Ander Dark
Браслет рода

ГЛАВА ПЕРВАЯ: ЧУЖОЙ ЗОВ

Часть 1: ГРОМ СРЕДИ ЯСНОГО НЕБА

Артём зажмурился, пытаясь выдавить из-под веков навязчивую картинку: мерцающий экран ноутбука, разбросанные по столу листы с чертежами узлов крепления, чашка с остывшим кофе. Реальность же упрямо вдалбливала в него своё: низкий бревенчатый потолок, пропахший дымом и чем-то кислым, грубые шкуры под спиной, давящая тишина, нарушаемая лишь треском поленьев в печи-каменке и тяжёлым дыханием старого пса у порога.

Три дня. Три дня, как он очнулся здесь. В этом теле. С этим именем. Любомысл.

Его пальцы сами потянулись к запястью, нащупав знакомый рельеф. Браслет. Витая серебряная проволока, похожая на двух змей, кусающих друг друга за хвосты. Он был единственным мостом, единственным доказательством того, что жизнь «до» не была сном. Подарок, нет, наследство деда-археолога, странного, молчаливого старика, с которым он виделся считанные разы. «Носи это, когда грянет Гром, и тропа предков откроется вновь», – гласила записка. Артём фыркнул тогда, но на концерт с мощной, грохочущей музыкой браслет всё-таки надел. А потом был Гром. Не метафора. Настоящий удар стихии, слившийся с кульминацией гитарного рифа. Ослепительная вспышка, ощущение падения в бездну, а затем – пробуждение здесь.

Дверь в полуземлянку скрипнула, впустив внутрь полосу солнечного света и суетливую, плотную женщину в длинном льняном платье и цветастом переднике. Малуша, как он с ужасом вспомнил, его новая «мать».

– Любомысл, голубчик, ну как ты? – её голос звенел фальшивой, вымученной бодростью. Он уловил подспудную ноту тревоги, идущую от неё. Не просто материнская забота, а нечто большее – страх. – Дохтур говорит, отлежаться надо, силы собрать. А ты вон уже на ногах.

– Я… в порядке, матушка, – выдавил он, заставляя себя говорить на этом странном, но до ужаса понятном языке. Знание его жило в мышечной памяти этого тела, как умение ходить или дышать.

– В порядке, в порядке, – заворковала Малуша, поправляя ему волосы. Её прикосновение заставило его внутренне сжаться. – Голова не кружится? Память не мутит? Ничего такого… не чудится?

В её вопросе прозвучал тот самый скрытый страх. «Чудится». Он вспомнил проблески первых часов – свой собственный, истеричный лепет на чистейшем русском о будущем, о машинах, о том, что он не от мира сего. Его, видимо, списали на бред умирающего.

– Всё… ясно, – соврал он. – Только слабость.

– Слабость пройдёт! – обрадовалась Малуша. – Сейчас похлёбки подам. А потом отец зайти хотел. Поговорить.

Сердце Артёма ёкнуло. Отец. Старейшина Гордята. Человек с взглядом буривала и седой бородой, в которой, казалось, застряли льдинки былых зим. Тот, чьи редкие посещения заставляли всё его новое, чужое тело инстинктивно вытягиваться в струнку.

Не успела Малуша повернуться к котлу, как в дверном проёме возникла ещё одна тень. Высокая, статная девушка с густой русой косой, упавшей на упругую грудь, и глазами, холодными, как апрельское небо. Светлана. Ещё один обломок памяти Любомысла. Его… невеста? Понятия не имел. Но что-то между ними было. Что-то напряжённое и невысказанное.

– Принесла тебе мазь от ушибов, – её голос был ровным и безразличным, но Артём, к своему ужасу, уловил под слоем этой ледяной кротости целую бурю – обиду, горечь и… разочарование. – Говорят, на ногах. Значит, поправляешься.

– Благодарствую, Светлана, – кивнул он, чувствуя себя полным идиотом.

– Молодец, Светланушка, – встряла Малуша, принимая глиняный горшочек. – Всё о женихе беспокоишься.

Девушка лишь склонила голову, но её молчание было красноречивее любых слов. Она бросила на Любомысла короткий, испепеляющий взгляд и вышла, не сказав больше ни слова.

«Жених… – с тоской подумал Артём. – Отлично. Просто замечательно».

Он заставил себя доесть густую, наваристую похлёбку с мясом и кореньями, которую подала Малуша. Еда была простой и невероятно вкусной, от неё по телу разливалось блаженное тепло. Физическое тело Любомысла с благодарностью принимало её, тогда как сознание Артёма всё ещё цеплялось за память о пицце и суши.

Когда Малуша ушла, прибрав посуду, он снова остался один. Тишина снова начала давить на уши. Он вышел наружу, на свежий воздух, надеясь, что это поможет.

Поселение раскинулось на высоком берегу неширокой, но быстрой реки. Десяток бревенчатых срубов и полуземлянок, обнесённых частоколом с острыми, обожжёнными кольями. Воздух был чистым, пьянящим, пахло дымом, хвоей и речной сыростью. Он прислонился к грубой коре огромного дуба у своего жилища, стараясь ни с кем не встречаться глазами. Мимо прошли двое парней, кинули на него оценивающие взгляды, что-то ляпнули друг другу. Он не расслышал слов, но поймал волну насмешливого пренебрежения. Очевидно, прежний Любомысл не пользовался здесь особым авторитетом.

