что ей солнце, свежий воздух и горячая еда, когда к ней хоть и редко, но все же пускали сына. Минул год, и полумрак узилища почти заставил ее ослепнуть, но ей все же удалось разглядеть, как быстро возмужал Клир. Всего год, а сколько перемен.

Верные ей люди давно повешены или с отрубленными головами гниют в земле, на которую плюют их падальщики-победители. Те, кто поставил на королеву, больше не смогут ей помочь, те, кто выбрал короля, потирают руки, радуясь наградам и быстрым повышениям в должностях. Что до второй жены и миловидного ребенка со светлыми кудряшками и чистыми голубыми глазами, такого невинного принца Тилля… Ему уже примеряли крошечную корону, в то время как у старшего Клира отняли все права на престол.

Не пристало сыну дочери обыкновенного зеркальщика без роду и титула в будущем занять трон.

Однако у заговорщиков ушло много времени на то, чтобы, как они считали, открыть королю глаза на его супругу, вернее, сделать ее достоинства недостатками, а слова – обманом, лицемерием и жаждой власти.

День за днем в короле подогревали сомнения: вот-вот, и королева совершит дворцовый переворот, убьет супруга и посадит на его место сына, а сама станет регентом при нем.

Не бывать этому!

Доказательства, свидетели и показания, а главное, приближенные к королеве оказались не готовы. Они знали о планах недругов внутри дворца, но не сумели быстро распознать, как скоро те нападут. Все, чего хотели эти более не живые люди – мира и процветания, а не разбазаривания казны, постоянных балов, раздаривания дорогих подарков королевским фавориткам. Отнять корону у будущего наследника было для них равносильно предательству от собственного короля.

Под предлогом переворота королеву мгновенно отлучили от сына и бросили в чем есть в темницу, этот наряд она носит до сих пор.

Бедняжку морили голодом, не давали умыться и переодеться, хотя она и мешку из-под репы обрадовалась бы. Тьма оказалась для нее утешением, ведь, не видя себя, не зная, как выглядит, она чувствовала себя чуточку легче. Холод же притуплял смрад от собственного тела и нечистот, булькающих в сточной канаве. Писк и шорох крыс. Она не одинока, и под возню зверьков быстрее засыпаешь, даже когда пустота от голода сдавливает внутренности, стягивает их в узел. В дождливые дни по стенам начинали стекать ручейки: возможность хоть как-то умыться, а единственная глиняная миска служила источником питьевой воды на все последующие дни. Целый кусочек хлеба, почти не заплесневевший, что ей бросали стражники, – истинный пир для нее и крыс, повадившихся притаскивать ей из своих нор и щелей то запыленные мясные обрезки, то крупу, то орешки или скукоженные сливы, яблочные огрызки.

И сейчас, видясь с сыном, быть может, в последний раз, она получила от него не только свечной огарок, почти ослепивший ее, но и размером с ладонь кусочек зеркала, который легко помещался в карман ее платья.

– Он поможет нам увидеться и узреть то, о чем вы грезите больше всего. – Его губы расплылись в улыбке, а почти черные глаза блеснули красным.

Принц знал, что их подслушивают. И стоит ему уйти, у матери могут отобрать его крошечный подарок, разбить. Однако он сумел подкупить стражника. И только благодаря ему женщина до сих пор не умерла.

***

Тридцать пять лет назад

Дом зеркальщика не был ни самым бедным, ни богатым. Он скорее напоминал старика, чьи некогда светлые камни стен потемнели от времени, привлекательные окна-глаза из разноцветной стеклянной мозаики прикрыли разросшиеся плющ и зеленоватый мох, мраморные ступени желтели трещинами-морщинками, а по углам и вовсе не хватало кусков. От сырости некогда дорогие двери из вишневого дерева рассохлись и скрипели вместе со ставнями. Железные ворота утратили былую черноту, сменившуюся ржавчиной. Стоило их распахнуть и раздавался неприятный лязг.

Небольшой сад пребывал в легком запустении, почти незаметные дорожки вокруг дома укрывала высокая трава, и где-то под ней покоились холмики могил – отец семейства и его первая жена. Он пережил ее на несколько лет, успев жениться повторно и поселить в доме другую женщину с дочерью, ровесницей его девочки, маленькой Лиис.

И как случается в некоторых семьях, мачеха не слишком жаловала падчерицу, а та, воспитанная, кроткая, не смела ей перечить, как и новоявленной сестре.

Шли годы… отца не стало, умер он, погиб или же его убили – по деревне ходили разные слухи, – однако мачеха прекрасно справлялась с ролью безутешной вдовы ровно столько времени, сколько приличествует благородной даме, и ровно до тех пор, пока не настал день выдавать дочь замуж.

Украшения матери-покойницы Лиис, дорогая мебель, ковры, столовое серебро – все, что было в доме, быстро и выгодно распродавалось с легкой и, судя по всему, делающей это не в первый раз, руки мачехи. Полученные деньги она с удовольствием тратила на родную дочь – Альберти́ну, кое-что на себя, да съестные припасы, принадлежности для шитья и воск для свечей.

Элóдия – так звали мачеху, знала толк в экономии. В ее доме не водилось прислуги, все обязанности выполняла послушная и молчаливая Лиис, о коне с каретой заботился кучер, он же приходящий конюх. Свечи варила падчерица, за дровами и хворостом в лес отправлялась также она, уборка по дому, готовка, шитье – все, что полагается уметь леди и даже больше, делалось ее сначала детскими, затем подростковыми руками, давно огрубевшими, в мозолях, вечных ссадинах и порезах, опухших и раскрасневшихся от тяжелой работы, со следами ожогов.

«Никто не захочет взять в жены лентяйку и неумеху, учись думать о других, девочка, заботиться не только о себе, но и о своей семье. Ведь на этом свете у тебя кроме меня и сестры нет никого», —любила назидательно повторять Элодия, сидя то за бессмысленной вышивкой, то за просмотром немногочисленной корреспонденции от тех или иных соседей, приглашающих их с Альбертиной на званые обеды, ужины или домашние балы. Сначала приглашали и Лиис, однако мачеха нашептала, что у падчерицы слабое здоровье и малейшее волнение от скопления людей вызывает у нее болезненные мигрени. Да и не до хождения по гостям было девочке, попробуй успей переделать множество дел по дому, когда столько она не умела и так уставала, что стоило дойти до постели в своей полупустой нетопленной спаленке, как ее мгновенно укрывала завеса тьмы, опуская на своих легких руках в озеро сновидений.

У нее не было друзей, не с кем было перемолвиться и словечком, пока однажды она не обнаружила в своей комнате в каминной кладке расщелину, из которой по ночам доносился цокот, писк, и в полумраке поблескивали красные глазки, а по полу шуршал длинный и тяжелый крысиный хвост.

Бережно собранные в кухне хлебные крошки, тонкие, почти полупрозрачные ломтики сыра, морковка – все это служило для прикорма нового питомца. У Лиис появился друг. Не такой, о котором она мечтала, но всяко лучше, чем пустота многочисленных комнат, несговорчивость сестры, которая одаривала ее брезгливым или высокомерным взглядом да любила колоть иголкой. Так случалось всякий раз, когда Лиис помогала ушивать на сестре платье под надзором мачехи, выслушивая ее указания и не издавая ни писка от болезненных уколов иглы то в шею, то за ухом, куда могла дотянуться Альбертина, стоя на подставке, как куколка с невинным личиком и хищным блеском в зеленых глазах.

Тогда им обеим исполнилось по шестнадцать лет. Девушки на выданье: одна красавица в сшитых по фигурке платьях, другая с белокурыми, всегда убранными под косынку волосами, темными, почти черными глазами, бледная и осунувшаяся. Для нее покупалась самая дешевая и практичная ткань бледных оттенков, благодаря которым Лиис практически сливалась со старым домом, была незаметной в саду и у колодца.

Однако ее тонкие руки-веточки оказались очень сильными, а кротость лишь маской. Она давно утратила веру, что мачеха изменит к ней отношение, станет добрее, нежнее, а сестра осознает, как болезненны и опасны игры с иглой. Лиис – живой человек, а не игрушка, набитая тряпьем, которую сколько ни бей, ни коли – она ничего не ощутит.

Элодия мечтала выдать дочь замуж, готовила к балу в королевском дворце. Загоняла падчерицу по различным поручениям, не позволив ни присесть, ни даже выпить воды до самого вечера. От нетерпения у Альбертины случилась истерика, и в нервном припадке она швырнула в Лиис ручное зеркальце – единственное, что осталось от матери-покойницы и что мачеха не продала. Эта вещица должна была принадлежать Лиис, но зачем служанке в собственном доме такая роскошь, ведь поглядеть на себя она может и в дно кастрюли или отражение в ведре с колодезной водой.

Зеркало угодило девушке в висок. Колени подогнулись, и с темнеющим взглядом она упала на пол. По прижатой к больному месту ладони растеклась горячая кровь, забрызгала передник и рубиновыми капельками замерла на зеркале, отражающем сначала замутненный слабостью и болью взгляд, а затем их бездонную черноту и алый блеск.

Альбертина обиженно надула губы и, сложив руки на груди, отвернулась, словно ничего не произошло.

– Принеси мне успокаивающий отвар, да поскорее, не хочу проснуться с такими же, как у тебя, темными кругами под глазами, – велела девушка.

Лиис молча поднялась, вытерла ладонь о передник, оставив след красной пятерни, и покинула богато обставленную комнату сестры.

Спустившись по лестнице, бросила взгляд на стоявшую на улице мачеху, которая раздавала указания кучеру и не обернулась, когда падчерица скрылась в кухне.

Фарфоровый чайник, две чашки на подносе, кипяток, ароматный травяной сбор и… Девушка медленно размешала отвар, закрыла крышечкой.

Пока чай настаивался, она спокойно умылась, обмотала лоб шероховатой тряпицей, опустошила почти наполненный до краев графин с водой и, утерев губы, бросила взгляд на чайник. В кухне было тихо, так тихо, что из приоткрытого окошка доносились голоса Элодии и кучера. А еще писк…

«Моя верная подружка…» – подумала Лиис, и ее губы искривились в странной улыбке. Она опустилась к полу с выставленной ладонью, на которой лежал кусочек пряника, и крыска, быстро подбежав, забрала лакомство и еще некоторое время издавала клацанье своими зубками, пока угощение не было съедено.

Девушка осторожно взяла поднос и обернулась к заползшему на столешницу грызуну, тот обвил хвостом пузырек с крупицами белесого порошка и привстал на задние лапки, словно провожая человека.

«Мне предстоит еще много работы на сегодня», – мысленно обращаясь к животному, бросила через плечо Лиис и покинула кухню.

Мачеха встретила ее недовольным взглядом в холле, окровавленная повязка на голове падчерицы не волновала женщину. Небось ударилась обо что-то в очередной раз. Неуклюжая, да и только.

– Матушка! Из-за нее я останусь без платья, посмотри на эти оборки! Они совсем криво пришиты! – визгливый голос сестры резал слух.

Лиис невольно поморщилась, но мачеха решила, что это из-за травмы, и не придала значения.

Падчерица разлила сладкий чай по чашкам и, не чувствуя, как кружки обжигают ладони, поднесла напиток сначала Элодии, а затем Альбертине.

Вновь в ее пальцах оказалась иголка с нитками, она вернулась к работе, распарывала и подшивала, настолько увлекшись, что не заметила, как подол перед ней натянулся, раздался треск ткани. Подставка, на которой стояла сестра, опрокинулась. Альбертина лежала на полу, корчась и хватаясь руками за горло. Ее тело трепыхалось, одержимое судорогами, пока из горла не хлынула окровавленная пена, а глаза не закатились.

То же произошло с мачехой. Она вытянулась на диване, напоминая манекен в лавке с готовым женским платьем. На ее лице в изумлении застыли округлившиеся глаза, волосы в пучке растрепались и словно встали дыбом, с растопыренного пальца сползло обручальное кольцо с дорогим камнем и подкатилось к ноге падчерицы, как прощальный дар.

«Оно всегда было ей великовато».

Лиис оставила этих двоих, забрав поднос с чаем и собрав чашки. Она вернулась в кухню, а затем отправилась в сад, не забыв прихватить лопатку с топором. Краем глаза она замечала, как следом за ней бежит крыса, ее черная шерстка мелькала в траве. Питомец сопроводил своего человека к давно вырытой глубокой яме, ловко прикрытой холстиной и пушистыми еловыми ветками. Рядом стояли два горшка с розовыми кустами, которые по настоянию мачехи следовало высадить в их убогом садике.

– Да, мачеха, я непременно исполню ваше желание, – смиренно пробормотала девушка, склонившись над багровыми розами и вдохнув их нежно-травянистый аромат. – Теперь, дорогая сестрица, вы можете больше не переживать о своих кружевах, – она тихонько рассмеялась, прикрыв рот пальцами.

Свидетелями ей были почерневшие деревья, их скрюченные корни и ветви, благоухающая сыростью податливая земля, принявшая в свое лоно два уложенных в сумерках тела, впитавшая не только их плоть, но и воду, которой Лиис щедро полила наконец-то посаженные розовые кусты.

– Добрых снов, вас никогда не потревожат, обещаю, – на прощание шепнула девушка, стоя над цветочной могилой и вытирая передником с топора багровые следы.

Лишь когда королевская диадема венчала голову Лиис, она располнела и так похорошела, нося под сердцем ребенка, а руки ее перестали напоминать сплошную рану, девушка вернулась в родной дом.

Нежные листья на ветках деревьев гладили ее разрумянившиеся щеки, пышные волосы едва удерживались под остроконечным ату́ром³. Перламутровая материя шлейфа напоминала легкую паутинку, скользящую по спине и вздымающуюся, словно крыло бабочки от порыва теплого ветерка.

Мягкие пулены⁴ ступали в высокую, давно не стриженную траву, однако она не сумела скрыть холмики, под которыми покоились родители Лиис.

Присев над могилой и расправив складки платья, девушка сняла перчатку и, не боясь поранить гладкую кожу руки, стала выдергивать один колючий сорняк за другим. Не замечая боли, жжения в пальцах, она трудилась некоторое время, пока не очистила небольшое пространство перед собой. Довольная улыбка бродила по ее лицу. На виске белел давно заживший шрам, почти незаметный. Утерев выступивший на лбу пот, ее величество королева Лиис проговорила:

– Вот я и дома.

В ответ на звук ее голоса трава зашевелилась, и прямо из-под белоснежной головки цветка выглянула крысиная мордочка.

Глаза девушки расширились от удивления, сменившегося восторгом и бесконечной нежность.

Животное привычно скользнуло ей на ладонь, а затем, прижатое к человеческой щеке, осторожно лизнуло ту.

«Ах, моя дорогая подруга, ты все еще здесь. Как я скучала. Хорошо ли тебе жилось?» – мысленно спросила Лиис у крысы.

Животное с сединой в темной шерстке кивнуло, а затем сползло на плечо королевы и оттуда на выпуклый живот, распластавшись на нем, будто обнимая детеныша своей старой хозяйки.

«Как бы я хотела взять тебя с собой во дворец, но, боюсь, там небезопасно. Придворные, советники короля… эти люди не нравятся мне, они опасны для нас». – Ее рука легла рядом с крысой. Этим прикосновением она хотела защитить свое нерожденное дитя.

– Ваше величество! – Окрик слуг заставил королеву выпрямиться и быстро накрыть крысу шлейфом.

Рядом оказались юноши с садовыми инструментами, горшками с саженцами белых роз, лейками и всем необходимым, чтобы навести порядок в саду. Остальные уже работали в доме.

– Не стоит слишком усердствовать, – холодно сказала Лиис, стоя на ногах, держа горделивую осанку и кутаясь в собственный шлейф. – Мне претит идеальный порядок. – Она окинула быстрым взглядом деревья. Сейчас они выглядели здоровыми и окрепшими, их черная кора обрела аппетитный шоколадный цвет, голые корни заботливо скрыла трава, мох и россыпь фиалковых цветов, стелющихся в разные стороны, но огибающих два куста с темно-багровыми розами. Будто полевые цветы, хоть и прекрасные в своей простоте, никак не хотели соприкасаться с роскошными бутонами.

