# Смутные люди

Дмитрий Ежов

Книга призвана воскресить в нашей памяти людей ввергнутых судьбой в гражданскую войну начала XVII столетия: шесть глав, шесть человек, Смута.

## Глава 1

От автора


Смута, что это было? Помрачение умов или кара Божья?

Про это страшное время много написано: все великие историки касались темы смуты, еще больше художественной прозы вышло из-под пера творцов, ну и конечно большинство выудит из памяти скудные слова из школьного учебника. Однако, не смотря на все вышеперечисленное, мы практически ничего не знаем о Смуте.

Мы можем вспомнить Бориса Годунова и его сына Федора, шестнадцатилетнего царя, зверски забитого вместе с матерью заговорщиками; Лжедмитриев: первого, второго и третьего, а так же других самозванцев, в численности которых и до сих пор нет единого мнения; Василия Шуйского и его попытку обуздать бурлящее море, запутавшихся людей: Первое и конечно Второе народные ополчения. Но задумайтесь, что мы знаем о простых людях, которые шли за князьями и боярами, о людях бившихся и погибавших за царей и королей. Что двигало ими? Что заставляло их делать то, что они делали? Какая смута овладела их душами и как они смогли избавится от неё, прозреть сквозь сквозь пелену лжи ту единственную правду, достойную, что бы стоять за неё. В этой книге я попытался показать и понять наших предков.


1 Глава


Май нынче выдался прохладным, дождливым и хмурым. Дороги не успевали высыхать и превратились в жижу. Солнце же вторую неделю не показывалось из-под низко висящих туч, накрывших русскую землю, так же как смута души людей.

В это хмурое утро на дорогах было пустынно: все войска сидели в крепостях или в деревнях, боясь показаться на улице, и лишь только двое разъездных воина медленно ехали, пробираясь через слякоть.

- Аким! - окликнул меня мягким польским говором, ехавший чуть позади, Марек, - Ты эти места знаешь лучше — до Псковской земли далеко?

- Верст пятьдесят, но до ближайшей крепости не менее восьмидесяти. А что? Боишься москалей встретить? - с издевкой спросил я.

- Мы, Бржостовские, никогда врага не боялись и верно служим королю, во славу Божью и престола Святого Петра, - возмутился Марек, - Я никогда не отступлю перед врагом, тем более перед проклятым православным быдлом.

- Марек! Я тоже православный, - повернувшись в седле, строго сказал я.

- Хм... Но ты шляхтич как и я. Кроме того ты всегда можешь встать под руку святого престола Папы в Риме, - невозмутимо ответил Марек, а затем добавил подумав, - И перед тобой я тоже не отступлю.

Я обратно повернулся в седле мысленно проклиная своего попутчика. Если бы он не был связан с Томашем Замойским, польским магнатом и одним из самых влиятельных людей в Речи Посполитой, то я давно бы уже с ним расправился, а пока приходиться терпеть. Марек обещал замолвить слово перед своим влиятельным другом и благодаря этому мне удаться поправить хозяйство пришедшее в упадок при отце. Однако, связываться с польскими магнатами мне не очень хотелось, но еще отец поссорился как-то с Сироткой Радзивиллом и все литовские лучшие люди стали отказывать нашему роду в службе. Однако, не смотря на это, я гордился своим отцом, сумевшим отстоять честь рода.

Дело это было давнее, тогда отцу пошел тридцатый год, а мне только исполнилось восемь. У нашей семьи уже тогда дела шли плохо: земли мало, плохие урожаи, которых едва хватало нам на прокорм. Отец тогда нанимался на службу в города по всей Литве, что позволяло содержать боевых коней и иметь сносный доспех. Однако, отцу этого было мало: он хотел прибавить к нашим владениям еще хотя бы две деревни. Но как он не экономил собрать нужные деньги не получалось. Тогда он решил записаться в коронную армию в Шведции, которая волею судьбы оказалась во владении нашего Сигизмунда.

Дело казалось простым и выгодным, ведь в отличии от Речи Посполитой в Шведции исправно платили подати и как следствие жалование войскам. Но как на зло именно в это время Сигизмунд рассорился со своим дядей Карлом, вознамерившимся сесть на трон в Стокгольме, свергнув племянника. Наш король такого терпеть не стал и стал действовать решительно, собрав значительное войско под Линчепингом.

Наше войско тогда заняло мосты через небольшую речушку. Наше расположение казалось выгодным, ведь противнику следовало преодолеть реку, что бы атаковать нас. Однако свою роль сыграло то, что половина войска была набрана из шведов и они не особо горели желанием воевать с сородичами. Благодаря этому Карлу удалось взять один из мостов и атаковать нас с боку.

Началась короткая, но кровавая сеча, в которой моему отцу едва удалось выжить, но он потерял все: коней, доспех и оружие. С большим трудом ему удалось добраться до родной земли. Я до сих пор не могу забыть его облезлый и побитый вид. Однако это было снаружи, а внутри отец был полон решимости продолжать бороться за благополучие семьи, о чем дал клятву на иконе Богородицы моей матушке.

Тогда отец нанялся на службу к князю Константину Острожскому, деятельному радетелю за православную веру. От него отец получил в виде оплаты за службу боевого коня, доспех и оружие. Таких бедных шляхтичей князь Острожский собрал единую хоругвь и пользуясь тем, что война со шведами еще продолжалась по своему хотению послал её к Таллину. Однако, об этих планах узнал Сиротка и он послал своих людей воспрепятствовать этому, а все из-за того, что как и шведы род Радзивиллов был протестантским.

Встреча двух отрядов была не радостной, но никто не решался вступить в бой. Обе стороны долго препирались пока один из людей Сиротки не оскорбил жену князя Острожского, да и всех православных женщин. Тогда отец вызвал его на поединок, в котором и одержал блестящую победу. Однако, вскоре выяснилось, что поверженный противник был родственником самого Сиротки и тот не долго думая подал на отца в суд, намереваясь отобрать последнее у нашей семьи.

Князь Острожский тогда сделал вид, что не знаком с моим отцом, нарушившим запрет на поединки, но по тихому передал деньги да бы уплатить присужденный ему долг. Однако, после этого моего отца перестали брать на службу даже простым воином в на городские стены. С тех пор дела у нашей семьи шли неважно, особенно после гибели отца, нанявшегося к какому-то молдавскому князю. Отец пал в маленькой стычке бесславно и безвестно, мы даже серебро за него не получили. Но недавно мне улыбнулась удача, повезло еще, что я родом из Берестейского воеводства и живу недалеко от владений Замойских благодаря этому и удалось попасть в отряд, что собрал пан Томаш, хотя сам он на войну не явился, предпочтя походу в Московию поездку в Париж.

- Аким! Чего замолчал? Обиделся? - прервал мои раздумья Марек, - Не обижайся на мои слова, ведь я правду говорю, а от правды лицо не воротят. Кроме того от нашего десятка только мы и остались, так что ссориться нам нельзя.

- Да уж, дорого нам дается этот Смоленск.

- Дорого... Помнишь Вроцлава?

- Конечно помню, - поежившись ответил я, - Его разве забудешь.

- Да-а... Здоровый был, как бык и шутковать любил. Всё грозился первым в Смоленск войти...

- Но первым из десятка голову сложил, да так что мы не сразу поняли, - с грустью сказал я, вспомнив широкую улыбку на рябом лице Вроцлава.

- Да как было понять в той суматохе!! - разгневался Марек, вспомнив гибель товарища.

Я живо представил в памяти тот первый штурм Смоленска, унесший множество жизней славных панов.

- А как всё начиналось — подкоп сделали без помех, мину заложили и ночью ворота в клочья разнесли, - с досадой сказал я.

- В атаку ринулись словно орлы на добычу, но москали были готовы: вмиг из крепости вылетели десятки факелов, осветив поле перед воротами, а следом громыхнули пушки, ослепив нас своим огнем, - сказал Марек и в его глазах отразился ужас, который он испытал в ту ночь.

Я прикрыл глаза, вспоминая как десятки, сотни добрых шляхтичей отправились к Богу в ту ночь, так и не успев доскакать до разрушенных ворот, но еще больше было ранено. Однако, хуже пришлось тем кто всё же ворвался в черный зев Авраамиевской башни — их всех перебили москали, никто не ушел. Но Криштов, десятник, быстро понял, что дело проиграно и развернул нас прочь, тем самым спас жизни себе и нам. Однако, Вроцлаву не повезло — его убило сразу, с первого же выстрела, но мы поняли это только когда оказались в лагере. Он ведь ехал как живой и только слегка шатался в седле.

- Но должен признаться, что не смотря на гибель Вроцлава я почувствовал тогда облегчение когда мы убрались подальше от крепостной стены, - сказал Марек в такт моим мыслям, - Какое счастье было ощущать то, что ты жив и никто сейчас тебя убивать не будет.

- Но у короля были другие планы, - со вздохом сказал я.

- Да. По его сиятельной милости нам пришлось два дня лазить на неприступные стены Смоленска. Ян, Михал и Оскар заплатили за это жизнями, - сказал Марек и чертыхнулся.

Марек всё еще живо вспоминал тот штурм, что был два года назад. Мне казалось странным, что он не может отпустить своих друзей, но ведь для меня они были лишь хорошими товарищами, а Марек их знал с детства. Они выросли вместе, вместе учились стрелять из лука, драться на саблях да и приходились друг другу дальними родственниками как водиться у соседских шляхетских семей.

Больше всего своим происхождением кичился Михал, возводя свой род чуть ли не к самому князю Земовиту. Так это или нет никто не проверял, но семья его действительно была знатной и водилась с магнатами, имея виды занять место среди них. Михал был младшим из сыновей и по этой причине был обычным воином в десятке, хотя его старший брат давно уже водил панцирную сотню и метил попасть в королевские гусары десятником, что было великой честью.

Лучшим другом Михала был Вроцлав, гораздо более бедный шляхтич. Вместе они в свое время наделали делов в Подляшье из-за чего собственно и должны были пойти на войну. Не помню точно, но кажется Марек говорил, что Михай слюбился с одной паночкой, а когда их застукал её муж вынужден был бежать, при этом Вроцлав, помогавший другу, зарубил нескольких слуг.

Другое дело Оскар, Ян и десятник Криштов. Они были обычными шляхтичами как и я, но кичились своим польским происхождением и особо со мной не общались, а под Смоленск попали, посчитав за честь сражаться под королевскими знаменами.

Гораздо лучше у меня получалось общаться с Милошем и Сташеком. Они оба относились к родовитым домам, но происходили из Венгрии. Их деды получили землю во время правления Стефана Батория, привезшего не мало своих сородичей со своей малой родины, опираясь на их сабли во время правления. У них не было той заносчивости, что была свойственна польским шляхтичам и по этой причине относились ко мне как к равному. Но дружбы с ними у меня всё же не вышло, возможно послужи мы дольше вместе это бы изменилось, однако, не смотря на год сидения под Смоленском, они почему-то всё же старались меня слишком близко к себе не подпускать.

Один я был чужим в десятке, да что там в десятке в сотне. Я никого не знал из них до похода и они не знали меня. Порой мне даже кажется, что Марек с радостью обменял бы мою жизнь на жизнь друзей если бы это было только возможно. Надо быть с ним осторожней.

- И всё это из-за глупости короля, - продолжал негодовать тем временем Марек, - Его величество решил, что город сдастся сам стоит нашему войску подойти к стенам, ведь Москве неустройство с царями, коих оказалось целых два и по этой причине даже не взял с собой осадные пушки. Его самонадеянность погубила слишком много панов.

- А помнишь как чуть было рокош не поднялся с требованием снять осаду, но вскоре к нам подошли казаки и положение исправилось. Именно казаки взяли на себя всю тяжесть осады, что надо думать спасло нас тогда от гибели, - добавил я, - а мы в это время не плохо прошлись по округе, а?

- Да-а... Мы тогда деревень двадцать опустошили — никогда так не объедался. Сейчас даже вспомнить больно, - приложив руку к животу, сказал Марек.

Особенно после прошедшей зимы, – помрачнев сказал я, – Такого голода даже старые воины не припомнят.

Мне тут же вспомнился вкус вареной коры, да кашу из мякины. Не то что бы зерно в войска совсем не привозили, однако большая часть уходила на корм коням, им то не объяснишь, что можно кору есть.

И не напоминай, – ответил Марек, - До сих пор отойти не могу, а Милош и Сташек от такого слегли и не известно, чем бы дело кончилось если бы их родня домой не увезла.

«Хорошо им наверное сейчас», - подумал я, вспомнив, что сами то мы спаслись благодаря пану Сапеге. Ян Станислав, стоявший при королевском знамени, видя бедственное положение войска предложил венценосцу нашему собрать отряд и послать за житом в дальние русские земли на что Сигизмунд дал свое благословение. В считанные дни были собраны не один, а целых три отряда оголодавших шляхтичей, которые как солнечные лучи, дарящие надежду, разошлись в разные стороны. Я и Марек упросились в один из этих отрядов, вышедшего в поход под Торопец.

Поход нам казался легким и сулил большую добычу, ведь Торопецкую землю за время войны мало кто трогал и даже лисовчики[1]прошли мимо, что на них было не похоже. Защищало Торопец только местное ополчение, набранное из простых мужиков при поддержке всего четырех шляхетских конных сотен. Мы были уверенны, что крестьяне нам не противник и нам удастся без труда разбить ополчение. Но мы ошиблись, очень сильно ошиблись.

В начале похода все было хорошо: мы захватили четыре деревни и опустошили тамошние закрома. Впервые за долгое время я поел настоящую еду. Зерна было так много, что нам даже удалось отправить часть под Смоленск. Но долго сидеть на месте нам было не с руки и мы пошли дальше, однако, путь преградило ополчение торопчан.

Вид этих оборванцев, оторванных от сохи, вооруженных чем попало, вызвал у нас только смех. Даже возы, за которыми спряталось это быдло, были хилыми и вряд ли могли нас остановить. Наша победа казалась неминуемой и мы даже поссорились, решая кому первым идти в бой. Сотне в которой служили я и Марек не повезло — мы оказались в запасе, что нас и спасло.

Первыми в бой пошли воины с крюками, дабы с их помощью растащить возы, а следом выдвинулись две конных хоругви. Казалось все благоприятствовало атаке — эти крестьяне даже выстрелили из своих пищалей раньше времени, не причинив нашим воинам никакого урона. Правда было не понятно зачем они выкинули вперед какие-то дымящиеся мешки. Смысл этого действа стал понятен, когда передовой отряд, на полном скаку врезался в лес пик, выросший за дымовой завесой. Все храбрецы, вызвавшиеся идти впереди, погибли в считанные мгновения.

Не поняв, что произошло, две наших сотни так же врезались с эту стену из пик, но не дрогнули и попытались прорубиться через вражеский строй. Их не остановил даже огонь из пищалей, ведшийся почти в упор. Однако, торопчане были к этому готовы ибо из леса выбежало еще полсотни крестьян, окружив плотной стеной наших товарищей.

Хорунжий нашей сотни Ян Карвацкий[2], видя избиение наших товарищей, повел нас на выручку. Однако, не успели мы проехать и сотни шагов, как из того же леса нам наперерез выехали две конных сотни русских шляхтичей. Стазу стало ясно, что нам не сдобровать, так что хорунжий развернул нас, ища спасение подальше от поля боя, оставив наших товарищей погибать от пик и бердышей проклятых мужиков.

Мы старались скакать как можно быстрее, но оголодавшие кони вскоре стали сбавлять ход, чего не скажешь об откормленных русских жеребцах. Вскоре нас нагнали и стали бить одного за другим, даже не пытаясь брать в полон. Не миновать нам смерти если бы не наш десятник Криштов, свернувший в лес. Мы ринулись за ним и вскоре смогли оторваться от врага. Однако наш спаситель получил стрелу в ногу и вскоре нам пришлось сооружать носилки, что бы вывезти его.

- Жалко, что Криштову уже не помочь, – поникшим голосом сказал я.

- Бедный Криштов, – сказал Марек и удрученно покачал головой, – Спас нам жизнь, но со своей скоро расстанется. Когда мы уезжали он уже в горячку впал и знахарь только руками развел.

Наступила тишина. Мы с Мареком скорбно замолчали как будто Криштов уже умер.

Да, трудно нынче нашему брату, одна надежда на пана Карвацкого, - сказал я.

Да верно пан Ян говорит. Вот к примеру жалование от пана Томаша Замойкого в этом году не пришло, а Карвацкий сказал, что серебро украли воеводы. Я тогда не поверил и отписал отцу, а он самому пану Томашу, а тот ответил, что все серебро отправил вовремя через короля. Получается, что наше жалование в королевских сундуках осело. Kurwa! - выругался Марек.

А знаешь Марек я решил, что пойду за паном Карвацким, когда вернемся из разъезда. Выполню свой долг и уеду. Под Смоленском мне нечего больше делать, - сказал я и посмотрел на товарища.

Мрек ничего не ответил, а лишь грустно покачал головой и тогда я повернулся обратно, придавшись своим мыслям.

Пошел дождь. И без того тоскливое настроение стало совсем отвратным. Мне вспомнился дом и мать, когда она провожала меня в поход. Она старалась выглядеть достойно её положению вдовы и матери шляхтича: гордо стояла в своем подбитым мехом жакете и подчеркивающем её лазурные глаза расписном рантухе[3], как будто ничего серьезного не происходит, как будто и не провожала так же отца в поход против шведов и в Молдавию, где он и погиб.. Волнение матери выдавали лишь побелевшие пальцы рук сжатых в замок и глаза с болью и беспокойством, смотрящие на меня. Мама даже не позволила себе подойти и обнять меня на прощание, ограничившись лишь крестным знамением и благословением, чего нельзя сказать об Аннушке, моей любимой женушке.

С Анной мне повезло — хозяйственная, красивая, статная, белокурая со светлым личиком, на котором выделялись два черных уголька глаз, но самое главное то, что женились мы по любви, а это среди нашего брата бывает нечасто. Однако у этого был свой изъян — при расставании Аннушка совсем не хотела меня отпускать и постоянно ревела, что злило мою мать, считавшей такое поведение недопустимым для жены шляхтича - холопы не должны видеть слез своих господ. Мать понять можно, но ведь и мне было трудно расстаться со своей ненаглядной Анютой. С момента ухода в поход не было ни дня, что бы я не вспоминал о жене и мысли о ней всегда предавали мне сил даже в самые трудные времена, в конце концов, ради нашего счастья мне и пришлось ехать под Смоленск. Вот и сейчас, не смотря на отвратную погоду, я улыбнулся и мне стало теплее на душе от возникшего в памяти любимого образа, чего не скажешь о Мареке.

Марек - не бедный польский шляхтич, он не знал в детстве лишений, свойственных большинству литовских панов, но именно богатство семьи и сделало его несчастным. В шестнадцать лет отец женил Марека на дочери своего друга из-за богатого приданого и его не смутило, что невестка старше сына на пять лет. Но с этим можно было бы мириться если бы, как говорил сам Марек, не то обстоятельство, что молодая жена была чуть красивее коня и он на нее даже смотреть не может, не говоря уже о семейном ложе, которое оставалось холодным со дня свадьбы. По этой причине домой его не тянуло, а вот проводить время с бабами, что водятся при лагере, было для него любимым занятием. Но Марек не ограничивался лагерными курвами, а приставал ко всем бабам до которых мог дотянуться. Это его увлечение один раз чуть было не вышло ему боком, когда он в очередной раз попытался забраться на одну бабу во время забора зерна в одной русской деревне. За это Марека местные мужики хотели прибить, но нам удалось его отбить, так что он отделался лишь несколькими ссадинами, чего не скажешь о крестьянах, мир их праху (православные всё же были).

Сейчас Марек ехал мрачнее тучи, постоянно ерзая в седле — подцепил какую-то сыпь от одной из курв. Это его постоянно злило так как ему никак не удавалось унять зуд в паху, а езда в седле делалась просто мукой, но надо отдать ему должное от службы при этом он не бегал и выполнял приказы без промедления.

