Энни Янг
Мой очаровательный оригинал

Энни Янг

Мой очаровательный оригинал

Плейлист

Любимые композиции Софи:

1. Bruno Mars – Grenade

2. Tom Odell – Another Love

3. Ufuk Beydemir – Ay Tenli Kadin

4. Zeyysila – ilk Kez Uyuyorum

5. Sara Phillips – nobody loves you

Для погружения в творчество:

6. Blue October – Say It

7. Conor Maynard – Someone You Loved

8. Tom Rosenthal – It's Ok

9. Би-2 – Черное солнце

10. Би-2 – Я никому не верю

11. James Arthur – Impossible

12. NЮ – Любить некого

13. Bebe – Siempre Me Quedara

Для погружения в историю:

14. NЮ – Девочка-роза

15. Sofi de la Torre – Karma

16. Баста feat. Дворецкая – Любовь и страх

17. Chelsea Cutler, Jeremy Zucker – please

18. Tommee Profitt feat. Ruelle – Whose side Are You On

19. Selena Gomez, Marshmello – Wolves

20. NЮ – Секунды

21. Hailee Steinfeld, BloodPop – Capital Letters

22. NЮ – Безумный

23. Carla Morrison – No Me Llames

24. NЮ – Некуда бежать

25. Jeremy Zucker, Chelsea Cutler – you were good to me

26. Марк Тишман, Юля Паршута – Маяковский

27. Tommee Profitt feat. Ruelle – Follow Me

Пролог

Мысли – это чернила на бумаге…

Когда пожар внутри и бой безудержных эмоций,

Лист чистый, краски не требуют отваги,

Дабы посредством их выразить сомнения и любовь,

Сбросить тяготеющие думы штанги,

Чувства облачив в слова, лишив себя мучительных агоний,

Спасти себя, в конце концов, убить липучий дым зловоний.

Мадрид.

"Почему я люблю красный или немного о любви в моем творчестве?"

Так гласило заглавие первого разворота популярного испанского журнала "¡Hola!". А яркие фотографии девушки в красном украшали как первые две страницы, так и саму обложку печатного издания. Последняя, кстати, и привлекла женщину. Рыжая девушка в красном костюме оверсайз, стильном пиджаке и широких брюках, уверенно восседает на капоте черной спортивной машины; кроваво-алые высокие дизайнерские шпильки дерзко "ввинчены" в металл – поза самоуверенная, глаза холодные, черны точно мрак, подведены карандашом того же оттенка, затушеваны обильно черными тенями.

Снежная королева в красном, подумалось женщине, таких она уважает, такие ей нравятся. Но вот одно из откровений в интервью местной звезды на первой же странице ей совсем не пришлось по душе, она брезгливо и снисходительно дернула уголком губ.

"Как вам удается так красиво и удивительно глубоко писать о любви? В чем ваш успех?"

"… Человек, который чувствует окружающий себя мир слишком остро, живет в чувствах и эмоциях, несомненно, умеет писать о любви. Даже если никогда не влюблялся. Правда в том, что у такого человека великолепно развита чувственная фантазия, он может предположить, какого это – испытывать страсть, счастье и боль от любви. Возможно, в его жизни и нет никого, но он это может, поверьте… Чувственных людей мало, и они отличаются от других, хотя на первый взгляд – ничего особенного, "такие же как все". Но, как по мне, именно в этих личностях стОлько всего заключено. СтОлько эмоций. Море любви. Такая душа лишь ждет, подсознательно, подходящего человека, свою вторую половину, которой можно было бы подарить эту самую переполняющую сердце любовь…"

– Что за бред? – пробормотала женщина себе под нос.

"Обложка" и "содержимое" – ничего общего. Первая – холодная, вторая – теплая, противоречащая образу. Но девушка – то, что нужно. Эффектная барышня. Симпатичное личико. Тощая. Эталон. Ей подходит.

Сунув случайно подвернувшийся журнал под мышку, женщина решительно застучала каблуками в сторону отеля.

Уверенной походкой прошла по вестибюлю, улыбнулась портье, поднялась на лифте на последний этаж, провела ключ-картой по замку и вошла в номер люкс. Налила себе бокал вина и устроилась в кресле у окна, и только после этого продолжила чтение. Зацепила взглядом на сей раз понравившиеся строчки, удовлетворенно улыбнулась.

Она обязательно должна увидеть это интервью в действии. Взглянуть на выражение лица девушки. Что-то подсказывало ей, что эта "картина" стоит внимания.

Женщина допивает вино, отставляет бокал и тянется к планшету. Проходит минута, и вот она уже цепко следит за разговором двух собеседников. Запись интервью – она нашла его в куче информационного мусора на просторах интернета.

– Значит ли это, что и вы – та самая чувственная личность, о которой вы говорите? Относятся ли эти откровения к вам лично, а главным образом, к творчеству? Ведь ваши песни берут за душу многих ваших поклонников, и думаю, потенциальных тоже. – На этом месте девушка-интервьюер коротко посмеивается, дабы построить более доверительную беседу с гостьей, расположить к себе. Однако гостья не пробиваема, ответную улыбку не дарит. – Но при этом, насколько мне известно, в вашей жизни пока нет любимого мужчины. Вы ждете подходящего человека, которому подарите свою любовь, так?