Лиис помнила, как на следующий день после посадки розовых кустов в дом с утра пораньше пришел конюх.

Мужчину немного удивил отъезд госпожи с дочерью, ведь они договаривались, что сегодня он отвезет дам на бал.

– Нет, Бернт. Сегодня они не нуждаются в твоих услугах, – с печалью в голосе ответила Лиис, держа в руках метлу. Несколько сухих листьев пристало к ее истрепанному подолу. От неудобных башмаков на щиколотках виднелись заживающие ссадины.

Конюх недовольно поджал губы и задумчиво потер затылок. Он рассчитывал на сегодняшнюю плату, ведь дома поджидала супруга на сносях, а из школы для крестьян должна была вернуться малышка-дочь и завалить отца вопросами: купил ли он ей карамельную лошадку, а достанется ли матушке новый чепчик… Бернту очень не хотелось расстраивать дочурку и уж тем более жену.

– Однако мачеха велела избавиться от старой кареты, им она не понадобится, ведь моей сестре нашли знатного и богатого жениха. Тот прислал за ними дорогой экипаж и еще ночью они уехали, боюсь… я осталась здесь совсем одна. – Голос Лиис был так печален, что Бернт не мог ей не посочувствовать.

Многие простые жители в их местности знали, как не повезло бедняжке. Жить со скупердяйкой мачехой, терпеть капризную сестру.

– Тогда я могу выкупить у тебя карету, переделаю ее в почтовую. Только… не проси слишком много, ты знаешь, в каком я положении, – предложил мужчина, потирая густые брови. В его серых глазах была искренняя жалость. Он, может, и хотел заплатить столько, сколько полагается, даже за старую, но добротную карету, однако не мог себе этого позволить.

Лиис прижала метлу к груди и захлопала в ладони:

– Ах, дорогой Бернт, тебя послали ко мне добрые силы, не иначе. Я уже и так голову ломала и эдак, думая, что делать с каретой. Конечно! Конечно, забирай! За самую низкую цену, какую предложишь. А коня бери так! Ему у тебя будет всяко лучше, чем здесь. Я сумею как-нибудь прожить сама, уж точно без кареты справлюсь, ведь через лес до деревни рукой подать. А с почтой ты это ловко придумал. Теперь ты сможешь гораздо чаще баловать малютку Вилду.

Щеки Бернта зарумянились. Он и не мечтал о такой удаче.

– Да благословят тебя небеса, моя госпожа, – впервые без страха навлечь на девушку гнев мачехи конюх обратился к ней, как когда она была еще маленькой девочкой при живом отце и матери.

Лиис махнула обвязанной повязками рукой, какую и у крестьянки, проводящей время на грядках, не встретишь. У той помощниц больше, чем у молоденькой девушки, которую притесняли в собственном доме. Ее легкую юность украли, подарив тяжесть взрослой жизни. И, быть может, Лиис навсегда останется в старых девах – кто позарится на серую мышку. Дому же ее требовался хороший ремонт, да не каждый захочет им заняться, слишком многое придется в него вложить.

– Если… там крыша протечет или вдруг что случится, обращайся, помогу, – строго, но с добротой в глазах сказал Бернт.

Лиис кивнула, и каждый занялся своим делом: она подметала дворик, а мужчина отправился в сарай, назвать его конюшней у него бы язык не повернулся. Позже Бернт выехал на облучке кареты, радуясь выгодному приобретению.

Девушка махала ему вслед, пока ее не скрыли ветки густых елей, а конюх привычно катил вперед по лесной дороге, даже не обращая внимания на кочки и рытвины.

О столь быстром отъезде мадам Элодии с дочерью он и не вспоминал, лишь пробубнил себе под нос:

– И не возвращайтесь, облезлые курицы. Но, Мотылек! Вперед, старичок!

Придерживая живот с пинающимся ребенком, Лиис неторопливо вышла из сада; благодаря слуге, подавшему ей руку, поднялась по ступеням и оказалась внутри дома. Комната покойной матери располагалась на первом этаже рядом с библиотекой: за годы жизни здесь, мачеха распродала бесценные книги.

Заглянув внутрь лишь на миг, королева горько улыбнулась запыленным, опутанным паутиной полкам.

Дверь в спальню матери открылась с легким шорохом. Тихонько поскрипывали половицы под ногами. Солнечные лучи заливали спальню. Здесь было так светло, словно время не затронуло ее. За одной из фальшивых занавесок пряталось зеркало в полный рост. Тяжелый бархат скрывал его от посторонних.

«Когда-нибудь оно станет твоим, – вспомнила Лиис слова матушки. – Ты увидишь то, чего не дано другим».

Подозвав к себе слуг, королева распорядилась снять зеркало со стены и со всей осторожностью отвезти в замок. Ей никогда не были нужны украшения и прочие безделушки, коими располагала мачеха. Только зеркало манило Лиис. Вот ее истинное наследство. А дом, что ж… он еще пригодится. Ведь королева знает все секреты зазеркалья. И сохранит их в тайне, передав своему ребенку.

Дитя в утробе болезненно толкнуло женщину в бок, но она даже не поморщилась.

– Погоди, скоро ты окажешься в этом мире, осталось совсем недолго, – ласково прошептала она, поглаживая живот.

Вернувшись во дворец, Лиис отпустила слуг и ступила в гардеробную комнату, где среди мехов, шелков и сундучков с драгоценностями на стене установили старое зеркало в позолоченной раме с алыми прожилками.

Погладив стекло, женщина прижалась к нему щекой и вздохнула.

– Позволишь заглянуть в тебя? Что меня ждет? – ласковым шепотом спросила она.

Из уголков рамы в центр зеркала потянулась сероватая дымка, пока не сложилась в копию самой Лиис, но иную. Та скалилась острыми клыками, а в глазах цвета яркой бирюзы, почти как кусочки льда, отражалась радость от встречи со своей хозяйкой.

– Наконец-то, – нараспев ответило отражение.

Глава 2

Клир стоял в золотой комнате с вензелями и лепниной. Свет из высоких окон заставлял тяжелую люстру под потолком, собранную из многочисленных кусочков стекла, сверкать, почти ослепляя находящегося в комнате принца. Лучи отбрасывали на стены и пол радугу, ее цвета смешивались с ярко-красной лужицей, растекшейся под телом мачехи – королевы Франц.

В ее небесно-голубых глазах замер не страх, а удивление. Словно она не ожидала, что в такой прекрасный солнечный и очередной беззаботный день ее жизнь неожиданно оборвется.

Золотистые туго завитые локоны женщины разметались по плечам. Изумрудный бархат в центре лифа потемнел, испортив редкой красоты вышивку и перламутр лебединого узора из жемчуга. Подол платья задрался, обнажив маленькую королевскую ножку в съехавшей с нее туфельке.

В ушах Клира шумело. Ему казалось, что он оглох от стука собственного сердца. Липкими от крови пальцами принц сжимал вытянутый из груди королевы дорогой кинжал. Это орудие не принадлежало случайному придворному. Клир уже видел его. В кабинете отца. Король любил такие подарки, и придворные, особенно советники, всячески изощрялись, одаривали его величество тем или иным оружием.

Дверь за спиной скрипнула, заставив Клира нервно дернуться.

Перед ним в белоснежном костюмчике с копной волос до плеч и такими же глазами, как у Франц, стоял младший брат, маленький принц Тилль.

За старшим братом восьмилетний принц не видел тело матери.

Тилль всегда испытывал к Клиру благоговение. Не страх и робость, как к отцу (тот уделял ему не слишком много времени или ласки, в которой малыш так нуждался), со страшим же братом было совсем иначе.

Клир всегда находился рядом, молчаливо поддерживая Тилля в учебе и не только. Холодная ладонь старшего всегда ложилась на плечо младшего, стоило тому получить выговор от учителей, гладила по золотистым кудрям, когда малыш выходил от отца, размазывая по раскрасневшемуся личику слезы (отец никогда не был доволен им, всегда находил к чему придраться, за что отругать и наказать), а в дни, когда Тиллю было совсем худо и никто не мог успокоить его, унять рыдания, младший оказывался в крепких объятьях старшего, в них же и засыпал, убаюкиваемый тихим с легкой хрипотцой голосом Клира.

Не отец, король Вильгельм, а брат от другой матери, заточенной в темницу по указу его величества был рядом. Казалось бы, человек, который должен испытывать ненависть к младшему и его матери Франц, бывшей фаворитке, не проявлял к ним враждебности.

Закрытый, неулыбчивый, с холодным взглядом и всегда прямой осанкой, горделивый, но отнюдь не высокомерный принц Клир. Младший обожал его, любя больше, чем отца.

Именно старший терпеливо помогал ему в учебе, если младший чего-то не понимал и знания никак не хотели укладываться в его головке. И именно Клир обучил Тилля стрельбе из лука, арбалета, метанию ножей в мишень, но об этом мало кто знал (отец запрещал юному принцу браться за оружие, однако старший считал иначе, и потому их занятия проходили тайком). Тилль хотел бы о многом расспросить старшего, особенно о королеве Лиис, но матушка запретила. Франц и сама не одобряла оружие, считая слишком опасным для ребенка, хоть и принца. Но кроме учебы сына, ее интересовали обычные дамские вещи: наряды, украшения, вышивка, дворцовые сплетни. Она не отличалась ученостью, но король и не нуждался в жене подобного толка, какой была Лиис. Все, что ему было важно, – это женская красота, и чтобы спутница жизни никогда не осмелилась даже подумать о его троне.

Даже Франц не все знала о делах мужа, да и боялась спрашивать, тем более о Лиис, удовлетворившись объяснениями придворных о неудачной попытке свержения короля. И хотя к Клиру новая королева не испытывала ничего, кроме легкой настороженности, видя его доброжелательность по отношению к Тиллю, все же она была не слишком довольна дружбой между принцами.

Наконец взгляд Тилля упал на окровавленный кинжал в перепачканной руке Клира. Сначала младший решил, что брат порезался, но такого просто не могло быть, ведь старший так ловко и осторожно умеет обращаться с оружием. И только взглянув на распластавшуюся на полу мать, Тилль прижал ладошки ко рту. На пол попадали орешки, какие всегда водились в его карманах, постукивали, ударяясь друг о дружку, закатывались под подкладку в ожидании, когда младший вручит их старшему и тот одной рукой раскрошит скорлупку, добыв вкусные ядрышки.

– Ма-ма… – прохрипел Тилль, оказавшись подле королевы. Его светлые штанишки быстро пропитались кровью, но он и не заметил этого, гладя ладошкой грудь матери, где нащупал место разорванной от лезвия ткани. Он посмотрел на брата неверящим взглядом и, не успев ничего спросить, испуганно вздрогнул от звука распахнувшихся дверей. Те с грохотом ударились о стены, и в комнату ворвался король, а с ним и его советники, стража.

– Убийца! – взревел советник Эрнст. Позади него с испуганными, а затем наполнившимися жалостью не то к убитой, не то к Клиру глазами стоял помощник Áвгуст, прижав к груди свернутые приказы. Принц знал, что этот мужчина не раз помогал его матери советом, всячески поддерживал ее, хоть и молча, чтобы никто не догадался об этом. Август остался единственным из сподвижников опальной королевы. Клир помнил, что у того есть слепой сын, но никогда его не видел.

Под изумленным взглядом Тилля, старшего брата скрутили, выбили кинжал из его руки и силой заставили склониться перед королем.

Мужчины громко разговаривали, переходя почти на крик, кто-то склонился над мертвой королевой, чьи-то сильные руки подхватили Тилля под мышки и отняли от груди матери, под тяжелым сапогом хрустнули орехи, от них остались лишь крошки – пустые, ядра давно сгнили, превратившись в труху. Та же пустота поселилась в сердце мальчика. Он не видел лиц присутствующих, те смазались за навернувшимися слезами. Шум голосов оглушил Тилля. Но он видел лицо брата, то изменилось до неузнаваемости: уши словно заострились, во рту поблескивали белые клыки, а глаза почернели, отливая алым. Хищный оскал и шипение, обращенное к младшему:

– Не верь! Слышишь, Тилль?! Слышишь?!

Грозные крики звенели в ушах мальчика, пока его несли по длинному коридору в детскую, где оставили в одиночестве, закрыв дверь на ключ. Заперли!

В панике, будто заточенный в клетку зверь, принц стал пинать ногами в пуленах преграду, барабанить кулачками по дереву, пока не разбил костяшки рук в кровь. Запыхавшийся, вспотевший и красный он съехал по двери на холодный мраморный пол и, уткнувшись в колени, тихонько заплакал. Слезы душили его, заставляя кашлять, утирать сопли о рукав. Его наряд давно утратил свою девственную белизну. От внезапно нахлынувшей злости он гневно зарычал, сделавшись похожим на настоящего зверька в ловушке собственной комнаты. Обувка полетела в разные стороны, с треском оторвались пуговицы на курточке, и рассыпались по полу пришитые к панталончикам жемчужины. Оставшись в одной сорочке, едва прикрывавшей бедра, принц бросился к фарфоровой миске с водой и стал быстро умываться, растирать ладони, пока чистая, отливающая голубизной вода не порозовела. Ему казалось, что от него несет смертью, и хотелось поскорее избавиться от этого отвратительного запаха.

Обессиленный, он упал на кровать и, сотворив себе кокон из пухового одеяла, свернулся под ним калачиком; нашарив под подушкой орехи; он с силой попытался сжать их в своей руке, но те даже и не подумали треснуть. Зажмурившись и промокнув слезы о простыню, Тилль представил крысиное лицо брата, его прощальный оскал.

«Мамы больше нет. Нет…» – его собственный голос в голове походил на голос старшего.

А вдруг Тиллю просто приснился кошмар, и на самом деле ничего не произошло, а брат, как обычно, пришел его успокоить, сидит на краешке кровати, положив руку на одеяло, сквозь которое прощупывается голова или плечо Тилля.

Мальчик то проваливался в тяжелый сон, то просыпался липкий от пота, отбрасывал одеяло и, распластавшись на холодной половине кровати, вновь засыпал, тихонько вскрикивая от преследовавших его дурных сновидений, в которых брат стоял над телом матери, а вместо человеческой головы у него была крысиная.

Франц действительно мертва. Убита. Но почему Тиллю совсем не хочется верить в вину старшего? Быть может, он никогда этого и не узнает…

***

Форт Раттус был окружен болотами Мораст, в глубину которых мог пройти только опытный следопыт. Вдалеке над топями возвышались заснеженные горы, откуда дул сильный ветер, принося бесконечную зиму в форт и лишь немного затрагивая столицу Кёнеграйха – Вальнус.

Дворец и форт разделяли обширные поля, плавно переходящие в Марципановую рощу, сквозь которую пролегала единственная тропа. Путь для телеги с едущими на смерть в Раттус.

Скрип колес, с чавканьем проезжающих зеленоватые лужи, нарушал оглушающую тишину рощи. Черная земля и молочно-белые деревья, протягивали свои ветви, почти касаясь голов проезжающих и скрывая пепельно-серое небо. Чем ближе к Раттусу, тем белее становилась земля. Медленно падал снег, но едва ли успевал покрыть кожаные балахоны путников, как мгновенно таял, стекая капельками по одеждам людей, пропитывая материал и заставляя мерзнуть. Облачка пара, вырывающиеся из ртов заключенных, смешивались с дымкой тумана.

Марципановая роща всегда считалась странным местом, еще загадочнее, чем Черный лес за горами, но то было уже совсем другое королевство – земли Сорфмарана, где, по словам странствующих путников, сумевших преодолеть горы, люди делили жизнь с русалками, феями. А еще дальше, за морем, на востоке, среди песков Рештана обитали песчаные монстры и подданными повелевал не то демон, не то человек. Некоторым жителям Кёнеграйха эти истории казались вымыслом.