- Да когда же это всё кончится! Лучше я б под Смоленском сдох чем такое терпеть! - почесывая пах прорычал Марек, - Дождь этот тут еще. Аким! Не помнишь, есть тут поблизости какая-нибудь деревушка. Надо отдохнуть, а то терпеть мочи уже нет.

- В трех верстах была деревня, правда её еще в прошлом году разорили, но там оставалось несколько домов и амбаров, - ответил я, пряча улыбку.

Сойдет. Лишь бы крыша была над головой.

Но ротмистр приказал нам не мешкать и как можно скорее разведать путь до Великих Лук, - возразил я, вспомнив о двух сотнях шляхтичей, что должны были следовать за нами, хотя скорее сего сидели сейчас в тепле и сухости по избам.

А я и не отказываюсь, просто отдохнем немного и дальше поедем.

Я согласился с товарищем ведь мне и самому хотелось передохнуть и обсохнуть.

Хотя до деревни и было недалеко ехали мы до нее долго, так как дорога лучше не стала и наши кони продолжали скользить копытами в дорожной грязи. Уже у самой деревни мой жеребец начал спотыкаться и прихрамывать от усталости. Я выругался про себя, понимая, что мой конь скоро будет не ходок, а нового достать сейчас не получится. Марек тут же догнал меня на своем вороном коне Бесе.

- Что? Подустал твой жеребчик? А ведь нам еще далеко ехать, – с улыбкой превосходства сказал он.

- Ничего, сейчас в деревне отдохнет, – ответил я.

- Вот возьмем Смоленск, тогда король нас всех серебром осыпет да пан Томаш добавит и ты купишь себе доброго коня, а этого на колбасу пустишь, – продолжая улыбаться сказал Марек, но тут же скривился и схватился за пах.

А я про себя удивился наивной вере Марека, знавшего о воровстве при королевском дворе. Сигизмунд сам еле концы с концами сводит, изыскивая средства для продолжения осады, а о том, что бы заплатить посполитому рушению и не думает. Одна надежда у меня на пана Карвацкого, обещавшего выбить долги с короны силой. Хотя Марек особо то о деньгах и не думает у него и без короля их хватает, вот по этому то он так и рассуждает. Хотя, в чем то Марек возможно и прав: после взятия Смоленска король скорее всего раздаст войнам землю в своих новых владениях, тогда и мне может чего перепадет, но веры в это мало. Правда по всей округе уже не осталось сколько-нибудь целых деревень, всё наш брат за два года разорил, но со временем всё образуется, а пока приходиться только ждать. Но ничего, дождемся, скоро лето, станет по легче, а там глядишь и осада кончится и я поеду к своей ненаглядной Аннушке, куплю ей и матушке гостинцев, благо удалось скопить за два года осады грошей. Пришлось конечно по телам погибших товарищей полазать, хорошо хоть об этом никто не знает, а то позора не оберешься.

- Смотри Аким! Там дым идет, - выводя меня из раздумий, сказал Марек.

Я посмотрел в сторону, куда указал Марек и увидел белый дым, поднимавшийся над деревней.

- Видать кто-то тоже решил укрыться от дождя здесь, вот только друзья или враги? - ответил я.

- Все друзья далеко позади, а здесь могут быть только враги, - твердо сказал Марек, - Пойдем проведаем.

Мы осторожно, поминутно озираясь по сторонам, подъехали к ближайшему дому, на время потеряв амбар из виду, и привязали коней к столбам, оставшимся от забора. Я хотел было взять с собой пистоль, но он оказался разряженным, а заряжать его у меня времени не было — Мареку не терпелось заняться делом. По этой же причине я не сменил мокрый тегиляй на сухой и более прочный. Мы с опаской вышли из-за угла дома, прислушиваясь к каждому шороху, но все было тихо и только дым, идущий из амбара, говорил, что здесь кто-то есть. Убедившись в безопасности пути, мы ускорили шаг, стремясь быстрее пройти сквозь деревню.

Деревня же, по всему видать, раньше была богатая: в ней было десять больших домов и у каждого по нескольку сараев и амбаров. У некоторых домов я заметил конюшни, а у одного виднелись остатки краски на наличниках. Хорошая была деревня, знать богатые крестьяне здесь жили, но год назад сюда наведались лисовчики и теперь от неё остались только пустые стены да кости людей, лежавшие на окрестных, не паханных полях. Однако, смотреть на это времени у нас не было, так как нужно было разобраться с теми кто засел в амбаре.

Мы быстро подбежали к амбару, где Марек, осторожно двигаясь вдоль стены, заглянул вовнутрь. Практически сразу за этим он с облегчением выдохнул, выпрямился и повернулся ко мне, довольно улыбаясь.

- Там только один монах у костра греется, - шепнул он мне, - Сейчас мы заглянем к нему на огонек.

После этих слов улыбка Марека стала зловещей и, не дожидаясь моего ответа, он вошел в амбар. Завидев нас монах, греющийся у огня, попытался встать, что бы поприветствовать нас, но Марек не проронив ни слова, сразу ударил, его ногой в грудь, повалив его на землю.

- Ты не против если мы у твоего костра погреемся?! - ёрничая обратился Марек к монаху, протягивая руки к костру, - Если конечно ты нами не побрезгуешь святой отец!

Монах смиренно поднялся и жестом пригласил нас к костру.

- Присаживайтесь люди добрые, места у костра всем хватит, - сказал он.

- Спасибо большое, - с издевкой сказал Марек, - Только вот извини не припомню, что бы я тебе разрешал с земли подниматься.

Тут же монах получил удар рукой в кольчужной перчатке по голове и вновь оказался на земляном полу амбара. Марек силы не пожалел, сломав монаху нос и сильно разбив губу. На какое-то мгновение он даже потерял сознание, но пинок Марека привел его в чувство.

Жив, это хорошо, а то мне с тобой хотелось еще поговорить, - сказал Марек.

Вид окровавленного, беззащитного монаха тронул меня. Я за свою жизнь убил немало людей, по делу и без, но у меня и в мыслях никогда не было трогать божьих людей. Монахи отказываются от мирской жизни и посвящают её служению Богу, отмаливая грехи человечества в том числе и мои. По этой причине я решил вступится за монаха.

- Марек прекрати. Он не опасен и вреда причинить не может.

- Не может говоришь? Да он только притворяется. Наверняка его послали следить за нашим войском. Думают, что монаха мы не тронем, - ответил мне Марек, а затем вновь повернулся к монаху, - Да!? Говори куда ты шел и зачем!?

- Я из Псково-Печерской лавры, брат Еремей, послан братией с лекарственными травами в Ильинскую обитель[4], что в Великих Луках, - утирая кровь с лица ответил тот.

- Врешь!!! Ильинского монастыря больше нет, а ты пришел в эти земли следить за нами!!! Да и вещей у тебя многовато для простого монаха!!! - свирепея прокричал Марек, указав на большую суму и берестяную котомку, прислоненную к стене амбара.

- Бог свидетель я не вру, а про судьбу Ильинской обители только сейчас от вас узнал, - ответил монах.

- Опять врешь!!! Я никогда не поверю словам русского быдла и Богом ты еретик не прикрывайся!!! - прокричал Марек и угрожающе поиграл саблей в руке.

- Марек! Прекрати! Он божий человек, его нельзя трогать! - попытался я образумить своего товарища.

- Отстань! - ответил он мне.

Я посмотрел на монаха, а затем на искривленное злобой лицо Марека и понял, что он сейчас сделает.

- Я не позволю тебе обидеть божьего человека! Оставь его в покое! - сказал я и положил руку на рукоять сабли.

- Ах да, я и забыл, что ты такой же русский как и этот монах, да к тому же православный! Решил о святости вспомнить? Думаешь на небе тебе это зачтется? - накинулся Марек на меня, - Только вот ты явно об этом не думал когда трупы товарищей обшаривал по ночам.

Я был уверен, что никто не знает о моем грехе и растерялся, не в силах найти слова для ответа.

- Что!? Удивился!? Думал никто не знает!? Об этом весь десяток знал и скрывал, что бы твой позор на нас не перешел! А ты вместо благодарности решил саблю на меня поднять!

Марек подошел ко мне вплотную, держа клинок наготове, а я совсем опешил от его напора.

- Испугался!? Не ровен час обделаешься!? Иди отсюда если не можешь смотреть! Иди! А не то сам вместо монаха кровью исходить будешь! - сказал Марек и толкнул меня к выходу.

Я отступил и на мгновение остановился в нерешительности, но через мгновение вынул саблю, направив её на Марека.

Что-то ты не уверенно саблю держишь, смотри порты не обмочи, - усмехнувшись сказал Марек.

Я хотел что-то ответить, но Марек не дал мне шанса. Он обрушил на меня град ударов и через несколько мгновений выбил саблю из моих рук, приставив острие своего клинка к моей груди.

Прикончить бы тебя, да не хочется проливать кровь шляхтича перед этим быдлом, а то он решит, что у нас чести нет, - прорычал Марек, - а теперь пошел вон отсюда!

У меня пересохло во рту, а руки налились свинцом, так что я не мог их поднять. Яростный взгляд Марека вселил в меня страх и я, не помня себя выбежал из амбара.

А Марек, не обращая на меня больше внимания, повернулся и пошел к монаху проговорив:

- Teraz, kurwa synu, twoja kolej.

Выбежав из амбара, я тут же неожиданно увидел перед собой два светлых глаза, наполненных лазуревым цветом. Эти глаза были точь в точь как у матери, такие родные и теплые, правда, почему-то, смотрящие сейчас на меня с холодной злобой. Это так меня поразило, что я даже не почувствовал как сталь пронзает мою грудь.

- «Мамочка, любимая, почему ты гневаешься, я что-то сделал не так?» - успело промелькнуть у меня в голове прежде чем я провалился во тьму.

## Глава 2

2 Глава


Кинжал прошел в аккурат между ребрами сквозь тонкий промокший тегиляй, поразив сердце. Лях умер мгновенно, не успев издать и звука. Я подхватил его и аккуратно положил на землю, вынул из его груди кинжал, достал саблю и бросился в амбар.

Когда я вбежал туда второй лях угрожал отцу Еремею кинжалом, грозя выколоть монаху глаз и требуя от него какого-то признания. Я напал на него пока он стоял ко мне спиной, но он каким-то чудом успел меня заметить, развернуться и отбить удар кинжалом.

- Решил вернутся Аким!? - с легким говором закричал на меня лях, а затем удивленно воззрился, потеряв на мгновение дар речи.

Я воспользовался этим и рубанул его сверху вниз, но он опять защитился кинжалом и моя сабля лишь самую малость резанула его тегиляй. Резвость врага меня удивила, что говорило о его мастерстве, а значит победа легкой не будет. Понимая это я стал наносить град ударов, не сильных, но быстрых, дабы он не смог достать саблю.

Надо отдать должное, сражаться лях умел. Он искусно отбивал мои удары и достаточно долго сопротивлялся, но всё же сабля лучше кинжала и в какой-то момент я рубанул его по руке, а затем, нанес укол в ногу, распоров бедро, из которого брызнула кровь, обагрив стену амбара. Лях тут же упал на пол и попытался закрыть рану на ноге рукой, но тщетно: кровь продолжала хлестать как из ручья. Затем он все же достал саблю и попытался встать, но упал на колено, после чего стал размахивать клинком и сквернословить на своем языке, угрожая мне смертью. Видя это, я отошел на один шаг и просто стал наблюдать - конец мне был очевиден. Через минуту лях повалился на землю, перейдя с крика на хриплый шепот, а вскоре и совсем затих, испустив дух.

- Отец Еремей, с вами всё в порядке? – оторвав взгляд от лежащего в луже крови ляха, спросил я монаха, вытирая саблю от липкой крови.

- Всё хорошо, брат мой, – ответил отец Еремей, держась за живот.

Я подошел к нему, помог подняться и дал свой платок, чтобы он вытер кровь с лица.

- Спасибо, Демьян, – поблагодарил монах и принялся утирать лицо.

Пока отец Еремей приводил себя в порядок я вложил саблю в ножны и осмотрел тела поверженных врагов. Как я и ожидал ценного при ляхах было мало: мне удалось найти только одиннадцать грошей, да добротные сабли с кинжалами (доспех на них был плохий).

- Возьмите отче серебро, мне оно нынче без надобности, а вы ему найдете применение, – протягивая кошель с грошами отцу Еремею, сказал я.

Монах немного поколебался, но все же принял кошель. Затем он подошел к своей котомке из бересты и достал от туда небольшую икону Николая Угодника, подошел к убитому ляху, закрыл ему глаза и начал читать «Святый Боже». Мне было не по себе смотреть как отец Еремей молится за душу только что убитого мной врага и я вышел из амбара, всё равно надо было поискать лошадей, ведь не пешком же ляхи пришли в деревню, да еще в такой дождь.

Я быстро обошел всю деревню и у крайнего дома нашел то что искал – двух боевых коней: бурого десятилетку и молодого гнедого из дорогих, на которых обычно знатные бояре ездят. Выглядели они правда неважно: в грязи по самое стремя с понуро опущенными шеями и явно голодные. Обыскав седельные сумки, я нашел немного овса и, наполнив им рептухи, дал корм лошадям, чему они, довольно фыркая, обрадовались.

Кроме овса я обнаружил сменную одежду шляхтичей, но её пришлось выкинуть из-за вшей (заниматься чисткой времени у меня не было). Также мне посчастливилось найти еще два кошеля с серебром в общей сложности на шестьдесят грошей, но главное у седла бурого конька я нашел ручную пищаль или как её еще называют – пистоль. Это было хорошей находкой, особенно учитывая, что там же лежало двадцать пуль и полная пороховница.

В приподнятом настроении я пошел обратно к амбару, держа за узду повеселевших коней. У амбара я увидел как отец Еремей, не обращая внимание на льющуюся на него сверху воду, проводит панихиду по ляху, которого я сразил первым и меня это удивило. Прочитать Святый Боже можно над любым усопшим, но панихиду только для православных. Однако, прерывать обряд я посчитал неправильным и прошел с конями в амбар, дабы они хоть немного обсохли и отдохнули.

Я решил переседлать лошадей и сменить им чапраки[1], благо нашлись в седельных сумках сухие. В это время кони не переставали поедать овес и при этом их нисколько не смущало, что они стоят рядом с убиенными хозяевами, видимо смерть для них дело привычное.

Пока я занимался лошадями отец Еремей закончил панихиду над ляхом и вернулся в амбар.

- Дал лошадкам отдохнуть? Это хорошо. Коли человек к тварям меньшим доброту имеет то и в душе у него свет Божий есть, - похвалил меня отец Еремей.

- Отче, а почему вы панихиду ляху устроили, он же латинянин? - спросил я.

- Перед смертью я узнал, что он православный, из-за этого размолвка между ними вышла, - посмотрев на убиенных, ответил отец Еремей, - А коли человек православный то его отпеть можно, не говоря уже о панихиде, хоть он видимо и натворил в жизни лихих дел, за что и смерть принял. Ну да теперь Бог ему судья, всё что я мог для него сделать я сделал. Вот разве что похоронить бы его?

Последнее слово было обращено ко мне, но хоронить ляхов у меня желания не было.

- Можно было бы, отче, но поблизости могут быть их товарищи и нам следует уехать отсюда как можно скорее, а их свои захоронят, когда найдут,- сказал я.

Отец Еремей подумал немного и согласно кивнул, затем завернул икону в холстину и положил её в котомку, в которую начал складывать и остальные свои вещи. Видя это, я снова начал седлать коней.

Когда я закончил мы вывели лошадей из амбара, при этом Отец Еремей выбрал себе более уставшего бурого конька, а я, к своей радости, оседлал гнедого. Следом за мной, подоткнув рясу, на коня вскочил и Отец Еремей, да так ловко, как будто всю жизнь в седле провел. Меня это удивило и заставило задуматься о прошлом монаха. Хотя, учитывая, что мы с ним встретились всего два дня назад, было странно удивляться чему-то новому относительно своего попутчика.

- Куда едем, отче? - спросил я.

- Я хочу всё же добраться до Ильинского монастыря и Великих Лук, может там кто-нибудь уцелел и сможет мне помочь, - ответил отец Еремей и направил своего коня по южной дороге, - Но это мой путь, тебе им идти не обязательно.

- Да, мой путь нынче лежит в Москву, грех на мне перед столицей, надобно долг вернуть, - ответил я, пуская коня вслед монаху, - Ну, а пока могу проводить вас отче.

- Грех можно и в монастыре отмолить. Когда закончим можешь вместе со мной в Псково-Печерскую обитель вернуться, - искренне позвал меня отец Еремей.

- Не могу отче. Мой грех мирской, в миру его и платить надо, а вот когда отплачу, то непременно к вам в обитель заеду.

- Твоя правда, сын мой — службу вору только службой правде искупить можно, - согласился со мной отец Еремей, а затем задумавшись спросил, - А как вора то звали, которому ты служил?

- Богдашкой его звали, будь он неладен, сколько людей с пути сбил, хотя по началу много дельного говорил, - ответил я и вспомнил как услышал, что царь Дмитрий выжил и снова людей собирает.

По всем концам страны тогда разъезжали гонцы с вестью о чуде — воскрешении убиенного царя. Они же возвещали волю его: извести государевых изменников, вернуть правду на русскую землю и самое главное — выплатить все недоимки по жалованию. А я к тому времени уже два года жалования не получал, хотя службу, как и полагается казаку, нёс исправно на Окском рубеже вблизи Калуги.

Я как и многие поверил в посулы вора и пошел к нему на службу. Первым делом мы начали наказывать изменников спасшегося царя: убивали бояр, грабили их имения, несли гнев государя нашего по всем сторонам и весям. Правда жалование нам стали платить из награбленного, но это объясняли тем, что государева казана в Москве и пока её не возьмут порядка не будет. Так и пошло — мы грабили всех на кого укажут царские люди и с этого жили.

Долго я верил этому ложному царю и как было не верить когда многие бояре и казацкие атаманы примкнули к нему. Да что там бояре, целые города шли ему на поклон, почти вся страна поклонилась в ноги воскресшему царю, а те кто сопротивлялся карались нещадно: Козельск, Кромы, Волхов, Ростов и многие другие. Войска Шуйского ничего не могли с ним сделать и сами даже переходили на сторону вора. Как же было не верить в истинность воскрешения царя, особенно после того как его признала жена, царица Марина.

Это продолжалось долго, никто не мог сопротивляться воровским людям, никто не мог встать против царя Дмитрия. Может быть вор так и остался на царстве, свергнув царя Василия, но подвели его люди, потерявшие всякую меру в грабеже. Непокорные бояре кончились, купцы ушли на подвластные Москве земли и тогда начались грабежи простого люда, а вот этого народ не стерпел.

Сначала один, затем другой город стали отказывать в дани вору, собирали войска и били малые отряды. На всю страну прозвучал отказ Троице-Сергиевской лавры подчиниться самозванцу и попытки сокрушить её святые стены ни к чему не привели. Тогда было решено взять маленькую крепость Устюжну, где делались пушки, но горожане от мало до велика взялись за оружие, благо его было много, и отбили все штурмы.

Это было началом конца воскресшего царя. Люди, еще недавно целовавшие крест самозванцу, отходили от него к Шуйским или объявляли себя князьями каких-нибудь земель и начинали там править, а поляки после начала осады Смоленска дак вообще посадили лжецаря под замок. Однако, вору удалось сбежать к нам в Калугу, тогда я и увидел его впервые.

Царь мне показался каким-то замученным, взъерошенным и одиноким. Он выглядел так, что его хотелось защитить и мы защитили. Со всех окрестных городов и земель была собрана рать с помощью которой вор крепко осел на нашей земле. И я встал в ряды этой рати: бил ляхов, что ходили в нашу сторону от Смоленска, бил людей Боярской думы, ходивших от Москвы, но по большей части мы расправлялись со всяким кто косо смотрел на царя.

Так продолжалось несколько месяцев пока я случайно не подслушал разговор царя с атаманом Заруцким. Они спорили о том, что делать дальше и рассорились, вот тогда-то Заруцкий и назвал царя Богдашкой, а вор этому не противил, подтвердив слова атамана. После этого я понял, что служу неправедному делу, цель которого ограбить и разорить русскую землю, а не спасти царя и русскую землю от ляхов и воров бояр, засевших в Москве.