Чтобы отвлечься, он опустил руку на круп старого вола, привязанного неподалёку. Животное мирно жевало жвачку.

И тут случилось это.

Это не было словом. Это был тягучий, медленный поток чистых ощущений, лишённых всякой словесной шелухи: «…Солнце… тепло на спине… Хорошо… Жёсткая трава, но сладкая… Хочу к воде…»

Любомысл отдёрнул руку, словно обжёгшись. Он уставился на вола. Тот смотрел на него пустым, влажным глазом и продолжил жевать.

«Галлюцинации, – отчаянно подумал Артём, чувствуя, как по спине бегут мурашки. – Психическая атака. Последствие трансплантации сознания. Мозг не выдерживает».

Сверху, с карканьем, пролетела ворона. Резкий, неприятный звук. И его сознание, против его воли, тут же расшифровало его не как бессмысленный крик, а как чёткое, наполненное злобным торжеством сообщение: «…Блестит! В гнездо! Моё! Все моё!…»

И понеслось. Ворота восприятия, которые он так отчаянно пытался удержать, распахнулись настежь. В его разум, не спрашивая разрешения, хлынул оглушительный, неконтролируемый поток. Дар проснулся. И выключить его было нельзя.

От двух девушек, полоскавших бельё у проруби, донеслась не просто болтовня о новом платке. Он уловил зависть одной, острую, как заточенная кость: «…Вот бы и мне такого, чтоб Доброгнев заметил…» – и затаённую, ядовитую обиду другой: «…Хвастается, а сама пряжу у матери стащила…»

От старой лайки, дремавшей на крыльце соседней избы, накатила волна смутного голода и настойчивого желания: «…Кость… под лавкой… надо добраться…»

Даже шелест листьев над головой что-то шептал ему о надвигающейся с севера прохладе, а скрип векового дуба, к которому он прислонился, был похож на медленную, дремучую речь, полную образов прошедших зим и бурь.

Это был хаос. Какофония мыслей, чувств и ощущений всего живого вокруг. Голову сдавила стальная удавка нарастающей боли. Он застонал, вжался в кору дерева, пытаясь удержаться на ногах. Мир плясал перед его глазами, распадаясь на миллионы голосящих осколков.

– Любомысл? С тобой что? – чей-то голос пробился сквозь шум. Чей? Он не видел. Он слышал только поток тревоги, исходящий от этого голоса.

Он оттолкнулся от дуба и, почти не видя дороги, пошатнулся к своей полуземлянке. Споткнулся о высокий порог и рухнул внутрь, в спасительную, гасящую звуки темноту. Он лежал на шкурах, тяжело дыша, прижимая ладони к ушам, прекрасно понимая, что это бесполезно. Шум шёл не извне. Он был внутри. В его голове.

Браслет на его запястье пульсировал ровным, тёплым светом, словно живое, довольное сердце. Проклятие было активно. И оно только начиналось.

Тишина землянки была обманчива. Внешние звуки приглушились, но внутренний гул никуда не делся. Он просто сменил тональность. Теперь Любомысл слышал не разрозненные голоса, а сплошной, низкочастотный гомон жизни – словно он лежал в самом сердце гигантского, бьющегося организма. Шёпот почвы, тихий трепет корней травы под полом, мерное, сонное бормотание огня в печи. Это было не так болезненно, как кричащий хаос улицы, но столь же всепоглощающе. Не было ни единой щели, куда можно было бы спрятать собственные мысли.

Он сжал виски, пытаясь сфокусироваться. «Меня зовут Артём. Я инженер. Я проектировал мосты. Я из XXI века». Он повторял это про себя, как мантру, пытаясь построить хлипкий плотик из воспоминаний в этом бушующем океане чужого сознания.

Но воспоминания Любомысла были упрямы. Они всплывали обрывками, чувствами, а не картинками. Вкус тёмного хлеба, испечённого Малушей. Холодный ужас, сковывающий грудь при первом крике «Печенеги!». Сила и уверенность, исходящая от Гордяты. И Светлана… её образ был самым ярким и самым болезненным. Воспоминание о её улыбке, обращённой к нему, смешалось с ледяной горечью её сегодняшнего взгляда. Что он, прежний Любомысл, сделал не так?

Дверь снова скрипнула. На пороге, заслонив собой свет, стоял Гордята. Он не был высок, но широкая грудь, плечи, на которых, казалось, можно было свалить дуб, и пронзительный, бледно-серый взгляд из-под нависших седых бровей делали его фигуру монолитной. Он вошёл, и землянка словно уменьшилась в размерах.

Он молча уставился на Любомысла, лежащего на шкурах. Молчание затягивалось, становясь тяжёлым, как свинец. Артём почувствовал, как по спине пробежал холодок. Он знал, что должен что-то сказать. Встать. Проявить уважение. Но его тело не слушалось, парализованное как физической слабостью, так и страхом.

– Встань, – тихо произнёс Гордята. Его голос был низким, хриплым, как скрип старого дерева.

Любомысл заставил себя подняться, опираясь на стену. Ноги дрожали.