Принц Клир сбросил капюшон и убрал сальную челку назад. Его некогда длинные шелковистые волосы утратили былую чистоту, аромат дорогого мыла. Под темными глазами залегли тени, почти белая кожа с голубоватыми венами сливалась с корнями марципановых деревьев, из-под которых то там, то здесь из-за заснеженных холмиков проступали человеческие кости и черепа, земля и снег укрывали их неплотным одеялом. Останки заключенных Раттуса. Роща стала их кладбищем. И ничего, кроме вечного снега да едва уловимого аромата сырой земли, здесь не было.

Клир потянул острым прямым носом воздух, его узкие ноздри затрепетали, как у животного.

Близость болот Мораст не позволяла лютости холодной зимы поработить эти и без того угрюмые места, пропитанные тоской и безысходностью. Последняя особенно ощущалась в спутниках опального принца.

На протяжении всего пути от столицы и досюда Клир не вглядывался в лица заключенных. Хоть и заметил, что на некоторых из них дорогие плащи, сапоги и даже ножны с узкими кинжалами. Каждый имел право взять с собой самое необходимое.

В полупустом вещевом мешке принца лежала хорошо спрятанная под подкладкой деревянная шкатулка с самым бесценным, что он увез из дворца.

Добротный меч и кинжал, когда-то врученные ему как наследнику трона, советники нехотя, но разрешили взять (якобы к чему опальному принцу столь дорогое оружие). Им не было дела, что в борьбе с болотными чудовищами оружие может спасти ему жизнь.

Сыновья, племянники из аристократических семейств, простолюдины, чем-то не угодившие королю или власть имущим. Не все было так гладко при дворе, и король об этом знал. Слишком жестоко он правил Кёнеграйхом. Народ жил в страхе, высокие налоги заставляли даже зажиточных горожан приближаться к грани нищенствования. Некоторые из черни специально калечились, чтобы выглядеть жалостливее и удачливее других получать милостыни.

Король Вильгельм погряз в собственном безумии. Повсюду ему чудились заговоры против него. Даже не единожды приносившие клятву придворные и советники в один день виделись Вильгельму верными людьми, а на следующий они же вызывали в нем сомнение и гнев. Однако больше всего его беспокоил поднимающийся в душе страх перед этой толпой.

Если он не избавится от всех них – они сделают это с ним. Так же, как он поступил с Лиис. И Клир знал об этом. Видел мелькающий ужас в глазах тирана и убийцы.

Изредка, навещая бывшую королеву в ее каменных покоях с железными решетками и пробирающим до костей холодом, Вильгельм вслушивался в ее полушепот-полухрип, с трудом разбирая слова, но от чего-то те сливались для него в одну и ту же фразу: «Тебя окружают предатели! Смерть бродит рядом. И как ты поступил со своими близкими, так и судьба распорядится тобой».

С тяжелыми мыслями король в молчании покидал полубезумную. Однако после таких встреч она приходила к нему в кошмарах, сверкая багрянцем глаз. От ее кожи с голубоватым отливом, как у мертвецов, исходили ледяные волны, впиваясь в голову и тело лежащего на мягкой перине, будто множество игл.

Вильгельм не мог пошевелится, его рот онемевал. Он лежал и с ужасом взирал не то на духа, не то на живое существо, нависшее над ним и скалящее клыки. Одеяние Лиис напоминало странное облачение, живую черноту, сотканную из множества копошащихся крыс: их писк, шорох, клацанье крохотных зубов становилось все громче и громче, пока не сливалось со стуком его сердца, а перед глазами в лучах рассвета не появлялся слуга с кувшином воды и чистым полотенцем, приветствуя его величество.

Если бы мнительность и безумие короля проявились до того, как Клира отправили в форт, то сам Вильгельм убил бы сына без промедления. Но время уберегло опального принца.

Клир коснулся мешка, чувствуя, как осколки под материей согревают ладонь.

«Твои кошмары не укроются от нас, мы сведем тебя сума. Обещаю», – подумал он, скрывая усмешку в тени капюшона.

В Раттусе главенствовал надсмотрщик – Клавен.

Согбенный старик, кутающийся в длинную темную мантию (сшитую из нескольких разных кусков формы), от длительной носки темно-изумрудный цвет и узоры которой померкли. Под глубоким капюшоном виднелся выпяченный острый подбородок и крючковатый нос с узкими ноздрями.

Сидящий рядом с ним подмастерье мельника всячески пытался разглядеть лицо их возницы получше. Но кроме подбородка, носа и очень бледной, отливающей трупной голубизной кожи увидел лишь тонкие губы, скрывающие ряд крошечных желтоватых и странно острых зубов (вполне себе крепких и целых для старика).

– С вами в Раттусе никто заниматься не будет, у нас каждый за себя, – проскрипел надсмотрщик, правя телегой. – Что ни день, то от черной хвори умирают люди. Помещения быстро освобождаются, так что выбирайте любую свободную келью и располагайтесь, разве что в башне холоднее нежели везде. Если найдете вещи от прежних хозяев – можете оставить себе или выбросить, сжечь. Им они без надобности.

– У вас имеется оружейная? – проявил любопытство бронзоволосый юноша.

Старик ощерился:

– А как же, и даже с почти нетронутым добром. Некогда воинам… – он хмыкнул, давая понять, что зовет так даже простолюдинов, – воспользоваться мечом или щитом, когда оказываются на болотах, а чудовищам железо не по вкусу, так что утаскивают трупы. Мы же потом находим брошенные мечи, копья и прочее. А что, малец? Хочешь что-то конкретное?

– Копье! – воодушевленно выпалил тот. – Я, кстати, Петер, подмастерье мельника, – он протянул руку надсмотрщику.

Клавен пожал ее, позволив пареньку ощутить крепкость чужого рукопожатия, да такого, что собственные пальцы Петера хрустнули и он боязливо убрал ладонь, скрыв в длинном рукаве.

– Значит будет тебе копье, хоть два, если удержишь. Это тебе не вилами в поле махать. Впрочем, если сумеешь насадить монстра и притащить нам на ужин, Урбан будет благодарен. Явно не плюнет в общий котел.

Петер скривил губы и молчал до самого прибытия.

В Раттусе им показали засаленную столовую (раньше это явно была чья-то просторная опочивальня). Под потолком все еще висел балдахин, хоть и отрезанный кем-то, чтобы не мешался. Поставлено несколько криво сколоченных столов да табуретов; место с нужниками, где всюду виднелись черные подтеки не то грязи, не то человеческих испражнений. Купальню с зеленоватой, отдающей болотом водой и самое главное – карту, висевшую на стене рядом с оружейной, с пометками торфяных месторождений, парочкой горячих источников, подземных ключей с чистой питьевой водой, слишком близко расположенных к черным крестам, обозначающим места, где обитают чудовища.

– Сегодня же отправитесь на разведку, исследуете местность. Так что, если среди вас затесался следопыт, молитесь на него. – Клавен сбросил капюшон и подмигнул новобранцам ярко-горящим бирюзовым глазом, второй был затянут пленкой слепоты.

– А как же факелы? Или хотя бы масляные лампы? – вдруг спросил самый миловидный из юношей, прекрасный, словно девушка.

– Если хочешь быстрой смерти, то свети себе на здоровье огоньком. Но кажется мне, красавчик, тебе не захочется подпортить свою внешность, – надсмотрщик хрипло засмеялся. – Учитесь выживать. На что вам даны органы чувств? Привыкайте жить во мраке, еще лучше – видеть в нем. Как крысы, что копошатся в наших подвалах. – И, развернувшись, он зашаркал в сторону по темному коридору, откуда доносились крики людей и тянуло болотной вонью.

Клир выбрал келью в башне. Лютующий ветер за окном принес с собой пронизывающие до костей сквозняки, однако холод – меньшее, что его волновало.

Проверив засов на двери, соломенный исхудалый, но вполне чистый от насекомых матрас с шерстяным пледом, Клир разложил на постели свои небогатые пожитки.

До ночной вылазки на болота оставалось несколько часов (в этой местности, что днем, что ночью – почти всегда темно, медленно падает снег, растворяясь в пышущих теплом болотах), и принцу хватило времени, чтобы собрать и склеить особой смесью осколки стекла. Глядя на размещенное на стене зеркало, улыбка-оскал отразилась в отражении. Клир видел себя и одновременно другого человека – существо, сотканное из тумана.

Он знал, что даже в таком виде артефакт работает. Они смогут увидеться с матерью. Услышать друг друга и даже прикоснуться. Один осколок остался у нее в темнице. Она сама так решила.

«Пусть король считает нас своими заложниками. Раз бывшая королева в тюрьме, то и я буду послушен, даже в форте». – он прикрыл зеркало поеденным молью гобеленом с изображением короля Вильгельма.

***

Петер

Бронзоволосый Петер, или Петер два мешка – так его называли. Ученик мельника. А все оттого, что волосы его были такого цвета, словно младенцем окунули в ведерко с расплавленной бронзой, и та впиталась в его кожу, заставив волосы переливаться на солнце.

Сегодня он встал, как обычно, ни свет ни заря и принялся за работу, пока не минул полдень.

Стянув пропотевшую рубаху, слишком широкую для его тщедушного, но сильного тела, Петер подтянулся на руках, держась за края огромной бочки с дождевой водой, и окунулся по пояс.

Вытянув себя из бочки и тряхнув волосами, Петер с удовольствием потянул воздух носом: жаркое пахло отменно, а к нему и холодное свежее пиво. Хорошо жилось у мельника.

Петер забрел к нему после пары лет попрошайничества: в столице стало совсем небезопасно просить милостыню, там не только руку могли оттяпать, но и голову. А есть-то хотелось.

Так Петер и стал подмастерьем. Трудился за еду и крышу над головой, спал в хлеву. На жизнь не жаловался, пока однажды, чиня крышу мельницы, не уронил на голову проезжающего мимо торговца молоток. Инструмент, конечно, жалко, но он уцелел, а вот мужчине не повезло, и его родственники подали на подмастерье жалобу в ратушу.

Хотел мельник спрятать мальчишку, да не вышло. Со стражниками шутки плохи. Нашли Петера и наказали явиться в ратушу на следующий день, а вздумает сбежать – смерть наступит мгновенно. Так и решалась судьба людей в Вальнусе. Если есть у кого-то хоть чуточку власти да денег поболее, чем у соседа, тот и сильнее. И ничего с этим не поделать. Не сломать колесо устоявшегося в королевстве порядка. И, как ни грустно, ни обидно было Петеру, он решил не шутить со стражей. В форт, так в форт. Лучше провести один день на свободе, чем в застенках Ратуши.

Вода успела стечь по лицу и груди, промочила тонкую веревку, которой Петер подвязывал штанцы. Вся одежда на нем висела мешком. С чужого плеча, зато добротная.

– Обедать пора! – окликнул его мельник.

– Иду! – Однако Петер не пошел.

Бесстыдно сбросив остатки одежды, он разбежался и нырнул в пруд. Это дело подмастерье любил. Особенно после трудового дня на мельнице, где от мучной пыли даже его волосы переставали сиять, а на губах появлялась белая корочка.

От вида бледных ягодиц подмастерья жена мельника зарделась и отвернулась к котелку с едой.

Хорош был юноша, да уж больно тощ. Высокий, как жердь. Кожа да кости. Но ловкий, выносливый, и ни одна болезнь его не брала. Даже если зимой в прорубь окунался.

Наплававшись вволю, размявшись и ощутив, как напряжение от таскания мешков отпускает мышцы рук, ног, спину и особенно шею, Петер вынырнул и медленно поплыл к каменистому бережку (сам выложил его обточенными овальными камнями). Теперь некому будет здесь воду тревожить. Он-то, Петер, уедет. Покинет мельницу.

А может, оно и к лучшему, успеет еще повидать королевство. Особенно любопытна ему была Марципановая роща, слишком много ужасов про нее рассказывали. А болота что, болота и есть.

Сытно пообедав, получив крепкое объятье от жены мельника, оглушающий чмок рядом с ухом и вдохнув молочный аромат ее мягкого бюста, Петер пожал мельнику руку, взял протянутый вещмешок, довольно увесистый (заглянув в него, юноша увидел тот самый молоток, который и упал на голову торговца). Задорно рассмеявшись, Петер поклонился добрым людям, что приютили его, и отправился в путь.

– Не окажется вил под рукой, воспользуйся копьем! – крикнул ему вслед мельник. – Выживи, малец!

– Будет исполнено, ваше благородие! – Петер по-шутовски поклонился и дал стрекоча, слыша за спиной грудной смех мужчины.

«Копье, а что – это идея! Вилами я научился управляться, так почему бы не стать копейщиком», – до самой Ратуши эта мысль не давала ему покоя и, завидев стражу, стоящую у телеги, где уже сидело четверо парней, подмастерье сразу задал волнующий его вопрос:

– А в Раттусе мне дадут копье?

Воины переглянулись и криво улыбнулись.

– Если не успеешь раньше оказаться в пасти болотной твари.

Петер не обиделся на их слова и, пожав плечами, забрался в телегу, сев рядом со странным юношей с почти черными глазами, отливающими багрянцем.

«Да вот и первое чудовище», – подумал он и протянул ему руку. На удивление, незнакомец молча пожал ее.

Колеса телеги заскрипели, и компания покатила прочь из столицы. Позади на лошадях ехали стражники, вооруженные арбалетами, чтобы по пути к форту никто из заключенных не сумел сбежать. Раненые или мертвые, все едино сгодится для Раттуса, чтобы скормить болотным тварям, задобрить. В тех местах либо тебя съедят, либо ты дашь кого-то взамен, а сам сбежишь.

Глава 3

Оказавшись на болотах, не слишком близко или далеко от Раттуса, в поисках торфа, их маленький отряд неожиданно наткнулся на кладку из яиц виверны.

Буквально на секунды пятеро воинов задержали дыхание, замерли, будто их ступни вмерзли в не слишком твердый бугристый покров изо мха, черных корней, выступающих на каждом шагу в попытке задержать непрошенных гостей.

От дыхания в воздух поднимались белесые облачка пара, сливаясь со зловонными испарениями. Взгляды были устремлены на заостренные, зеленовато-желтые камни с паутинкой едва заметных трещин по бокам. В любой момент здесь могут вылупится до шести молодых особей, и воинам придется выбирать: либо удрать обратно в форт без заветного торфа, либо постараться не нарушить покой кладки и продолжить путь.

Если бы на этой тропе, уже хоженой другими, оказалось гнездо, о нем бы доложили и отметили на карте, которую перерисовывали множество раз, ведь с каждым выходом из Раттуса на пергамент наносили пометки: где видели пролетающих нацмиров, клубок из медленно шевелящихся базиликусов, новые места добычи торфа, целебных корней, трав, ягод или… кладки виверн (последние откладывали яйца в разных местах и никогда нельзя было угадать, чем руководствуются чудовища).

В форте за первой трапезой рассказали, что одному из воинов, еще до приезда Клира, удалось унести с болот яйцо хищника. Чудовище вылупилось размером с большого пса, со склизкими крыльями, уже голодным взглядом ядовито-желтых глаз и острым клювом. Воин кормил нового питомца падалью и даже быстро приручил, тот стал походить на верного сокола. Клекотом предупреждал о сородичах, если отряд находился на болотах. И все бы ничего, только природа взяла свое. Никакие самые добротные ремни или цепи не удержат монстра. Дикий питомец сорвался с крючка на зов самки, унеся с собой и руку, кормившую его, а отряд сожрали остальные виверны.

Этих тварей считали безмозглыми существами, однако природа преподала людям урок.

И вот сейчас руки Клира потянулись к самому маленькому из яиц в кладке. Он знал, чем рискует, однако решился. Кто ему запретит? В форте к принцу хоть и не проявили ненависти, однако чувствовалось, что все равно относились иначе, нежели к другим.