Я долго планировал побег из войска, но всё решилось само собой после убийства самозванца. Рать разбежалась в разные стороны и я не был исключением.

После этого начались мои мытарства по разоренной земле. Повсюду правил волчий закон — за кем сила тот и прав. В таком разе одинокому казаку было трудно выжить и я прибился к ватаге, присягнувшей новому царю Владиславу. Вместе с ними я и прибыл под Смоленск.

На месте стало ясно, что никакого царя Владислава под Смоленском нет, а от его имени грамоты рассылает польский король Сигизмунд. Нас же решено было при первой же возможности послать на взятие города, так как жизни наши ляхам были не нужны. А что бы мы не артачились за нами в пригляд поставили лисовчиков. Этим живодерам на жизнь людей было начхать, их даже сам Сигизмунд боялся. Вот я и начал готовиться к очередному побегу, теперь уже из ляшского войска.

Неделю назад подвернулся случай. Лисовчики где-то раздобыли водки и нажрались как свиньи всем табором вот я, не долго думая, и убёг из-под Смоленска. С этого времени моей целью стала борьба с ляхами и их сторонниками, а значит мой путь ныне лежал к Москве и стоящему под её стенами ополчению. А позавчера я встретил отца Еремея, которому как на исповеди рассказал все, в чем считал себя грешником.

Отец Еремей понял меня и благословил на исправление, но попросил проводить до Великих Лук и стоящей там Ильинской обители. Так мы и оказались в этой пустой и злосчастной деревне, чуть было не ставшей для нас роковой. Однако Бог миловал, видно действительно начинание отца Еремея Ему по нраву — найти людей для помощи Пскову, на который вострит ныне саблю свейский король.

- Думаете в Великих Луках еще кто-нибудь остался, а то ляхи сказали, что от Ильинской обители ничего не осталось, да и в городе наверное разорение? - спросил я.

- Возможно ты прав, сын мой, но больше идти сейчас некуда: новгородчина сейчас под свеями, Смоленск в осаде, до Москвы далеко, а торопчане нам не доверяют, так что только Великие Луки и остались, - с грустью в голосе ответил монах.

- Ну, может и не в городе, но в округе мы кого-нибудь найдем — не зря же нас Бог сегодня уберег, - пытаясь подбодрить отца Еремея, сказал я.

- Неисповедимы пути Господа нашего — может нам суждено погибнуть завтра или через месяц, но по другой причине, ведь грехов на нас немало и о святости говорить нам не пристало, - ответил отец Еремей и трижды перекрестился.

- До святости мне действительно далеко, но вам, отче, до неё рукой подать.

Отец Еремей улыбнулся, услышав мои слова, и снисходительно покачал головой.

- Демьян, ты обо мне ведь ничего не знаешь. Не знаешь кем я был до пострижения и за что молю Бога о прощении, - сказал Отец Еремей и серьезно посмотрел на меня, - Я клятву государю порушил и поднял на воинство его саблю.

- Как же так? - удивился я и даже остановил коня.

Мне сложно было поверить, что этот еще не старый, умный, сердечный, постоянно улыбающийся человек мог совершать дурные поступки. Его лицо излучало благость и смирение, и даже следы от побоев не смогли это стереть. Однако, получается, что за этим скрывается черное прошлое.

Сейчас не время и не место душу изливать брат Демьян, дай мне срок и я дам ответ, - ответил отец Еремей после раздумья, подставив лицо дождю.

Через несколько мгновений как по волшебству дождь прекратился, а вскоре показалось солнце впервые за неделю, однако, дорога от этого суше не стала, но ехать стало веселее. Солнышко приветливо отражалось в лужах и игриво переливалось своими лучами в капельках воды застывших в траве, принявшей изумрудный оттенок. Казалось, что мы едем по сокровищнице какого-то великана или даже самого Змея Горыныча. Однако, век такого богатства недолог, вскоре солнечные лучи иссушили воду на траве и драгоценный блеск исчез как не бывало.

Мы ехали не спеша из-за дорожной хляби, но не только: конь под отцом Еремеем прихрамывал. Было видно, что бурому коньку не долго осталось ходить по земле, но он нам был еще нужен и по этому следовало его поберечь.

Как только солнце стало клонится к закату я решил съехать с дороги и устроить становище для отдыха себе и коням. Отец Еремей не стал возражать и поехал вслед за мной. Вскоре мы нашли овраг в полутора сотнях шагов от дороги, показавшийся нам удобным для ночлега. На дне оврага была большая лужа, но склон пологим, что позволило нам расстелить кожаные покрывала под ветвистыми корнями упавшей сосны, не боясь скатится во сне в лужу.

Походив вокруг оврага, я набрал хвороста из сосновых и еловых веток могущих гореть даже насквозь промокшими. Я соорудил из них костер и разжег огонь с помощью ветоши из моей сумки и огнива. Стало тепло и телу и душе, что видимо расположило отца Еремея к разговору.

Ты спрашивал за что я прошу прощения у Бога Демьян? - сказал он и протянул мне сухарь из своей сумы.

Я с благодарностью принял сухарь и приготовился внимательно слушать монаха.

- Я раньше был боевым холопом у одного дворянина. Хорошо жил не хуже и не лучше других, но случился голод при царе Борисе, если помнишь, и из-за этого меня хозяин выгнал со двора искать себе пропитания, так как у него у самого зерна стало мало. А ведь я ему верно служил: в поход против свеев ходил и даже жизнь под Ругодивом спас. Обозлился я на него тогда — ночью поджег амбар и коня боевого увел. После этого начал странствовать в поисках пропитания и в итоге пристал к ватаге таких же как я неприкаянных воинов под предводительством Косолапа. Может слышал, о нас тогда вся Москва говорила?

Я кивнул, вспомнив о восстании боевых холопов под началом этого Косолапа, его еще Хлопком звали.

- В общем, грабили мы всё что можно, а потом и вовсе оседлали смоленскую дорогу. Тогда против нас начали посылать царевы войска, но дети боярские боялись с нами в бой вступать и мы расхрабрились. Думали, что никто с нами ничего не сделает, начали мыто брать за проезд по дороге и даже подумывали свою власть над окрестными землями установить. Однако, царя это всё не устраивало и он решил послать против нас стрельцов, раз уж от дворян толку мало. Мы прознали про это — за серебро можно много узнать — и устроили засаду, напали неожиданно и сразу же перебили их передовой отряд вместе с головой. Однако, лишенные начального человека стрельцы не растерялись, а наоборот собрались и соорудили стену из телег, где засели и стали отражать наши атаки. Тут стало ясно, что противник не отступит и не побежит. Косолап разъярился и повел нас всех в атаку, что бы перебить стрельцов, но получил удар пикой под ребро и был взят в полон, после этого мы все бросились кто куда. Я потом два месяца еще бродил по стране пока в одном селе не встретил священника отца Назария. Он наставил меня на путь истинный и направил в Псково-Печерскую обитель, где я и принял постриг.

Я слушал монаха и не мог поверить, что его судьба так похожа на мою, но всё же отец Еремей смог преодолеть злоключения и встать под руку Господа. После этого рассказа отец Еремей стал для меня образом преображения человека. Я ясно увидел, что так же смогу исправить свою жизнь — это придало мне сил и решимости в моем желании ехать к Москве освобождать столицу от ляхов, авось Бог смилостивится надо мной на Страшном суде.

О чем призадумался Демьян? Не такой ты мою жизнь представлял? Неисповедимы пути Господни, вот и я к Богу окольным путем пришел. Иногда нечистому нужно в глаза взглянуть, что бы к свету обратится. Вот я заглянул во тьму и так света чистого захотелось, что и не мыслю теперь жизни без Бога в сердце, - сказал монах и трижды перекрестился, прочитав про себя молитву.

Солнце уже зашло брат Демьян, пора бы и нам отдохнуть, - сказал отец Еремей когда закончил молиться.

Надо бы отче, но ночью кто-то должен у костра сидеть и за ворогами следить коли явятся... - ответил я.

Вот я и погляжу, мне все одно ночную службу отстоять требо. А сейчас брат Демьян будь добр со мной вечернюю молитву прочти, - сказал отец Еремей ласково, но так, что возразить было не в мочь.

Поглядев на небо и зарождающиеся звезды мы определили где находится Иерусалим. Затем отец Еремей достал икону Николая Угодника и прочел песнь Пресвятой Богородице, моля её об окончании смуты в душах людей русских. После этого он благословил меня на сон, чем я вскоре и занялся, лежа под навесом, сооруженным у корней поваленной сосны.

Спал я без сна, как будто провалился во тьму и наверное так и встретил новый день, если бы ночью, после молитвы отец Еремей не разбудил меня, настала моя очередь поддерживать огонь в костре. Я с трудом встал, чувствуя, что не отдохнул и что бы как-то привести себя в чувство прошелся вокруг оврага. На обратном пути я запнулся за корень и упал, ударившись о дерево. Боль была не сильной, но бодрящей, я конечно не так хотел избавится от сонного морока, однако, желаемое исполнилось.

Окончательно пробудившись, я вернулся к костру, у которого и встретил рассвет. Отец Еремей встал без принуждения и стразу принялся за очередную молитву, к которой присоединился и я. Только после общения с Богом мы принялись за еду — опостылевшие сухари, но ничего другого у нас не было.

Приняв пищу, мы продолжить наш путь. Мы долго не решались выехать на дорогу, прислушиваясь, не едет ли кто-нибудь. Но жди не жди, слушай не слушай, а все же ехать нужно и мы, дождавшись когда солнце поднимется достаточно высоко, выехали на дорогу, моля Бога об избавлении от встречи с врагом.

Бог был милостив, позволив нам без проблем проехать более двадцати верст до одной сожженной деревни. Таких деревень было на нашем пути не мало, но именно рядом с этой отец Еремей увидал дерево, увешанное словно береза сережками телами крестьян. Беглого взгляда мне хватило, что бы понять, что висят они здесь уже очень давно: тела уже успели сгнить, явив нам кости, обтянутые истлевшей кожей. Было тяжело смотреть на это, но за последние годы сердце мое зачерствело и, мысленно прокляв того, кто убил безвинных людей, я направил своего коня дальше, но меня остановил отец Еремей:

- Брат Демьян, погоди. Помоги упокоить убиенных.

Я выругался про себя и с опаской оглянулся по сторонам. Мне хотелось отказать монаху, сославшись на возможную близость врагов, но встретил взгляд отца Еремея и у меня все внутри перевернулось. Я коротко вздохнул, кивнул в знак согласия и направил коня к дереву висельников.

Мы вынимали убиенных из петель почти час, потом еще три я потратил на копку общей могилы, не глубокой, но широкой, дабы вместить всех. Работа бы заняла больше время если бы среди обугленных остовов деревни я не нашел лопату. Затем мы положили останки в могилу и отец Еремей начал их отпевать, что заняло у него еще час, после чего предали убиенных земле. Отец Еремей установил крест, две простые ветки, связанные между собой веревкой. Только после этого, когда солнце уже давно перевалило за полдень и день начал клониться к вечеру, мы смогли продолжить путь.

Пока мы предавали убиенных земле грязь на дороге подсохла и ехать стало легче. Благодаря этому обстоятельству мы прошли десять верст за час и могли бы пройти больше, но конь под отцом Еремеем прихрамывал. Я даже грешным делом подумал, что мы сможем без проблем добраться до Великих Лук, но лукавый всегда ждет таких мыслей дабы подстроить свою шкоду[2].

Не доезжая до нашей цели пятидесяти верст, я услышал в отдалении за нашей спиной топот копыт. Точно сказать было сложно, но я насчитал не менее четырех всадников, поспешающих вслед за нами. Захотелось тут же укрыться в лесу, но как на зло мы с отцом Еремеем ехали по дороге в окружении обширной заброшенной пашни, а до ближайшего леса было пятьсот шагов.

Погоняя коней мы поскакали быстрее, надеясь укрыться в лесу, но не успели мы проехать и ста шагов как вслед за нашими спинами на поле выскочили пять всадников и остановились, рассматривая нас. Я тоже взглянул на них и не смотря на несколько сотен шагов, разделяющих нас, разглядел шляхетскую одежду и доспех. Ни раздумывая больше ни мгновения я с силой ударил коня отца Еремея плетью, заставив его скакать во весь опор, а следом стегнул своего жеребца и помчался следом. Ляхи, завидев это, с гиканьем понеслись следом.

Мы быстро достигли леса, но сейчас прятаться было бесполезно, ляхи настигнут нас и под кронами деревьев. Оставалась одна надежда, оторваться от преследователей и только после этого укрыться в лесу. Однако, прихрамывавший конь отца Еремея не позволял нам этого сделать и ляхи заметно сокращали расстояние между нами.

Брат Демьян оставь меня и уходи, твой конь сильнее и вывезет тебя! - крикнул монах, понимая неизбежную встречу с врагом.

Я посмотрел на него и на мгновение подумал сделать так как сказал отец Еремей, но отогнал эту мысль. Если я так поступлю то сойду с пути на который встал под Смоленском и, приободрив себя, ответил:

Нет отче, я вас не брошу и мы еще покажем этим ляхам чего стоит смерть русского казака и монаха!

Я подбадривающе усмехнулся и погладил заряженный пистоль, висевший у меня на поясе. Отец Еремей посмотрел на меня своим светлым взором и перекрестил, а следом начал быстро читать молитву, обращенную к Архангелу Михаилу, всегдашнему защитнику православных воинов.

Тем временем ляхи приблизились и оказались менее чем в пятидесяти шагах от нас и уже приготовились стрелять из луков. Через несколько мгновений я почувствовал как две стрелы пронеслись мимо нас и услышал разочарованные возгласы за спиной. Я хотел было выстрелить из пистоля в ответ, но тут дорога начала петлять и сделать намеченное мне не удалось, но и ляхи не могли в нас стрелять.

На какое-то время мы с отцом Еремеем оказались вне досягаемости врага, но я отлично понимал, что долго это не продлится и когда дорога стала вновь прямой приготовился встретить в первого же врага из пистоля. Я чуть сбавил ход коня, что бы оказаться позади отца Еремея, взвел курок пистоля и прицелился.

Через мгновение я увидел, скачущих за мной ляхов, но они заметив в моей руке пистоль прильнули к гривам коней. Я попытался выцелить ближайшего ко мне врага, но никак не выходило. Тогда я решил свалить коня — жалко конечно безвинное животное, но сейчас оно несло на себе мою смерть. Но в этот момент я уловил краем глаза тень, мелькнувшую в лесу и отвлекся на неё.

Тенью оказался дородный мужик с трехаршинным бердышом в рука. Он опытной рукой подрубил ноги коня первого ляха, свалив его на землю, а затем ловко и быстро перехватил свое большое оружие, вонзив острие бердыша во второго ляха, вынеся его из седла, тем самым внеся смуту в остальных наших преследователей.

Оставшиеся три ляха разом натянули поводья. От такой резкой перемены двое коней встали на дыбы, а один сел на хвост, поскользнувшись на задних ногах. Но через несколько мгновений ляхи смогли овладеть своими скакунами, достали сабли, приготовившись рубить бердышника, но в этот момент с десяток стрел вылетело из леса, прекратив бренное существование поданных польского короля.

Я смотрел на это как завороженный, продолжая целится из пистоля, пытаясь осознать, что происходит и кто те люди, спасшие нас. Ответы на эти вопросы не заставили себя ждать.

Стой!!! - крикнул кто-то.

Я повернулся и увидел на дороге троих человек, целящихся в нас из пищалей. Наступила теперь наша очередь натягивать поводья и останавливать коней. Признаюсь в этот момент я подумал, что сейчас закончится мой земной путь так же как и у ляхов, ведь татям без разницы кого убивать и грабить. Однако вместо выстрелов я услышал громкий, но без злобы голос:

- Кто такие и что в этих местах забыли!

Я посмотрел на воина в залатанном тегиляе, которому принадлежал сей голос и растерялся, пытаясь придумать ответ по лучше. Однако, за меня дал ответ отец Еремей:

Я монах из Псково-Печерской обители Еремей, а это мой спутник брат Демьян. Мы вместе едем в Великие Луки в Ильинский монастырь. Меня туда послала братия помощи просить, но видно я опоздал. По пути сюда мы узнали, что город и монастырь сгорели, однако, я все же решил попытать счастья и найти помощь в здешних местах.

Верно говоришь, Великих Лук более нет, одно пожарище осталось. Да и помощи просить окрест не у кого. Здесь только ляхи ездят да прихвостни их, ну и мы — охотники на такого зверя, - громогласно ответил воин, видимо вожак, и закрыл зарядную полку на своей пищали, то же самое сделали и его товарищи.

Ты бы тоже пистоль свой убрал, - сказал низенький мужик, стоявший справа от вожака.

Только после этих слов я вспомнил, что держу в руке пистоль с взведенным замком. Я осторожно закрыл зарядную полку и развел замок, а затем хотел повесить пистоль на пояс, но вожак остановил меня.

Пистоль нам покамест отдай, да и другое оружие тоже! Оно тебе сейчас не понадобится: убивать мы тебя не будем, да и монах за тебя заступается, а божьих людей слушаться требуется, - сказал он.

Не переча я отдал пистоль, саблю и кинжал воину, что стоял слева от вожака, одетого в стрелецкий кафтан. Один только ножик, что в сапоге лежал, приберег на всякий случай.

Вот и ладно, а теперь пойдем к остальным, - сказал вожак и рукой указал на место избиения ляхов.

Я слез с коня, взял его под узду и пошел назад. К своему удивлению я увидел как посреди дороги стоит на неверных ногах лях, выбравшийся из-под павшего коня, и отмахивается от детины с бердышом саблей. Делал он это не очень уверенно, мне вообще было не понятно как он еще на ногах держится после такого падения.

Бердышник в свою очередь не очень то и пытался сразить своего противника, больше походило на игру в кошки мышки. Детина атаковал, но не сильно, позволяя ляху отбиться, а следом притворно отступал, позволяя противнику атаковать себя, после чего с легкостью отбивал удар и снова притворно бил бердышом.

Видимо это действо продолжалось все время пока мы беседовали с вожаком этой ватаги. Из леса уже успели выйти одиннадцать лучников и весело хохоча наблюдали за зрелищем. Однако, вожаку это не понравилось и он гаркнул на всю дорогу:

Прекратите ржать!!! Уберите здесь все и в стан пошли, а то не ровен час их товарищи пожалуют!!!

Лучники перестали смеяться, а один из них подошел к шатающемуся на неверных ногах ляху и выпустил в него стрелу, пробив голову насквозь. Лях на мгновение остановился, а потом пал на землю, гулко, как куль с мукой.

Ну зачем здесь!? Можно было в лес отвести, а теперь его придется на руках тащить! - с укоризной сказал детина с бердышом.

А павшего коня, которого ты свалил, тащить не придется!? - ёрнически ответил лучник, - Вместо того, что бы бузу поднимать помог бы лучше оттащить этого ляха.

С чего это!? Ты убил, ты и тащи! - ответил детина.

Протазан! - окликнул детину вожак, - Врага нужно убивать, а не играть с ним! Что бы это было в последний раз, а то больше с нами не пойдешь!

Бердышник, со столь чудаковатым именем, виновато насупился как малое дитя. Выглядело это забавно, особенно учитывая, что росту в нем было чуть менее трех аршин. Не переча вожаку он прислонил свой большой бердыш к ближайшему дереву, подошел к убитому ляху и без особого труда взвалил его себе на плечо.

Куда его снести! - спросил он.

За кусты забрось и хватит, - ответил вожак, указав на кустарник, видневшийся промеж деревьев в лесу.

Детина молча сделал как ему указали. Остальные воины ватаги так же принялись за работу и споро. Вскоре на дороге не осталось ничего, что могло бы указать на произошедшее здесь: тела ляхов спрятали за кустарник и раздели до нога, туда же оттащили павшего коня при помощи его собратьев по роду, где его разделали, вырезав самые мясистые куски, а следом укрыли останки ветками и даже кровь засыпали землей.