– Три дня, – начал отец, не отрывая от него взгляда. – Три дня ты был мёртв. Дохтур сказал – дух ушёл. Мать оплакивала. А потом… ты вернулся. С пустыми глазами и речью, полной бесовских наваждений.

Он сделал шаг вперёд. Воздух, исходящий от него, пах дымом, лесом и холодной сталью.

– Теперь ты говоришь внятно. Но глаза… глаза всё так же пусты. И в них сидит кто-то другой. Кто ты, пришедший в теле моего сына?

Сердце Артёма упало. Этот человек видел. Видел сразу. Не как Малуша, которая хотела верить в чудо. Он видел подмену.

– Отец… я… – голос Любомысла предательски дрогнул.

– Не лги! – Гордята ударил кулаком по косяку двери. Вся землянка содрогнулась. – Я видел, как духи бились над твоим одром! Одни хотели утащить тебя в Навь, другие – вернуть! Ты был яблоком раздора. И теперь я спрашиваю: чью волю ты исполнил? Чей дух в тебе теперь?

Любомысл почувствовал, как браслет на его руке стал горячим. И в этот миг на него хлынула новая волна – но не от внешнего мира, а от самого Гордяты. Он не слышал слов, но ясно ощутил бурю эмоций: яростную, почти звериную любовь к сыну, перемешанную с леденящим ужасом перед неведомым, с гневом на судьбу и с непоколебимой решимостью защитить свой род от любой угрозы, даже если эта угроза – его собственный ребёнок.

Это понимание придало ему сил.

– Я – твой сын, – сказал Любомысл, и в его голосе впервые прозвучала уверенность, рождённая не его заслугами, а этим внезапным знанием. – Моя плоть – твоя плоть. Моя кровь – твоя кровь. Духи бились за меня, да. Они… дали мне знак. Но я не бес. Я – Любомысл.

Он посмотрел прямо в глаза отцу, пытаясь вложить в свой взгляд всю силу, на которую был способен.

Гордята изучал его с нескрываемым подозрением. Тишина снова повисла между ними, но теперь она была иной – напряжённой, полной невысказанных вопросов.

– Знак, – наконец, прорычал старейшина. – Какой знак?

Любомысл инстинктивно прикрыл рукой браслет. – Это… сложно объяснить. Я… стал кое-что слышать. По-другому.

– Слышать?

– Всё, – со вздохом признался Любомысл. – Землю. Зверей. Деревья. Даже… мысли людей. Я не могу это выключить.

Глаза Гордяты сузились. Он медленно, как бы оценивая каждый слог, произнёс: – Вещий дар. Дар волхвов. Он был у моего прадеда. Говорили, он слышал шёпот Рода самого. – Он шагнул ещё ближе, и его лицо оказалось в сантиметрах от лица сына. – Но такой дар… он или возносит, или губит. Народ боится таких. Князья… либо используют, либо уничтожают. Ты понимаешь?

Любомысл кивнул, сглотнув комок в горле. Он понимал слишком хорошо.

– Значит, так, – Гордята отступил на шаг, приняв решение. – Ни слова. Ни единого слова никому. Ни матери, ни братьям, ни Светлане. Особенно Светлане. Её отец, Доброгнев, первый начнёт шептаться, что ты одержим. Пока ты будешь отлёживаться и «поправляться», будешь учиться этому дару. Учиться владеть им. Или он сожжёт твой разум дотла. Ястребом за тобой приставим – будет носить тебе травы, что успокаивают дух. Но помни: одна ошибка, один неверный шаг… и я сам…

Он не договорил. Не нужно было. Любомысл снова почувствовал исходящую от него волну – на этот раз острое, режущее чувство долга, которое было сильнее отцовской любви. Долг перед родом. Всегда.

Гордята развернулся и вышел, оставив Любомысла одного в полумраке, с браслетом, пульсирующим в такт бешеному стуку его сердца. Угроза была озвучена. Льдина тронулась. Теперь ему предстояло не просто выжить в чужом времени. Ему предстояло научиться жить с шепчущимся миром в своей голове и доказать самому опасному человеку в своей новой жизни, что он не угроза.

Он закрыл глаза, и сквозь общий гул послышалось отдельное, ясное ощущение, исходящее от самого дома, от старых, пропитанных дымом брёвен: «…Крепись, дитя… зима близко…»

Зима. И не только в природе.

Часть 2: ШЕПОТ ЛЕСА

С того дня жизнь Любомысла обрела жёсткие, ясные границы, установленные волей Гордяты. Он стал узником собственного исцеления. Большую часть дня он проводил в полумраке землянки, пытаясь обуздать бушующий в голове хаос. Внешний мир доносился до него приглушённо, но внутренний – мир чувств и мыслей тех, кто к нему заходил, – обрушивался с новой силой.

На второй день после разговора с отцом дверь скрипнула, впустив не Малушу и не Гордяту. В проёме стоял молодой парень, лет восемнадцати, с острым, как у ястреба, взглядом и жилистыми руками. Он держал в руках пучок каких-то трав.

– Я – Ястреб, – отрывисто представился он, бросая травы на лавку у входа. – Прислан старейшиной. Буду носить тебе зелье, что утихомирит дурь в башке.

Его голос был груб, но Любомысл, к своему удивлению, не уловил в нём ни страха, ни насмешки. От Ястреба исходила ровная, холодная волна профессиональной отстранённости. Он был солдатом, получившим приказ. И всё.