Он был благодарен за то, что собратья по оружию, с титулами или без, едино опальные перед королем, не всадили ему нож в спину.

Это место поглощало человеческие эмоции, оставляя лишь одно желание – хоть ненадолго продлить остатки своей никчемной жизни в стенах Раттуса.

Бережно удерживая яйцо одной рукой, Клир вложил в вещмешок еще не вылупившегося детеныша и убрал за спину.

Его собрат по оружию Вéндал показал кривую, белозубую улыбку (не всякий аристократ мог похвастать подобной роскошью), мол, сам приближаешь к себе смерть, королевский сын, но то твое дело, а не мое.

Темно-бирюзовая куртка облегала его стройную фигуру, вышивка золотых узоров подчеркивала подтянутую грудь. Руки были по локоть затянуты в перчатки из прочной дорогой кожи.

Вендал уже успел привлечь внимание обитателей форта своими поистине девичьими руками: изящными, с длинными тонкими пальцами и ухоженными ногтями. Да и что сказать, по форту о нем быстро разошлись слухи. Якобы он оказался в Раттусе из-за порочной жизни, блудил в домах «Роз и клинков»⁵, ублажал только господ и за мужеложство был наказан ссылкой. Еще о Вендале болтали, что он бастард некоего аристократа и розы⁶.

Вендал же со всей грацией, словно перед ним не тошнотворное варево повара Урбана, а королевский завтрак, принялся за еду.

Положив ладонь на скрученный у бедра хлыст-ёж⁷, созданный из множества спаянных между собой металлических колец с иглами, Вендал встряхнул копной мягких, чуть вьющихся каштановых локонов и с любопытством серых глаз в обрамлении длинных черных ресниц обратился к принцу:

– Думаешь, это создание станет есть стряпню Урбана? Ох, сомневаюсь, скорее уж детеныш полакомится королевским мясцом, – мягким, обволакивающим голосом проговорил Вендал и тихонько засмеялся. Длинные, золотые серьги в мочках его ушей засверкали, придавая и без того узкому лицу, слишком бледному, но без малейшего намека на растительность, нечто женственное.

Он стер с мыска сапога налипшую грязь о ближайший корень и пошел дальше. Прямая осанка, вещмешок за плечами. Словно и не по болоту идет, окруженный опасным полумраком.

Клир и остальные двинулись за ним. Среди них не было вожака, даже негласного. Если смерти не миновать, то последнее, что они сделают, встанут спина к спине, уж в этом можно было не сомневаться.

Некоторых сближают годы, другим хватает осознания: можно отдалить смерть, если знать, кому довериться, даже если этот человек – первый встречный.

А эти пятеро отщепенцев, изгнанных из столицы кто за что, сплотились сразу же. Словно чувствуя – так им и суждено.

Поездка в телеге. Первая трапеза, взгляды, запахи и все то, что таилось в мыслях каждого: Клира, Вендала, слепого Астора, Петера и Северина.

Их связывали не дружба, симпатия или увлечения, а понимание: любой последующий день может стать последним.

Однородные прямоугольники торфа заполняли вещмешки пятерых воинов. Они молча собирали полезное ископаемое.

Северин, сын кузнеца, старался бесшумно работать топором, отделяя мешающиеся корни от торфа, пока Петер работал сборщиком.

Вендал стоял с Клиром, а Астор прислушивался к малейшим звукам, отделяя одни от других, чтобы засечь чудовищ. Но сегодня им повезло. Не считая кладки яиц, они были одни в этой части Мораста.

– Стемнело, – глухо сказал лучник, вытащив стрелу и натянув тетиву.

Он чуял наступивший холод. Несколько снежинок упали ему на лицо и мгновенно каплями стекли под ворот куртки.

– Все, – не слишком громко, но так, чтобы его услышали, скомандовал Северин, взвалив на плечо свой мешок и потянувшись было за кладью Петера, но юноша широко улыбнулся, показывая щели между крепких зубов, и водрузил свою ношу на плечи, а также взял протянутый мешок Вендала.

– Надеюсь, ты не примешь мою помощь за ночное приглашение в келью? – со смешком спросил Петер, заглядывая в холодные глаза красавчика.

Тот и не подумал смутиться или разъяриться, а лишь улыбнулся уголками губ и шепнул:

– Только если попросишь, дорогуша. – И, подмигнув, двинулся за Клиром.

За исключением принца, остальные выбрали себе комнаты поближе ко входу в башню. На удачу те помещения оказались свободными.

– Ишь, – Петер прыснул в кулак, но не обиделся.

Вендал понравился ему с первого взгляда. Он восхищал простоватого парнишку своей статью, не уступающей Клиру, отсутствием высокомерия. Уже за их первой трапезой подмастерье заметил, с каким достоинством собрат по форту держит кубок в руках. Столько достоинства было в одном этом, казалось бы, простом действии. И на шепотки других воинов Раттуса он не обращал внимание.

«Лучше услышать один раз историю от самого человека, чем верить другим», – так считал подмастерье мельника.

– Северин, а ты кем был до Раттуса? – спросил Петер у не слишком разговорчивого здоровяка.

Тот хранил молчание на протяжении их пути до форта, и его голос был услышан только на болотах. Грудной, с легкой хрипотцой.

– Кузнецом, – коротко ответил он, глядя в спины идущих впереди опального принца и красавчика.

Их небольшой отряд замыкал Астор, лучник держась позади товарищей.

– А я подмастерьем у мельника. Эх, хорошо там было. Здесь тоже ничего, но не так… светло. – В голосе Петера зазвучали грустные нотки.

Вендал шел вровень с Клиром, кося на принца своим серым глазом и отмечая равнодушное выражение на бледном лице и то, как из-под воротника по шее к чуть заостренным ушам тянулись голубоватые вены.

– У тебя есть вопрос? – Клир резко повернул голову к Вендалу, и тот едва не подавился слюной.

Черные омуты глаз с алыми отблесками пронзили юношу.

Вендал ощутил себя беспомощным и обнаженным перед этим человеком. Такого с ним никогда не случалось.

Прядь светлых волос упала на чистый лоб Клира.

– Не боишься, что кто-нибудь из нас убьет тебя? Например, подкупленный шпион.

Принц качнул головой.

– Мы уже умерли, для всего Кёнеграйха. Чего нам страшиться, тем более мне. – Он пожал плечами и ступил на мох.

До сих пор твердая почва под ногами вдруг растворилась.

Вендал выбросил руку вперед, но запоздало осознал, что не удержит Клира, а следом за ним, столкнувшись, свалился и болтливый Петер. Троица оказалась в неглубокой широкой яме среди кусков разорванного мха. Вверх поднимались черная дымка и белесые пылинки потревоженной грибницы, чья мягкость смягчила падение. Вдохнувшие ядовитые споры, парни зашлись сухим кашлем.

Северин, бросившийся было ближе к яме, ощутил крепкую руку Астора на своем плече.

– Не подходи, иначе тоже вдохнешь споры. Они опасны. Нам нужна вода, чтобы залить пыль, иначе парни задохнутся.

Сняв с пояса флягу, он протянул ее кузнецу, тот повторил то же самое со своей и, откупорив пробки, полил троицу в яме и хорошенько плеснул на грибницу.

Пыль немного поулеглась.

– Скорее выбирайтесь, – велел следопыт, закрепив на корнях веревку и бросив ее конец в яму. Той хватило, чтобы до нее можно было дотянуться.

Северин помог сначала Петеру, который с вымазанным в чем-то черном лицом и красными слезящимися глазами упал на траву, тяжело дыша и не прекращая кашлять, пока не выплюнул черновато-багровые сгустки. Вендал ловко взобрался по веревке, упираясь ногами о стену ямы. Обернувшись, он увидел полулежащего принца, казалось, тот потерял сознание, а то и вовсе не дышал.

Сквозь пелену из слез Вендалу удалось разглядеть, как двигается грудь Клира.

– Дышит, нужно вытянуть его, сам он вряд ли сможет.

Северин потеснил красавчика в сторону. Присев на край ямы, он задержал дыхание и спрыгнул вниз. Подняв принца, будто пушинку, он подтолкнул его Вендалу, и вместе с кашляющим Петером они уложили товарища на корни, вытянув из ямы.

Белесые крупинки, витающие в воздухе, осели на бровях и щеках Северина, попали в нос, заставив громко чихнуть. Голова закружилась, тошнота резко подкатила к горлу, и кузнеца вывернуло наизнанку смесью черноты и желчи.

– Выбирайся! – Астор склонился над ямой и, нащупав веревку, стегнул ею в воздухе, задев Северина по плечу.

Сдерживая очередной рвотный позыв, тот с трудом выбрался.

Он лежал на боку, тяжело дыша, и медленно приходил в себя, словно отработал весь день на кузне. Лоб покрылся испариной, его заколотило, бросая то в жар, то в холод.

– Нужно убираться поскорее, мы могли подцепить черную хворь, – обратился ко всем следопыт, утирая пальцами кровь, потекшую у него из носа. Во рту чувствовал привкус железа и болотной гнили.

Сделав последний глоток воды из фляги, Северин поднялся на ноги. Его качало, но вещмешок был по-прежнему за спиной. Значит вылазка не прошла без пользы.

Клир все еще не приходил в себя. Он неосознанно свернулся калачиком и сейчас его тело содрогалось от конвульсий.

Отплевавшись, Петер взвалил принца на себя и на подкашивающихся ногах, чего с ним раньше никогда не случалось, зашаркал за Астором.

Рост Вендала сыграл ему на руку, он помогал Северину, придерживая того за пояс.

– Спасибо, – прохрипел кузнец, и его снова стошнило, но в сторону.

– Себя благодари, если бы твоя блевотина оказалась на моих сапогах, я бы этого не простил. Держись, до форта не так далеко. – У него самого голос охрип, он сипел, вдыхая гнилостные запахи болота.

Вендал опустил взгляд под ноги и скрипнул зубами. Они ступали по тропе из множества раздробленных человеческих костей. Деревья превратились в длинные когтистые длани, тянущиеся к небу. Стоило юноше опереться о ствол, как от липкой коры на ладони осталась тягучая смолянистая жижа.

Оставив Мораст позади, они вышли на тропу к форту.

Замок изменился, став похожим на огромное корявое древо, охваченное фиолетово-багровой дымкой. Главные врата – скалящаяся пасть с клыками, распахнутая в ожидании вкусить своих жертв и проглотить.

Вендал ощутил, как нечто коснулось его затылка, словно облизало. Мир сузился до крошечного алого огонька, оглушающего писка и шороха. Он уже не понимал, кто кого тащит: он Северина или же наоборот, а может, и вовсе кто-то другой взял их, тот же подмастерье мельника.

– Петер… – прохрипел Вендал, окончательно погружаясь во мрак и оказываясь в алой, пульсирующей оболочке кокона. Жар и холод сковали его тело. Он не мог пошевелиться, закричать. Страшно не хватало воздуха.

– Вендал, Вендал, очнись! – знакомый голос пробился сквозь глухоту. В нос ударила вонь мочи и испражнений.

Над ним склонился осунувшийся, очень бледный, почти прозрачный и еще более костлявый подмастерье. Из носа торчали две скрученные тряпицы, испачканные чем-то зеленоватым, отдающим болотной тиной. Зрачки полностью скрыли цветную радужку.

Много раз Вендал видел подобное у гостей дома «Роз и клинков», нанюхавшихся запретных порошков, чтобы как следует расслабиться или же чтобы их достоинства работали.

Петер помог ему приподняться, и Вендала мгновенно стошнило чернотой в подставленный жестяной таз. Затем подали воду с привкусом затхлости, но он выпил ее всю.

– Ну и видок у тебя, прямо чудо, хоть и красивое, – отметил Петер.

Вендал заметил, что зубы товарища уменьшились и заострились, а щели между ними куда-то пропали. Да и в черноте глаз появился кровавый отблеск, прямо как у Клира.

– Принц, – прошептал он и невольно заозирался.

Они находились в лазарете – бывшем трапезном зале.

Вендала устроили почти с комфортом, он один занимал половину широко стола, а не был приплюснут к другому несчастному, как некоторые из болеющих или уже умирающих.

– Что с Клиром? – Вендал требовательно воззрился на Петера, и тот опустил взгляд. Улыбка померкла.

– Жив вроде бы, но заперся в своей келье.

– Как это? Что с нами произошло? Последнее, что помню, как тащу Северина на плече, затем… мир стал меняться, видения всякие… Форт сожрал нас.

Петер присвистнул.

– Обзавидоваться можно, – впервые в голосе подмастерья Вендал услышал сарказм. Из беспечного парня тот враз посерьезнел и даже повзрослел.

– Нас привел Астор. У ворот Клир пришел в себя, а я как раз начал отключаться и тоже видел всякое, от чего обделался в прямом смысле, – он указал на совсем другие портки, еще более широкие, чем носил до этого, подвязанные веревкой от мешка. – Северина затащили двое воинов, Астор и Клир – нас с тобой. Его высочество, – зашептал Петер, – велел никому не врываться в его келью, пока он сам не выйдет.

«Возможно, не хочет, чтобы окружающие видели его в неподобающем виде. Гадить под себя при других – приятного мало, совсем не по-королевски», – подумал Вендал.

Отметив, что сам он по-прежнему одет в свою форму, хоть и местами перепачканную в черноте от блевотины, однако это можно вычистить, а вот портки…

Переводя взгляд с одного больного на другого, Вендал увидел Северина. Кузнец занимал узкую лавку, едва ли не свешиваясь с нее.

Нахмурившись, Вендал неторопливо встал, ощущая ломоту в теле. Жар все еще преследовал его, но никаких больше ужасающих видений. По-прежнему страшно хотелось пить.

Он самостоятельно доковылял до товарища и, присев рядом, положил ладонь на горячий влажный лоб.

Вытащив из куртки узкий флакончик, Вендал, все еще в перчатках, раздвинул губы и зубы Северина, чтобы вложить тому под язык крошечную фиалковую пилюлю.

– Думаешь подействует? – с надеждой спросил Петер. – Мне вот никто и ничего не давал, как-то сам очухался, стоило наложить в штаны.

Вендал одарил его скептичным взглядом.

– Он крупный, а значит, и проснуться может не так просто. То, что я ему дал, поможет… взбодриться.

И он оказался прав – Северин с криком резко поднялся и едва не сшиб сидящего с краю Петера своими здоровенными ручищами.

Подмастерье отскочил и ойкнул, потирая ушибленный зад.

Вендал же всматривался в перемены, произошедшие с лицом кузнеца.

«Та же чернота в глазах, зубы вроде бы прежние».

– Идти сможешь? – спросил он Северина.

Товарищ сжимал и разжимал кулаки. Затем медленно кивнул и, покачиваясь, встал, оставив на лавке царапины от ногтей.

До кельи принца они дошли втроем. Однако на стук никто не ответил. Петер припал к полу, заглянул в щель под дверью, но ничего, кроме кусочка тонкого коврика, не разглядел.

– Клир! – позвал Вендал.

– Может, выломать дверь? – предложил подмастерье.

Северин покачал головой, и троица помолчала. Тишину коридора нарушил свист сквозняка. Холод пробежал по полу. С шорохом отодвинулся засов, и дверь в келью принца приоткрылась. В них вперились слепые глаза Астора. Он был без верхней куртки, шнуровка на горловине свободной рубахи ослаблена.

– Входите, – тихо сказал он и пропустил товарищей одного за другим, после чего вернул засов на место.

На постели принца не оказалось. Он сидел к ним спиной перед широким зеркалом в полный рост. Гобелен был небрежно отодвинут в сторону и прицеплен к заржавевшему гвоздю.

Из отражения на них смотрел совсем другой Клир – его глаза сверкали бирюзой. Холодные, бездушные. Острые почерневшие ногти коснулись стекла.