Мы с отцом Еремеем этим не занимались и смотрели за всем со стороны под пристальным взглядом троих сторожей, заботливо забравших наших коней. Только под конец отец Еремей подошел к телам ляхов и прочел над ними заупокойную молитву. Когда он закончил, вожак подошел к нам и настойчиво попросил пройти в их в лагерь.

Протазан, наши гости устали, сопроводи их в стан, да смотри, что бы в пути с ними ничего не случилось, - мягким голосом приказал вожак бердышнику.

С них и волос не упадет, Никита Васильевич, - ответил глухим голосом Протазан.

Я же говорил — не надо имен. Здесь мы все братья и обращаться должны по братски, - тихо, но твердо ответил вожак.

Извини Филин, - ответил бердышник и позвал нас с отцом Еремеем следовать на ним.

Сначала мы шли под темным сводом елового леса, пахнущего убаюкивающей сыростью и смолой. Спустя пять сотен шагов мы вышли на широкую прогалину, на которой нас ожидал коновод, отрок лет четырнадцати, с тремя лошадьми. Здесь видимо был временный стан ватаги, но мы не стали здесь задерживаться и продолжили путь дальше, в начинавшемся за прогалиной обширном березнике, через который шла проторенная тропа.

Сын мой, чудное у тебя имя, Протазан, никогда такого не слышал, - сказал отец Еремей, прервав молчание, царившее с тех пор когда мы ушли от дороги.

Это не имя отче, а прозвище, тятька с мамкой меня Федькой прозвали, - не оборачиваясь, добродушно ответил детина.

И кто же тебя так прозвал и что слово Протазан означает?


Что это значит я и сам не знаю, но где-то год назад к нам в засаду попали наймиты немецкие, - слегка обернувшись к нам, сказал бердышник, - Дак вот один из наймитов когда меня увидал показал на бердыш и удивленно закричал — «Протазан!». Я его конечно зарубил, что б не повадно было нашу землю топтать, но с тех пор меня стали звать Протазан[3]. Уж больно это слово товарищам по душе пришлось.

Теперь ясно, однако, не гоже сын мой бахвалиться убийством даже если это было сделано во благо, - с укоризной сказал монах.

Простите святой отец, - смутившись, ответил Федька-Протазан и замолчал.

Вновь наступила тишина и продолжалась она долго. Солнце начало клонится к закату, меняя цвет голубого неба на алый. Птицы, сопровождавшие нас своим щебетом, стали затихать. Все готовилось ко сну и только мы упорно продолжали свой путь, к неизвестной для нас с отцом Еремеем цели.

Тоска легла на сердца людей, но вдруг, тишина отступила перед чьим-то звонким голосом, запевшим старинную песню. На певца тут же зашикали, призывая к молчанию, но вожак ватаги Филин поддержал начинание:

Мы уже далеко ушли и нас никто не услышит, - сказал он и сам запел, своим басовитым с хрипотцой голосом грустную и тягучую песню.

Следуя примеру вожака, запела вся ватага, разгоняя мрак, готовый было захватить наши души в этот вечер.

Так мы и шли: не успевала закончится одна песня как начиналась другая. Поддавшись общему веянию запел и я, только отец Еремей молчал: он просто шел и искренне радовался происходящему, видя в этом знак Божий.

Уже в поздних сумерках, когда тьма завладела лесом, спрятавшись под кронами деревьев, не пускавших в свое лоно последние солнечные лучи, мы вышли на большое поле. На его краю, шагах в ста от нас, стояла небольшая, чуть больше бани, изба, рядом с которой приветливо горел огонь. Это было неожиданно для меня, но поразило меня не это, а то, что поле было вспахано и засеяно. Среди той разрухи которая царила вокруг я оказался в месте тихом и спокойном, как будто и нет того ужаса, что царит сейчас на земле русской.

Я остановился, смотря по сторонам, не веря глазам. В меня тут же врезался тать, шедший сразу за мной. Он беззлобно выругался и слегка подтолкнул меня.

- Иди, на задерживайся, завтра насмотришься, - сказал он.

Почуяв конец пути и скорый отдых, ватага ускорила шаг. Вскоре мы были уже у избы, где к нам навстречу вышел мужик, одетый в простую домотканую рубаху, облезлую заячью шапку да лапти на босу ногу. Вид у него был как у обычного крестьянина кем собственно он и был. Он же был владельцем избы и засеянного поля.

Протазан, с возвращением! Как сходили, удачно? Все живы? - спросил мужик.

Все, Бог миловал. Добыча правда небольшая, всего пять ляхов попалось, но удалось четырех боевых коней забрать, - ответил бердышник.

Это добре, можно будет их обменять на что-нибудь, - сказал мужик, а затем перевел свой взгляд на нас и спросил, - А это кто ж с вами такие?

Монах из Псково-Печерской лавры Еремей да его сопровождающий казак Демьян, - ответил Протазан и обратил свой взор на костер, а точнее котел гревшийся на нем, - Ты лучше Фекл скажи чем потчевать нас будешь?

Да чем... Выбор то не богат — каша гречневая с солониной.

Опять, - с грустью сказал бердышник.

Опять. А чего ты хотел: у нас окромя гречи и пшена ничего нет, - строго сказал Фекл, - Радуйся, что хоть это Бог послал, а то давно с голодухи бы помер.

Не серчай, это я так... с устатку, - сказал Протозан и пошел к костру.

А вы чего стоите? Проходите, откушайте вместе с нами, - сказал Фекл мне с отцом Еремеем и поманил рукой.

Он подвел нас ближе к костру, вокруг которого были расставлены грубо обтесанные скамьи и усадил на одну из них. Я оглянулся по сторонам, пытаясь внимательно рассмотреть округу, ища пути к бегству, но быстро понял, что уйти будет сложно. Дело было даже не в том, что наши с отцом Еремеем коней, как и всю добычу, тати отвели куда-то в лес, а в том, что было неясно куда бежать. Мы находились, где-то вдали от дорог и мне было не понятно в какой стороне ближайший торный путь. В таком разе попытка убежать могла закончится плачевно — меня могли догнать или, что еще хуже, я мог заблудится и стать добычей для волков, обитающих в окрестных лесах.

Демьян, успокойся, - положив руку мне на плечо, сказал отец Еремей, как будто прочел мои мысли, - Нам ничего сейчас не угрожает.

Отче, я бы не был в этом уверен, ведь мы в окружении татей, мало ли что им от нас понадобится.

Демьян, люди, в гостях у которых мы сейчас находимся, не тати. Они спасли нам жизнь, но самое главное, что у убиенных ляхов они взяли только оружие и доспех, не тронув серебро. Один из наших спасителей даже плюнул на изображение короля Жигимонда прежде чем выбросить кошель с монетами в кусты. Согласись со мной брат Демьян, что тати так не поступают.

Тогда кто они?

Не знаю, но думаю, что они из ополчения Великих Лук — уж больно хорошо знают здешние места.

Надеюсь, что вы правы отче, - не разделяя надежд монаха, ответил я.

Пока мы говорили солнце окончательно скрылось за горизонтом, уступив место главного светила своей младшей сестрице луне, засиявшей на востоке. Тут же застрекотали кузнечики в траве, окружив нас своей причудливой музыкой, которой подпевала своим уханьем сова, доносившемся с дальней стороны поля. Ночь вступила в свои права сузив наш мир до размеров небольшой поляны вокруг костра.

Наши спасители или пленители словно тени стали выходить из тьмы и рассаживаться на скамьи, а встретивший нас крестьянин встал у котла. Он стал поочередно наполнять миски кашей и раздавать их своим товарищам. Делал он это в каком-то особом порядке и никто не пытался нарушить его. К моему удивлению первыми свои миски получили мы с отцом Еремеем, а последним был вожак ватаги. Приняв миску из рук крестьянина он поклонился, затем встал и обратился к своим товарищам.

Сегодня был хороший день: мы смогли хоть на немного сократить войско Сатаны-Жигимонда и отправить в ад пятерых его бесят, а так же спасти из их рук двух православных людей, один из которых божий человек из Псково-Печерского монастыря. С чистой совестью мы вкушаем сегодня пищу, дарованную нам Богом.

После этих слов он сел и хотел было приняться за еду, но его остановил отец Еремей. Монах укоризненно взглянул на окружавших нас татей и сказал:

Кто же принимается за еду без молитвы Господу Богу нашему? Неверные еретики. Но на сколько я сумел понять, вы все православные люди. Коли так отложите ложки и помолитесь со мной Отцу Вседержителю.

К моему удивлению ватага молча послушалась монаха. Все тати сняли шапки и примерно выслушали молитву, прочтенную отцом Еремеем, по окончании оной трижды перекрестились и только после этого принялись за еду.

Ели молча и быстро. Я свою кашу буквально проглотил за несколько мгновений. Это была моя первая нормальная еда за долгое время. Под Смоленском нас кормили какой-то баландой с ржаной шелухой и корой деревьев без единого куска хлеба. После того как я сбежал есть приходилось только сухари и вот сейчас мне посчастливилось вкусить настоящую горячую кашу, хоть и постную, но все же...

Насытившись, я подобрел и люди вокруг перестали мне казаться злодеями. Они мне даже показались близкими друзьями на столько веселыми и беззаботными выглядели их лица. Только вожак выглядел удрученным и задумчивым, по всему было видно, что сейчас его одолевают тягостные мысли.

Спасибо братья за кашу, вот только не знаю кого благодарю, за кого Богу молится? - неожиданно для меня сказал отец Еремей, встав со скамьи.

Ты прав отче, не преставились мы тебе. Прости нас за это и не суди строго, спешили от дороги уйти, а далее не с руки было, - ответил один из лучников, - Меня вот Никитой крестили, а здесь все зовут Соколом за меткость.

После этих слов тати стали представляться. Оказалось, что все они имеют вполне обычные имена (по большей части — Иван) и каждый был с прозвищем по названию птиц за исключением Протазана и крестьянина, которого все по простому называли Батей. Он был владельцем этого поля и дома, где нашла свой приют ватага.

А как вы все вместе зоветесь? - спросил отец Еремей.

Ляхи нас шошами[4]кличут, что бы это не значило, а мы называем себя сиротками, - ответил за всех Батя, - Вот мою деревню сожгли лисовчики, всех убили, один я как перст на земле остался — без жены и детей, которых не смог даже похоронить. Сам жив остался по милости Божьей: саблей меня через всю спину окрестили, но не до смерти. Чудом тогда выжил и теперь одним лишь живу — отмстить ляхам и их подручным. И такие мы все, даже Филин, хоть он и дворянин.

Не называй меня дворянином Батя, - отозвался голова сироток, - Какой я нынче дворянин без поместья. Сын боярский только тогда право называться дворянином может, когда государю служить, а его на Руси сейчас нет, а точнее слишком много их развелось, как деревьев в лесу. Каждый тать себя царем венчает, хотя людишек у него и десятка не будет. Вот прогоним ляхов, скосим головы лжецарям, тогда выберем истинного государя и только после этого я у него попрошу право вновь дворянином зваться, а до тех пор я такой же как все — сирота.

Не переживай ты так Филин, хочешь я у тебя в имении поселюсь, дом справлю и будет у тебя вновь поместье, хоть и при одном крестьянине, - весело сказал Батя, стараясь приободрить голову отряда.

Филин грустно посмотрел на мужика и слегка улыбнулся, такой горестной улыбкой, что у меня защемило сердце.

Спасибо Батя за слова, но я оружие не сложу пока душу не успокою. Найти крестьян для поместья дело сложное, но это возможно, возродив поместье, а вот кто мне жену с детьми вернет. Мы ведь все сироты именно потому, что нет больше у нас родных и пока за них не отомстим покой не обретем. На том все клятву давали, - твердо сказал Филин.

Наступило тягостное молчание. Было видно, что каждый из отряда погрузился в воспоминания о близких людях, что теперь больше нет и о тех по чьей вине они теперь сироты. На их лицах я увидел боль и ненависть, которая гложет этих воинов и почувствовал родство и вину за то, что когда-то стоял на противной стороне. Посмотрев на них я еще более убедился в верности принятого мной решения под Смоленском примкнуть к ополчению под Москвой. Нужно выгнать эту польскую нечисть с нашей земли и только после этого моя душа найдет покой.

Вижу боль вашу и скорблю вместе с вами за невинно убиенных, - прервал молчание отец Еремей, - Но вижу в вас месть засела, что суть порождение Сатаны. Она дает ложную цель и сулит сладость избавления от боли, но поверьте мне братия, что это лжа и морок. Только служа свету можно вывести боль из души своей.

Весь отряд как заговоренный стал смотреть на монаха, внимая каждому слову и было видно как в их душах происходит борьба.

Мстить за смерть это порождать новую смерть. Служа мести вы только льете воду на мельницу Нечистого. Знайте, что смерть можно победить только жизнь и любовь, что есть суть сам Бог. Убивать врага только ради убийства не верно. Нужно защищать жизнь от ворога, несущего погибель всем православным людям и только на этом пути вы обретете душевный покой. Вот кого сейчас вы защищаете своей борьбой?

Вопрос отца Еремея застал всех врасплох. Воины пытались, что-то придумать, но никто не смог дать ответ.

Не знаете, а я знаю, - продолжил монах, - Память о погибших вы защищаете, но они уже не нуждаются в этом, они сейчас на небесах в кущах райских, но здесь, на земле нашей грешной есть еще те, кто стонет под гнетом врага, те кого вы могли бы защитить вместо траты своих сил на бесполезную месть.

И что же ты предлагаешь нам отче? - угрюмо спросил Филин.

Я шел в Великие Луки за помощью и надеюсь нашел её. Ильинская обитель сгорела как и Великие Луки, и больше нет тех на кого я рассчитывал, но неисповедимы пути господни. Он дал ответ на мои мольбы устроив нашу встречу, теперь дело за вами — пойдете ли вы со мной в Псков, защищать землю русскую от врагов, пришедших с севера, льстящих себя мыслью обратить людей православных в ересь и подчинить их своей воле.

И кто же идет сейчас на древний город? - спросил Батя.

Свеи. Эти еретики уже несколько раз совершили набеги на псковскую землю, да и про ляхов забывать не следует. Псков сейчас сидит как бы в осаде, в отрыве от остальных земель русских и не может получить подмогу. Сейчас для древнего города есть только надежда на вас и подобных вам людей.

Ты правильно говоришь отче, - сказал Филин, а затем внимательным взглядом посмотрел на своих товарищей и добавил, - Есть и другие места куда можно было бы податься, но мы подумаем и дадим ответ позже.

Спасибо и на этом, - ответил отец Еремей.

Вновь наступило молчание, которое прервал Протозан, решивший исповедаться. Отец Еремей вынужден был отказать, ведь он не имел права исповедовать, однако дюжий воин настоял, что бы монах выслушал его, а там уж пусть Бог решает прощать или нет. Примеру Протозана последовали и многие другие воины отряда, выстроившись в очередь на исповедание.

Я понял, что это займет много времени и, не дожидаясь отца Еремея, решил пойти отдохнуть. Батя отвел меня в лес, где были поставлены два шатра и несколько скиний[5]. Он указал на одну скинию, которую решено было отдать мне для ночлега и ушел обратно к костру.

Не долго думая я положил сидор на землю и залез под полог скинии, пол которой был устлан сеном, и тут же улегся отдыхать. В этот момент я поймал себя на мысли, что мне очень спокойно в окружении людей, которых еще час назад считал недругами. Я проникся к ним сочувствием, ощутив с ними какое-то родство. Одновременно мою душу начало грызть чувство вины за то, что так долго верил тушинскому вору и проливал за него кровь. Возможно даже, кто-нибудь из воинов, сидящих сейчас у костра, пострадал от моих рук, хотя вряд ли — в здешних местах меня раньше не было. Успокоившись этой мыслью, я приподнял полок скинии и посмотрел на ночное небо, проглядывающее между деревьями.

Я вздохнул полной грудью прохладный воздух и немного поежился, взглянув на далекие и одинокие звезды. Вид маленьких далеких огоньков, расположенных посреди кромешной тьмы, завораживал и умиротворял да так, что я даже не заметил как уснул.


Демьян! Демьян! - позвал меня кто-то, тряся за плечо.

Я приоткрыл глаза и увидел перед собой лицо Бати. Я вновь закрыл глаза и встряхнул головой, отгоняя сон.

Что-то случилось, - спросил я крестьянина.

Отец Еремей тебя зовет, говорит, что не гоже тебе долго спать.

Хорошо, сейчас приду.

Батя выпрямился, удовлетворенный сделанным делом, и добавил:

О ждет тебя у костра.

Я перевернулся на живот и стал вылазить из под полога. Выбравшись я оглянулся по сторонам, но из-за окутавшего все вокруг тумана, мало что увидел. Я поежился из-за пробившего меня озноба и поспешил к, видневшемуся сквозь белую пелену, свету костра.

Большой медный котел уже стоял на огне, но вода в нем еще пока не закипела. Рядом стоял в задумчивости отец Еремей и смотрел сквозь туман в неведомые дали разума. Он не обратил на меня внимание когда я подошел, но мне не хотелось прерывать его думы. Вместо этого я решил погреться у костра и окончательно сбросить с себя морок сна. Я было протянул руки к огню, но отец Еремей прервал меня своим словом:

Коли хочешь согреться брат Демьян, то не к огню нужно обращаться, а к студеной воде. Огонь - усыпляет, вода - оживляет.

Сказав это, монах указал куда-то налево. Я послушно пошел туда и вскоре наткнулся на лохань рядом с колодцем. Это было удивительно ибо вчера колодца я не видел, хотя скорее всего отсвет костра помешал его разглядеть. Но размышлять об этом я не стал, опустил ведро в колодец и зачерпнул холодной воды. Я не стал наливать воду в лохань, а умылся прямо из ведра.

Я разделся до пояса и стал обильно поливать себя из ведра. Студеная вода обожгла мое тело и словно тысячи иголок разом вонзились в меня. Я весь покрылся мурашками от этого, но уже через несколько мгновений тепло разлилось по коже, согревая меня.

Освежившись и согревшись, я вернулся к костру. Отец Еремей все так же стоял и ожидал моего возвращения. Он бросил беглый взгляд на меня, и удовлетворившись увиденным, сказал:

Уходить тебе надо Демьян. Я вчера выслушал исповеди этих несчастных людей и понял, что если они прознают о твоем прошлом то в лучшем случае сами прогонят тебя, а в худшем... уходить тебе надо. Ты и так собирался к Москве и нет ничего зазорного продолжить свой путь после первой же ночи, проведенной здесь. Я уже поговорил с Ефремом, которого все здесь зовут Батей, он согласился проводить тебя до Великих Лук, от которых ты сможешь своим ходом добраться до Москвы.

Слова монаха к моему удивлению задели мою душу. Хоть на недолго, но я почувствовал себя в этом лагере дома и вот сейчас мне вновь предстоит уйти. Да, я и сам собирался уходить, может через неделю или две, когда лето окончательно вступит в свои права и ночи станут теплыми, но не так сразу. К тому же отец Еремей предлагал мне уйти из лагеря тихо, как татю, не прощаясь и не говоря куда держу дальше свой путь. Мне не хотелось так делать и я даже хотел возразить, но лицо монаха, печальное и строгое, говорило, что это бесполезно и мне пришлось смирится со своей судьбой.

Я сделаю как ты велишь отче. Дозволь только забрать с собой коня, что добыл в бою, - попросил я.

Конечно бери Демьян, конь твой. Я и не думал отпускать тебя пешим в столь дальний и опасный путь, только поторопись, скоро рассветет и тогда уйти тихо не получится, - ответил отец Еремей.

Я вернулся к скинии и забрал свой сидор. Затем пошел к коновязи, стоявшей глубже в лесу, и забрал коня и седло. Делал я это быстро и как можно тише, стараясь никого не разбудить. Это мне удалось и удовлетворенный я вернулся к монаху рядом с которым застал Батю.

Ты быстро Демьян?! - удивился отец Еремей, - Хотя от человека сбежавшего от ляхов, да к тому же лисовчиков, ожидать другого не стоит.

Я развел руками пытаясь придумать, что ответить, но отец Еремей остановил меня.