– Какая дурь? – попытался было огрызнуться Любомысл, всё ещё цепляясь за остатки своего «я».

Ястреб фыркнул, доставая из-за пояса небольшой глиняный кувшин.

–Не валяй. Все видели, как ты от деревьев отскакивал, словно крапивы обожрался. Пей. Говорят, помогает духам в голове успокоиться.

Любомысл с недоверием посмотрел на мутноватый отвар. Но браслет на его запястье не подавал сигналов тревоги. От Ястреба по-прежнему веяло лишь безразличной исполнительностью. Он сделал глоток. Жидкость была горькой, с землистым привкусом, но через несколько минут навязчивый гул в сознании и вправду отступил, превратившись из оглушительного рёва в сносный, отдалённый шёпот. Впервые за долгие дни в его голове появилось подобие тишины.

– Спасибо, – тихо сказал он.

Ястреб лишь кивнул и вышел, оставив его наедине с облегчением и новыми мыслями. «Они знают, как с этим бороться. Значит, такое бывало».

Малуша заходила реже, и каждый её визит был испытанием. Её внешняя забота и ласка сталкивались с внутренним страхом, который Любомысл слышал так же ясно, как её слова. Он научился коротко отвечать, не встречаясь с ней глазами, чтобы не видеть этой мучительной двойственности.

На третий день его «заточения» дверь распахнулась с такой силой, что задрожали стены. На пороге стоял молодой воин, его лицо было искажено яростью. Это был Ратислав, его младший брат по крови и по духу, чей образ в памяти Любомысла был связан с совместной охотой, тренировками и беззаботным смехом. Сейчас от него исходила сплошная волна чёрного, кипящего гнева.

– Ну что, колдун? – прошипел Ратислав, переступая порог. – Наигрался в прятки с духами? Лежишь тут, как бревно, а в это время Доброгнев насмехается над нашим родом в лицо!

Любомысл медленно поднялся, чувствуя, как по телу разливается адреналин. Прежние воспоминания подсказывали: Ратислав – горячий, но честный. Сейчас же его ярость была слепа и опасна.

– О чём ты, брат? – спокойно спросил Любомысл, стараясь не провоцировать.

– О чём? – Ратислав с силой плюнул на земляной пол. – Пока ты тут корчишь из себя умирающего лебедя, Доброгнев требует расторжения помолвки! Говорит, негоже его дочери, Светлане, идти за того, в ком бесы водятся! Смеются над нами по всему поселению! Над отцом!

– Пусть смеются, – пожал плечами Любомысл. Внутренне он даже обрадовался. Одна проблема меньше.

– Пусть смеются?! – Ратислав взорвался. Он рванулся вперёд и схватил Любомысла за грудки, прижав к стене. – Ты слышишь себя? Ты позоришь наш род! Отец защищает тебя, запрещает тебя трогать, а ты… ты даже за себя постоять не можешь! Где мой брат? Что вы с ним сделали?!

Его дыхание, пахнущее хлебным квасом и гневом, било в лицо. Любомомысл почувствовал, как потаённый страх Ратислава – страх потерять брата – смешивается с яростью и толкает его на край. Он должен был ответить. Но как? Вступить в драку? Он бы проиграл в мгновение ока.

И тут его взгляд упал на руку Ратислава, сжимавшую его одежду. На костяшках краснел свежий, не до конца заживший шрам.

– Ты подрался, – тихо сказал Любомысл, глядя ему прямо в глаза. – Не с печенегом. С кем-то из наших. Ты встал на мою защиту. И тебя отчитал отец. Он сказал, что сейчас не время для драк внутри общины.

Глаза Ратислава округлились. Его хватка ослабла.

–Как… Откуда ты…

– Я многое слышу, брат, – Любомысл осторожно освободился от его хватки. – Даже то, о чём не говорят вслух. Спасибо, что попытался за меня заступиться. Но отец прав. Ссориться нам сейчас – себя хоронить.

Ратислав отступил на шаг, смотря на него с новым, смешанным чувством страха и уважения. Гнев его поутих, сменившись смятением.

–Ты и вправду… не такой, как был, – пробормотал он и, не сказав больше ни слова, развернулся и вышел.

Любомысл тяжело опустился на шкуры. Его руки дрожали. Он только что использовал свой дар не просто как пассивное страдание, а как оружие. Оружие информации. И это сработало.

Вечером того же дня, когда он сидел у огня, пытаясь медитировать, как советовал Ястреб, дверь снова открылась. На этот раз без стука. В проёме стояла Светлана.

Она не несла ни мази, ни еды. Она просто стояла, высокая и прямая, как свеча, её лицо было бледным и непроницаемым.

– Я пришла не как невеста, – начала она, и её голос был холоден и ровен. – Я пришла как дочь своего отца. Он велел передать: воля старейшин – закон. Если Гордята решит, что помолвка в силе, я не посмею ослушаться. Но знай, Любомысл… того, кто был мне мил, того, с кем я росла, того больше нет.

Она сделала паузу, и в этот мих Любомысл почувствовал это – не бурю, как от Ратислава, и не страх, как от Малуши. От неё исходила тихая, всепоглощающая, леденящая душу пустота. Разочарование, перешедшее в равнодушие. Это было больнее любого крика.