И тут молодая девушка громко рассмеялась, неожиданно для собеседницы. У той даже растянулась неуверенная улыбка на пол-лица, глупая и рассеянная. А взгляд недоумевал, оснований для смеха миниатюрная брюнетка, как ни старалась, не видела. "Я сказала что-то не то? Что-то смешное?", – говорило ее лицо.

"Ты дура", – подумала женщина, на секунду отводя взгляд от экрана в окно, на огромный билборд, где красовалась всё та же рыжая девчонка, только вот уже в черных шнурованных ботинках до колен, сложном дымчато-черном платье, в котором обычному человеку легко запутаться. Полулежа на одиноком винтажном стуле. Дерзко подтягивая к себе многослойные юбки и вызывающе поднимая одну ногу вверх, не вертикально, но под острым углом. Темно-рыжие пряди, местами сияющие медным – на несколько тонов светлее основного цвета волос, – соблазнительно падают на голые плечи.

"О, и тут она".

– Неужели вы думали, что мои слова были всерьез? Боже, не могу поверить! Вы и правда так думали! Я актриса, дорогая сеньорита. Разумеется, я умею не только изображать любовь на экранах, но и писать о ней. Чувственно и проникновенно. – Томный громкий шепот последних слов испанской звездочки приводит журналистку в откровенное замешательство.

А потом эта великолепная актриса, нервно заерзав на высоком стуле, прямо на съемках пустила слезу, сделала умильно-скорбное лицо, влажные дорожки по щекам пустила, а потом резко прекратила плакать и победно ухмыльнулась, надменно так, снисходительно.

"А ты, как и я, прирожденная актриса".

Женщина улыбнулась своим мыслям и тут же наметила себе четкие планы. Только осталось дождаться кое-кого.

"Ну и где это чудо снова пропадает? Почему вечно нет рядом?"

Она раздраженно кинула планшет в сторону, прихватила бутылку вина, бокал из бара и отправилась в ванную комнату. Набрала приятной горячей воды, залезла в пену и с красным полусладким в руке расслабилась, закрыла глаза, чтобы через минуту вновь открыть их, повертеть задумчиво ножкой бокала в пальцах, гипнотизируя "кровавое море".

Да, ей нужно еще раз всё обдумать. Стоит ли дело риска?

Глава 1. Операция начинается

16 июля 2022.

Суббота.

Москва.

– Взгляни, вот здесь, – молодой парень тычет пальцем в карту на экране монитора, – наши агенты видели ее в последний раз. После она исчезла. Были предположения, что она просто изменила внешность, однако потом появились дополнительные сведения из одной клиники пластической хирургии, где, возможно, наша подозреваемая сделала операцию по смене личности. Наш испанский агент добыл некоторую информацию об очень подозрительной девушке-клиентке, которая просила своего врача сохранить анонимность, заплатила ему кругленькую сумму. – На этом моменте молодой человек теряет всю свою деловитость и усмехается. – Но ты же знаешь, наши агенты – лучшие из лучших. Им не составляет труда выяснить этот пустяк.

– Продолжай, – просит второй парень, вальяжно располагаясь в кресле и закинув ноги на журнальный столик.

– Смотри, сейчас она в Испании. Но по последним данным, готовится ее возвращение на родину. Она прилетает завтра ночным рейсом, в 0:55. Там мы ее и…

– Откуда такие сведения? – прерывает его собеседник. – Неужели наши агенты и здесь преуспели?

– Разумеется. Они работают днем и ночью, лишь бы поймать эту тварь. – На последнем слове его лицо искажается злобой. – Пора бы уже. Сколько можно за ней гнаться, верно?

Вопрос остается без ответа. Человек в кресле лишь неопределенно хмыкает и, задумавшись, трет щетину.

– Итак, у нас есть меньше суток, чтобы подготовиться. Ты как? Готов?

Мужчина на глазах коллеги преображается, взгляд тяжелеет, кулаки на подлокотниках медленно сжимаются, и напряженное молчание разбивается его холодным:

– А разве у меня есть выбор?

Глава 2. Сердце плачет, на лице камень

Месяцем ранее.

11 июня 2022.

Суббота.

Мадрид.

– Снято! Перерыв пятнадцать минут! – раздается долгожданный голос режиссера, и я, в одну секунду сорвав с лица впервые за период съемок так сильно претившую маску позитивной и дерзкой байкерши, срываюсь с места.

Налетев на коллегу по съемкам, исполняющую роль моей злобной сводной сестры и соперницы в любовной истории, слышу очередные вполне искренние, но невнятные в силу скромного и кроткого характера девушки соболезнования, игнорирую и ее, и экранного бойфренда, которого уже видеть не могу, ибо сцену поцелуя с ним пришлось переснимать раз десять, если не больше.

Не обращаю внимания и на остальных "родных и близких", стоящих за кадром, уже переодетые и с новой укладкой, изображающей идеальную небрежность и наличие приличного вкуса. Выбегаю с площадки и на ходу одним нетерпеливым движением стягиваю с шеи душащую кричащую бандану, та улетает с ветром, однако кто-то из съемочной группы успевает поймать платок и спасти ценный экземпляр – ручная работа, над которым корпел один из лучших дизайнеров страны. Я же, подхватив подол своей пышной фатиновой юбки в стиле панк-рок, сжав многослойную ткань в кулак, а после сцапав пальцами замочный ползунок, раскраиваю зло молнию черной кожаной косухи, принимая на грудь встречный ветер, проношусь мимо своего озабоченного последними событиями менеджера, который совершенно точно хочет что-то мне сказать, и я подозреваю, что это может быть, но я не хочу никого ни слышать, ни видеть.