Не будем тратить время на разговоры. Ефрем готов проводить тебя.

Батя согласно кивнул, поднял с земли большой сидор и надел на спину. Затем он зашел в свой домишко и принес оттуда мой пистоль и саблю с кинжалом. Я с благодарностью принял их и тут же прицепил к поясу.

Ну что, теперь можно и идти, - улыбаясь сказал Батя.

С Богом, - сказал отец Еремей и трижды перекрестил нас, - Я буду молить Его за вас.

Я поклонился монаху в пояс и хотел было поцеловать перстень с крестом на его руке, но он резко отдернул её.

Не по чину мне руку целовать! Иди и честно неси крест, который ты взвалил на себя. Помни Бог многое может простить, но не предательство собственной души.

Затем он подошел ко мне и по отечески поцеловал в обе щеки.

Идем, а то скоро солнце туман разгонит, - сказал Батя и не дожидаясь ответа пошел вперед.

Я еще раз поклонился отцу Еремею и поспешил следом за крестьянином.


Батя шел быстро как-будто наш путь пролегал по торной дороге, а не по едва заметной тропинке, петляющей в лесу. Он торопился увести меня подальше, прежде чем меня хватятся. Правда Батя думал, что за нами не бросятся в погоню и отец Еремей отговорит его товарищей от этого, но все же решил подстраховаться. Так что уже к полудню мы прошли больше десяти верст, а ближе к вечеру вышли к Великим Лукам.

Зрелище которое я увидел потрясло меня до глубины души: одно дело знать, что город был предан огню, а другое увидеть его собственными глазами. Когда мы вышли из леса предо мной открылась огромная пустошь еще год назад являвшаяся многолюдным городом, а сейчас представшая в виде бескрайнего пожарища. Вокруг на сколько хватало глаз были видны остовы сгоревших городских стен и домов жителей, ряды закопченных печных труб и останки обрушившейся колокольни Ильинского монастыря, возвышавшейся сейчас словно надгробный камень на могиле великого города. Я много раз видел сожженные деревни и села, но то что увидел сейчас мне было сложно понять и принять.

Лисовчики. Они ничего после себя не оставляют: ни домов, ни людей, ни даже городов, - сказал Батя, заметив как я смотрю на останки Великих Лук, - Они бесы, вылезшие из ада, служащие на посылках у ляхшского королька. Им нужен был город для защиты дороги до Москвы, но как только к стенам подошли торопчане то запалили крепость и ушли к Смоленску.

Торопчане? - удивился я.

Да, они. Из Торопца еще по осени посланцев Жигимонда прогнали, а следом стали под свою руку и другие города приводить. Вот и к Великим Лукам пришли под началом воеводы Гагарина. Сила у торопчан великая была, ведь кроме них в войске были воины из других городов, в том числе и луцкие дети боярские. Поняли ляхи, что город им не удержать вот и решили его спалить, - ответил Батя.

А кому Торопец служит сейчас?

Да никому вроде, себя обороняют от всех ворогов в округе, хотя, ходят слухи, что они с Ополчением, Москву осадившим, дружат, но правда это или ложь я не знаю. Верно лишь одно — ляхов торопчане на дух не переносят. Так что тебе лучше по их земле дальше ехать, а может и службу в Торопце найдешь?

Нет, мне к Москве нужно, вину искупать. Но за доброе слово спасибо, - сказал я и слегка поклонился.

Да пожалуйста, но добрым словом сыт не будешь, так что возьми с собой в дорогу, - сказал Батя и достал из своего сидора круг ржаного хлеба, кусок солонины и сушеную рыбу.

Я с благодарностью принял этот дар и вновь поклонился мужику, обнявшему меня по отечески. Теперь мне стало ясно за что его прозвали Батей.

А теперь иди сынок, поспешай. Тебе лучше уйти от пепелища подальше, а то можешь на ляхов наткнутся, что у Невеля сейчас обосновались, - сказал Батя, а затем как-то резко повернулся и пошел в обратный путь.

Я посмотрел ему немного вслед, а затем оседлал коня и поехал вокруг сожженного города. Ехал я быстро, стараясь как можно скорее покинуть сие печальное место, да к тому же нужно было покинуть открытое место и скрыться в лесу близ дороги на Торопец. Мой конь (надо бы придумать ему имя) видимо имел тоже мнение и без понукания быстро передвигал своими ногами и вскоре нам удалось оставить руины Великих Лук позади.

Когда пепелище скрылось от моих глаз за поворотом дороги мне сразу стало как-то легче дышать и на душе повеселело. Мне захотелось даже петь, но помятуя о возможной близости врагов, я не стал этого делать.

До вечера я ехал без каких-либо затруднений и останавливался лишь только для того, что бы поесть и дать отдых коню. Заночевать я решил недалеко от дороги у ствола упавшей сосны. Костер я не разжигал, да это было и не к чему: котла у меня не было, а ночь обещалась быть теплой.


Утро выдалось светлое, на небе ни облака, где-то заливался песней соловей и на мгновение мне показалось, что нет никакой войны и страдания людей русских, не было тех бед и злодеяний которые я ставил себе в вину. Казалось, что сейчас меня позовет мама на обед, а затем долго будет ругать за то, что не ночевал дома и отлынивал от работы.

Именно в этот момент я услышал недалеко детский голос звавший маму. Я встрепенулся, мотнул головой, стряхивая с себя сон и прислушался. Вскоре детский голосок вновь позвал маму и тогда я встал и, держа наготове оружие, осторожно пошел на звук.

Тихо подкравшись, я вышел на небольшую прогалину рядом с проселочной дорогой, выходящей на торопецкий тракт. Там я увидел старенькую телегу и пасущуюся тут же кобылу, а рядом с ней молодую бабу, обнимающую маленького мальчика лет пяти. Мальчонка плакал и звал маму, а баба пыталась его успокоить, но у неё это получалось плохо.

Вскоре к телеге из леса вышел худосочный мужик с копной черных волос на голове и растрепанной бородой, а следом за ним девчонка лет семи с охапкой хвороста. Девочка, увидав плачущего мальчика, тут же бросила хворост и подбежала к нему и тоже стала успокаивать его. К моему удивлению это ей удалось лучше чем бабе.

Мужик тем временем, не обращая внимание на плачь ребенка, стал разводить огонь. Вскоре веселое пламя начало облизывать бока небольшого котла, в котором варилась каша. Запах от варева немедленно разнесся по округе и у меня заурчало в животе.

Посмотрев на это дело, я решил показаться перед ними, но перед этим вернулся к коню, оседлал его и, собрав свой небольшой скарб, не таясь, вернулся к поляне. Когда я вышел из леса баба от страха коротко вскрикнула и быстро спрятала детей за спину. Мужик резко встал и схватил, горящую палку, и подошел ближе к семье, стремясь защитить её от угрозы.

Я вытянул вперед руки в знак отсутствия угрозы и широко улыбнулся.

Не бойтесь, я не причиню вам вреда. Я просто хотел присесть к вашему костру и преломить с вами хлеб, а то в этих местах горячую еду добыть трудно, - сказал я и в подтверждение своих слов вынул саблю и положил её на землю, а затем достал из седельной сумки четвертинку хлеба.

Мои действия немного успокоили крестьян и я смог приблизится к ним. Мужик тем временем опустил горящую палку, а баба, хоть и продолжала прятать детей за спиной, делать это стала не столь настойчиво. Воспользовавшись этим дети выглянули из-за спины матери и со смешанным чувством страха и любопытства воззрились на меня.

Я подмигнул девчонке и состроил смешную рожицу. Она засмущалась и вновь спряталась за спину матери, но через мгновение вновь выглянула, задорно улыбаясь.

Тем временем я протянул четвертину хлеба отцу семейства. Он с опаской приблизился и осторожно взял хлеб. Затем он несколько мгновений раздумывал прежде чем отломил небольшой кусок и откусил от него, тем самым совершив, древний, как сама земля ритуал мира.

Можете отведать нашей каши, коли желаете, - сказал мужик и указал рукой на место у костра.

Я слегка кивнул в знак согласия и непременно воспользовался предложением. Мужик сел напротив меня, положил головешку обратно в костер и сказал жене с детьми последовать его примеру. Вскоре мы уже все сидели у огня, предвкушая скорый завтрак.

Вижу от ляхов бежите? - спросил я, когда мужик стал накладывать кашу в мою миску.

От них и от прочих лиходеев, - пробурчал крестьянин в ответ.

Говорят в округе не осталось ни одной целой деревни. А вы откуда будете?

Ниоткуда — от нашей деревни тоже одни головешки остались, - сказал мужик и как-то сумрачно посмотрел на меня, - Её казаки сожгли, - добавил он через мгновение.

Мне от его слов стало немного не по себе. Я понимал, что никакого отношения к сожжению его деревни не имею, но все же возможно мне приходилось стоять в одном строю с теми кто обидел людей, сидящих сейчас предо мной.

Да уж, времена нынче лихие. В тати да воры подались все кому не лень и крестьяне, и казаки, и дворяне, даже бояре по этой стезе пошли, - сказал я, стараясь продолжить разговор.

Эти-то первые воровством занялись и всех нас предали как агнцев на заклание, - с грустью сказал мужик и передал мне миску с кашей.

Каша была жидковата, но это всяко было лучше чем один хлеб с водой есть. Кроме того для жира я еще добавил в общий котел солонины, что сделало кашу гораздо вкуснее и это было видно по довольным лицам детей.

Ели мы молча, так что было слышно как вдалеке пели птицы. Они-то и предупредили нас об опасности. Когда я уже зализывал куском хлеба остатки каши на дне миски божьи птахи вдруг перестали петь, погрузив нас в полнейшую тишину. Я сразу насторожился, положил пустую миску на землю и пошел к торопецкому тракту. Крестьянин немного подумав последовал за мной следом, приказав жене собрать вещи в телегу.

Стараясь не шуметь я вышел к дороге и стал прислушиваться и вскоре уловил мерный топот копыт. Продолжая укрываться в лесу, я пошел навстречу приближающимся к нам всадникам. Выйдя к повороту дороги, от которого шел прямой путь шагов на триста я увидел тех кто ехал по тракту. От увиденного у меня сжалось все внутри, а на лбу мгновенно выступил пот. По дороге к нам ехали четверо всадников и у меня не было сомнения, что это лисовчики — на шее ехавшего первым коня висела в виде украшения человеческая голова.

Лисовчики ехали не спеша на уставших конях, настороженно оглядываясь по сторонам. Мне показалось, что они от кого-то бежали еще совсем недавно, а сейчас переводят дух. Заводных коней у них не было и вообще я впервые видел этих зверей столь загнанными. Обычно лисовчики стараются выглядеть браво, показывая свое превосходство над окружающими, восседая на рвущихся в бой жеребцах, имея с собой до трех заводных коней. Они всегда готовы к бою и ведут себя в нем неистово будто бы в них вселились бесы, хотя впрочем почему будто бы? Лисовчики по мнению многих и были бесами. Однако сейчас, что-то и кто-то заставил их ехать и оглядываться в страхе за свою жизнь. Но как бы то ни было они были для нас опасны даже в таком состоянии.

Вдруг ехавший впереди воин вскинул руку и показал в нашу сторону. От этого я припал к земле, но тут же встал обратно, поняв, что увидеть меня с дороги нельзя. Тогда на что показал лисовчик? Я повернул голову и выругал себя за беспечность — над лесом поднимался дым от костра. Поняв свою оплошность я побежал обратно и сразу столкнулся с крестьянином, который стоял за деревом.

Что там? - спросил он.

Лисовчики, четверо... - коротко ответил я.

Может отобьемся? - сказал мужик и поднял руку с топором.

Слишком опасно, - ответил я, - лучше уйти подальше.

Не дожидаясь ответа мужика я быстро пошел к костру. Баба с детьми уже успели за это время сложить в телегу весь нехитрый крестьянский скарб и сейчас впрягали лошадь. Когда я вышел на поляну все трое посмотрели на меня вопросительно, но я не стал им ничего говорить, а сразу прошел к своему коню, поднял саблю с земли и вернул её в ножны. Затем я достал пистоль из седельной сумки и стал заряжать его.

Вышедший за мной крестьянин все рассказал жене, ввергнув её в ужас. Затем он подошел к костру и затушил его, проклиная себя за то что разжег его.

С телегой мы далеко не уйдем, нужно её бросить и уходить лесом к Торопцу, - сказал я, зарядив пистоль.

А дети? Они далеко без телеги не уйдут, особенно мальчик, - возмутилась баба.

Я бегло взглянул на детей и поймал взгляд черных глаз полных страха. Обладала этим взглядом, маленькая девочка, крепко обнявшая младшего брата, который в свою очередь начал плакать. Эти два бездонных черных колодца в окружении длинных ресниц словно вывернули меня наизнанку и я не столько осознал сколько ощутил сердцем, что сделаю сейчас. Отвернувшись обратно к коню, я погладил его по шее и мысленно обратился к нему: - «Если выживу сегодня, назову тебя Ветер». Затем ни слова не говоря крестьянам взял коня за узду и повел к дороге.

Ты куда? - спросил меня мужик.

Пойду прогуляюсь, погода хорошая, солнце вон как светит, - сказал я в ответ, а потом добавил посмотрев мужику в глаза, - Как только все уляжется быстро езжайте к Торопцу, там говорят сейчас спокойно. - затем сделав два шага добавил, - Меня Демьян зовут, я казак из-под Калуги...

Я не стал ждать ответа от мужика, да его и не последовало. Быстро добравшись до тракта я сел на коня, проверил хорошо ли выходят сабля и кинжал из ножен, а следом взвел замок на пистоле и спрятал его за спиной. Затем тяжело вздохнул от тяжести взваленного на себя креста, посмотрел на безоблачное небо и перекрестился, ища помощи Его и защиты для себя и семьи крестьян. Закончив молитву я тронул коня и выехал навстречу лисовчикам, стараясь делать вид, что встретил старых товарищей после долгой разлуки.

## Глава 3

3 Глава


Я не сразу понял, что сказал казак и было хотел догнать его и садануть топором по спине, что бы он не выдал нас. Однако, посмотрев на его печально-возвышенный вид понял, что он имеет другой умысел. Подождав немного, когда казак скроется из виду, я осторожно последовал за ним, крепко взявшись за рукоятку топора, готовясь дорого продать свою жизнь.

Когда я вышел к дороге то увидел, что казак уже едет навстречу лисовчикам. Он встретил их как старых друзей и стал весело что-то рассказывать. Лисовчики так же дружелюбно отвечали ему, но все же вели себя настороженно, не убирая далеко рук от оружия.

От этого зрелища я до боли сжал рукоять топора, жалея, что не убил этого... Демьяна. Я стал корить себя, что поверил этому незнакомцу, расслабился, поведясь на обычай преломления хлеба. Однако, сейчас поздно было, что-то с этим делать, нужно торопиться назад и забирать Феклу с детьми и уходить лесом как можно далеко.

Только я собрался уходить как казак каким-то неуловимым движением выхватил кинжал и вонзил его шею ближайшему лисовчику, с которым до этого собирался поделится куском хлеба. Лях или кто он там схватился за горло и медленно начал оседать. Но казака это мало волновало — выхватив из-за спины пистоль он с грохотом разрядил его во второго лисовчика, а затем, не дожидаясь действий оставшихся в живых врагов погнал коня через поле прочь от дороги и от нас.

Только увидев это я понял замысел казака и мой гнев сменился на глубокую благодарность и даже братскую любовь к этому незнакомому человеку, решившему рискнуть жизнью ради нас, простых крестьян, которых он сегодня увидел впервые. Я как завороженный смотрел как казацкий конь словно ветер уносил своего седока прочь от преследовавших его врагов. Лисовчики же, нещадно стегая своих коней нагайками, старались догнать казака, но было видно, что у них это не получается и тогда они стали стрелять из луков. Я застонал когда увидел как одна стрела попала в спину моего спасителя, но он продолжил скакать, ничем не выдав своего ранения, продолжая отрываться от преследователей. Вскоре после этого казак скрылся из виду и я не мог видеть чем закончилось преследование.

Я подождал немного, пытаясь высмотреть еще, что-нибудь, а потом поспешил назад к нашему небольшому стану, вспомнив о наказе казака. Когда я вышел на поляну моя Бурка, добрая кобыла, уже была впряжена в телегу, в которой уже был уложен весь наш скарб.

Что там произошло? Куда уехал этот казак? - спросила меня Фекла как только я вышел на поляну.

Убил двоих лисовчиков, а остальных увел за собой, - ответил я.

Не может быть... - не веря моим словам, удивилась баба.

Может. Бога буду молить за него, но сейчас нам следует поспешать прочь от сюда, - сказал я и, взявшись за вожжи, повел Бурку с телегой через поляну на проселочную дорогу.

Фекла молча взяла детей за руки и пошла следом. Скоро мы вышли через просвет в лесу на дорогу, а оттуда на торопецкий тракт. Здесь мы увидели результат трудов казака: посреди дороги стоял конь с высушенной головой ребенка на шее, а рядом в дорожной колее лежал его седок с кинжалом в шее, украшенной ожерельем из ушей. Чуть поодаль стоял второй конь с уснувшим вечным сном хозяином в седле, на ремне которого я заметил кинжал с рукояткой кости и она была точно не коровья.

Завидев убитых лисовчиков, Фекла подхватила мальчонку на руки и закрыла ему глаза, боясь, что он снова расплачется. За девчонку она не беспокоилась та уже давно привыкла к виду мертвых. Проходя мимо убитого лисовчика, та остановилась на мгновение, внимательно посмотрела в его лицо, а затем плюнула на хладный труп и побежала догонять Феклу с братом.

Я же, проезжая мимо, высмотрел кошели у убитых и хотел было забрать их, но одернул себя, боясь представить каким путем попало к лисовчикам серебро. Вместо этого я хлестнул Бурку вожжами по крупу, что бы она пошла быстрее и вскоре мы минули место скоротечной схватки. Однако, замедлять ход я не стал, понимая, что выжившие лисовчики могут вернутся в любой момент.

Фекла, посади Савву в телегу, а то на руках ты его далеко не унесешь, а сам он идти будет медленно, - приказал я бабе.

Фекла послушно подошла к телеге и усадила в неё мальчонку, а затем взялась за борт, что бы легче было идти. Савва уселся на мешки с зерном и поглядел на сестру с беспокойством, ища её поддержки. Марья быстро подбежала к нему и взяла его за руку.

Посмотрев на это я обратился к Фекле:

Ты бы уже научилась Савву успокаивать, на звать же каждый раз Марью.

Да как ж его успокаивать если он каждый раз мамку зовет, а я ему кто? Никто... - печально сказала Фекла и погладила Савву по голове.

Я тяжело вздохнул от своего бессилия, признавая её правоту. Савва и Марья не были нашими детьми, да и сама Фекла мне не жена. Моя Настенька сейчас лежит в земле вместе с сыновьями в могилке, что я вырыл наскоро во дворе дома, точнее того, что от него осталось.

Нашу вольную деревню долго обходила беда стороной. Уж несколько лет великолукскую землю раздирали и грабили различные тати: то воровские люди придут, то царские, то ляхи, а один раз и свеи наведались. Однако, мы смотрели на это со стороны — нашу деревню спасало то, что мы жили вдали от дорог, но прошлой осенью беда добралась и до нас.

В тот злополучный день в начале сентября я с самого утра запряг Бурку в телегу и уехал на заимку в лесу. Восемь лет назад я нашел обширную поляну в лесу, расчистил её, вырубил лес вокруг и выкорчевал пни, а затем вспахал её. Я не был единственным в нашей деревне кто сделал заимку под посевы — этим делом занимались все кому было не лень работать, ведь царские подати платились с поля, а если мытарь[1]о поле не знает то и мыто не насчитает. Благодаря этой заимке мы с Настасьей пережили голод, не сказать, что ели от пуза, но и лебедой не питались. Вот и в черный день прошлой осенью я уехал на заимку — нужно было обмолоть зерно, что мы собрали на прошлой неделе. Настасья с детьми со мной не поехала — захворал младший сынок Васютка. Ах если бы я настоял... Но прошлого не воротишь.