– Я понимаю, – тихо сказал он.

– Сомневаюсь, – парировала она. – Но это не важно. Живи, Любомысл. Или кто ты там теперь. И оставь меня в покое.

Она ушла, не дожидаясь ответа, оставив после себя лишь запах полевых трав и чувство полнейшей опустошённости. Любомысл понял, что потерял её. Окончательно и бесповоротно. И странным образом это принесло ему облегчение. Одна маска была сброшена.

Прошла неделя. Отвар Ястреба и упорные тренировки по контролю над даром начали приносить плоды. Он научился не блокировать шёпот – это было невозможно – а направлять его. Как ручей, который можно ненадолго перенаправить в сторону. Он мог сфокусироваться на чём-то одном: на голосе огня, на ощущениях спящей собаки, отсекая всё остальное. Это давалось огромным напряжением, но это был прогресс.

Именно в такое утро, когда он, сидя у порога, пытался «услышать» разницу между щебетом двух разных воробьёв, к нему подошёл Ястреб. Но на этот раз на его обычно бесстрастном лице читалось беспокойство.

– Беда, – коротко сказал он. – Ратислав. С ним ещё четверо. Ушли три дня назад к дальним засекам. Должны были вернуться вчера к вечеру. Их нет.

Любомысл почувствовал, как у него похолодело внутри. Ратислав. Горячий, вспыльчивый, но его брат.

– Отец собирает поисковый отряд? – спросил он, поднимаясь.

– Уже собрал. Но лес велик, а следы мог дождь смыть. Идут наобум.

Любомысл посмотрел на свой браслет. Он молчал. Но долг, странный и новый, звал его. Он не мог сидеть сложа руки.

– Я пойду с вами, – твёрдо заявил он.

Ястреб нахмурился. – Старейшина не велел тебя выпускать.

– Старейшина велел мне учиться владеть даром, – парировал Любомысл. – Сейчас он может быть полезен. Скажи отцу. Я буду просить его лично.

Гордята, услышав его просьбу, долго и пристально смотрел на него. От него исходила тяжёлая, давящая тревога за сына и холодный расчёт старейшины.

– Ты уверен, что сможешь? – спросил он наконец. – Не подведи род.

– Я постараюсь, – ответил Любомысл, не отводя взгляда.

Гордята мрачно кивнул. – Иди. Но Ястреб будет при тебе тенью. Один неверный шаг – и он вернёт тебя силой.

Так Любомысл впервые за долгое время оказался за пределами частокола. Группа из десяти человек, во главе с самим Гордятей, двинулась в лес. Для остальных это был молчаливый, напряжённый поход по знакомым, но внезапно ставшим враждебными тропам. Для Любомысла – новое, оглушительное погружение в ад.

Лес обрушился на него всей своей мощью. Шёпот каждого листа, трепет каждой травинки, панические мысли вспугнутой дичи, невидимые ссоры букашек под корой – всё это слилось в единый, оглушающий рёв. Он шёл, стиснув зубы, сжимая в кармане запас трав от Ястреба, чувствуя, как пот струится по его вискам не от усталости, а от невыносимого напряжения.

Они шли час, другой. Следов не было. Начинало смеркаться. В воздухе висело отчаяние.

И тут Любомысл остановился как вкопанный. Он услышал нечто новое. Сквозь общий гул пробился чёткий, ясный сигнал. Не слово, а образ, посланный кем-то маленьким и испуганным. Образ человека, припавшего к земле, и большого, лохматого зверя с горящими глазами.

– Стой, – хрипло сказал он.

Все замерли. Гордята обернулся.

– Они близко, – прошептал Любомысл, закрыв глаза, пытаясь ухватить нить. – Раненый… кажется, Ратислав. И… медведь. Где-то здесь… ручей… сухое русло…

Он повернул налево, сходя с тропы, и повёл отряд, доверяясь не зрению, а тому внутреннему компасу, что указывал ему направление. Он шёл на слабый, но настойчивый шёпот страха и боли, который вёл его, как огонёк в ночи.

Через полчаса они вышли к обрывистому берегу пересохшего ручья. И тут Любомысл снова поднял руку.

– Здесь. Но впереди, по той тропе, куда они ушли… медведица. С детёнышами. Она загнала их на утёс. Они в ловушке.

Воцарилась тишина. Все смотрели на него. Не с надеждой, а с растущим страхом и недоверием.

– Любомысл, – сурово начал отец. – Ты говоришь, как…

– Как волхв? – резко перебил его Любомысл. В его голосе прозвучала не робость, а сталь. – Не спрашивай. Верить или нет – твой выбор. Но если мы пойдём прямо, мы спровоцируем зверя, и он добьёт тех, кто ещё жив.

Его взгляд был ясен и твёрд. Гордята, поймав этот взгляд, отвёл глаза первым. В нём боролись недоверие и отчаянная надежда.

– Веди в обход, – коротко бросил он.

Любомысл кивнул. Он снова погрузился в шёпот леса, отыскивая безопасный путь, который подсказывали ему птицы, обеспокоенные близостью людей и зверя. Он вёл их по едва заметным звериным тропам, через заросли, пока, наконец, они не вышли к небольшой скальной площадке.