Принц встал с пола и обернулся к собратьям: заостренные уши, улыбка-оскал, обнажившая маленькие клыки.

Клир оперся о свое отражение спиной, и то слилось с ним, будто впиталось в спину. Удивив стоящих в комнате товарищей подобной метаморфозой.

– Что с тобой? – выдавил из себя Петер, первым осмелившийся заговорить и подойти к принцу. Подмастерье с опаской тронул зеркало, будто то могло поглотить его, но ничего не произошло. Парень отражался в нем не таким, как прежде. – Ай, мои глаза, ну я и монстр! Они теперь всегда будут такими? – Он запустил руки в волосы и осмотрел уши, тоже заостренные, а вот зубы… клыки едва-едва наметились. – Это… после болезни? Черной хвори? Мы теперь превратимся в болотных чудищ и нас скормят Урбану?

Вендал рассмеялся. Да так громко и долго, что Северину пришлось сжать его плечо.

– Если и есть в этом мире некая сила, то она проявила себя. Мы выжили! Хворь не взяла нас, но что-то сделала с телами, – пояснил красавчик наигранно, воздев руки к балочному потолку.

– Я не почувствовал никаких перемен, – пробормотал Астор, постаравшись чтобы его слова звучали убедительно. Все же, кое-что в нем изменилось и это настолько его ошеломило, что он боялся сказать вслух. – Однако сейчас я отчетливо слышу поступь Клавена.

Не успели в дверь постучать, как предупредительный Вендал открыл ее.

Удивленный старик замер с поднятой рукой. Осмотрев новобранцев, он усмехнулся.

– Значит черная смерть не прибрала вас. – Он подходил то к одному из юношей, то к другому, кого-то небрежно брал за подбородок, вертел головы, разглядывал почерневшие ногти на руках, не постеснялся оттянуть губы, чтобы как следует рассмотреть клыки, особенно его интересовали глаза.

– Чернота пройдет, когда вы окончательно оправитесь, затем радужка станет, как у меня, – он указал на свой единственный глаз.

– И кем же мы стали? – спросил все еще не унимающийся Петер.

– Да никем. Отныне любая хворь вам не страшна, уж после болотной так точно. Сами видели, что происходит с другими: блюют да гадят под себя, кишки вылезают наружу из зада. Дохнут как болотная мошкара от окуривания. А сколько костей лежит в Марципановой роще… Думаете, отчего Раттус называют богадельней? Это последнее место, где за сутки из юнца превращаешься в старика, а там ложишься в могилу. Потому и народ здесь – ходячие мертвецы. Кто посмелее, выходят на болото то за торфом, то за питьевой водой, травами, хоть какими-то лекарствами и мясом. Нам-то все-равно, жрать змея или виверну. Мясо есть мясо. И спасибо за яйцо, пойдет на завтрак, – Клавен подмигнул Клиру. – Привыкнешь ко всему. Однако от этого чудовищ меньше или больше не станет, они сами охотятся на себе подобных.

– Значит, это все байки, что якобы болотные чудовища расплодились и вот-вот доберутся до столицы, – прошептал Петер, вспоминая деревенские слухи.

Клавен хрипло засмеялся и опустился на узкую кровать. Пустил поветрие, громом отразившееся от стен, и довольно крякнул.

– Ага, соберут вещмешки, бросят свои кладки с яйцами или гнезда с личинками осиными да почешут прямо ко двору его благородия Вильгельма требовать трон с короной. – Старик утер скупую слезу. – Эти монстры так же боятся людей, как мы их, но болота – их обитель, в других местах да под солнцем они не выживут. Считай, у нас под боком просто дивный зверинец. Сюда изгоняют людей без разбору, – он кивнул на Клира. – Они кормятся нами, мы ими и, если кому-то повезло выжить после хвори, те и берут на себя роль следопытов. Думаете, вы одни такие? Просто некоторые по собственной глупости возомнили себя храбрецами и оказались в желудках базиликусов или же стали частью осиного гнезда нацмира, хлебнули, так сказать, ядовитого медку перед смертью.

– Почему же тогда Астору не вернулось зрение? – в голосе Петера зазвучала обида за товарища. Они, значит, переболели, отмучились, и все?

– Малец, ты полный дурень или прикидываешься? По-твоему, хворь лечит незрячих или сращивает сломанные кости? Или тебе подавай еще и крылья, как у виверны?

– Ну… было бы неплохо, – подмастерье замялся, потирая одну ногу о другую.

– В общем так, приходите в себя, а еще лучше сходите в умывальню. Несет от вас почти как от Урбана. Вычистите форму как следует и отдыхайте. Завтра новый день. Я тут сижу, как баба в переднике, слежу за больными, сопли подтираю да тазы подставляю, а кому-то и охотиться следует. Запасы наши совсем оскудели, вода на исходе – бочки пустые.

– Нам через болото тащить воду? – удивился Петер, слабо себе это представляя. Особенно, если над ними будут кружить нацмиры.

– Потащим, не переломимся, – сурово ответил за главу форта Северин.

Петер закатил глаза, но не стал перечить.

Оставив юношей переварить услышанное, Клавен зашаркал по коридору. Еще одно поветрие загромыхало.

– Н-да, водица чистая нужна, иначе мои кишочки спасибо мне не скажут. – Он потер бурчащий живот и нашарил на ягодице незаметную под плащом дырень. – Прохудилось, ишь!

***

Вéндал

Вендал провел пальцами с длинными крепкими ногтями по струнам лютни, в последний раз сыграв для своих роз.

Девушки самой разной наружности, но все привлекательные в дорогих шелках, едва прикрывающих их наготу, захлопали своему менестрелю.

Каждая положила к его ногам по белой розе. Свежие бутоны источали легкий травянистый аромат.

«Они хоронят меня, как мило с их стороны», – промелькнула в голове юноши мысль.

Семнадцать лет он провел под крышей дома «Роз и клинков». Название борделя до сих пор казалось ему слишком пошлым. Обычные люди не придавали ему смысла, но Вендал-то знал его истинное значение: розы – девушки, куртизанки, а клинки – мужские достоинства, разрывающие нежные цветки.

Розы покинули рубиновую комнату, так ее называли из-за обшитых красной материей стен, алого покрывала и балдахина широкой дубовой кровати. И… темного пятна засохшей крови, скрытой на изнанке темного ковра, да так, что и незаметно.

«Жаль, что так вышло, подобный ковер мне вряд ли кто привезет». – Это был один из немногих подарков от отца, а тот, в свою очередь, привез его из восточного королевства за морем – Рештана. Второй подарок уже был прикреплен к широкому ремню, лежащему на темно-изумрудной форме с золотой вышивкой в виде листьев.

Вендал отложил инструмент и, подойдя к тонкой стопочке одежды, сложенной на пуфике, обитом бархатом, с легкой брезгливостью поддел кончиками пальцев куртку – странный материал, жестковат, но не колюч. В ратуше ему сказали, что для отбывающих в форт форму чаще выдают в месте прибытия, однако здесь подсуетились его розы, они-то знали, кого следует уложить на лопатки и не только, чтобы получить необходимое, особенно труднодоступное.

Вендалу не хотелось оказаться в Раттусе и носить смердящую одежду с чужого плеча. Если и отбывать ссылку, то не в обносках. Куртка пришлась ему по вкусу, он лишь добавил к внутренней стороне скрытые карманы для мешочков и пузырьков с порошком – лучше быть заранее готовым. Он едет не в другой бордель, не к прекрасным дамам и даже не господам, а к неизвестным и опасным существам, которых, судя по пьяным откровениям гостей дома «Роз и клинков», и за людей-то не считали.

Форт – тюрьма, богадельня и кладбище. Все в одном месте. Однако Вендал попробует выжить или хотя бы протянуть подольше, наслаждаясь каждым днем и всем, что сможет получить. Для всякого сброда у него есть кинжал и яды. Досматривать форму никто не станет, да и кому это понадобится, когда одни надсмотрщики сменяются другими, да так, что и дня не проходит без свежей могилы в Марципановой роще.

Аккуратно сложив куртку, Вендал поправил ремень на штанах – утепленных, но не узких, материя которых не сковывала движений, обул добротные сапоги не пропускающие влагу и достал из потайного ящика под кроватью третий подарок отца: завернутую в плотный мешок плеть, чей эскиз совсем недавно тот передал оружейнику.

– Ёж, только ты и отправишься со мной в эту сказочную поездку, – беззаботно проговорил Вендал, с легкостью развернув оружие, и рассек воздух перед собой. Плеть достала до двери, оставив на ней царапины. – Нехорошо портить имущество, дорогая Мать не простит подобных вольностей, – в его голосе зазвучали извинительные нотки.

Мать была не только хозяйкой борделя, но и в буквальном смысле женщиной, подарившей Вендалу жизнь.

Встреча с моряком, одна ночь и неожиданная для самой Магдалéны беременность, а ведь женщины с ее работой не имеют права на подобную роскошь. Однако, она вынесла из этого не только урок, но и выгоду. Торговать телами своих подопечных одно и совсем иное дело – сын.

Вот и пристроила развлекать гостей игрой на лютне да песни петь. С его-то чарующим голоском да на небесах бы возносить молитвы каким-нибудь богам, коих в Кёнеграйхе не существовало, ибо люди не верили в них. Что им незримые существа, когда налоги вновь выросли, люди голодают, попрошаек больше, чем блох у бродячих псов. Зато во дворце чрезмерная роскошь. Крысы и те размером со взрослого котенка. Отъевшиеся на объедках со столов аристократии.

Вендал бросил взгляд серых глаз на ковер. Ах, если бы не этот ублюдок, возомнивший о себе невесть что, бесценная вещь была бы спасена. Однако… прошлого не вернешь.

«Да, так мне и надо», – с легкой грустью подумал юноша, словно печалился о разбитой чашке, а не о том, что его ждет вероятная смерть на болотах или от болезни. Подумаешь, перерезал какому-то мужеложцу горло, всего-то. Зачем поднимать столько шума? Его величество все равно отправляет одних или других аристократов в Раттус, так почему я должен отдуваться за греховодника?

«Лучше бы его труп отвезли на съедение чудовищам, чем лишать слушателей, истинных ценителей музыки, такого менестреля, как я».

Поставив белые розы в вазу с водой, переодевшись в форму и перекинув вещмешок с тем малым скарбом, что у него был, Вендал коротко остриг ногти, натянул перчатки до локтей, одарил самого себя восхищенным взглядом, бросив последний взгляд в зеркало, и покинул комнату. Больше он здесь не появится.

В доме стояла тишина. Днем розы отдыхали.

У дверей его ждала Мать.

Высокая, по-прежнему не растерявшая своей красоты, умудренная жизнью. Магдалена коснулась щеки сына своей, чтобы не стереть дорогую помаду с собственных губ.

– Если отец вернется, пожалуйста, извинись перед ним за меня, я невольно испортил ковер, – попросил Вендал, целуя руку матери в белоснежной шелковой перчатке.

– Что поделать. Если бы не этот случай, мы бы не узнали истинных интересов того барона. А розочки-то понять не могли, чего он их сторонится, оно же вон как оказалось. Клинок любит другие клинки, – иронично отметила Магдалена.

– Ему больше не суждено обнажить свой, – добавил юноша.

– Тем лучше, нечего всякому сброду таскаться в мой дом. – Она недолго помолчала и погладила сына по плечу, оценила форму, погладила кинжал в ножнах на поясе. – Не забывай о том, чему я тебя учила. Если ты окажешься среди крыс, то…

– Будь крысой, помню-помню, дражайшая матушка. – Вендал оставил целомудренный поцелуй на ее лбу и, не оборачиваясь, покинул дом.

У ратуши его ждала повозка. Приключение начинается.

Глава 4

Тилль

Когда это было необходимо, Тилль умел превращаться в невидимку и оказываться даже в самых запрещенных местах дворца.

Сейчас он стоял в неровном круге света, исходившего от огня факела. Алые и желтые языки пламени лизали воздух над мальчиком. А окружающая его тьма то наползала, то отступала, напоминая копошащихся маленьких крыс.

Тряхнув головой и отгоняя от себя пугающие видения, Тилль вытащил из кармана толстую свечу и, встав на цыпочки, поджег фитилек. Защищая ладошкой мерцающий огонек от сквозняка, маленький принц стиснул зубы до скрежета и сделал шаг, а затем второй и третий по направлению к камере опальной королевы Лиис. Однако стоило огню от свечи отразиться от прутьев камеры, и мальчик замер в нерешительности.

«Иди же, не бойся», – зазвучал в его голове манящий нежный голос.

Тилль приблизился почти вплотную к прутьям, те едва касались его серебристой курточки.

Он видел перед собой кромешную тьму, свет от свечи был не способен осветить узилище перед ним, однако из мрака, словно из темного рукава, высунулась обнаженная по локоть женская рука. Бледная кожа с узором голубых вен и прожилок, длинные, острые ногти, почерневшие на кончиках, словно их обмакнули в мисочку с краской.

Рука сделала легкий взмах, будто повелевая склониться, и Тилль невольно так и поступил, неотрывно глядя на руку. Сначала пустую, а затем на ладони появилась черная крыса. Ее рубиновые глазки сверкали, она издала легкий стрекот. Животное опустили на пол, и оно со всей прытью побежало к ногам мальчика, замерло у носков его светлых пулен.

Тилль опустился перед крысой на колени, не боясь испачкать одежду в пыли. Свеча подкатилась к прутьям, продолжая гореть, а мальчик зачарованно глядел на крысу. Та спокойно устроилась уже на его ладонях и умывалась. У нее была мягкая шерстка и длинные желтоватые передние зубы. Такие если прокусят, то обязательно останется ранка.

Принц сел на холодный пол и прислонился горячим лбом к прутьям.

Клир давно покинул дворец. О нем больше никто не заговаривал, не вспоминал. Все его позабыли. Все, кроме Тилля. Никто не хотел отвечать на вопросы мальчика, над его словами смеялись. Что может понимать ребенок в дворцовых интригах, если даже из старшего брата сделали убийцу.

В мире взрослых у Тилля оставалась только одна надежда, чтобы узнать правду, – пойти к бывшей королеве, мачехе, если можно так ее называть.

– Госпожа, – из горла мальчика вырвался не то хрип, не то писк. – Я хотел…

«Знаю. Вижу», – услышал он в голове женский голос.

Крыса переползла к нему на плечо и уткнулась влажным носиком в открытую шею.

– Все говорят, что старший брат убил мою мать, но я… не знаю, кому верить. – Тилль всхлипнул, еще сильнее вжимаясь в прутья, будто желая пройти сквозь них.

Холодные руки легли на его вздрагивающие плечи. Погладили макушку и… вцепившись в кудри, с силой рванули на себя.

Сдержав вскрик боли, Тилль обнаружил себя распластавшимся на полу камеры. Темнота окружила его со всех сторон, закрутила в свою воронку и легла плащом на голову. Он почувствовал себя прижатым к чему-то твердому. Некто обнимал его так крепко, что не вырваться. Шепотки коснулись слуха, щекой он почувствовал медленное биение чьего-то сердца. Не решаясь поднять взгляд, принц то ли лежал, то ли стоял или висел над полом.

Странное место. Запах сырости и болота усилился, от холода мальчик задрожал, но его продолжили крепко держать.

Тьму озарили крошечные алые огоньки – множество крысиных глаз. Жители каземат собрались вокруг гостя. А когда тьма рассеялась, Тилль понял, что сидит на коленях у госпожи Лиис. Сквозь дыры в стене то там, то здесь в камеру проникали тонкие белесые лучи, но их света хватало, чтобы разглядеть убожество пространства.

Мачеха продолжила его обнимать, чуточку покачивая на коленях, словно баюкая.