Весь день я пробыл на заимке и сумел обмолоть шестьдесят пудов ржи. Я был доволен собой ведь мне удалось обмолоть почти половину всего урожая. Зерно я ссыпал в амбар, построенный мной здесь же в лесу, а следом под самый вечер поехал домой.

По дороге назад я еще издали почувствовал, что-то неладное: было непривычно тихо, а затем в носу защекотало от запаха гари. Я ускорился насколько позволяла дорога и подуставшая Бурка. Подъехав ближе я увидел сквозь листву деревьев, поднимающийся в небо дым. Тогда я бросил Бурку и что есть силы побежал в деревню, где застал догорающие остовы домов.

Я встал как вкопанный пытаясь осознать произошедшее. Поначалу мне подумалось, что произошел пожар и все деревенские сейчас скрываются где-то поблизости, но потом я заметил недалеко от леса Николку, старшего сына старосты. Он лежал в посреди вытоптанной травы лицом к земле, а из его спины чуть пониже шеи торчал обломок стрелы.

Не думая более не мгновения, я опрометью бросился к останкам своего дома. Когда я прибежал то стал раскидывать еще дымящиеся бревна в надежде расчистить вход в подпол, однако вскоре мои глаза уловили странные угли в углу дома близ печи. Подойдя ближе, я понял, что это... ноги мои подкосились и я пал на колени — предо мной лежали обгоревшие кости моей семьи.

Останки Настасьи лежали поверх Васютки и Ванютки, сыновей. Видно она до конца пыталась их защитить, но её усилия были тщетны. Я осторожно протянул руку и дотронулся до черепа Настасьи, и по моим щекам сами собой заструились слезы. Свет померк в моих глазах и я завыл, словно пытаясь выдохнуть ту боль, что легла сейчас на сердце.

Именно в этот момент в моей голове прозвучал вопрос: - «Кто?». И пораженное болью сердце, стало наполнятся гневом. Это предало мне сил, мои члены налились силой и я постепенно смог взять себя в руки.

Дальше я действовал словно смотря на себя со стороны. Я заставил себя встать и направил свое тело в лес к Бурке. Я привел её в деревню, достал лопату из телеги и выкопал могилу во дворе своего дома, сложив туда кости жены и детей. Следом, прочтя «Отче наш» я предал их прах земле и поставил крест из обугленных палок в изголовье могилы.

Было уже темно когда я закончил эту тяжкую для души работу. Я подошел к Бурке обнял её за шею и прошептал ей:

Теперь мы остались вдвоем.

И тут я увидел по среди дороги тень в образе женщины. Я отпрянул от Бурки и трижды перекрестился, но тень не исчезла, а наоборот стала приближаться.

Это ты Фрол? - спросила она.

Изыди! - крикнул я и вновь перекрестился.

Фрол это я, Фекла.

Я пристально посмотрел на тень и в неверном свете восходящего месяца признал жену нашего кузнеца. До конца не веря своим глазам, я пошел навстречу к ней и только когда оказался в трех шагах от нее убедился, что предо мной действительно Фекла.

Ты как здесь... Как ты выжила? Я думал, что все в деревне погибли, - спросил я.

Фекла не ответила мне, а сделав один неверный шаг рухнула на землю без чувств. Я подбежал к ней и попытался привести в чувство, но безуспешно. Тогда я взял её на руки и отнес к телеге и бережно уложил на днище. Затем я достал из мешка, что брал с собой на заимку зипун да рубаху. Рубаху я свернул и положил под голову Феклы, а зипуном укрыл её.

Тут Фекла залилась сильным кашлем, как будто сильно простудилась, но по всему было видно, что она надышалась дыма.

Фрол... кхе-кхе... Никита... кхе-кхе Они все погибли? - спросила она очнувшись, а затем вновь провалилась в забытьё.

Посмотрев на Феклу я понял, что моим планам заночевать на пепелище близ могилы семьи не суждено сбыться. Фекле нужен был отдых и не на досках телеги, а в доме. Единственное место, где она могла сейчас отдохнуть и прийти в себя была моя заимка и, не долго думая, я взялся за вожжи и направил Бурку в обратный путь к надежно сокрытому в лесу пахотному полю.

Путь до заимки занял у нас много времени. Дорогу туда я расчистил еще лет шесть назад, но она так и не стала прямоезжей и все так же оставалась просекой в лесу. Мне пришлось править Буркой в кромешной тьме, идя практически на ощупь, по едва заметным приметам находя повороты и загибы дороги.

На заимку мы приехали уже за полночь. Я бережно перенес Феклу в небольшой домик со стенами в две с половиной сажени. Внутри у меня был поставлен стол и три лавки вдоль стен, служившие как полагается еще и лежанками. Я положил Феклу на лавку, что была ближе всего к маленькой печурке, которую я сложил в прошлом году, намереваясь использовать дом зимой как охотничий.

Я разжег огонь в печи, а затем решил сварить сбитень на зверобое. Я достал из под лавки ведро и сходил за водой к ручью, что журчал недалеко в лесу. В доме у меня было два горшка и глубокая миска, в которой я заварил сбитень и дал выпить Фекле. Пила она с трудом, постоянно заливаясь кашлем, но все же выпила все и мне показалось, что ей слегка стало легче после этого.

Только убедившись в том, что Фекла не умрет сегодня ночью я выпряг Бурку и дал ей пить. Затем я отвел её к небольшой поляне, что была между лесом и пахотным полем, и оставил пастись.

Закончив со всеми делами я ощутил сильную усталость, но не в руках и ногах, а в душе. Я вернулся в дом, лег на лавку и попытался уснуть, но сон не шел. Как только я закрывал глаза то видел обугленные кости Настасьи и сыновей и тут же просыпался. Только под утро я провалился в короткое небытие, которое прервала проснувшаяся Фекла.

Где мы? - спросила она и раскашлялась.

У меня на заимке, - ответил я, садясь на лавку и пытаясь унять боль в голове, - Ты лучше скажи мне как тебе выжить удалось?

Фекла притронулась к голове, морщась от боли, затем она потрогала, туго смотанные косы и вопросительно посмотрела вокруг.

А где моя кичка?

Я тебя без неё повстречал вчера.

Наверное потеряла когда из хода вылазила, - с кашлем сказала Фекла, а затем прошлась рукой по воротушке и поневе[2], проверяя все ли на месте.

О каком ходе ты говоришь?

Фекла посмотрела на меня как-будто не понимает вопроса, но спустя несколько мгновений её взгляд прояснился и она ответила:

Никита, кхе, вырыл ход из подпола сажени на четыре. Муж говорил, что так еще его дед делал, кхе, дабы в случае пожара можно было спастись. Сам знаешь кузни постоянно горят и нужно быть к этому готовым. Кхе-кхе... Видать когда вылазила из хода кичку и потеряла. Не мудрено, я вообще плохо все помню. Помню, что средь бела дня, кхе, когда я поставила печься хлеб, на деревню налетели какие-то тати из казаков. Никита только завидел это бросился, кхе, к двери в дом и запер её снаружи, успев крикнуть, что бы я спустилась в подпол. Я испугалась, но тут же исполнила приказание мужа, а вскоре через доски пола я увидела, что дом горит. Тогда я, кхе, полезла по ходу, но не стала сразу вылазить, боялась, что тати меня увидят. Однако, кхе, вскоре подпол и ход стали наполнятся дымом, но я продолжала сидеть пока было возможно, а когда стало совсем невмоготу решила открыть крышку, закрывающую ход, но она не поддалась. Кхе-кхе... Дышать было уже совсем нечем и тогда я уперлась спиной в крышку и что есть мочи надавила. Последнее что помню, кхе, так это то, что крышка стала поддаваться, а затем блеснула тонкая полоска света. В себя пришла когда уже смеркалось: я лежала в поле и было очень трудно дышать. Кхе-кхе... Я покачиваясь встала и пошла к деревне, где и увидела тебя, а потом вновь ничего не помню.

Не мудрено, ты без чувств свалилась. Чудо что ты вообще жива, - сказал я и перекрестился.

Что делать-то теперь?

Вернусь в деревню и похороню всех кого смогу, - ответил я.

Хорошо, кхе, а дальше как?

Я покачал головой и ответил:

Не знаю, еще не думал. Сначала нужно предать земле убиенных, а уж потом буду думать как жить дальше.

Ты прав Фрол. Я с тобой пойду, помогу чем смогу, - сказала Фекла и попыталась встать, но силы тут же оставили её и она повалилась обратно на лавку, заливаясь безудержным кашлем.

Я бросился к ней и помог улечься на лавку. Затем я зачерпнул миской воды из ведра и дал Фекле напиться.

Я пойду в деревню один, а ты лежи и отдыхай, и даже думать забудь идти за мной, - строго сказал я.

Я рассчитывал услышать возражения, но Фекла лишь слабо кивнула, а через несколько мгновений уснула. Я поднял с пола зипун, упавший пока Фекла спала, и снова укрыл её им.

Оставив, свою гостью отдыхать я взял лопату с топором и пошел в деревню. Перед этим я конечно напоил Бурку и отвел на новое место пастись. Так же я достал из заплечного мешка пол краюхи подсохшего хлеба, который остался у меня со вчерашнего дня и, отрезав себе половину, вторую оставил Фекле.

С тягостным сердцем я шел в деревню, вспоминая жизнь, которая закончилась вчера днем. В памяти всплыл миг когда в первый раз увидел Настасью, когда отец привел меня в соседнюю деревню в дом своего старого друга знакомить меня с невестой. Всю дорогу я переживал и не находил себе места, пытаясь представить какая она, моя будущая жена. По словам отца выходило, что она самая красивая девка в деревне, но он мог и приукрасить, что бы я не артачился, а на самом деле все могло быть иначе. Вот я шел тогда и думал, что делать если невеста окажется не столь хороша собой, но сколько ни думал всё пришло к одному — против воли отца идти никак нельзя, на то есть заповедь Божья. Так что с тяжелым сердцем невольника чести зашел я в дом невесты и сложно описать словами как возликовала моя душа, когда предо мной предстала Настасья — во истину красивейшая девка из тех, что мне приходилось видеть раньше. Её тонкие черные брови коронами венчали два лазуревых глаза, стеснительно, смотрящих на меня из-под опущенных век, которые были подчеркнуты голубой лентой вплетенной в косу, опускающейся ниже пояса.

Потом мне вспомнилось как появился Ванютка, совсем маленький, крохотный. Отец, я помню, радовался больше всех рождению внука: все ходил за ним наверное даже больше Настасьи. Я же хоть и был этому рад почти не видел тогда сына, все работал в поле. Отец к тому времени уже сдал здоровьем и в поле работать не ходил, но зато взял на себя все домашнее хозяйство. Только осенью, после сбора урожая я ощутил себя отцом и стал больше времени сидеть с уже подросшим Ванюткой.

Последующие три года были неудачными: неурожаи и голод, отец совсем слег, а Настасья дважды рожала мертвых детей и чудом сама не померла, но Бог тогда миловал. Настасья тогда совсем с лица спала, все винила себя в том, что не могла выносить детей. Но на четвертый год у нас появился Васютка, настоящий богатырь был: пухленький розовощекий малыш. Рождение второго сына вернуло счастье в семью, которое было покинуло нас после смерти отца. В тот же год мне удалось купить козу, что сразу сказалось на здоровье и силе сыновей, да и Настасья словно сбросила несколько лет. Все это плыло у меня перед глазами пока я не вышел к нашей деревне, к её обгорелому трупу.

Я долго осматривал округу прежде чем решился выйти из леса и принялся за трудную работу. Первым я похоронил Николку, сына старосты, он лежал ближе всего к лесу. Затем я пошел в деревню, где начал отыскивать и предавать земле всех своих соседей. От Михала, старосты, и его семьи остались только кости. То же самое произошло с семьями Василия и Петра. Соседа Митрия, которому я помогал на его заимке (надо бы туда наведаться) я нашел в подполе, вместе с женой и детьми — они задохнулись от дыма. С ними пришлось потрудиться: достать из подпола детей и жену Митрия было не трудно, но сам он был на пол головы выше меня и вытащить его было очень сложно.

Последним я хоронил нашего кузнеца и мужа Феклы Никиту. Я нашел его в пяти шагах от сгоревшей кузни. Он был весь изрублен, так что было сложно его узнать, видно Никита здорово насолил татям. Причину столь суровой расправы я нашел тут же, в двух шагах лежал большой молот с засохшей кровью на темном железе. Видимо Никита дал бой перед смертью и сумел кого-то задеть из татей за что его и изрубили, но своей борьбой он дал возможность Фекле спастись.

Я хоронил его, испытывая большое уважение к нему, ведь только он из всей деревни сопротивлялся нападавшим. Но и без этого все его уважали, хотя приехал он с молодой женой к нам только в прошлом году. До этого нам всем приходилось ходить за пятнадцать верст в село, что бы подковать лошадей или починить серп. Чуть позже мы узнали, что Никита был еще и опытный мастер своего дела. Его дед и отец были кузнецами, так что Никита сызмальства учился своему делу, а когда вырос то, взяв с собой инструменты, пошел искать счастья в окрестных землях. Никита был вторым сыном, да к тому же в Великих Луках было уже достаточно мастеров кузнечного дела и на общем сходе было решено ему уйти или остаться в вечных подмастерьях. Он решил уйти и начал странствовать, работая помощником разных кузнецов в луцкой земле, набираясь опыта и зарабатывая денег для собственной кузни. Так он пространствовал два года пока не увидел в одной деревне свою будущую жену и решил осесть. И так вышло, что он выбрал нашу деревню для житья, хотя она и стоит вдали от дорог здесь было безопасно, что для Никиты было тогда важнее, а на пропитание и в наших местах можно заработать, коли не лениться. И вот сейчас я с горечью закапывал его истерзанное тело в неглубокой могиле, благодаря за мужество которое он оказал перед смертью. Затем я обошел дом кузнеца и нашел ход, которым спаслась Фекла. Рядом в траве я приметил кичку и взял её с собой.

Только закончив хоронить безвременно погибших, свою память, свою боль, я дал себе право отдохнуть и поесть. Я ел черствый хлеб, сидя на опушке леса, и с трудом глотал каждый кусок. Я очень хотел есть, ведь со вчерашнего дня в моем рту не было ни крошки, но я не хотел есть, ведь тот кусок хлеба, что был у меня в руках был испечен в моей печи, моего дома с вложенной в него любовью моей ненаглядной Настасьи. Я жевал эту любовь и корил себя за то, что не могу ответить, не могу отомстить. Я бичевал себя мыслями за свое бессилие перед злом и ненавидел за это. В голове промелькнула мысль о смерти, но нет, не дождетесь: именно моей смерти бы и хотели те тати, что уничтожили весь мой мир, так что теперь я просто должен жить — жить вопреки им.

С этой мыслью я поднялся, взял лопату с топором и пошел обратно к заимке. Когда я добрался до места то увидел как Фекла, тяжело дыша и останавливаясь каждые пять шагов, несет ведро воды Бурке. Я тут же бросился к ней на помощь и выхватил ведро полное воды у нее из рук.

Ты что ополоумела!? - крикнул я на Феклу.

Кобыла твоя ржать начала от жажды вот я и решила её напоить, - обессилившим голосом ответила она и закашляла.

Кобыла заржала... ничего бы с Буркой не случилось, я бы пришел и напоил её! Иди лучше в дом, отдыхай, а то не ровен час Богу душу отдашь! - гневался я на безрассудство бабы.

Фекла ничего не сказала в ответ и лишь коротко кивнув поплелась к дому. Я же быстро дошел до Бурки и без труда напоил её.

Вернувшись в дом я застал Феклу, сидящей за столом у единственного маленького оконца. Рядом с ней на столе я увидел горшок, над которым поднимался пар от свежеприготовленной завáрихи[3]и ложку.

Вот, откушай, сварила пока тебя не было, - устало сказала Фекла.

Ты зачем вообще из дому выходила? Тебе лежать надо и отдыхать. Не хватало мне еще и тебя хоронить! - отругал я её.

Не сердись, я и так все утро проспала, а когда проснулась то тебя негде не было. Я посидела немного, а потом пошла умылась в ручье и мне полегчало. Вернулась в дом, съела, оставленный тобой хлеб, а следом подумала, что больше то есть и не чего. Набрала ржи в амбаре, растолкла её да сварила завáриху, больше то все равно ничего нет, - ответила Фекла, - и вместо того что бы ругать меня ты лучше скажи, что делать дальше будем?

Я тяжело вздохнул и сел за стол. Взял ложку и зачерпнул ей в горшок. Завáриха оказалась густая, Фекла ржи не пожалел, и на вкус неплоха. Я съел три ложки, а затем посмотрел на Феклу, в глазах которой застыло ожидание ответа на свой вопрос.

Что делать дальше спрашиваешь? Жить... Жить как предки завещали. Жить вопреки желанию татей, что убили наших родных! - ответил я, смотря Фекле прямо в глаза.

Она отвела взгляд и посмотрела на свои руки, а затем тихо спросила:

Как Никита, ты его похоронил?

Да, я всех земле предал.

Надо будет навестить его могилку, - горько сказала Фекла, а потом неожиданно хихикнула и закашляла, - Никита сына всё хотел, а я никак зачать не могла, но теперь думаю хорошо, что дитё не родилось, а то не ровен час руки бы на себя сейчас наложила.

И думать забудь, грех это, - строго сказал я.

Фекла молча кивнула в знак согласия и смахнула народившуюся слезу.

Завтра продолжу рожь молотить, а ты на хозяйстве, глядишь зиму перезимуем, а там видно будет, - сказал я и продолжил есть завáриху.

На этом мы и порешили. Стали жить и работать вместе. Сентябрь тогда выдался сухим и теплым, и мы без труда собрали урожай, наготовили сена Бурке, да заготовили дров на зиму. Я несколько раз наведывался в деревню и забирал все, что могло пригодится и в первую очередь медный котелок, что был у старосты. У меня еще времени хватило поставить баню — вырыл небольшую землянку, да в ней печь поставил. В такой бане конечно не попарится, но вымыться можно.

Жизнь у нас с Феклой стала налаживаться, общий труд объединил нас, но не наши сердца, хоть и жили мы под одной крышей, но каждый на своей стороне. Так прошла зима, а весной мы решили попытать счастья и уйти на восток, подальше от войны. Нам было ясно, что рано или поздно нас найдут на заимке и тогда все труды пойдут прахом. Кроме того мы съели почти всю рожь, так что хочешь ни хочешь, а надо сниматься с насиженного места и уходить.

Дождавшись когда по весне взойдет молодая трава мы собрали весь свой нехитрый скарб, остатки ржи и поехали к луцкому тракту. Шли мы без каких-либо препятствий по разоренной войной земле, встречая на пути лишь сожженные деревни. Правда, в одной такой деревне мы повстречали Марью и Савву. Они вышли к нам когда мы проезжали мимо остова их деревни, чумазые и голодные. Одному Богу известно каким чудом им удалось выжить одним, среди безлюдной пустыни. Как потом выяснилось они жили в погребе, что остался от их дома, где старшая, Марья, умудрилась соорудила очаг. Ели припасы, оставшиеся в деревенских погребах и подполах. Однако, когда вышли к нам на встречу эти два грязных маленьких существа то были они очень голодны.

Фекла, не задавая никаких вопросов, сразу, как только увидала обездоленных детей, подхватила на руки Савву и отнесла в телегу. Марья послушно последовала за Феклой и сама залезла в телегу.

Я быстро сообразил, что детям нужно помыться и поесть, но оставаться посредь руин деревни было нельзя. Я взял вожжи и направил Бурку к лесу, где мы и укрылись. Затем я вернулся в деревню к уцелевшему колодцу и набрал полный котелок воды, да еще горшок в придачу. Когда вернулся Фекла уже сложила костер из сухих веток и тщетно пыталась развести огонь.

Дай ка я, - сказал я и отдал Фекле свою добычу, а затем занялся костром.