Пятеро человек, грязных, измождённых, с перекошенными от страха лицами, стояли спиной к скале. Перед ними, на расстоянии всего двадцати шагов, рыча, раскачивалась огромная медведица. Один из воинов, Ратислав, опирался на плечо товарища, его нога была окровавлена.

Увидев подмогу, медведица встала на дыбы, издав оглушительный рёв. Но Гордята был уже впереди. Щиты сомкнулись, копья выставились вперёд. Зверь, почуяв серьёзную угрозу, после недолгого对峙 нехотя отступила в чащу.

Любомысл стоял, опираясь на дерево, чувствуя, как дрожь покидает его тело. Он сделал это. Он спас их.

Ратислав, бледный, но живой, смотрел на него. В его глазах не было больше ни гнева, ни страха. Было потрясение. Безмолвное, глубокое уважение.

Гордята подошёл к сыну и молча положил тяжёлую руку на его плечо. В этом жесте не было слов. Но Любомысл почувствовал всё: гордость, признание и суровое предупреждение. Дар был признан. Но с этого момента ответственность за него возрастала в сто крат.

Они победили. Но Любомысл понимал – его настоящая битва только начиналась.

Часть 3: БРЕМЯ ДАРА

Возвращение в поселение было триумфальным, но для Любомысла – оглушительным. Несся рёв ликующих голосов, давила тяжесть восхищённых и испуганных взглядов, а в голове бушевала настоящая буря. Каждый человек, каждый камень, каждое дерево, казалось, кричало ему о случившемся. Он шёл, стиснув зубы, сжимая в кулаке амулет Ястреба, пытаясь отгородиться от этого водоворота, но это было похоже на попытку остановить реку ладонями.

Гордята шёл впереди, его прямая спина и суровое лицо были обращены к толпе. Но Любомысл, даже не глядя на него, чувствовал исходящую от отца сложную гамму: гордость, триумф, но также и тяжёлую, как жернов, озабоченность. Старейшина понимал – скрывать дар сына больше не получится. Теперь предстояло им управлять.

Малуша, увидев их, бросилась вперёд, обнимая сначала Ратислава, потом Любомысла. Её прикосновение обожгло его волной безграничного облегчения и материнской любви, смешанной с прежним, глубоко запрятанным страхом. «Мой мальчик, мой ненаглядный, что же с тобой происходит, духи, защитите его…» – этот бессловесный поток был почти невыносим.

– Всё хорошо, матушка, – хрипло проговорил он, высвобождаясь из её объятий. – Все живы.

Он видел, как Светлана стояла поодаль, рядом со своим отцом, Доброгневом – высоким, худощавым мужчиной с колючим взглядом. От неё по-прежнему веяло холодной пустотой, но теперь, к своему удивлению, Любомысл уловил лёгкую, едва заметную искру… любопытства? Нет, скорее, переоценки. Доброгнев же излучал открытую враждебность и расчёт. «Колдовство. Не иначе. Надо будет поговорить с волхвами…»

Весь остаток дня Любомысл провёл в своей землянке, пытаясь прийти в себя. Шум в голове постепенно стихал, сменяясь изнеможением. Но покой был недолгим. С наступлением сумерек к нему пришёл Гордята. Он вошёл, сел на лавку напротив и долго молчал, его взгляд был тяжёл и непроницаем.

– Ты сделал сегодня дело, сын, – наконец произнёс он. – Род тебе благодарен. Но ты понимаешь, что теперь всё изменилось?

Любомысл кивнул, сглотнув. Он понимал.

– Слухи уже ползут, как гадюки по траве, – продолжал отец. – Одни говорят – ты избранник богов. Другие – что ты наслал на Ратислава порчу, а потом её снял для виду. Третьи шепчутся о старом даре волхвов. В любом случае, ты больше не просто мой сын. Ты – знамя. Или мишень.

– Что мне делать? – тихо спросил Любомысл.

– Учиться, – твёрдо ответил Гордята. – Быстро. Завтра Ястреб приведёт тебя к Велесичу. Он стар. Он кое-что понимает в таких вещах. Слушай его. И помни – никому не раскрывай всю силу своего дара. Пусть думают, что ты лишь чутье имеешь, как опытный следопыт. Ни слова о мыслях людей. Это… это пугает.

На следующее утро Ястреб, молчаливый и неумолимый, повёл Любомысла на окраину поселения, к одинокой, почти вросшей в землю избушке на курьих ножках, поросшей мхом. Воздух здесь пахло сушёными травами, дымом и чем-то древним, звериным. Это было жилище Велесича – старого, почти слепого волхва, хранителя старых преданий и знаний.

Внутри было темно и душно. В центре, на медвежьей шкуре, сидел древний старик. Его лицо было похоже на высохшую грушу, а глаза, затянутые бельмом, казалось, смотрят сквозь время и пространство.

– Пришёл, – проскрипел старик, не поворачивая головы. Его голос был похож на шелест сухих листьев. – Чую… пахнешь ветром из иного мира. И землёй нашей. Смесь странная. Садись, дитя разломанное.

Любомысл осторожно присел у входа. Ястреб остался снаружи, на страже.

– Меня прислал отец… Гордята, – начал он.