Прячусь ото всех в трейлере, закрываюсь на ключ, который, не выдержав моего напора, летит куда-то вниз и моментально мной забывается. Как-то не до неодушевленного куска металла мне сейчас, я просто падаю на стул перед зеркалом, секунды три с потерянным видом озираюсь по сторонам, понятия не имея, что должна делать и куда деть пришедшие в суетливое движение руки, в какой-то момент принявшиеся переставлять флаконы с духами и косметические баночки перед собой на столе. Застываю, смотрю в свое идеальное отражение с боевым раскрасом и роняю голову на столик, не в силах сдержать слезы.

– Мама!.. – боль вырывается наружу глухим рыданием.

Проходит время, минута, две – на плечо ложится ладонь Гуга, и я свою злую безысходность, горе вымещаю на том, кто воспользовался вторым ключом и так безрассудно нарушил мое уединение. Минуты, отведенные скорби.

– Сколько раз я тебе говорила, не подкрадывайся ко мне со спины! Не трогай меня и не приближайся ближе одного метра! Личное пространство, Гуга! Личное пространство. Мне повторить? – Я поднимаю сведенные в недовольстве брови, а он лишь примирительно, отрикошетив мое вспыльчивое замечание от своего мягкого и всепрощающего сердца, улыбается, чуть приподняв уголки толстых губ. Глаза его, синие на фоне темной кожи, говорят о сочувствии и полном понимании, сопереживают мне.

Разумеется, этот мужчина знает, каково мне сейчас, как гадко и пусто внутри, где-то в области сердца образовалась дыра с размером с вселенную – это случилось десять минут назад, ровно двумя дублями ранее, когда Гуга, мой менеджер и личный помощник, сообщил мне самую страшную весть, которая только может случиться в жизни человека. Всего каких-то несколько минут назад я навсегда потеряла свою мать. Ее не стало – она летела рейсом "Лондон – Мадрид" и разбилась на пути домой.

– Я вызвал твоего водителя, моя дорогая. Он ждет тебя снаружи. – Погладив меня по плечу, менеджер отходит на оговоренные сто сантиметров, плечом опершись о раму зеркала, добавляет кое-что не совсем приятное:

– Я понимаю твои чувства, прекрасно знаю, каково это терять единственного родного человека в столь юном возрасте. Можешь на меня положиться, я всё устрою, и тебе не о чем будет беспокоиться. Похороны на мне. И Марко я скажу, чтобы дал тебе несколько выходных.

Тыльной стороной кисти яростно, в какой-то степени даже ненавидя себя за слабость, стираю слезу с щеки и отворачиваюсь к прямоугольному зеркалу со световыми лампами по периметру, делаю глубокий вдох, поднимаю руки, убираю обветренные волосы со лба, запустив пальцы в прическу и зачесав ими словно гребнем передние пряди назад, делаю еще один не менее тяжелый вздох, прежде чем недрогнувшим, почти холодным голосом спросить у Гуга об изменениях в моем расписании.

– Думаешь, Марко отпустит?

– Твоя мать была продюсером его проекта. Конечно же, он даст тебе пару дней.

– Съемки встанут.

– Обойдутся без тебя, – как можно беззаботнее отзывается мужчина.

– Без главной героини? – недоверчиво переспрашиваю, дернув уголком ярко накрашенных губ.

На моем лице против воли возобновляется тихий водопад. Бесшумно глотаю тугой ком в горле и снова тру мокрые щеки, не позволяя себе рыдать и давать эмоциям власть над сознанием.

– Ничего, – качнув подбородком, заверяет он, – поснимают другие сцены. Те, в которых ты не задействована. Я обо всём договорюсь, а ты иди… попрощайся с Викой. Я присоединюсь к тебе позже.

Последние слова дались ему с трудом. Немудрено, Гуга был "тайно" влюблен в мою мать, и она это знала, однако взаимностью мужчине не отвечала. Нет, вернее не так – мама делала вид, что не замечает особого к ней отношения. Ненавязчивого, но романтически великодушного.

– Гуга, прости. – Я прикрываю веки, силясь контролировать свои дрожащие ресницы, не расклеиться на глазах у съемочной группы: мне еще проходить мимо них уходя и с достоинством и стойкостью духа сесть в свою машину.

Ее с минуты на минуту пригонит Фредо, мой итальянский водитель, с которым я регулярно вела познавательные беседы, исключительно в учебных целях – мой итальянский хромает, не дотягивает до свободного профессионального, а в ближайшем будущем он мне необходим как воздух.

Ах да, нужно отменить также уроки с репетитором, с которым я ко всему прочему усиленно занимаюсь. Забежать в студию и забрать ноты у Пабло. Перенести дату звукозаписи, отменить съемки рекламы, отказаться от пятничного вечернего дефиле в "Модном доме" в роли приглашенной модели и вернуть им коллекционные туфли – главное достижение этого года и гордость модельера Педро Мальборо, их создавшего; непревзойденный эксклюзив летней коллекции и – моя ускользнувшая любовь с первого взгляда; всего-то разочек-два должна была пройтись по подиуму и с радостью свалить с мероприятия, прихватив свой джекпот: по условиям сделки туфли навсегда стали бы моими – не судьба. А еще мотоцикл забрать с вчерашнего аукциона, влюбилась и заплатила за эту спортивную "машину" кучу денег. Да и к доктору мне назначено именно сегодня.