Уже через несколько минут над веселым пламенем грелась вода в котелке, а Фекла отмывала от грязи детей. Занятие это заняло у неё достаточно много времени, но труды Феклы не пропали даром: предо мной предстали двое маленьких детей восьми и пяти лет от роду, оба были светловолосыми и сероглазыми, но говорить с нами захотела только старшая Марья. Потом выяснилось, что младший из детей Савва вообще почти не говорит после того как увидел убитых родителей.

Марья нам поведала трагическую, но обыкновенную по нынешним временам историю. Осенью к ним в деревню приехали пятнадцать татей с большой добычей, награбленной из окрестных селений. Но тати не стали грабить их дома, а решили остановиться так как в их отряде был сильно раненный товарищ.

Тати говорили, что его какой-то кузнец молотом ударил и сейчас ему плохо. Они заняли все дома, а нам пришлось переселится в бани. Так мы и жили до конца зимы, хотя зашибленный тать и помер в начале октября. Тати вели себя сносно, особо никого не трогали, только отобрали всю еду и делились ей весьма неохотно. Мамка с тятькой за ними убирали и вели хозяйство, за что и получали от татей зерно. Правда тятька сумел припрятать соленья, да сушенные грибы, но мы их не ели, берегли про запас. Тати об этом не знали иначе бы все отобрали. И вот когда дни стали заметно длиннее, потеплело и началась капель, тати неожиданно засобирались в дорогу. Тятька сразу заподозрил, что-то неладное, а может услыхал чего о татей и отправил нас с мамкой в лес переждать несколько дней. Там мы просидели два дня и посидеть бы еще, но мамка не выдержала и решила сходить домой проведать тятьку. Больше мы её живой не видели: тати перед уходом всех в деревне убили и дома спалили. Савва после этого как немой стал, только иногда спросонья мамку зовет да поесть просит.

Все это Марья рассказывала пока ела ржаную похлебку (кашу Фекла варить побоялась, опасаясь навредить давно оголодавшим детям). Савва, глядевший все это время на нас с осторожностью, стараясь держатся поближе к сестре, с каждой ложкой похлебки оттаивал, а под конец даже попросился на руки к Фекле после чего заснул. Марья тоже вскоре начала клевать носом и тогда я положил её в телегу. Рядом Фекла уложила Савву, а потом укрыла обоих детей покрывалом, сшитым из старых мешков.

С этого дня мы продолжили путь вместе и все было благополучно. Да и сейчас если подумать все обошлось благодаря храбрости незнакомого нам казака. Дальнейшее зависит только от нас: нужно как можно быстрее уехать подальше от этого места.

Я стал подгонять Бурку и она припустилась бегом, так что телега стала подпрыгивать на каждом дорожном ухабе. Долго конечно так бежать было нельзя, но все же нам удалось уйти на шесть верст прежде чем я притормозил Бурку.

Дальше мы продолжили путь шагом, но я постоянно оглядывался, опасаясь увидеть товарищей тех татей, что казак назвал лисовчиками и не зря: спустя двенадцать верст мы увидели на поляне у дороги перекопанную землю как у могилы, а рядом множество следов среди которых нашлись бурые пятна засохшей крови. По всему было видно, что здесь произошла стычка, но кто в ней участвовал и кто победил было непонятно. Я стал искать место куда бы свернуть с дороги, но в этот момент из леса вышел воин с луком в руке и пошел к нам, дав знак рукой оставаться на месте.

Вы кто такие будете? - спросил он когда подошел ближе и внимательно осмотрел нас.

Крестьяне мы, лучане, от ляхов и татей спасаемся, - ответил я и поклонился, предварительно сняв шапку с головы.

То что вы крестьяне я и так вижу, а что вы с собой везете?

Рожь три пуда, да утварь всякую.

Понятно... - сказал воин и бегло осмотрел содержимое телеги, - Ладно, некогда с вами возится, езжайте, дальше будет деревня, там у нас сотник сидит, он вас обо всем и расспросит подробнее.

Сказав это он отошел в сторону пропуская нас вперед. Я надел шапку и тронул Бурку, стараясь не гневить воина.

Через пятьдесят шагов от нас дорога входила в лес в котором мы увидели два десятка вооруженных до зубов воинов. Они все внимательно смотрели на нас, без злобы и с любопытством, а один даже весело подмигнул Марье, засмущав её. Однако, не смотря на благожелательные взгляды, я все же решил поскорее проехать дальше.

Миновав небольшой лес, в котором укрылся отряд воинов, мы вышли к большой деревне, вокруг которой стояли заросшие травой пашни, однако сама деревня была целехонькая. Это была первая не сожженная деревня за все время нашего пути и выглядела она умиротворенно если конечно не считать табун боевых коней, пасшийся неподалеку. Из печных труб валил дым, пахло свежевыпеченным хлебом, а по улице беспечно ходили люди, правда были там только мужчины, одетые в тегиляи.

Завидев нас двое воинов в зеленых тегиляях остановились и посмотрели куда-то за ниши спины. Я обернулся и увидел лучника, который подмигивал Марье, машущего своим товарищам в деревне, оповещая их, о том, что мы не опасны.

Когда мы вошли в деревню один из воинов с рыжей бородой в синем тегиляя, шапке с беличьим мехом и поношенных сапогах, остановил нас.

Кто такие? - спросил он.

Я смиренно повторил все то же самое, что сказал первому воину с луком, на что рыжебородый коротко кивнул и повел нас за собой. Он привел нас к самому большому дому в деревне и позвал сотника.

Сотник чернобородый, коренастый, широкоплечий воин, одетый в желтый тегиляй, под низ которого была надета кольчуга с длинными рукавами. Голову сотника венчала шапка на волчьем меху с двумя вороньими перьями. Он окинул нас взглядом и позвал своих боевых холопов, коих у него оказалось целых два, что говорило о его достатке больше чем одежда. Холопы без лишних слов стали обыскивать нашу телегу: они проверили все мешки, не постеснявшись залезть в них по самые плечи, внимательно осмотрели мой топор и даже осмотрели днище телеги в поисках второго дна. Лишь только убедившись, что ничего плохого мы не везем сотник соизволил к нам обратится:

Значит вы лучане? От ляхов бежите? Это правильно — от них ничего доброго нам видеть пока не приходилось. Деревня ваша небось сожжена?

Да милсдарь, - коротко ответил я и быстро два раза кивнул головой.

В Торопец бежите?

А куда ж теперь нынче сиротам податься, говорят там спокойней, - смиренно ответил я.

Спокойней, но не спокойно. Кругом враги: с запада ляхи нападают, на востоке бояре-воры вокруг Москвы засели, с севера свеи на Великий Новгород ножи точат, а на юге вообще не понятно, что делается, лишь бы татары в набег не пошли. Правда ходят слухи ходят, что князь Пожарский Зарайск от воров отбил, да Прокопий Ляпунов Пронск занял и со многими людьми на Москву пошел, но пока не ясно, что они делать дальше собираются. Одно хорошо — ляхов бьют, а значит и нам помогают, - с горящими глазами сказал сотник.

Жалко только что Семен Васильевич[4]нашу рать под Ростов увел, а то бы мы по ляхам ударили, - добавил воин в зеленом тегиляе.

Ты поменьше помелом своим мели! Ляхи прознают, что под Торопцом лишь малая рать осталась спасибо тебе скажут! - прикрикнул на воина сотник и тот понуро отошел в сторону.

А вы лучше езжайте дальше, может найдете где-нибудь кров, люди у нас добрые, - сказал сотник нам и указал рукой на восток.

Я с Феклой низко поклонились и поспешили продолжить свой путь, но неожиданно для самого себя остановился и рассказал сотнику о казаке Демьяне, что спас нам сегодня утром жизнь.

Добрый наверное воин этот казак, - сказал сотник и обратился к одному из своих послужильцев, - сбегай к Петру, пусть со своим десятком на юг съездит да посмотрит там, что да как, может свидится с теми ляхами.

Послуживец в сером тегиляе коротко кивнул и выбежал со двора и вскоре из деревни выехали восемь конных воинов, а мы, посмотрев немного на это действо, продолжили свой путь.

После встречи с торопецкими воинами идти по дороге стало спокойней и мы теперь, не торопясь ехали вперед, надеясь найти ночлег в ближайшей деревне. Однако, оказалось, что следующая деревня покинута жителями и две последующие тоже. Только к вечеру мы добрались до большого села в пятьдесят дворов с церковью, расположенной на близлежащем холме.

С надеждой на помощь мы постучались в ближайший к дороге двор. Нам долго никто не отвечал, а потом вышел чернобородый мужик с проседью в бороде.

Кто такие? - строго спросил он, не открывая калитку, ведущую во двор.

Я коротко рассказал нашу историю и попросил ночлега, хотя бы в сарае. На нашу просьбу мужик лишь недовольно ухмыльнулся, достал топор и настойчиво пожелал нам удачи найти ночлег в другом доме.

Делать нечего и мы пошли дальше. За вечер нам удалось обойти еще шесть дворов, но везде получили отказ. Однако, в последнем доме вместе с хозяином вышла и хозяйка, которая и посоветовала зайти в дом попа.

Извините нас, но вам никто здесь ночлега не даст, чужих у нас не любят. Сами знаете, что творится по всей земле — веры ни в кого нет. А вот отец Серафим вас примет, он один в селе продолжает помогать обездоленным. Идите к нему, он поможет, - сказала хозяйка и указала на дом священника, стоящий дальше всех на восток.

Я поблагодарил её за совет и пошел к указанному двору. Уже в сгущающихся сумерках мы постучали калитку забора, окружающего дом попа. Долго ждать не пришлось, отец Серафим, молодой священник, вышел к нам и без лишних раздумий пустил нас к себе.

Заходите, заходите скорее, устали небось с дороги? - ласково проговорил поп, пропуская нас в дом.

Дом надо сказать был самый обыкновенный: изба на три сажени, сарай да баня. Хозяйства я никакого у него не заметил, что объяснялось очень просто — поп был неженатый.

Проходите, у меня тесновато, но ничего, поместимся, - сказал отец Серафим, помогая занести наши вещи в избу.

В избе был полумрак, рассеивающийся огнем лучины, стоящей на столе, напротив которого была небольшая, но добротная печь с полатями. Вдоль стены под окном была еще лавка, подготовленная для ночлега отцом Серафимом. Вот и все убранство если не считать полки, на которой разместилось несколько мисок с ложками, да берестяные коробы с разной утварью и небольшая икона Господа нашего Иисуса Христа.

Спасибо за кров отче, извините, что стесняем вас, - поблагодарил я попа и поклонился ему и только после этого трижды перекрестился на икону.

Вы вовсе не стесняете меня: живу я один да и как мне слуге Божьему оставить без приюта нуждающихся. Ведь как сказано в Священном писании: «Дай ему щедро и сделай это без злобы в сердце...», - ответил отец Серафим, - Вот только у меня нечего вам дать поесть, повечерня уже прошла, но я сейчас разведу огонь в печи да поставлю кашу вариться.

Не нужно отче, я сама у печи похлопочу, - быстро проговорила Фекла у меня из-за плеча и тут же пошла разжигать огонь на еще не остывших с вечера углях.

Спасибо дочь моя, - поблагодарил отец Серафим Феклу, а затем обратился ко мне, - А мы в таком разе затопим баньку, давно небось не мылись?

Я с благодарностью посмотрел на священника и снова поклонился.

Да перестань сын мой поклоны бить, толку от них никакого, пойдем лучше воды в баню натаскаем, - с легкой укоризной сказал отец Серафим и вышел из избы, поманив меня за собой.

Во дворе поп дал мне ведро и мы вместе пошли к колодцу, что стоял в середине села. Шли молча, я не знал, что о чем говорить с человеком встретившим нас, незваных гостей, как старых друзей. И тут я поймал себя на мысли, что даже не представился отцу Серафиму. Я извинился перед ним и назвал свое имя, а следом не заметил как рассказал и всё, что произошло за последние полгода.

Во грехе с Феклой живешь? - строго спросил отец Серафим, опуская ведро в колодец, ловко управляясь с журавлем.

Нет отче, мы просто живем вместе, но греха между нами нет, - ответил я, помогая поставить полное ведро воды на землю.

С одной стороны это хорошо сын мой, но с другой — ты уже принял на себя крест отца семейства. Хоть и не венчан ты с Феклой и не живешь с ней как с женой, но все же она тебе уже не чужая. Да и дети — кроме вас им не на кого надеяться и для них вы сейчас как мамка с тятькой.

Наверное вы правы отче, но я не могу смотреть на Феклу как на жену, все моя Настасья с сыновьями мерещится.

Это от того, что не упокоены они. Завтра же панихиду по ним справлю и ты на ней будь, я тебя затем исповедаю, увидишь как на душе легче станет, - твердо сказал отец Серафим и поднял второе ведро из колодца.

Назад мы шли молча: я обдумывал сказанное отцом Серафимом, а он в свою очередь давал мне такую возможность.

«С одной стороны, - думал я, - поп прав, ведь я действительно при Фекле с детьми как отец, но с другой как мне женится, ведь у меня нет ни дома ни земли для него, как отвечать за семью когда не знаешь, что будет завтра, будешь ли жив или мертв. Одно дело заботится о людях когда они тебе чужие, можно со спокойной душой их оставить, но после венчания это будет тяжелым грехом, сродни убийству».

Так думал я и никак не мог прийти к верному решению, когда мы вернулись в дом священника и начали топить баню. Двух ведер воды правда оказалось мало и мне еще дважды пришлось сходить к колодцу, но зато впервые за долгое время я по настоящему вымылся, а следом поел наваристую гороховую кашу. Все это вместе привело меня в благостное состояние и тяжесть креста отца семейства стала казаться не столь уж и большой. С такими мыслями я и уснул прямо за столом.

Я проснулся от сильного толчка в плечо.

Не гоже за столом спать сын мой, - строго, но без злобы сказал отец Серафим, - Ложись ка лучше на полати, дети там уже спят.

Извинившись перед попом, я поднялся и на неверных ногах взобрался на полати, прогретые печным жаром, и тут же снова провалился в сон.

Отец же Серафим, тем временем, забрав книгу пошел в церковь, служить по его словам самую главную нынче службу — полуночницу, посвященную второму пришествию Христа. Нет он не думал, что пришло время Судного дня и наступило время великой битвы добра со злом. Он верил в людей и любовь в их сердцах, а так же в надежду, которая по его мнению и была скрыта в словах Полуночницы. Именно по этому он поехал так далеко от своего дома в Великом Новгороде и сам попросил митрополита Исидора направить на столь трудную работу, грозящую возможной гибелью. Митрополит понял его помыслы и согласился, направив Серафима в отдаленную церковь на самом краю борющегося с захватчиками русского мира. И вот теперь он без устали трудился над тем, что бы вселить надежду в людей на избавление от напасти. Было сложно, прихожане закрылись в своих домах как в раковинах и отказывают в помощи нуждающимся, отказываются объединится ради общего дела, однако отец Серафим видел в них любовь, а значит и труды его должны были дать свои плоды.

Тем временем я пребывал в забытьи беспечного сна, которое было прервано Феклой. Она тихонько разбудила меня и смущенно посмотрела, не решаясь задать вопрос, терзающий её душу.

Что случилось? - с раздражением спросил я.

С тобой отец Серафим говорил о венчании? - выпалила она после тяжелого вздоха.

Говорил... - с сомнением сказал я, - И с тобой видать тоже?

Да, - смущенно ответил Фекла, - И что ты про это думаешь?

Думаю, что не ко времени это, живыми бы остаться, - строго ответил я.

Верно говоришь, я тоже так думаю, - сказала Фекла, но в голосе её я уловил разочарование.

Мне хотелось спросить её об этом, но тут до нашего слуха донесся отчетливый звук копыт коня, несущегося по сельской улице. Этот звук быстро приблизился, а затем столь же стремительно удалился.

Наученные жизнью мы с Феклой хотели уже одеваться, будить детей и бежать, но последовавшая за звуком мчащегося коня тишина нас немного успокоила.

Видать гонец какой-то проскакал, - сказал я.

Фекла согласилась со мной, но страх нас не покинул и всю оставшуюся ночь мы не сомкнули глаз. Даже возвратившийся с полуночной службы отец Серафим не успокоил наши сердца, хотя он и заверил, что в селе все спокойно и опасности никакой нет.

Так больше и не легши спать, мы с первыми петухами принялись за работу по хозяйству. Фекла занялась готовкой завтрака, а я пошел кормить Бурку. После этого я с отцом Серафимом пошел в церковь помочь ему с утреней. В награду он разрешил мне ударить в церковный колокол, пробуждая ото сна все село, начиная новый день.

После утреней службы отец Серафим как и обещал устроил панихиду по убиенным в моей деревне. Следом он опять стал убеждать меня венчаться с Феклой, но я твердо отказал, чем омрачил попа. Однако, более к своим словам он не возвернулся, попросив лишь остаться нас в гостях на несколько дней. Я с радостью согласился, рассчитывая накопить сил перед для продолжения пути, но все вышло не так.

Гонец, проскакавший ночью, нес в своей сумке грамоту, в которой чернобородый сотник, с которым мы вчера встречались, отписал в Торопец о приближении со стороны Невеля отряда ляхов в две сотни сабель. И не успело посереть небо в преддверии рассвета как из-под города вышла оборонная рать. Шла она споро, торопясь выйти на ничейную землю и после полудня мы увидели её стяг в окружении клубов пыли, поднятых сотнями ног.

Слух о приближении отряда из Торопца мгновенно облетел все село и все жители, побросав свои дела выбежали и встали вдоль дороги. Отец Серафим не был исключением, только он в отличии от других успел взять икону Николы Угодника и Напрестольным крест для благословения, по его словам, святого воинства, избавителей нас от бесов запада.

Первым к селу подъехал передовой десяток отряда, ехавший на сто шагов впереди основной рати. Воины разъезда как один сняли шапки когда увидели отца Серафима и с благодарностью приняли благословение. Правда с коней они слезать не стали, торопясь на встречу врагу.

Не успел разъезд проехать село, принимая благие напутствования от жителей, когда подъехал основной отряд во главе с молодым, но суровым головой. Он молча ехал впереди своего отряда, облаченный в добротный достпех, состоящий из кольчуги и одетого поверх неё тегиляя полностью обшитого железными пластинами.

Это же сам Тарбеев! - восхитился один мужик.

Видать дело серьезное, а который из Тарбеевых их же двое? - спросил щурясь другой, силясь разглядеть голову отряда.

Кажись Арсений Кириллович[5]... да, точно, Арсений — он повыше будет своего брата, - ответил первый мужик.

Ну он то точно ляхов сюда не пустит! - сказал кто-то из толпы и его поддержали одобрительные возгласы.

По этому было не удивительно, что подъехавшего Арсения Кирилловича встретили ликованием и пожеланиями скорой победы. Сам голова при этом продолжал ехать как ехал, не обращая внимание на возгласы толпы, лишь только в глазах его загорелся огонь. Остановился Арсений Кириллович только рядом с отцом Серафимом, снял бобровую шапку с головы и принял благословение, приложившись устами к святому распятию. Однако, на предложение попа провести общее богослужение для всего отряда дал отказ, продолжив свой путь на ратное поле.

Вслед за своим головой в село въехала конная дворянская сотня. Восемь десятков воинов, молодых и не очень, молча обнажили свои бритые головы перед святым распятием, думая о предстоящей сечи из которой возможно не суждено вернутся назад, однако, вид при этом они старались держать бравый.

За конной сотней шли стрельцы: пикинеры, бердышники и пищальщики. При этом в кафтанах были только воины с пищалями, а остальные были одеты в простые домотканые рубахи как и я сам. Со стороны было сложно поверить, что эти собранные со всей торопецкой земли лапотные крестьяне были опытными воинами, не раз бившими врага. Глядя на них начинаешь задумываться о силе таящейся в руках простого мужика, взявшего в руки оружие и поставленного в единый строй.

За стрельцами ехали четыре телеги с двумя пушками и пороховым зельем для них. Сопровождавшие их пушкари были молчаливы и угрюмы от усталости. Видать им не раз за сегодняшний день приходилось помогать коням тащить свой нелегкий груз. Им видимо не помогали возницы ехавших следом возов с припасами под защитой конного десятка.