– Знаю, зачем прислан, – оборвал его Велесич. – Слышишь голоса мира. Дар Рода, что течёт в крови твоих предков. Но кровь та истончилась, а дар – проснулся. Дикое семя в истощённой почве. Опасно.

Старик протянул костлявую, дрожащую руку. – Дай свою длань.

Любомысл, после мгновения колебания, положил свою руку в его ладонь. Прикосновение было холодным, как камень. И тут же на него обрушилось нечто новое. Это не был шёпот. Это был… гул. Глухой, мощный, как биение самого сердца земли. Это были не чувства и не мысли, а сама память – память камней, память деревьев, древняя и немая.

– Чую… – прошептал Велесич. – Да, в тебе сила. Но неуправляема она, как паводок. Её нужно обуздать. Направить в русло. Иначе снесёт тебя.

Он отпустил его руку. – Слушай. Не пытайся заткнуть уши. Это всё равно, что пытаться не дышать. Слушай, но не всеми ушами сразу. Выбери один голос. Голос огня. Или ветра. Или воды. И слушай только его. Учись отличать шёпот листа от шёпот травы. Это – первый шаг.

Они провели так несколько часов. Велесич говорил мало, но каждое его слово было наполнено смыслом. Он учил его не бороться с даром, а становиться его частью, находить в этом хаосе гармонию. Он говорил о «языке» стихий, о том, что у всего в мире есть своя песня, и нужно лишь научиться её слышать.

Когда Любомысл вышел из избушки, голова его гудела, но уже не от боли, а от переполнявших его новых ощущений. Мир не стал тише. Он стал… понятнее.

По пути назад они с Ястребом проходили мимо группы женщин у проруби. И Любомысл, следуя наказу Велесича, попытался сфокусироваться не на их словах, а на чём-то одном. Он выбрал лёд. И сквозь общий гул ему открылось его тихое, зимнее пение – о тяжести, о свете, о медленном течении вглубь земли. Это было прекрасно и спокойно.

Но его покой был нарушен резким, пронзительным ощущением, которое пробилось сквозь эту гармонию. Паника. Чья-то острая, детская паника. Он остановился, насторожившись.

– Что? – тут же спросил Ястреб, его рука легла на рукоять ножа.

– Не знаю, – прошептал Любомысл, закрыв глаза, пытаясь найти источник. Это был не голос, а чистое чувство ужаса, исходящее откуда-то с края поселения, со стороны загонов для скота.

Не говоря ни слова, он рванул в ту сторону. Ястреб последовал за ним. Они обогнали двух десятников, мирно беседующих у частокола, и выскочили на пустырь.

Там, у самого края обрыва, над крутым спуском к реке, стояла маленькая девочка, Лыбедь, дочь одного из дружинников. Она была бледна как полотно, её глаза были полны слёз, а губы дрожали. В пяти шагах от неё, рыча и скаля зубы, стоял огромный, бездомный пёс, загнанный в угол и оттого особенно опасный. Детишки, что только что играли здесь, в страхе разбежались.

– Не двигайся, Лыбедь! – крикнул Ястреб, выхватывая нож.

Но Любомысл понял, что это только спровоцирует зверя. Он видел не только собаку. Он чувствовал её. От неё исходила не злоба, а слепая, животная ярость, смешанная с болью (он почувствовал занозу в её лапе) и всепоглощающим страхом.

– Стой, – резко сказал он Ястребу. – Не лезь.

Он медленно, очень медленно сделал шаг вперёд, опустив руки и отведя взгляд в сторону, демонстрируя покорность. Он не пытался «услышать» собаку словами. Он попытался послать ей ответное чувство. Не страх, не угрозу, а… спокойствие. Тихую, уверенную безопасность. Он мысленно рисовал образ миска с едой, тёплой соломы, ласковой руки.

Пёс продолжал рычать, но его рычание стало менее уверенным. Он смотрел на Любомысла, и в его диком взгляде читалось смятение.

– Всё хорошо, – тихо, почти шёпотом, проговорил Любомысл, делая ещё один шаг. – Никто не причинит тебе зла. Уходи с миром.

Он послал ей мысленный образ свободного пути – прохода мимо него, в сторону леса.

И случилось чудо. Собака перестала рычать. Она неуверенно вильнула хвостом, фыркнула и, пятясь, прошла мимо него, а затем рысцой скрылась в кустах.

Любомысл подошёл к Лыбеди, которая стояла, не в силах пошевелиться от страха, и взял её за руку.

– Всё кончено, – мягко сказал он. – Иди к матери.

Девочка, не сказав ни слова, кивнула и пулей помчалась к дому.

Любомысл обернулся и увидел, что за всем этим наблюдали не только Ястреб, но и те самые десятники, а из-за угла выглядывали несколько женщин. На них не было страха. Было благоговение.

Ястреб подошёл к нему ближе.

– Ты не просто слышишь, – тихо сказал он, и в его голосе впервые прозвучало нечто, похожее на уважение, выходящее за рамки долга. – Ты говоришь с ними.

Любомысл лишь кивнул, глядя на свои руки. Он не просто понимал языки. Он мог на них отвечать. Дар был куда сильнее и страшнее, чем он думал. И новость об этом разнесётся по поселению быстрее, чем любая другая.