Господи, я, наверное, сойду с ума.

Несомненно, худший день в моей жизни.

В конце концов, все свои дела, звонки и личные встречи я поручаю менеджеру, привожу личико в порядок и с сухим лицом сажусь в автомобиль, напрочь игнорируя сочувствующих моему горю коллег по площадке.

– Мои соболезнования, сеньорита Софи, – произносит Фредо угрюмо на своем родном языке, непривычно сдержанно и немногословно, не оборачиваясь, лишь ловя мой потускневший взгляд в зеркале.

В салоне становится душно, и я опускаю стекло, впуская свободный ветер, что в ту же секунду незримо разрывает собой пространство между водительским креслом и задним сиденьем автомобиля. Так спокойнее. Легче.

– Благодарю, – отвечаю на итальянском, а потом задумчиво добавляю, не переходя на испанский: – Знаешь, это больно, терять кого-то настолько близкого. Учитывая, что этот кто-то – единственный человек, на которого можно было положиться. Кого всегда было страшно потерять. И кто мог меня просто обнять.

"Хоть изредка, – добавляю в мыслях. – В те редкие моменты, когда мать переставала быть холодной и неприступной, когда смягчалась, то ли забывала "держать лицо", то ли время от времени, отложив вечные дела, вспоминала обо мне как о живой, эмоциональной, психологически уязвимой личности. Выжимала из себя всю свою скупую нежность до суха, до следующего раза, который наступал нескоро. Намеренно выражала любовь, руководствуясь материнской обязанностью перед родной дочерью? Жаль, я так ее и не разгадала, эту женщину, свою скрытную и сильную духом мать. А ведь когда-то всё было… иначе, она была ранимой и слабой, она была мне ближе, я чувствовала ее любовь всякий раз, когда она смотрела на меня, обнимала…"

Он понимает, о чем я, и тем не менее говорит банальную вещь:

– Она же ваша мама, – с грустной улыбкой водитель снова заглядывает в зеркало, но я отвожу глаза и смотрю на город.

– А ты терял кого-нибудь? – любопытство побеждает разум, и минутой позже я смотрю Фредо в затылок, боясь глянуть в отражение мужских глаз.

Обычно с водителем я не так вежлива и добра. Этому есть веская причина, по крайней мере, веская для меня, но конкретно этот мужчина ни в чем передо мной не провинился, Фредо мне не в чем упрекнуть, что не мешает мне время от времени это делать вопреки логическим доводам. Это сложно, потому отложу этот поток дурных мыслей на другой день, более уравновешенный.

– К счастью, нет.

Счастливчик.

– Это хорошо. – Молчание. – Как думаешь, ее тело уже доставили?

– Думаю, нет, сеньорита Софи, – громко вздохнув, отвечает мой водитель. – Может, остановимся, и я куплю вам воды? Или желаете перекусить? Вы с утра ничего не ели.

Наверное, проходят минуты две, прежде чем я подаю голос, смотрю на часы.

– Поедем в больницу. У меня запись на четыре часа.

– Как скажете.

Фредо, вероятно, расстроился, ведь я проигнорировала его заботу. Но правда в том, что сейчас я не могу думать о еде, подозреваю, кусок в горло не полезет.

– Поедем в больницу, – зачем-то повторяю я, – там и купишь мне что-нибудь попить.

– Конечно.

И снова его грустная, подбадривающая улыбка отображается в зеркале, я отворачиваюсь к окну.

Глава 3. Отражение, мое или нет?

11 июня 2022.

Суббота.

В холле первого этажа частной клиники пластической хирургии мы с Фредо разошлись, он пошел к автомату за бутылкой охладительного напитка для меня, у меня же, сколько бы я ни старалась не плакать, потекла-таки тушь, и я отправилась в уборную.

Или тушь была лишь поводом? Только бы остаться хоть на минуту в одиночестве, только бы не расклеиться раньше времени.

Ловко переступая через осколки стекла на кафельном полу и вообще мало обращая на беспорядок внимания, становлюсь перед зеркалом, которое также игнорирую; пустив струю воды и нагнувшись к раковине, прыскаю на лицо спасительный холод.

Как же жарко.

Как же больно.

Как же так, мама? Как же так случилось, что я осталась одна? Совсем одна!

В глазах собираются слезы, и я даю волю эмоциям.

Да, всё верно, я не сдержалась, разрыдалась прямо в уборной, куда может войти всякий, и куда вероятнее – какой-нибудь знакомый из мира шоу-бизнеса, они все рано или поздно становятся клиентами этой клиники, здесь лучший сервиз, лучшие хирурги и необходимая для всякого известного человека гарантия анонимности. Замечательный продающий сайт, все клюют на их слоган. Но здесь всегда есть риск столкнуться с какой-нибудь звездой, и все это понимают, поэтому даже в стенах этой больницы многие предпочитают шифроваться за темными стеклами очков, платками, бейсболками и прочими масками. Которых, разумеется, у меня с собой сегодня нет. Ни очков, ни банданы, последнюю я выпустила в лапы ветра еще на съемочной площадке – моя ошибка.