Тилль осмелился заглянуть в ее глаза: некогда живые, темные, сейчас их затянула пелена слепоты, и у него перехватило дыхание. Лицо исхудало, очертив острые скулы и углубив провалы под глазами. Потрепанное, некогда дорогое платье, висело на бывшей королеве мешком. Подол в паутине и черных пятнах. Носки ее обуви в крошечных дырочках: крысы опробовали их на вкус. Закатанные рукава обнажали костлявые руки. Длинные ногти гладили мальчика по голове, накручивали прядь волос на палец.

Как и от Клира, Тилль никогда не чувствовал к себе плохого отношения со стороны Лиис.

Да, она держалась с ним несколько холодно, однако стоило им с братом оказаться втроем в одной комнате, как лицо королевы озаряла улыбка. Она подолгу смотрела на совсем маленького Тилля, видела его первые шаги, слышала слова, даже позволяла малышу оставаться в своих комнатах на всю ночь, читала им со старшим одни и те же истории.

«Наблюдай и слушай. Все окажется не тем, чем кажется, но когда-нибудь ты это поймешь».

– Я не понимаю вас, госпожа, – пролепетал Тилль, скользнув на пол. Его выпустили из объятий, но все еще держали.

«Время и ожидание».

Из-под койки выползло множество крыс. Они устремились к принцу, подталкивая к решетке. Грызуны лезли друг на друга, формируя стену, обернувшуюся единым сгустком из черной шерсти и красных глаз. Это нечто вытолкнуло Тилля обратно за решетки к почти потухшей свече, огарка которой едва хватило, чтобы вернуться обратно к выходу из темницы, где вновь был беспросветный мрак.

***

С трудом переставляя ноги, Клир поднялся по ступеням в башню. Перед глазами все расплывалось. Его лихорадило, бросая то в жар, то в холод, заставляя конечности онемевать. Приходилось опираться о стены, чтобы не свалиться на пол.

Когда же показалась спасительная дверь в келью, принц, тяжело дыша, вполз в комнату и с трудом задвинул засов. Оказавшись перед гобеленом, он откинул материю, едва не сорвав с крючков. В зеркале отразилось его болезненное лицо. В белках глаз алели лопнувшие сосуды, и багрянец поглотил черную радужку.

Отросшими ногтями, острыми и почерневшими, он провел по стеклу; собственная рука напоминала настоящую крысиную лапу с порослью темных волос. К горлу подкатила тошнота, и Клира вырвало густой чернотой.

На быстро окутавший комнату болотный запах из норы высунулась крыса. Грызун бесстрашно подбежал к человеку и осторожно лизнул жижу, а затем и вовсе в ней завозился, позволяя впитаться в свою шерстку.

Клиру становилось хуже: внутренности крутило, мышцы ломило. Чтобы не закричать, он стянул с себя ремень и впился в него зубами, оставив на коже глубокие отметины от клыков.

Привкусы соли, крови и болота смешались на языке.

«Иди ко мне, и ты забудешь о страданиях», – услышал Клир собственный голос.

Слезящимися глазами он посмотрел на свое отражение – прекрасное, здоровое.

Серебристые волосы зеркального двойника доходили до пояса, глаза сверкали бирюзой. Холодные, бездушные. Такие же острые и почерневшие ногти коснулись зеркала изнутри, в стороны разошлись многочисленные трещины.

Крыса взобралась Клиру на плечо, зарылась в его волосах. Песчинки от грибных спор слились с шерстью, едва заметно мерцая фиолетовым. Принц оперся о свое отражение в зеркале, как если бы ему подставили плечо, и растворился, впитавшись в мир зазеркалья вместе с грызуном.

Комната опустела, а спустя миг из зазеркалья на пол кельи выскочила крыса, она обежала пол вдоль зеркальной рамы, покусала торчащие нити гобелена и вернулась к черной лужице, где валялся ремень – вот так лакомство, чтобы поточить об него желтоватые передние зубы.

Позвоночник Клира выгибался, кости удлинялись, ломались и вновь срастались.

Он слышал скрежет когтей о стекло-клетку зазеркалья. Ноги и руки превратились в лапы. Лицо вытянулось, став узким, а в широкой пасти виднелось множество крошечных клыков. Красные глаза безумно вращались. Лопнувшая бледная кожа обнажила волосяную черноту, обтянувшую его обновленное тело второй шкурой.

Длинный шершавый хвост бился об узкие бедра оборотня, прикрытые лоскутами формы. Полукрыса-получеловек. Чудовище, стоящее на мысках задних лап-ног. Заостренные уши улавливали малейшие звуки.

Двойник смотрел на чудовище и довольно улыбался.

«Охота началась», – обратился он к Клиру, и его глаза покраснели. Тьма окутала обоих, оставив лишь два багровых светящихся огонька, пока тишину не нарушил гулкий стук.

Он повторялся и повторялся, пока не вырвал принца из мира видений.

Клир лежал у зеркала, скрючившись в целой, хоть и перепачканной кровью вперемешку с блевотиной, форме. Лихорадка больше не тревожила тело и разум. Откуда-то взялись силы подняться и впустить Астора.

Потянув носом воздух, слепой спокойно проговорил:

– Пахнет крысами.

Клир усмехнулся.

– Как остальные? – Он сел на кровать.

– Живы.

Принц покачал головой, и на это движение Астор кивнул, словно видел.

– Значит, это не последняя наша вылазка на болота.

Северин с Вендалом вошли в кладовую рядом с пустой кухней. Урбан храпел где-то в своей келье. По коридору разносились едва слышные стенания больных.

Это было прохладное каменное помещение с узким окошком, пропускающим тусклый свет из-за висящих пучков засушенных трав, прохудившихся мешочков с кореньями и ягодами.

Под потолком завернутые в промасленную бумагу на крюках висели остатки мяса, сыров, мешки с крупой. На полках стояли запечатанные кувшины с вином – все, чтобы крысы не сумели добраться до единственных источников пропитания.

Больным подавали только жидкий бульон с крошечными кусочками мяса да травяные отвары, заставляли жевать коренья. Урбан жаловался Клавену, мол, зря надсмотрщик кормит и без того умирающих. Лучше оставить добавку тем, кто здоровее.

Про старика в Раттусе ходила легенда. Якобы он здесь с самой постройки форта и сумел как-то выжить. А глаз потерял, то ли защищаясь от болотного змея, то ли из-за черной хвори.

Но даже огромный Урбан не решился бы конфликтовать с надсмотрщиком и уж тем более биться за должность. Какой в ней прок? Ездить в столицу за очередными обреченными и возвращаться обратно, ломать голову, как прокормить, вылечить людей. Даже не воинов: далеко не каждый прибывший умел обращаться с оружием, ладно уж, если вилами да топорами (хоть какой-то прок с них). Остальные кое-как учились, но без толку. Пойдешь на болото, а через час останутся одни пальцы да покоцанный меч.

Случались в форте и мятежи: кто-то требовал дополнительной еды, кто-то пытался сбежать, – однако их быстро подавляла смерть, она забирала всех, кроме Клавена. За обликом согбенного и, казалось бы, немощного старика скрывался опасный противник и живучий, как крыса, человек.

Те, кому удавалось удрать, таинственным образом оказывались лежащими на дороге близ Марципановой рощи мертвыми с почерневшими ртами и пальцами, красными от лопнувших сосудов глазами. И темные склизкие корни деревьев почти касались их тел, подползая все ближе и ближе к своим жертвам, чтобы утянуть их в свои подземные глубины, удобрить землю, вытянуть все соки из мертвого.

Добраться до столицы могли единицы, и те падали перед воротами, и стража добивала их смердящие тела копьями, а затем свозила на костер, бросая трупы, словно поленья.

Оттого люди Кёнеграйха не смели роптать. Страх застил их недовольство королем, непомерными налогами. Лучше они будут молчать в своих домах, работать за гроши, нежели окажутся в форте. Голодная усыпляющая смерть в родных стенах куда привлекательнее, нежели в мученьях от болезни.

Вендал снял крышку с одной из трех бочек и скривил губы: на дне, пузом кверху, лежала мертвая лягушка. Пресной воды не было совсем.

– Хочешь стать принцем? – спросил Вендал у кузнеца.

Северин уже проверил две другие бочки и, плотно закрыв, стал выносить из кладовой.

– Сам ее и целуй, а мне и так хорошо, – буркнул тот.

– Нет уж, не хочу, чтобы меня поимели в задницу, если я стану еще краше прежнего, – он сложил руки на груди.

Северин вынес и третью бочку.

В небольшой конюшне в единственном стойле медленно жевала свой овес единственная кобыла. Напротив, в углу, стояла телега, укрытая дырявым покрывалом.

– Слишком громоздкая, по болоту не проедет, – изрек Вендал.

Северина это не слишком интересовало, он погладил кобылу по шее, осторожно поднял одно копыто за другим, осматривая подковы.

– Значит, потащим на себе, нужны широкие, крепкие ремни. Но сгодятся и вожжи со шлеей. – Кузнец позаимствовал конскую упряжь и перекинул через плечо.

Бочки стояли во дворе. Темнело.

Их уже поджидали Астор, Клир и выудивший труп лягушки Петер.

– Слыхал, что их можно есть, – отметил подмастерье.

– Можно, если очень голоден или следуешь моде, но на вкус… – с усмешкой проговорил Астор. – Бери лучше бочку. Вторую возьмет Северин, а третью… – он обернулся к Клиру.

Принц успел обмотать свою пустую ношу несколькими ремнями, связанными между собой и, присев, вдел руки в самодельные шлейки. Медленно поднявшись, он сделал несколько шагов:

– Идти можно, но вот быстро не слишком удобно.

– Надеюсь, у нас все получится и нацмир не ужалит меня в зад, чтобы отложить личинки в моей глотке. – В голосе Вендала звучали саркастические нотки.

Их отряд двинулся за ворота форта.

Из окна-бойницы за ними наблюдал Клавен.

– Вернитесь живыми, крысята.

***

Чем ближе к отметке на карте с проточной водой отряд доходил, тем морознее становился воздух. Из ртов вырывался пар, сливаясь вместе с медленно падающими снежинками.

Ресницы и брови покрылись инеем.

Земля здесь оказалась совсем твердой, покрытой снегом, и тот не таял, впитывая мужские шаги и оставляя четкие следы от сапог.

Из-за высоких елей показалась бирюзовая гладь озера. Словно яркий ослепляющий глаз в окружении хвойных ресниц. В этом месте было гораздо светлее, и в первые минуты Клир с остальными щурились, пока зрение не привыкло, позволив как следует разглядеть место.

Утерев слезящиеся глаза, принц шагнул к кромке из сероватого песка. Опустившись и сняв бочку, он быстро стянул перчатку с руки и дрожащей ладонью коснулся ледяной воды. Зачерпнув этот жидкий холод, Клир сделал крохотный глоток. Свежее воды он никогда не пробовал.

Перевернув бочку и закатив в озеро поглубже, он стал ждать, когда та наполнится.

«Придется заходить в воду», – понял он и встретился взглядом с Северином, который уже стянул сапоги и подворачивал штанины до колен.

– Вода со вкусом твоих ног, прелестно, – Вендал наморщил нос и, заложив руки за спину, медленно пошел вдоль озера, подальше, где сумел напиться и умыться, несмотря на холод.

«И не в таких условиях приводили себя в порядок», – подумал жилец дома «Роз и клинков».

– Петер, подкати ее, а как наберется, я сам вытяну их на берег, – велел кузнец, подойдя к бочке Клира. Та успела наполниться. Перевернув ее, он посмотрел на принца, который бросил ему крышку. Как следует закупорив бочку, Северин взялся за ремни и вытянул ту на берег.

Следующей стала его бочка и Петера.

Астор, как всегда, был настороже с луком и стрелами.

– Вот бы забраться на гору, поглядеть на королевство, – мечтательно проговорил Петер, глядя на угадывающиеся среди снежинок и легкой белесой дымки заснеженные верхушки, напоминающие ему макушки куличей, что пекла на зимний праздник жена мельника. Мягкие, сладкие, таящие на языке.

– Здесь где-то есть целебные травы, – негромко сказал Астор, обращаясь к Клиру.

Принц удивленно изогнул бровь. Затем сделал глубокий вдох. Он почувствовал легкий мятный аромат.

– Нет необходимости быть зрячим, чтобы почувствовать этот запах, – едва заметная улыбка появилась на губах лучника, и он направился туда, где росли нужные им коренья и прочее.

– Мы вас дождемся здесь, – предупредил Северин, видя, как эти двое скрылись среди колючих кустов.

Астор ступал по скрытой под снежным слоем тропе. Отводил ветви в стороны, словно видел их, пока они с Клиром не очутились на крошечной поляне, покрытой красноватой порослью из целебных кореньев. Местами торчали пучки с фиолетовыми ягодами, похожими на ежевику.

Вытащив из вещмешка несколько замызганных тряпиц и мешочков размером с ладонь, Астор взялся за кинжал и на ощупь принялся бережно срезать коренья, раскладывая на одной ткани, а на другую ссыпая с ладони ягоды. Молча с Клиром они выполняли свою работу. Время тянулось. Тишину поляны нарушал скрип их обуви по снегу и едва слышное жужжание.

– Где-то рядом гнездо нацмиров, – шепнул Астор, едва не столкнувшись с принцем лбом, так близко тот оказался, а лучник даже не услышал его дыхания.

– Хорошо было бы достать и их меду⁸, но не в этот раз. Опасно.

Слепой согласно кивнул и, чуть помедлив, сказал:

– Я тоже… хотел бы взобраться на гору. – В его голосе звучали непривычные Клиру нотки смущения.

Принц перестал собирать ягоды и внимательно посмотрел на Астора.

– Не заметил в тебе каких-либо изменений. Ты ведь не болел хворью здесь…

Лучник нашарил свободное место и уселся, вытянув ноги и расслабившись.

– Болел в детстве. А понял это только здесь, в Раттусе. – Он улыбнулся. – Не знаю, кто хотел избавиться от моего отца или же меня, но заболел я. Родители могли ничего не объяснять, однако даже в детстве я не был дурачком. Сложил одно с другим, и вот, что из этого получилось. Либо родственники, либо…

– Быть помощником у советника Эрнста – сложная работа, лучше уж обнять базиликуса, – согласился Клир, устроившись рядом и наслаждаясь свежим воздухом.

Астор прыснул в кулак:

– Я благодарен своим отцу и матери, они спасли меня. Чудо, что никто не заразился.

– Спасли, сослав сюда. Подальше от козней родни и заговоров советника, если твой отец допустит ошибку.

– С тобой немного иначе, ведь так? Но и это считается спасением, – прошептал Астор.

– Я спасаю не себя. Но оставаться здесь дольше задуманного не имеет смысла, – с тоской в голосе ответил принц.

– Твоя… матушка. Понимаю. Все слишком сложно, даже для такого, как ты. – Между его бровей пролегла морщинка. – Я бы хотел помочь тебе, мой принц.

Клир встретился со взглядом затянутых белесой пеленой глаз. На миг ему показалось, что Астор видит его.

– Это будет стоить многих жизней и далеко от благородных поступков. Я уйду во тьму и заберу с собой как можно больше своих врагов. Если ты готов ступить на этот путь, дороги обратно не будет.

Астор улыбнулся, обнажив едва заметные клыки:

– Понимаю. Не нам быть голубями мира. Как мне доказать тебе свою верность и готовность войти во тьму?

– Всему свое время. Но обещаю тебе одно, ты еще успеешь увидеть свет во всей его красоте и ощутить, как горячи солнечные лучи! – Клир бережно свернул травы, завязал мешочки с ягодами и стряхнул с ладоней черно-фиолетовые пылинки от спор грибницы, тянущейся из неглубокой ямки, скрытой между склизких корней самого темного дерева. «Готово… осталось поймать несколько крыс и завершить начатое».

Убрав припасы в свой вещмешок, принц поднялся и протянул лучнику руку. Астор уверенно взялся за нее и сжал. Они вернулись к озеру, промочили горло и понесли тяжелые бочки обратно в форт.