Вечером, когда он сидел у огня, пытаясь осмыслить произошедшее, к нему осторожно постучали. На пороге стоял невысокий, тщедушный мужчина по имени Милован, один из ремесленников. В руках он держал небольшой горшочек с мёдом.

– Любомысл… прости за беспокойство, – заговорил он, нервно переминаясь с ноги на ногу. – Слышал я… то есть, люди говорят… что ты можешь… понять.

– Что случилось, Милован? – спросил Любомысл, чувствуя, как в груди защемило. Он уже догадывался.

– Коровка у меня… лучшая дойница… третью ночь мычит, не спит, есть ничего не хочет… Дохтур говорит, не его дело… Может… может, ты послушаешь её? Поймёшь, что болит? Умоляю!

Любомысл посмотрел на его искреннее, полное отчаяния лицо. Он чувствовал его надежду, его веру в чудо. И он понял – отступать некуда. Дар сделал его не только изгоем или избранником. Он сделал его последней надеждой для тех, у кого её не осталось.

– Хорошо, Милован, – тихо сказал он. – Отведи меня к ней.

И он вышел в ночь, навстречу своей новой, невероятной и пугающей судьбе, понимая, что бремя дара только начало давить на его плечи.

Часть 4: ПЕРВАЯ ЖЕРТВА

Ночь была тихой и звёздной, но для Любомысла она оглушала криком. Негромким, протяжным, полным боли и тоски. Это был голос коровы Милована. Он услышал его ещё на подходе к небольшой, аккуратной усадьбе ремесленника, и этот звук вонзился в его сознание острее любого клинка.

«…Горит… всё горит внутри… и камень… тяжёлый камень давит изнутри…»

Любомысл сжал виски, пытаясь отсечь остальные голоса – перешёптывание ночных насекомых, сонное бормотание спящих птиц, храп соседей. Он научился этому за последние дни – не заглушать шум, а находить в нём нужную «ноту». Сейчас все его существо было настроено на страдание этого животного.

Милован, дрожащими руками отодвинув засов, ввёл его в тёплый, пропахший навозом и сеном хлев. В дальнем углу, на свежей соломе, лежала пегая корова. Её бока тяжело ходили ходуном, глаза были мутными от боли.

– Вот она, Бурёнушка… – прошептал Милован, и в его голосе слышались слёзы.

Любомысл медленно подошёл к животному. Он боялся напугать её, но корова лишь безучастно повела в его сторону глазом. Её страдание было слишком всепоглощающим.

– Оставь нас, Милован, – тихо попросил Любомысл.

Ремесленник кивнул и, бросив на него полный надежды взгляд, вышел, притворив дверь.

Любомысл опустился на корточки рядом с коровой. Он закрыл глаза, отдался потоку её ощущений. Это было похоже на погружение в бушующее море боли. Огонь в животе. Давление. Тошнота. Он видел смутные образы – проглоченный острый камень, царапающий изнутри, воспаление, расползающееся по всему телу.

Это не была человеческая болезнь, которую можно описать словами. Это было чистое, физиологическое страдание. И он чувствовал его так остро, будто это горело и болело в нём самом.

– Я понимаю, – прошептал он, кладя руку на её горячий, влажный бок. – Я знаю, где болит.

Он не был лекарем. Но Артём, где-то в глубине его сознания, что-то знал. Всплыли обрывки памяти – статья о болезнях скота, прочитанная когда-то из любопытства. Заворот кишок? Нет. Отравление? Не похоже. Камень… Вздутие… Тимпания?

Он сконцентрироваровался, пытаясь «увидеть» точнее. Да, в одном из преджелудков – твёрдый комок, непереваренная пища, газ, распирающий изнутри. Животное умирало медленной и мучительной смертью.

Что делали в таких случаях? Нужно было… выпустить газ. Проткнуть? Нет, это смертельно. Массаж? Травы? Нужно было заставить желудок работать, протолкнуть затор.

Он вышел из хлева. Милован сидел на завалинке, уткнувшись лицом в руки.

– Слушай меня, – сказал Любомысл, и в его голосе прозвучала непривычная для него самого властность. – Мне нужны травы. Полынь горькая. Пижма. Можжевеловые ягоды, если есть. И растительное масло. Быстро!

Милован сорвался с места и помчался исполнять приказ. Пока он бегал, Любомысл вернулся к корове. Он снова положил на неё руки, но на этот раз он не просто слушал. Он пытался послать ей обратно – не слова, а ощущение. Ощущение облегчения, покоя, тепла. Он мысленно представлял, как спазмы утихают, как камень сдвигается, как боль отступает. Он не знал, работало ли это, но животное перестало стонать и, казалось, прислушивалось к чему-то.

Вернувшийся Милован принёс всё, что просили. Любомысл, руководствуясь смутными воспоминаниями и интуицией, приготовил отвар, смешал его с маслом и, с помощью хозяина, влил его корове в глотку. Потом он начал массировать её вздутый бок, снова и снова посылая ей мысленные образы облегчения.

Прошёл час. Два. Рассвет уже заглядывал в щели хлева, когда корова внезапно тяжело поднялась на ноги, её тело содроглось в судороге, и она извергла из себя зловонную, газообразную массу, а затем – тот самый проклятый камень. Она обернулась, посмотрела на Любомысла умным, почти человеческим взглядом, в котором читалась благодарность, и принялась жадно жевать сено.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.