Впрочем, плевать, я всё равно никогда прежде не убегала от той реальности, которую выбрала себе сама… Ладно, пусть не сама, а моя мать, но всё же с годами, не могу не признать, мне моя жизнь начала нравиться. Весь этот бесконечный круговорот из утомительных съемок, ярких концертов, шумных вечеринок, записей собственного альбома, учебы, в конце концов, – насыщенный и тяжелый график избавлял меня от лишних мыслей, лишал меня времени на нездоровые раздумья, я пришла к удивительным выводам: я сильно благодарна судьбе, что всё это у меня есть, есть чем заполнить свою жизнь, пусть временами даже это не спасает.

Так вот, от той реальности, где я достаточно популярная личность, известная в широких кругах певица, модель и начинающая актриса, на счету которой уже три фильма и две главные роли, мне никогда не хотелось сбегать. Пусть видят, что я в клинике пластической хирургии, пусть знают, что я сделала две операции по изменению лица, пусть говорят обо мне и пусть осуждают, но – я никому и ни при каких обстоятельствах не позволю видеть меня в слезах, если, конечно, это не шоу, не особенная тактика, не роль, которую я временами играю. Слезы – признак слабости, а я – сильная.

"Я же сильная, Софи?"

"Увы, ты только хочешь ею казаться".

Последние мысли изрядно злят, и я твердо решаю, что хватит: порыдать можно и дома, не здесь.

Наверняка размазала тушь по всему лицу, чтобы удостовериться в том, я в последний раз провожу мокрыми ладонями по своей физиономии и поднимаю взгляд, встречаюсь с черными глазами рыжей девушки, на первый взгляд, своими собственными, однако весь ее вид не соответствует моему. В отражении я сама на себя не похожа. Вместо заплаканных глаз – вполне сухие, а вместо красного, опухшего от серьезного слезотечения носа и размазанной по губам красной помады – повязка на пол-лица. Так я выглядела разве что после операции, ну никак это лицо не могло быть моим в настоящий момент.

Я что, спятила? С ума сошла от горя?

"Софи, это не ты".

"А кто тогда?!"

"У нее одежда другая, посмотри".

"Это не отменяет того факта, что у нее мои глаза".

"Этому должно быть объяснение".

"Какое?! Что я, дура, спятила?!"

"Мы обе знаем, что мы с тобой ненормальные. Но конкретно этот случай не критерий твоего психического сдвига. Она не ты, прими это и уходи".

"И как ты себе это представляешь? Не обращать внимания на собственное отражение, что ли?! Просто взять и уйти?!"

"Да".

"Иди к черту!"

– Кто ты? – спрашиваю я холодно, когда замечаю, как "отражение мое" своевольно напряглось и нахмурилось при виде меня.

Девушка не отвечает, но с заметным облегчением выдыхает, будто боялась чего-то. Боялась меня?

Но страх ее ушел, едва я заговорила с ней. Я всё еще брежу, да?

Какое-то время понаблюдав за мной с интересом исследователя, она делает шаг в сторону, вконец развеивая глупую мысль, что она есть мое отражение, выстроенное на стыке сломанной психики и больного воображения. Но это всё еще может быть галлюцинацией, обусловленной теми же причинами, затрагивающими мой расколотый разум и ненормальную фантазию. Хотя бы не отражение, уже что-то.

Пока мой любопытный взгляд медленно опускается по ее лицу, ногам в кроссовках, смещается в сторону, осматривает помещение, проходится по дробленым стеклам на полу – по всему выходит, бывшему зеркалу, что располагалось с краю умывальной конструкции, установленной отдельным островком в центре комнаты, с двумя рядами раковин, один напротив другого, – пока пытливый ум приходит к правильному итогу, отмечает отсутствие между двумя крайними умывальниками двух прямоугольных зеркал, смеется над собственной невнимательностью, неизвестная выбегает из уборной.

В замешательстве я не сразу соображаю, что делать, бегу за ней, только когда понимаю, что не могу отпустить ее без ответов. Оно совершенно точно должно существовать, объяснение этому нелепому сюру.

Я потеряла секунды три, моя нерасторопность дала плоды уже в коридоре: рыжие волосы скрылись за углом, а не кинулась я за девушкой только потому, что ко мне спешили двое, мой водитель со сжатой в кисти бутылочкой минеральной воды и мой хирург, к которому я пришла на ежеквартальный плановый осмотр.

Чинно пригладив слоеный черный фатин юбки, асимметричный, с неровными краями, ниспадающий клиньями до самых щиколоток, я приветствую хорошего знакомого моей матери, доктора, что, возможно даже, является одним из ее бывших мужчин, с которыми она проводила ночное время и глушила боль потери после смерти моего первого отчима Альваро. Но, к сожалению, мне доподлинно неизвестно, как и с кем проходила личная жизнь матери в тот период, никто со мной этой информацией не делился, я могу рассуждать только исходя из собственных наблюдений, а они скупы, весьма и весьма.

– Слышал новости. Мне так жаль, – говорит сеньор Тито, когда мы входим в его кабинет. Я располагаюсь в удобном кресле и запускаю пальцы в сумочку за зеркальцем.– Сеньора Виктория была потрясающей женщиной. Как жаль, что Бог забирает лучших из нас. Всегда самых лучших.

– Наверное, – с сомнением и равнодушной отстраненностью отзываюсь я, совершенно с ним не согласная.

Всё мое внимание занимает лицо в отражении. Не красотка, но хотя бы помада не размазалась, а бледные разводы туши не столь критичны, чтобы сломя голову начать всю эту «красоту» исправлять. Пока терпимо, уверена, выгляжу сносно.