Оставив бочки в кладовой, под мрачным взглядом Урбана – Клир, Петер и Северин удалились.

В коридоре их поджидали Вендал и Астор с мешочками целебных растений.

– И куда это? – лениво спросил красавчик. Заглянув внутрь одного из холщевых мешочков, он увидел скрюченные, тонкие и толстые, кривоватые и прямые коренья, напомнившие ему «кинжалы» из дома «Роз», о которых со смехом рассказывали девушки.

– В лазарет, – коротко ответил Клир и забрал у него лекарства.

В помещении остро пахло гнилостной кровью. Этот запах перебивал даже ароматы человеческих испражнений и кислоту блевотины.

Пара людей в кожаных широких перчатках, фартуках, с обмотанными зеленоватыми тряпицами, прикрывающими половину лица, усердно работали половыми тряпками, вытирая тошнотворные массы и прочую черноту, вытекающую из больных.

Люди сгорали, как свечки, оставляя после себя исхудавшие, обтянутые потемневшей кожей тела.

Клавен ходил между полуживыми, ослабевшими от болезни заключенными и разливал в их деревянные миски суп. За ним следовал мальчуган с седыми волосами и темными впалыми глазами, наполняя кружки больных травяным отваром. Его горьковатый запах лишь немного перебивал вонь лазарета.

Больные были разделены натянутой по центру зала веревкой с переброшенной через нее темной материей. С одной стороны умирающие или уже мертвые, кого не успели снести в телегу, с другой – борющиеся за свою жизнь, кто-то не слишком охотно, осознавая всю безысходность своего положения.

– Смердит, – прогнусавил Вендал, зажав нос пальцами и быстро покинув лазарет.

Клир направился к надсмотрщику. Северин – на сторону мертвых, к телам. Он уже знал, чем ему заняться, и взвалил на плечи сразу два тела.

Петер озирался по сторонам, и к горлу его подкатил ком. Глаза наполнились жгучими слезами. Еще никогда и ни к кому он не испытывал такой жалости. Высморкавшись в рукав, он посмотрел на Астора. Лицо лучника оказалось бесстрастно.

– Неужели, тебе все равно, умрут они или нет? – тихонько спросил подмастерье, но мгновенно осознал, как по-детски наивно звучит его вопрос. Что они могут сделать? Болезнь – не человек, чтобы поколотить ее, избавиться навсегда. Она заберет, кого захочет, без разбору.

– Королю и жителям столицы нет дела до этих бедолаг. Никто им не поможет, даже пожелай ты этого всем сердцем, – спокойно ответил Астор.

– Но… даже вам: тебе, Вендалу, Клиру и Северину плевать на них. Хоть вы и собрали травы – это лишь продлит их агонию. – Петер ощутил обиду и гнев. Они внезапно охватили его. Глядя на то, как бесстрастно Северин выносит новые тела, кого-то волоча по полу, словно куклу, Петер вдруг захотел накинуться на кузнеца, двинуть в челюсть и закричать «Это ведь люди! А не соломенные куклы…»

– Извлеки из увиденного урок. Иначе совесть заест, – процедил Астор и, развернувшись, покинул лазарет.

За всем этим наблюдал Клир. Губы принца сжались в тонкую полоску, а во взгляде блеснуло алым.

«Петер, Петер…» – он тяжело вздохнул, слушая вполуха бормотание Клавена о том, как хорошо его отряд потрудился, принеся воды и лекарств.

– На конюшне есть лопаты, кирки и топор, поработайте еще немного в Марципановой роще и на сегодня можете быть свободны. Ройте ямы возле корней, не слишком глубокие, если потребуется… Деревья все равно приберут мертвых быстрее, нежели земля. Только коня с телегой оставьте на дороге, – распорядился старик.

Клир кивнул и собрался уйти, но Клавен взял его за грудки и резко притянул к себе:

– Тебе придется выбирать, кого оставить подле себя. У тебя нет права на жалость, крысиный принц, – зашептал ему на ухо старик, а затем отпустил и вернулся к своим больным.

Мальчик помощник с впалыми глазами широко зевнул, и в его рту Клир увидел темный провал – у ребенка не было языка.

***

Áстор

Он не всегда был слеп. Но тяжелая болезнь забрала его зрение и погрузила во тьму, оставив чуткое обоняние и острый слух.

Единственный наследник старинного рода с многочисленной родней. Кусочек уголька среди драгоценных камней. Вот кем считали Астора его благородные дядюшки, тетушки, кузины и кузены.

Но что боль для родителей, то благо для остальных наследников обширных земель и состояния. Одним ртом меньше.

Как только болезнь проявила себя, дражайшие родственники мгновенно предложили родителям Астора отправить его в Раттус. За одно лишь преступление – незрячесть.

И как мальчик был благодарен стойкости отца Áвгуста, любви матери, которые вместо того, чтобы склониться перед мнением родни, наняли сыну лучших учителей, охотников и егерей.

К девятнадцати годам из Астора получился опытный следопыт. Человек, умеющий выжить в любой глуши, особенно на болотах.

Слепота – не приговор. Только не для него. Ведь даже таким он умел подстрелить дичь из лука, разделать ее кинжалом и защититься от нападающего (монстры не страшили его, в отличие от людей). С животными все ясно, как и с чудовищами, а с людьми все иначе.

– Они не будут ждать, а ударят в спину, молча, с улыбкой на лице, – приговаривал отец, завязывая шнуровку на темно-изумрудной куртке свободного покроя, чтобы та не сковывала движений сына.

Форма Раттуса. Специально выкупленная и отделанная по меркам Астора.

Юноша стоял на месте и улыбался, чувствуя уверенность в голосе отца, нежные пальцы матери, в последний раз заплетающей его волосы в короткую косичку.

Он ловко поймал женскую руку и прижал к своим губам. Второй ладонью коснулся плеча отца, а затем склонился перед родителями на колени.

– Благодарю за все, что вы для меня сделали. – Астор сам избрал путь в форт. – Больше никто не посмеет над вами насмехаться. – Голос его посуровел.

Отец потрепал сына по макушке. Его темные волосы посеребрила ранняя седина. Затем мужчина присел на корточки перед Астором, осторожно поднял за твердый подбородок: на него смотрели затянутые белесой пеленой глаза. На некогда прямом носу была горбинка (сломали кузены). Под одеждой скрывалось множество других шрамов: порезы, ожоги. Его наследник боролся всю жизнь.

– Я лишь надеюсь, что Раттус станет для тебя местом, где ты наконец-то почувствуешь свободу, – хрипло сказал отец и крепко обнял Астора.

Жена молчаливо прижалась к нему. По ее бледным щекам текли слезы. Вот уже много лет она не показывала их супругу и сыну.

– В тех местах вряд ли знают о чести и справедливости, поэтому не бойся использовать иные методы для своей защиты, – голос женщины был тверд. Она погладила Астора по щеке, поцеловала в висок. – Знай, мы всегда будем ждать тебя. У тебя есть дом. Есть, – последнее она повторила шепотом, голос ей изменил. Горло сковало спазмом, она закрыла рот ладонью, чтобы не издать ни единого звука.

– В твоем колчане достаточно стрел, ориентируйся на их звук. Я попросил оружейника обновить и смазать все пружинки на оперении.

– Спасибо, отец, – Астор кивнул ему. Взяв протянутый шершавой мужской рукой вещмешок, колчан с луком, он развернулся и уверенно зашагал к дубовым дверям.

– Удачи, молодой господин, – дворецкий склонил голову.

Шагая вдоль мостовой, где он гулял множество раз, запомнив каждое место с выступающим камешком брусчатки, слушая шум бурной реки, Астор представлял своих спутников. Вернее, лишь одного – опального принца Клира.

«Его судьба еще более незавидная, чем у тебя, мой сын. Постарайся сдружиться с ним, тогда и он станет незаменимой опорой для тебя», – вспомнил Астор слова отца.

Его семейство было допущено ко двору, знало о многих тайнах, сплетнях, особенно о королеве Лиис (втайне родители всегда были за нее).

Отец Астора – Август, работал при дворе помощником советника Эрнста, который всегда выступал против брака короля с безродной дочерью зеркальщика. И он же подсказал его величеству Вильгельму, как следует поступить с родным сыном – сослать в Раттус.

Официально никто не посмеет публично казнить королевского отпрыска, написать на него жалобу в ратушу, как делали аристократы. Все произойдет по-хитрому.

Благодарный сын от опальной матери и строгого, но справедливого короля отбудет исполнить свой сыновний долг и разобраться с увеличившимся количеством болотных монстров, одолевающих форт, – единственную крепость, стоящую на пути тварей к столице.

Вот только умереть там можно в первый же день, а затем смерть Клира спишут на несчастный случай или судьбу – тривиальные причины гибели заключенных.

Глава 5

Тилль

Тилль заболел.

После возвращения из темницы он слег с неизвестной хворью и не мог подняться. Руки и ноги отказывали. Он едва открывал глаза и с трудом глотал бульон, которым его поил камердинер.

На прикроватной тумбочке, до сих пор занятой книгами, теперь стояло множество пузырьков с лекарствами разных цветов и мазями.

Почти две недели мальчик провел в постели. Просыпаясь, лишь когда его тормошили и заставляли есть. Ему ничего не хотелось: ни читать, ни гулять, ни ездить верхом. Никакие придворные увеселения с шутами, новыми игрушками его не радовали. Даже самые необыкновенные, специально созданные дворцовым кукольником, господином Спильмейром. Пока однажды в спальню не вошли несколько слуг во главе с советником Эрнстом и доктором Рутбертом.

Второй о чем-то шепотом перемолвился с первым и, повернувшись к принцу, громко приказал:

– Поставьте принца на ноги, так велел король! – Голос его эхом отразился от стен, почти оглушив мальчика.

Множество рук стали прикасаться к его ногам, рукам и телу. Они привязывали ровные, гладкие и длинные деревяшки к конечностям принца. Обули на его исхудавшие бледные ноги какие-то железные сапоги с множеством кожаных ремешков. Поверх тела натянули рубаху и одежду. С виду мальчик просто лежал одетым, прямым, как кукла.

Его подняли и, придерживая под руки, поставили на пол.

– А теперь, ваше высочество, подойдите ко мне, – приказал советник, поманив ребенка пальцем.

Обувь сдавливала ноги, мешая сгибать те в коленях. Деревянные подпорки впивались в кожу, не позволяя горбиться, заставляя держать спину ровной, как и руки. Тилль походил на одного из солдатиков, которые стояли в его игрушечном форте.

Превозмогая боль, он медленно, но дошел до Эрнста, с трудом сдерживая жгучие слезы унижения.

– Замечательно. Я ведь говорил вам, мой друг, что все получится, – советник одобрительно кивнул доктору.

Рутберт осмотрел пациента, покрутил, как марионеточник свои игрушки на ниточках:

– Теперь его высочество будет каждый день ходить в деревянном корсете – так я назвал свое изобретение. Король обрадуется, увидев вас, мой принц, на ногах и снова здоровым. Не пристало королевской особе бездельничать. Вы – наследник. И ваша обязанность делать все возможное, чтобы не посрамить свою честь.

«Какой вздор! Я болен!» – хотел крикнуть им Тилль, но с его губ так и не сорвались гневные слова.

***

Вендал забрался на скамью телеги, усевшись рядом с Северином. Кузнец запряг лошадь и держал поводья, готовый двинуться.

Клир с Астором сдвинули ноги мертвых, полуприкрытых холстиной, и устроились друг напротив друга колено к колену.

Петер неуверенно переступал с ноги на ногу, стараясь не смотреть на покойников.

Северин щелкнул языком, и кобыла двинулась к открытым узким воротам. Колеса заскрипели, под ними что-то с треском разломалось. Веточка. Но этот звук испугал подмастерье мельника. Он вздрогнул, сжал ткань штанов и поднял взгляд на удаляющихся собратьев.

Его хватило лишь на то, чтобы закрыть ворота. Прижавшись к ним спиной, он сполз на каменные плиты, обхватил себя руками. Горло перехватил спазм. Уткнувшись в ладони, Петер тихо заплакал. Как получилось, что за столь короткий срок из него ушла вся беззаботность и радость? Это не то приключение, о котором он мечтал. Совсем не то.

Он поднял взгляд покрасневших глаз на башни форта. Строение, будто высеченное из камня, напоминало замершую змею с черно-серой чешуей, а многочисленные узкие окна-бойницы – глаза чудовища. Они смотрят на Петера своей чернотой.

Темные облака давили на острия башенок. Подмастерье ощущал это всем телом. Ему резко перестало хватать воздуха, перед глазами все поплыло, и, свернувшись калачиком, он потерял сознание. Мысль о том, что, возможно, он умирает, заставила уголки его губ дрогнуть. На них замерла едва угадывающаяся улыбка.

Клавен стянул с незрячего глаза повязку и отдал мальчишке-помощнику. Белесая пелена растворилась, окрасив радужку алым цветом. Плащ лежал свернутым на стуле. Надсмотрщик расправил плечи. Обнаженные руки украшал рельеф мышц, покрытых тонкой вуалью из черных волос.

Из приоткрытого окошка потянуло морозным воздухом, и он вдохнул его полной грудью.

– Не жилец, – отметил Клавен, глядя в оба своих глаза на Петера, кулем лежащего на земле.

Надсмотрщик видел, как по узкой дороге от форта удаляется телега. Четверо с лопатами да трупами. Безропотно выполняющие свою работу.

– Да убережет вас сама Смерть. И свершится возмездие.

***

Марципановая роща походила на яблоневый сад. Только вместо ароматных лепестков черную землю устилал снег. Между молочно-белых деревьев, тянущихся к свинцовому небу, расплывалось марево сизого тумана: словно дыхание рощи, чьи выступающие корни укрывали мертвых.

Тишина этого места оглушала. Здесь не пахло ни сырой землей, ни пожухлой листвой, ни смертью.

Поверхность под обувью оказалась твердой, как лед. Шагов не было слышно.

Телегу с конем оставили на дороге. Северин водрузил два тела себе на плечи, остальные взяли Клир, Астор, и даже Вендал не побрезговал, не забыв прихватить лопату.

Они двигались шаг в шаг, ступая по незримой тропе друг за другом, словно боясь оступиться.

Туман потянулся к их стопам, скрыл носки обуви, закрутился полупрозрачными петлями вокруг щиколоток, едва доставая до колен. Сквозь ткань кожа покрылась мурашками.

Приблизившись к выступившему из марева высокому дереву, они остановились.

Словно почувствовав новые трупы, дерево едва заметно задрожало, или это зарябило у присутствующих в глазах? Проморгавшись, они увидели высоко поднятые из-под земли корни, между которых образовались овальные широкие лунки, заполненные непрозрачной черной водой.

Северин переглянулся с парнями и первым приблизился к дереву. Корни, будто щупальца, слабо шевельнулись, раздвинувшись в стороны, и, как только кузнец опустил первое тело в лунку, то растворилось.

– Оно будто… питается ими, – отчего-то прошептал Вендал и погрузил в лунку свою ношу.

– Деревья в этом месте живые и опасные, – едва слышно пояснил Астор, когда освободившийся Северин забрал труп с его плеча. – Благодарю, – он кивнул товарищу, на миг увидев очертания кузнеца в алом свете, словно обведенные кистью, слабо светящиеся.

– Да и трупы, скажу я вам, не совсем обычные. В лазарете они разлагались, но не коченели, – отметил Вендал.

– Одно из последствий хвори. – Астор приблизился к дереву. Он всматривался в воду, и та перестала быть для него непроглядной чернотой – прозрачная, позволяющая заглянуть на глубину, куда тянулись остальные корни и даже ствол.

– Ты… что-то видишь? – Принц коснулся его локтя и слегка сжал, чтобы лучник не свалился в лунку. Клир отметил изменения в глазах друга: белесая пелена радужки стала более прозрачной.