После прохода отряда Тарбеева народ еще долго не расходился и обсуждал увиденное. По большей части селяне решили, что такая рать легко остановит ляхов, лишь бы сюда не двинулось большое войско от которого могут защитить только стены Торопца. Однако отряд Тарбеева мог достаточно долго сдерживать даже большое войско, что могло дать людям время спастись за крепкими стенами древней твердыни.

Успокоенные своими измышлениями селяне стали расходится по делам, коих начавшимся летом было много. Мы с Феклой и детьми так же пошли в дом, а отец Серафим на службу в церковь.

Остаток дня и ночь прошли как обычно, как будто и не было прохода торопецкий воинов через село. Все было тихо и ничего не говорило о приближающейся беде, только утром следующего дня за час до обедни по округе разнесся звук грома. День был солнечный и всех насторожил этот звук, вскоре после которого последовал еще один, а затем еще и еще. Селяне никогда раньше не слышали как стреляют из пушек, но как то все поняли, что это именно они. Не сговариваясь все жители села побросали свои дела и стали собираться вокруг церкви, крепясь духом в молитве, прося милости у Господа.

Отец Серафим встал перед входом в церковь и, держа в руках Напрестольный крест, стал читать молитвы: сначала Иисусову, следом Божьей Матери Заступнице, а потоп провел весь канон Ангелу Грозному воеводе. Сей канон вселил в наши сердца сначала страх перед смертью, а затем словно переродясь мы почувствовали силу, проникшую в самое сердце.

Тем временем в пяти верстах от нас шла сеча. Отряд Арсения Тарбеева соединившись с дозорной сотней крепко встали на холме близ пустой деревни. Все было сделано как надо: окопали пушки на вершине холма, поставили перед ними строй стрельцов. С боков стрельцов защищали свежесрубленные рогатины, но намеренно был оставлен зазор между войском и лесом, в котором в засаде встали конные сотни.

Не в первый раз приходилось торопецким воинам защищать свою землю от набегов врага, обучены были не хуже немецких наймитов, хотя еще три года назад они были простыми пахарями и ремесленниками. Дорого далась эта наука, каждый третий сложил голову на пути познания, но сейчас не было в строю торопчан малодушных и неуверенных в себе воинов, и теперь они спокойно ждали появления врага и ляхи не заставили себя ждать.

Они появились как и ожидалось поздним утром. Им не понравился вид на поле у деревни, грозящий смертью, но шляхетская гордость и честь не позволила им развернутся и показать спину крестьянам. Тогда они построились для боя, а дальше все пошло как и задумал Арсений Кириллович: ляхи сначала ударили по стрельцам, но только для отвода глаз, а основными силами тем временем попыталась атаковать открытый бок отряда. Тут то бой закончился: удар двух дворянских сотен смели ляхов, перебив не менее половины их воинов, заставив остальных бежать без оглядки. Однако, в суматохе боя был упущен небольшой отряд ляхов, отделившийся от основных сил и ушедший дальше на восток. И вот во время общей молитвы к селу вышли пятнадцать вражеских воинов, бегущих от гибели к легкой наживе.

По толпе молящихся вокруг церкви разнесся полных страха бабский крик. Селяне замерли, смотря в сторону врага, а потом не сговариваясь, начали разбегаться кто куда. Напрасно отец Серафим пытался вразумить людей, его никто не слушал и каждый был занят сейчас спасением своей собственной жизни.

Я в это время сидел на колоколенке и наблюдал за разбегающейся толпой сверху. Мне так же хорошо было видно, что ляхов было мало и кони у них были уставшие. Было понятно, что сейчас они не способны по настоящему биться, но объятые страхом крестьяне были для них не противником, а легкой добычей которую можно брать хоть голыми руками. Смотря на них я обозлился на селян, за из безумие и не желание внять голосу разума, раздающегося изо рта отца Серафима. Тогда я сделал то единственное, что мог сейчас и со всей силы дернул за язык колокола, пробуждая голос набата.

Частый и грозный колокольный звон остановил бегущих, не всех, но многих. Они вновь собрались у входа в церковь и наконец услышали слова отца Серафима, призывающего к единению в час испытания и борьбе с бесовским злом.

Берите дети мои в руки свои все, что может разить врага и защитите свои дома, семьи и душу, которую хотят погрузить во мрак эти еретики! Идите дети мои и не бойтесь смерти ибо дело ваше свято!

Такими словами закончил свою речь отец Серафим и все мужики, слушавшие его, тут же ринулись в село, ища там орудия для борьбы. Я то же побежал с ними, во дворе поповского дома схватил первое, что увидел — колун, и с ним вышел на улицу, по которой уже ехали враги.

Ляхи, видевшие разбегавшихся в страхе селян, ехали без опаски, примечая богатые дома: шестеро зашли к старосте, а еще пятеро к кузне. На улице же осталось всего четверо врагов, которых я и увидел, выйдя со двора. Увидев меня, первый из четырех ляхов усмехнулся, выхватил саблю из ножен и поскакал в атаку. Я крепко взялся за топорище, надеясь упредить удар врага. Мне не было сейчас страшно за свою жизнь, гнев и обида за погибшую семью полностью захватили моё сердце и помрачили ум, в котором как набат звучали слова: - «ударь, ударь и убей».

Тем временем лях несся на меня, намереваясь разрубить одним точным ударом и возможно у него бы получилось, но неожиданно для него из ближнего двора выскочил сосед и ударил вилами, пропоров бедро, из которого струей хлынула кровь. Лях взвыл от боли и осадил коня, напрочь забыв о моем существовании, а я нет. Подбежав к ляху, пытавшемуся рукой зажать рану, я со всей силы рубанул его колуном чуть по ниже спины. Раздался глухой хруст и лях, охнув, упал на шею коня. Затем я еще несколько раз ударил его, дробя и круша кости пока он не испустил дух.

Трое его товарищей, наблюдавших за этим со стороны, оцепенели от неожиданности произошедшего, но не на долго. Выхватив сабли они с воинственным кличем поскакали на нас, однако из соседних дворов начали выбегать селяне, вдохновленные призванием отца Серафима и не щадя себя стали бить врага. Какими бы ни были ляхи мастерами сабельного боя, но против двух десятков вооруженных крестьян устоять не могли и вскоре все трое лежали бездыханными на земле, а мы как завороженные смотрели на них, не веря, что своими руками побили опытных воинов.

- К старосте мужики! Там еще ляхи! - крикнул один из мужиков и мы все опрометью побежали во двор к старосте села.

Там нам пришлось биться с уже приготовившимся к бою врагом: ляхи поняли, что идет все не по плану и успели засесть в доме, приготовились дорого продать свои жизни. Возможно им даже удалось бы отбиться и даже вырваться из села, но ляхи в пылу грабежа оставили во дворе своих коней с пристегнутыми к седлам сагайдаками, а в доме от сабли толку мало. Без сопротивления мы подошли к дому, а затем ворвались в него, держа перед собой деревянные вилы. Орудуя этими нехитрым инструментом нам удалось зажать ляхов в углу горницы, но тут выяснилось, что пробить их тегиляи мы не можем, а подойти и ударить топорами не позволял враг.

Наступила минута затишья когда обе стороны думали, что делать. Прервалась она неожиданно: один из соседей отца Серафима издал крик и со всей силыбросил свой топор в ляхов. Раздался глухой удар и один из врагов, храпя, осел на пол, держась за грудь, а из его рта потекла струйка крови. Видя успех товарища все кто имел топоры, в том числе и я, начали кидать их по очереди во врага и вскоре все шестеро ляхов лежали на полу дома старосты с раздробленными костями, а мы в неистовстве добивали их, отправляя на суд Божий.

Закончив с домом старосты мы пошли к кузнецу, но там застали других селян, улыбающихся над бездыханными телами поверженных врагов. Мы встретились с ними и, посмотрев на проделанную работу, залились раскатистым смехом. Все начали обниматься и поздравлять друг друга с победой. Ни до ни после я не видел столь большого единения людей, которые стали словно одной семьей. Мне даже подумалось: не этого ли хотел и добивался отец Серафим, единения людей перед общей бедой. Именно в этот момент я решил прислушаться к словам попа и обвенчаться с Феклой.

Весть о нашей победе быстро разнеслась и вскоре из леса стали возвращаться, прятавшиеся там жители. Все наперебой обсуждали произошедшее, расспрашивая всех героев прошедшего боя. Я множество раз рассказал о том, что делал и мне это стало надоедать, но расспросов меньше не становилось.

Мне потребовалось приложить усилия, что бы вырваться из окруживших меня людей и пойти на поиски Феклы с детьми. Нашел я их в доме отца Серафима: в отличии от остальных селян Фекла не стала бегать по селу, расспрашивая о произошедшем, вместо этого она спокойно вернулась в дом, разожгла огонь в печи и поставила варится кашу. Она повела себя так, как будто ничего серьезного не произошло и ворвавшиеся в село ляхи её нисколько не волновали. Однако, стоило мне войти в избу, как её спокойствие рухнуло. Она оценивающе посмотрела на меня и сказала одно лишь слово: - Жив!? А затем обессиленно села на скамью и, закрыв лицо руками, заплакала.

Я уставился на неё, не зная что делать, а вот Марья сообразила быстро. Она стремглав спустилась с полатей, где играла с Саввой, обняла за шею Феклу и стала утешать. Чуть погодя к утешению Феклы, посмотрев на сестру, присоединился и Савва, лишь я один стоял и глупо смотрел на происходящее, не в силах найти слова.

Ну что ты разревелась? Жив я, что со мной сделается? - наконец вымолвил я.

Фекла тут же остановила свои слезы, серьезно посмотрела на меня и с обидой сказала:

Дурак!

Затем она поцеловала детей, заверив их, что больше плакать не будет и встала обратно к печи готовить обед.

Я знал, что сказал не те слова, но других у меня не было. Понимая свою вину я подошел к Фекле и попытался извиниться, но все мои попытки разбились о стену женской обиды.

Не зная, что делать дальше, я вышел во двор и стал колоть дрова. Работал я тем же колуном, что и дрался с ляхами, и с не меньшим остервенением, как будто поленья были моими смертельными врагами. Я вкладывал в каждый удар всю злость, что испытывал на самого себя за глупость.

В таком состоянии и застал меня отец Серафим, вернувшийся домой, после того как переговорил со старостой села. Вдвоем они решили, что ляхов хоронить будут у леса в небольшом овраге, подальше от церкви, а добычу которую сняли с них поделить поровну между дворами, да бы не обидеть кого. Храбрецов же, которые бились с врагом староста решил наградить, собрав серебро со всего села, и преподнести их как дар от всех жителей.

Что ты с такой силой дрова рубишь, сын мой, поленья аж по всему двору разлетелись? - спросил меня отец Серафим, закрывая за собой калитку.

Они с Феклой поссорились отче, да глупо, как малые дети, - опередила меня в ответе Марья.

Я удивленно посмотрел на неё, не ожидая, что она стоит здесь. А оказывается она уже давно стояла здесь и смотрела на меня.

Ты не по годам умна, Марья, хотя с такой жизнью это не удивительно, - сказал отец Серафим и погладил Марью по голове, - Иди в избу, мне нужно с Федором поговорить.

Марья послушно ушла, а отец Серафим стал выпытывать у меня, что произошло. Я как смог рассказал все, что произошло, чем кажется позабавил попа.

А главное, я хотел сказать ей, что готов венчаться с ней, но сейчас даже не знаю как к ней подступиться, - закончил я.

Не переживай сын мой, я с Феклой переговорю, думаю она не откажет. Да и как можно отказать такому храбрецу как ты? Я ведь уже наслышан о твоих делах в защите от еретиков села, - сказал отец Серафим и пошел было в избу, но, сделав шаг остановился и рассмеялся, - Много раз молодых венчал, но вот сватом до сего дня ни разу не был.

Смахнув появившуюся слезу, отец Серафим ушел в избу и пробыл в ней как мне показалось целую вечность, а когда вышел, держал за руку Феклу. Он подвел её ко мне и коротко объявил:

Она согласна.

Затем отец Серафим взял меня за руку и вложил руку Феклы.

Совет вам да любовь или что там еще в мирском обряде говорят, - сказал отец Серафим и позвал нас в дом, повелев любопытной Марье собрать дрова и сложить их в поленницу.

Обвенчались мы с Феклой на следующий день как и полагается вдовцам по простому обряду без лишних молитв и песнопений. Свадебный стол так же не ставили, только отец Серафим пригласил всех кого смог поздравить нас, но выглядело это обыденным приходом гостей с пожеланием доброго здравия. Подарков мы то же много не увидели, да и в теперешние времена ожидать их и не приходилось. Однако, мы с Феклой были рады и нескольким мешкам муки, кадушке меда, да разноцветным лентам и ниткам.

Началась наша семейная жизнь, хотя она и мало отличалась от предыдущей. Разница была лишь в том, что теперь есть человек который верен тебе до гробовой доски и это давало некоторую уверенность, опору в нелегкое время.

У отца Серафима мы прожили чуть больше недели, за которую наладили ему хозяйство. Однако, близость к земле кишащей вражескими воинами беспокоило Феклу и она начала сначала тихо, а затем настойчивее просить меня уехать куда-нибудь подальше, в более безопасные места. Таких по словам Отца Серафима нынче было мало, но все же имелось.

Езжайте ка вы чада мои в Нижний Новгород. Там уж два года как всех лихих людей повывели да и земли свободной много. У меня в Нижнем Новгороде есть старый товарищ, с которым мы вместе богослужение изучали, отец Михаил, от вам на первых порах поможет, а там глядишь и делом своим крестьянским займетесь, - напутствовал нас отец Серафим.

В дорогу он нам дал три пуда крупы, собранные с села, да грамотку к отцу Михаилу, которую повелел для бережения зашить в подклад к шапке. И поле недолгого прощания мы с Феклой и детьми вновь пустились в дорогу, моля Бога о добром пути.

Путь же действительно оказался добрым: во встречных деревнях мы всегда получали, хотя и не лучший, но кров и хлеб. Не все люди были нам рады, но мы и безразличие принимали за благо в нынешнее смутное время. Мы даже стали отвыкать от постоянного чувства опасности, которое не покидало нас со времен сожжения наших деревень, за что и поплатились. Уже в ростовской земле, находясь между Москвой и Ростовом Великим, в местах где хозяйничали люди князя Прозоровского и Ополчения, в обычный светлый день нам дорогу преградили шестеро воинов.

## Глава 4

4 глава


И кто же у нас тут едет!? - спросил Рябой, объезжая телегу и перегораживая путь назад.

Да не важно кто, главное что дорога наша и за проезд нужно платить, - ответил за крестьян Черный, внимательно осматривая содержимое телеги.

Милсдари, мы не знали, что едем по чьей-то земле, а то сразу бы заплатили мыто, - пролепетал мужик и снял шапку.

Его жалкий вид был забавен и я рассмеялся. Вслед за мной рассмеялись и мои люди, стараясь изо всех сил превзойти друг друга в этом деле.

Не важно знал ты или нет о том чья здесь земля, мыто мы и сейчас готовы взять, - объявил я мужику, - Гвоздь! Слезай с коня да посмотри, что у них там в телеге есть!

Худой, но жилистый Гвоздь в мгновение ока оказался на земле. Он скинул с телеги, сидевшего в ней, мальчонку лет пяти и начал быстро шарить, перебирая мешки.

Здесь где-то четыре пуда крупы, топор да мешок с лохмотьями, которые эти крестьяне считают за одежду, - сказал через некоторое время Гвоздь.

Не много, - мрачно сказал, стоявший рядом со мной, Кош.

Но на мыто хватит, - отозвался Рябой, - А если и не хватит то бабой можно добрать, не красавица, но ладная.

С этими словами он подъехал к бабе и ухватил её за грудь. Баба с визгом отшатнулась, стараясь подальше отодвинутся от Рябого, но уперлась спиной в телегу и чуть было не упала.

Не трогай маму! - грозно закричал, вставший между Рябым и бабой, мальчонка.

От этого зрелища я рассмеялся в голос, а Черный съёрничал:

Вот и нашелся достойный для тебя противник Рябой!

Эта шутка разозлила Рябого, но свою злость о решил выместить не на Черном, а на все того же мальчонку. Он выхватил плеть, широко замахнулся и ударил. Однако, хлесткий удар не достиг цели, а пришелся на спину девочки, успевшей прикрыть своего младшего брата. На её спине тут же выступила кровавая черта, но девчонка даже не пискнула, лишь сильнее обняла брата.

Ах ты курва малолетняя, ну я тебе сейчас задам! - крикнул Рябой и вновь замахнулся для удара.

Стой Рябой!!! - приказал я.

От неожиданности Рябой замер, забыв опустить поднятую для удара плеть. Лишь через несколько мгновений он отмер и возмущенно, но почтительно обратился ко мне:

Михаил Петрович, да как же это? Какие-то крестьяне мне хамят, а я стерпеть должен?

А кто ты такой Рябой, что бы крестьяне твою честь порушили? - сказал я и сам же дал ответ, - Ты холоп мой и чести у тебя не более чем у простого мужика. Али ты забыл чья рука тебя кормит!?

Рябой с силой сжал рукоять плети и посмотрел на меня исподлобья, но злобу свою сдержал.

Не забыл Михаил Петрович. И хлеб насущный и кров, что мне дали тоже не забыл, - ответил он.

Вот и ладно. Да и на мыто у крестьян имеется, - сказал я и обратился к Кошу и стоявшему позади меня Грачу, - забирайте в мыто лошадь с телегой, да оставьте им их мешок с одеждой, нам она все равно без н

# Примечания

1

Лисовчики — иррегулярный конный отряд в Речи Посполитой названный так в честь своего командира А.Ю. Лисовского. Они не получали от короля жалования и добывали себе пропитание за счет местного населения и по этой причине прославились на всю Европу как безжалостные грабители и убийцы. Достойные предшественники дивизии СС «Дерливангер».

2

Ян Карвацкий — глава Рогатинской конфедерации, восстания польско-литовской шляхты против короля Сигизмунда III из-за неуплаты им жалования.

3

Рунтух — платок одеваемый поверх головного убора, плотно обтягивающий лицо и закрывающий плечи.

4

Ильинский монастырь в Великих Луках был сожжен в Смуту польско-литовскими войсками под предводительством Григория Леонтьевича Валуева как собственно и весь город.

1

Чапрак — покрывало защищающее спину лошади, попона.

2

Шкода — вред, убыток, ущерб. Самое интересное, что такое же значение это слово имеет во всех славянских языках включая чешский.

3

Протазан — вид французской алебарды или бердыша, копье с широким наконечником. Название происходит от немецкого Partisane, что изначально переводилось как сторонник — человек стоящий с тобой в одном строю.

4

От польского Chochlik – домовой. Таким именем называли польские интервенты русских партизан.

5

Скиния — простейшая палатка.

1

?Мытарь — государев человек, занимавшийся сбором податей. Мыто — налог, подать.

2

?Кичка — головной убор замужней крестьянки. Воротушка — рубаха с высоким воротом, как правило с узором на горловине. Понева — шерстяная юбка, одевавшаяся поверх рубахи замужней или просватанной крестьянкой.

3

?Завáриха — каша из толченого зерна.

4

?Семен Васильевич Прозоровский — князь из рода Рюриковичей, племянник царя Василия Шуйского. После свержения с трона дяди, будучи первым воеводой Торопецким, возглавил антипольские силы северо-запада России. По договоренности с Ляпуновым осадил и взял Ростов Великий, а после гибели последнего присоединился ко Второму народному ополчению. Участвовал в освобождении Москвы от поляков (взял Китай-город).

5

?Тарбеевы: Федор, Арсений и Иван Кирилловичи, а так же их двоюродный брат Тимофей Петрович — торопецкие дворяне, возглавившие в конце октября 1610 года восстание против поляков и их сторонников, засевших в городе. Они же пригласили на воеводство князя Прозоровского, назначенного до того царем Василием Шуйским на эту должность. Правда, судя по всему, старший из братьев, Федор, погиб во время этих событий. Однако, Торопец стал одним из первых крупных городов восставших против семибоярщины и польского владычества. К сожалению о жизни этих достойных людей практически ничего не известно, кроме того что они были.