– Оставьте дверь открытой, – чуть не уронив зеркальце из мелко трясущихся пальцев, поспешно добавляю, когда вижу, что мужчина по привычке собрался закрыть дверь и запечатать меня в своем маленьком пространстве кабинета.

Не смотря бросаю круглый предмет в сумку, но внимательно следя за перемещениями доктора.

– Да-да, конечно, – вспоминает он, с пониманием относясь к моим "капризам".

И узкая щель вновь расширилась, дверь распахнулась настежь, а мои легкие наполнились воздухом из коридора. Отвинтив крышку, я ополовинила бутылку, что была в моих нервных пальцах, выпрямила спину, закинула ногу на ногу, локоть – на спинку мягкого стула, и с надменным видом принялась слушать умного доктора.

Но для начала…

– Сеньор Тито, вы в курсе, что у вас на первом этаже в дамской комнате зеркало разбито?

– Как? – удивляется мужчина.

– Уж не знаю как. Я вошла, а там стеклянная "ковровая дорожка". Видимо, для именитых звезд расстелена?

– Не может быть! – Брови на прекрасном, не тронутом морщинами лице ползут друг к другу, доктор возмущен до глубины души. – Кто посмел?

– Не имею ни малейшего представления. Но со своей стороны обязана выразить свою крайнюю степень недовольства. Так вы обслуживаете дорогих клиентов? А если бы я случайно порезалась, поскользнулась, упала, повредила лодыжку? – Я вскидываю бровь, сверля доктора прямым, острым взглядом, так что он тушуется и не находит слов в свое оправдание.

Разочарованная, криво усмехаюсь, дернув левым уголком губ.

Поправляю волосы, пальцем натыкаюсь на любимую заколку в них и в тот же миг чувствую себя намного лучше.

– Идите, решайте проблему. Пока кто-нибудь не поранился в вашей клинике и тем самым не подпортил ее репутацию. Я подожду вас здесь, я не тороплюсь.

Мне некуда торопиться. А еще мне страшно, страшно увидеть мать мертвой.

Тито, извинившись, оставляет меня одну, я же, воспользовавшись глотком свободы, начинаю усиленно размышлять, кто была та девушка, что упорхнула так скоро, будто той и не было вовсе.

Почему-то я уже не уверена, что она мне не привиделась.

"Софи, она была реальна".

"Ты так в этом уверена? А если это действие лекарств, что прописал мне мой психотерапевт?"

Глава 4. Дубль два

После приема у доктора, через час, преодолевая лестничные пролеты один за другим, я спускаюсь по ступенькам вниз. В который раз пешком, а не на лифте – они по-прежнему пугают меня, напоминают о прошлом, выстреливая приступом страха в висках.

В голове бьет лихорадочная мысль, мне снова страшно. Мама… какой я ее увижу? Что от нее вообще осталось после крушения самолета?

Внезапный звонок, и я вздрагиваю. Судорожно сжав телефон в руках, подношу к уху.

– Да, – отвечаю я холодно.

– Добрый вечер, Софи де Армас?

– Да, – повторяю и напрягаюсь, кажется, уже зная, что услышу.

– Это сотрудник морга вас беспокоит. Хотим сообщить, что, предположительно, тело вашей матери, Виктории де Армас, поступило в наш морг. Могу я узнать, когда вы с отцом можете приехать на опознание? Сеньор Фелипе не отвечает на наши звонки, поэтому…

Человек на том конце провода не договаривает, я, в одночасье растеряв маску равнодушия, рассеянно перебиваю его:

– Опознание?

– Да, видите ли… тело вашей матери сильно обгорело, и мы не уверены…

Услышать дальнейшие слова мне не суждено: на очередном вираже в меня врезается какая-то девушка, телефон соскальзывает с рук и со звонким грохотом падает на бетон, отскакивает и летит вниз. В лестничный проем, с четвертого на первый этаж.

Никаких выкриков, несдержанных ругательств, я лишь с легким сожалением вздыхаю над потерей, прослеживая всю траекторию полета моего рабочего телефона. Он разбился вдребезги.

Ничего, и не такие потери переживала.

– Нина! – горячо раздается над ухом недовольно-раздраженный голос. – Вот ты где! Почему ты сбежала из палаты, ничего мне не сказав? Не предупредив…

И я только сейчас перевожу холодный взгляд на едва не сбившую меня с ног девушку – меня прошивает резкий озноб, я столбенею. А следом за мной запинается и теряет всю пылкость речи девушка, чье лицо меняется на глазах, когда она медленно и оценивающим взглядом скользит по мне сверху вниз и обратно, возвращаясь к лицу. Ошеломленная, она стоит прямо напротив меня и не знает, что сказать. Слов не нахожу и я.

Снова я! Я опять вижу себя! Да в этой клинике чокнуться можно!

Сжав зубы, я прожигаю ледяным взглядом знакомое лицо с темно-рыжими волосами. От первого видения эта фигура отличается тем, что на ней другая больничная одежда и другого цвета кроссовки. Переоделась что ли?.. Что?! Софи, что значит переоделась?! Это существо вообще не должно сейчас стоять передо мной! И существовать в реальности оно не должно!

"Софи! Как на этот раз ты объяснишь мне мираж-дубль-два?! Скажешь, что это не я, что это не галлюцинация?! Снова велишь уходить, не разобравшись?"