– Там – другой мир. Подземный, красный как кровь. Стволы и корни связаны между собой большой сетью, я вижу их так четко. Тела слились с этой сетью. Но с них будто сняли кожу, оставив скелеты. – Лучник невольно наклонился вперед, а затем ощутил сильное давление на щиколотке – это оказался вырванный из руки Клира оживший корень.

Мужские крики разнеслись по Марципановой роще.

Принц и остальные склонились над лункой, вооруженные кто лопатой, кто топором. Они разрубали корни, пытавшиеся затянуть лунку и не позволить Астору вынырнуть обратно.

Лучник же замер в алом мире, едва касаясь носками черной паутины. Он вовсе не был в воде. Запрокинув голову, Астор увидел черный зеркальный овал лунки, в нем отражались его собратья, они что-то кричали, но звук их голосов не проникал сюда.

Лучник попытался быстро развести руки в стороны, как при плавании, но это оказалось тяжелее. Будто нечто незримое сковывало движения, делая их медленными.

Перед ним пронесся один из скелетов, устремившись вверх и застряв в подобии темного потолка из почвы. Болтающиеся ноги мгновенно обернулись очередными корнями, а с обратной стороны из земли теперь торчали свежие кости, напоминая костяной росток.

Паутина задрожала, и Астор увидел очертания мужской руки, прошедшей сквозь лунку и вцепившейся в корень, связанный с остальными. Кожа стала постепенно растворятся, но пальцы не переставали сжимать.

Медленно, словно поднимаясь по слишком высоким ступеням, лучник сумел добраться до руки и схватиться за нее. Миг – и его вытянули за пределы подземного мира.

Астор зашелся сухим кашлем. Онемевшие конечности покалывало множеством тонких игл.

Куртка, хоть и сухая, прилипла к быстро вспотевшей спине. Краснота перед глазами померкла. Он вновь ничего не видел, даже очертаний. Слышал лишь тяжелое дыхание и стоны Северина.

– Что с твоей рукой? – хрипло спросил лучник, осознав, кто пожертвовал собой, чтобы вытянуть его.

– Как будто кожу содрали заживо, – процедил за товарища Вендал, шурша тканью, оторванной от рукава его рубахи, и проворно перевязывая кузнеца. – Хорошо, что до локтя, и то левая.

– Ты так считаешь? – натужно спросил почти белый как снег, Северин, с трудом удерживая себя в сознании.

Руку невероятно жгло, во рту ощущался привкус крови. Как только он запустил конечность в лунку в попытке нашарить голову Астора, его перчатку и кожу мгновенно разъело. Если бы он провозился еще дольше, то черная вода растворила бы плоть до самой кости, если не совсем…

– Поработали и хватит, пора сваливать, иначе эти корни затащат нас под землю, – скомандовал Вендал и помог Северину подняться. – Ну ты и здоровяк, – пропыхтел красавчик беззлобно.

– Там нет земли, – сказал Астор, нащупав крепкую ладонь принца и взявшись за его локоть.

Сейчас он, как никогда, ощущал себя слепцом, который без чужой помощи не в состоянии сделать и твердого шага.

До телеги они уже не шли, а ковыляли, как старики. Особенно таковыми себя чувствовали Северин и Астор, обоих уложили на места, где до этого были трупы.

Клир заботливо укрыл их материей. Лучник свернулся под ней, а кузнец застучал зубами, его лихорадило.

Принц и Вендал заняли места на облучке. Щелкнув кнутом и не жалея кобылу, они быстро покатили к форту.

– Что ты увидел? – тихо спросил кузнец, почти уткнувшись лучнику в макушку.

– Другой мир, красный, словно кровь разлили. Деревья рощи – это единая паутина, корни сплетены между собой, трупы растворяются в них, оставляя скелеты.

– Я думал, их хоронят в землю и на этом все, ведь из нее торчат кости…

Астор слабо повел головой:

– Только торчат они из того самого места, куда меня затянуло. Если бы не ты… – он закусил губу.

Северин глубоко задышал. Чем дальше от Марципановой рощи, тем свежее и морознее казался им воздух. Они покинули обитель мертвых на земле, и теперь даже болотная вонь казалась запахом некоего травянистого парфюма. Они могли дышать полной грудью. Боль в руке Северина ненадолго притупилась.

В Раттусе обоих привели в лазарет, где сам Клавен осмотрел кузнеца, наложил на руку липкий золотистый мед нацмира, затем облепил зеленовато-синими листьями и плотно обмотал чистыми, хоть и желтоватыми бинтами с бурыми следами от чьей-то крови. Астору же выдал глиняную кружку с щербинкой, наполненную травяным настоем и велел выпить.

Горький вяжущий вкус сковал рот и язык, вмиг губы онемели, и лучник скривился, заставив надсмотрщика хрипло засмеяться.

– Ничего-ничего, жить будете. Только сегодняшняя ночка может выдаться для вас неспокойной.

– Почему? – спросил Клир, осматривая стоящий в лазарете полумрак, прислушиваясь к тяжелому, сиплому или свистящему дыханию больных. Они давно спали или пытались…

– Мало ли, кошмары или же еще чего, – загадочно ответил Клавен. – Присматривайте друг за другом, раз не бросили товарищей в Марципановой роще. Особенно тех, кто послабее, – он многозначительно посмотрел принцу в глаза.

Клир понял, о ком речь. Петер не встретил их ни у ворот, ни внутри форта.

– Некоторым изменения даются с большим трудом, – пробубнил себе под нос старик и отвернулся от парней.

Стены купальни покрывал изумрудный мох и желтоватая плесень, похожие на фрагменты мозаики. На растении замерли едва различимые капли.

Здесь было очень тепло. От круглого бассейна поднимался пар. Витали ароматы сырости, тины и можжевелового масла, которое Вендал капнул на горячие камни, плотно лежащие друг с дружкой на печи. Рядом стояли разбухшие от влаги деревянные скамейки, а из стен торчали едва заметные краники. На полу – несколько ушатов с замоченной в них формой.

Вендал сидел на низком табурете и с остервенением тер свою одежду неровным куском черного мыла. Такие же лежали по краям бассейна.

Больная рука Северина покоилась на куске тряпицы, чтобы повязка не намокла. Кузнец расслабленно откинул голову назад и сделал глубокий вдох, чувствуя лишь запах можжевельника и мысленно благодаря за него Вендала. Купание, как и лечение, усмирило боль в конечности.

Астор натирал мылом волосы Клира, неторопливо водил жесткой мочалкой по спине принца, оставляя алые полосы, чувствуя под пальцами его выступающие позвонки. Пока ему самому на голову не вылили ушат холодной воды.

Вендал уселся рядом на край бассейна и взялся за косичку лучника. Быстро разделил торчащие пряди и как следует намылил макушку, да так, что на голове Астора образовалась шапка из пены.

Клир нырнул и, поднявшись в полный рост, вышел из воды к скамейке. Со скрежетом отвинтив кран, он молча ополоснул свою форму, затем одежду товарищей.

– Жив ли там Петер? – нарушил тишину Вендал, смыв пену с рук и позволив Астору нырнуть.

Но никто не ответил на его вопрос.

Клир закончил выжимать форму, переоделся в сухие портки и рубаху, помог Северину, хотя тот и поджал губы, считая себя не настолько больным, чтобы с ним возились.

– Радуйся, не каждый день принц прислуживает кузнецу, – хохотнул Вендал, не стесняясь собственной наготы и помогая Астору с одеждой.

– Спасибо, – пробурчал себе под нос Северин, но Клир сделал вид, что не услышал его слов.

Повесив свою форму на локоть, он первым вышел из купальни. В коридоре его распаренное тело вмиг окутал пронизывающий до костей сквозняк, но ему было совсем не холодно.

В своей келье Клир, развесив форму на стуле, подошел к зеркалу и, отдернув гобелен, увидел двойника. Скрытое от принца знание забилось в его висках чужим и одновременно своим голосом. Он понял, как поступить, и тихонько позвал:

– Матушка, это твой сын. – Он приложил ладонь к стеклу, и с той стороны кто-то дохнул на нее, заставив зеркало запотеть. От мужских пальцев в стороны разошлись трещины. Вместо двойника принца появилось завешенное волосами лицо королевы.

Мертвенно-бледная кожа, черные ногти. Она заскребла ими по тому кусочку зеркала, что находился с ней в темнице. Убрав волосы назад, женщина открыла свои багровые глаза и улыбнулась.

– Я знаю, как отомстить за тебя и освободить, – продолжил Клир, его голос отразился эхом. Он и двойник слились в одно целое.

Чуть помедлив, мать кивнула.

Принц поцокал языком, и на этот звук из-за книжной полки высунулась крыса.

«Иди ко мне», – мысленно приказал юноша, поманив грызуна пальцами.

Мигнув красными глазками и встопорщив отливающую фиолетовым шерстку, крыса пересекла келью и забралась принцу на ладонь. Ее протолкнули сквозь зеркало, словно шарик, и вот она уже на ладони королевы. Черным ноготком Лиис почесала грызуну брюшко. На подушечке пальца остались черные крупицы, не блохи, а споры от грибов.

– Ты должна съесть ее, чтобы не заболеть, – строго сказал принц. – Печень, сердце. Они впитали в себя яд. Это существо – твое противоядие перед черной хворью, которой я собираюсь заразить дворец. Сделайте это, матушка. – Он коснулся губами своей ладони, словно целуя руку королевы, и почтительно склонил перед ней голову.

Лиис едва заметно кивнула.

– Очень скоро я заполоню дворец стольким количеством крыс, что они будут падать на людей с потолка. Зараженные ядовитыми спорами грибов, грызуны перенесут хворь. От нее никому не спастись.

Королева вскинула голову, ее взгляд стал осмысленным, расчетливым, она показала оскал и прижала крысу к уху, чтобы послушать, что новый хвостатый друг ей нашепчет.

– Нет, мне совсем не одиноко, – прошептала женщина, обращаясь к крысе, и из-под ее волос на плече появилась вторая, с белой шерсткой. – Ступай, дитя, я оставлю проход открытым, а до тех пор – не тревожь меня, ибо я буду переживать хворь.

Клир поклонился, а когда поднял голову – зеркало вновь отражало его комнату и больше никого. Ему понадобилось время, чтобы разыскать в коридоре еще несколько крыс, обвалять их в заранее приготовленном мешке с ядовитыми спорами грибов и выпустить грызунов в зазеркалье. Стекло расходилось кругами, как вода, стоило крысиным хвостам исчезнуть.

Форт накрыла непроглядная ночь. Люди крепко спали, и только он не чувствовал необходимости отдохнуть. Внезапно принц услышал чей-то крик, тот прошел сквозь толщу каменных стен и резанул слух Клира, заставив поморщиться. Выйдя в коридор, он столкнулся с недовольными собратьями.

– Это подмастерье, – прошептал Астор, кивнув на дверь соседней кельи.

Лиис скосила взгляд на белого грызуна, прошедшего с ней путь от прислуги в собственном доме до звания королевы и, наконец, узницы дворца.

Зараженная крыса на ее ладони сидела и внимательно смотрела в отливающие красным глаза женщины. И когда в полумраке темницы раздался едва различимый хруст и треск, их никто не услышал. Королевские руки превратились в ужасающие когтистые длани: слишком длинные пальцы, почерневшие ногти, поблескивающие от быстро остывающей на них крови. Оглушающее чавканье – и тишина. На пол упали крысиные ошметки, и жители подземелья набросились на них, не оставив ни коготка от пиршества.

Ступив на пол, Лиис приблизилась к стене, по которой в желоб стекали тонкие ручейки воды, и стала слизывать ее, опираясь ладонями о влажный камень. Вытерев остатки крови на ладонях о подол, королева гордо выпрямилась, облизала губы и горделиво вернулась к койке, улегшись на нее и сложив руки на поясе так, словно приготовилась увидеть самый лучший сон в своей жизни. И пока она спала, из осколка зеркала, лежащего на полу и скрытого длинным подолом, во мрак темницы выбегали одна за другой крысы. Их было немного, но все они несли спящему дворцу смерть.

***

Петер метался на узкой койке, в его полуприкрытых глазах виднелась красная радужка. Кожа покрылась испариной, а наволочка подушки пропиталась потом. Подмастерье то тихо всхлипывал, то скрежетал заострившимися клыками, в уголках сухих растрескавшихся губ запеклась кровь.

Петер находился в кошмарном сне. Его тело вытянулось и изменилось до неузнаваемости. Он стоял в келье принца перед зеркалом, и на него смотрело чудовище. Огромная, человекоподобная крыса на задних лапах, бьющая длинным хвостом об узкие бедра.

Петер в теле монстра вытянул руку, и черные когти длани цокнули о зеркало. Рот оскалился, показав желтоватые клыки. Темная шерсть с рыжеватым отливом покрывала грудь, тянулась по позвоночнику к затылку.

«Это не я!» – выкрикнул Петер, и его мысленный голос отозвался болью в висках, прозвучав как слишком громкое эхо. «Не я, не я!..» – повторял он снова и снова, ударяя ладонями о стекло, пока не почувствовал, как его плечо кто-то сжал.

Обернувшись и утерев слезы, Петер увидел перед собой братьев по форту, все они были в том же обличье, что и он, однако в их темных глазах не было страха и паники.

– Пробудись, Петер, – холодно сказал принц.

Подмастерье моргнул и в следующий миг очнулся. На его постели сидел Клир, а рядом стояли Астор, Вендал и Северин с перевязанной рукой.

– Ты так кричал, словно портовая девка, – раздраженно отметил Вендал и упер руки в бока.

Кузнец бросил на красавчика хмурый взгляд, но ничего не сказал, не поддержал Петера словом.

– Я-я… мн-не… – заблеял подмастерье, глядя на свои руки и проверяя, нет ли когтей, затем полез в рот, нащупал пальцами свои обычные зубы, чем вызвал у Вендала отвращение.

– Ты бы еще в задницу к себе залез.

Петер неожиданно взвыл, схватился за голову, едва не вырвав клок волос, а затем бросился на Вендала и пригвоздил того к стене. Однако красавчик и не подумал испугаться или удивиться.

– Хочешь подпортить мне личико, простолюдин? – Он явно подначивал Петера к драке. – Смирись, назад дороги нет.

Подмастерье тяжело дышал, а Вендал скривил рот и зажал нос изящными пальцами.

– Фи, тебе одолжить зубной порошок или просто пожуешь дубовой коры?

– Успокойся. – Как и во сне, на плече вновь оказалась рука Клира, заставив подмастерье перевести взгляд на принца и ослабить хватку, чем Вендал не преминул воспользоваться, встав за Северина.

– О чем он говорит? – голос Петера сорвался на крик.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Вид болотной осы размером с крупного мужчину. Сливается с болотами, становясь незаметной для окружающих. Питается соком деревьев, трупами своих сородичей, людьми и не только. Предпочитает откладывать личинки в теплых местах (вылупляясь, те пожирают место своего рождения).

Вернуться

2

Вид болотного змея длиной около трех метров, имеет черный блестящий окрас. Зачастую подстерегает свою жертву, лежа на ветках или свернувшись в корнях дерева (под темной водой).

Вернуться

3

Женский головной убор в виде конуса.

Вернуться

4

Мягкие кожаные башмаки без каблуков и часто без твердой подошвы с заостренными носами.

Вернуться

5

Бордели.

Вернуться

6

Куртизанка.

Вернуться

7

Оружие ручной работы, созданное на заказ по эскизу самого Вендала. Длинный хлыст, которым можно скрутить человека или зверя (монстра). Иглы на цепи расправляются и впиваются в жертву, пробивая плоть насквозь и сильно раня, тем самым усиливая кровопотерю. Вендал дал оружию имя Ёж.

Вернуться

8

Мед нацмиров (ос) – лучшее средство для обработки ран. Однако попробовавший его попадает под наркотическую зависимость: его преследуют фантастические видения, от которых человек не может очнуться и его тело, не получая питательных веществ, усыхает.

Вернуться