"Именно! Уходи, сейчас же! Тебе не стоит впускать ЭТО в свою хрупкую голову, это слишком пагубно для твоей психики!"

Пока я боролась сама с собой, девушка пришла в себя, очень быстро, надо сказать. Великолепная стрессоустойчивость!

– Прошу прощения, я обозналась, – бросает она с натянутой улыбкой. Хорошая улыбка, милая, а главное – уверенная.

Передо мной профессиональная актриса, понимаю я. И это еще больше приводит меня в замешательство, пальцы правой руки нервно впиваются в жесткую кожу сумки, я хмурюсь и выпадаю из реальности.

И когда "незнакомка" как ни в чем ни бывало быстрым шагом огибает меня, пускается вверх по лестнице, я ничего не делаю. Тупо смотрю на одну точку в бетонной стене и от резкой слабости рукой наваливаюсь на резные перила позади себя. Опомнившись, бросаю взгляд через плечо, но девушки уже нет. И шагов не слышно. Будто на лестничной площадке лишь я одна. Будто и не было никого.

На улицу я выхожу злая и рассеянная, к Фредо в машину сажусь и вовсе злобной стервой. То, что осталось от телефона, я выбросила в урну и благополучно о нем забыла.

– Сеньорита Софи? – спрашивает мой водитель с настороженным беспокойством, замечая мое нездоровое состояние.

Ему невдомек, отчего мое настроение так стремительно переменилось. "Когда я оставлял ее, с сеньоритой было всё в порядке, если вообще можно так сказать о девушке, которая буквально пару часов назад навсегда потеряла мать. По крайней мере, она излучала стойкость духа, была несокрушима, как всегда", – это читалось в его глазах.

– Что?!

И мужчина, обреченно вздохнув, будто с пониманием, напускает на лицо угрюмое выражение и заводит мотор.

Он готов к неминуемому, мысленно приготовился к "схватке", прикусил язык во избежание стычки с госпожой.

И как же он прав! Эмоции так и плещутся во мне, словно я – море, настигнутое неожиданным штормом, с грозовым циклоном, опасным как никогда.

– Фредо, едем в морг! – велю я и раздраженно пристегиваюсь.

Дурацкий ремень!

Видя мою войну с ремнем, Фредо не выдерживает и тихо вмешивается:

– Плавнее. Не дергайте так сильно, сеньорита Софи.

– Думаешь, я не знаю?! – раздражаюсь я. – Следи за дорогой!

Водитель тяжело вздыхает и со смиренным видом говорит:

– Как скажете, сеньорита Софи.

К концу поездки я успокаиваюсь и перед тем, как выбраться из машины, тихо прошу на итальянском:

– Фредо, ты не мог бы…

Я прикусываю губу и с сомнением гляжу на водителя.

– Да? – Он в ожидании ответа смотрит на меня.

– Не мог бы пойти со мной на опознание? – спрашиваю я и тут же поясняю: – Фелипе вне зоны… Лале в Турции, а у Кати… у нее своя личная драма.

– Конечно, сеньорита Софи, – кивает серьезно. – Я пойду с вами.

Я благодарно улыбаюсь и выдыхаю с облегчением.

– Спасибо, – говорю я, вложив в это простое слово всю свою искренность, я так ему признательна за поддержку и… да, терпение. Я бываю невыносимой, я бываю той еще стервой.

Глава 5. Ненавистный отпуск и ненавистный отчим

14 июля 2022.

Четверг.

Где-то в Средиземном море.

Солнце залило весь пляж. Как вообще можно хотеть жить здесь? Песок горячий, ноги жжет, и они красные, как вон тот воздушный шар, что девочка с панамкой на голове не удержала, и тот направился прямо вверх по курсу, то есть в самое небо. Чистое причем небо, прошу заметить. Без единого облачка. И каким нужно быть дураком, чтобы променять нормальные человеческие условия обитания на краешек нагретой сковороды?

Искупаться в море, говорите? Так искупалась уже. И не раз. Надоело. Всё это продолжается ни много ни мало три недели. Ну скучно же, ей богу. Где движение? Где жизнь? Хочу обратно на континент. Еще немного, и я не выдержу, закопаю себя здесь же, прямо под этим лежаком.

Точно, сделаю из него памятник и гравировку такую нацарапаю: "Никого в моей смерти прошу не винить, кроме отца, который мне не отец, и который насильно притащил меня на этот чертов остров, и без которого я отсюда не смогла бы сбежать, даже если бы мое желание свалить с этого поцелованного солнцем клочка земли возросло в сто крат!" Этот Мистер "правильный" и "преданный" муж моей покойной мамы, отошедшей в мир иной сравнительно недавно, чуть больше месяца назад, со всей серьезностью отнесся к её требованию, прописанному в завещании, "выдать меня замуж за состоятельного русского мужчину в возрасте от 23 до 40 лет". Ну, спасибо, мама, удружила. Ты вон легко отделалась, сбежала от этого монстра на тот свет, а мне змею подложила напоследок и заставила плясать под его дудку!

Но ничего, я уже придумала, как выкручиваться от потенциальных женихов: судорожные припадки, невменяемость, агрессивность, дотошность, сверхревность и смекалка – всё это уже сработало и вывело из строя пять кандидатов в мужья. О, как злился Фелипе… Это было эпично и… наверное, даже немного весело. По крайней мере, только этим я и забавлялась на этом элитном курорте: выводила моего дорогого папочку из тонкого психического равновесия. Одно это приносило мне удовольствие, однако в остальном был сущий ад: было крайне сложно сохранить свое собственное психическое здоровье, я с трудом выносила общество всех этих мужчин…

Вот черт! Он еще одного волочет в мою сторону. Откуда он их находит? Сколько, черт возьми, русских холостяков на этом острове?! Когда они уже закончатся? Я хочу домой. И мои ребята меня уже заждались, соскучились, наверное. Ох, надеюсь, я хотя бы успею к финальной репетиции. Так, о чем это я? У меня же в поле зрения другая проблема вырисовывается и движется прямо по курсу. Широкие плечи. Мускулистое тело. Брюнет. Что могу сказать… по-моему, чересчур волосатый. Или это из-за черных волос? В общем, фу! Не в моем вкусе парень. Явно не в моем.

«Софи, а разве бывают такие парни, ну, те, что в твоем вкусе?»

«Дай-ка подумать…эм…ты права, Софи, таких нет».

А что я делаю с теми, кто мне не нравится? Правильно, выпроваживаю из личного пространства.

– Девочка, смотри, с кем тебя познакомлю! Не представляешь, с кем свела нас судьба на этом острове! – кричит мой отчим, ведя под руку загорелого парня.

Судьба, говоришь? Ну-ну. Продолжай-продолжай, я послушаю, кого же это нам "судьба" подкинула на этот раз? Этот месяц что-то очень щедр на подарки вышел. Прямо нарадоваться не могу. Дышу через раз от предвкушающего волнения. Не томи уж, дядя Судьба, выкладывай.

– Знакомься, – говорит он, загородив мне солнце своим рельефным тельцем. Хоть какой-то от него прок. – Это Данте…

А-а, итальянец стало быть. Ну так… я ведь в итальянском не бум-бум, не шарю в смысле. Ни капельки.

– У него русские корни, – продолжает Фелипе, вдохновленный и радостный. – Представляешь, оба его родителя – русские. Какая удача! Только сам парень, увы, на русском не говорит, а итальянский ему как родной. Даже испанский чуть-чуть знает, я убедился.

– Добрый день, – обращается ко мне Данте.

– Здрасьте, – выдаю я на небрежном русском.

– Софи, он итальянец, будь добра переключи свой мозг на итальянский режим, – цедит сквозь зубы этот лис, мило улыбаясь молодому человеку.

Копирую его улыбку и сажусь, руками опираясь на шезлонг и глядя снизу вверх на мужчин.

– Что вы, папочка? От такой неземной красоты вашего друга я забыла все четыре года обучения этому прекрасному языку.

Должно быть, отчиму трудно воспринимать разговорный русский, но, кажется, он понимает, во всяком случае, посыл улавливает успешно.

– Софи, не выводи меня из себя, у тебя идеальный итальянский. – Быть может, для него он и идеальный, для меня же всё еще примитивный. – А ну живо поприветствовала парня! – повышает тон мой персональный мучитель, по-прежнему улыбаясь итальянцу во все тридцать два зуба. – Прошу прощения, моя дочь очень скромна и растеряна. Но как я уже говорил, она в совершенстве владеет четырьмя языками, – продолжает он на ломаном итальянском, обращаясь к растерявшемуся было парню. Бедный. Но я беспощадна и сегодня совершенно не знаю итальянского. Вот совсем.

– Как у вас дела? – итальянец вежлив, предпринимает вторую попытку.

Признаться, его "buongiorno" и "come sta" так и манит заговорить на самом прекрасном, самом красивом языке в мире; ну, после испанского, разумеется. И поверьте, в любой другой ситуации я бы ответила "cosi-cosi", потому как, так оно и есть, или "benissimo", сложись мои обстоятельства иначе. Однако в данный момент решается моя судьба, поэтому сдерживаю себя и не сдаюсь.

– Сорри, я не знаю итальянский. – Пожимаю плечами, и лямка купальника сползает мне на плечо, открывая совершенно иные виды на мои прелести, что не ускользает от внимания обоих стоящих передо мной мужчин. Две пары глаз аккурат смотрят туда, куда приличные люди стараются не заглядывать.

– Фелипе, как не стыдно? А еще моим отцом называетесь, – негодую я, поправляя купальник. Он говорит пару дежурных слов итальянцу, и тот, наконец, удаляется с моих глаз. А сам присаживается рядом, всё еще прожигая взглядом мою грудь. Извращенец!

– Ты же знаешь, если бы не завещание, я бы сам женился на тебе. Да вот только мне уже сорок девять. Не вписываюсь, так сказать, в необходимые параметры.

Кажется, у него вырабатывается иммунитет на мои выкрутасы. Раньше он реагировал более остро. Или он выбрал другую тактику?

– Слышала бы тебя сейчас моя мать, может, сто раз пожалела бы, что не развелась с тобой, когда была возможность, и обрекла родную дочь на жизнь с извращенцем!

– Эй, доча, полегче. Нам с тобой обоим не выгодно ссориться в это нелегкое время.

– Да уж, нелегкое время, – не удерживаюсь и передразниваю, – А когда оно было легким? Ты как был в моей жизни, так в ней и остался! Когда я уже избавлюсь от тебя?! И мама тоже хороша. Как она вообще могла оставить меня на такого, как ты?! Родную дочь!

Меня сейчас разорвет изнутри от злости. Ей-богу, разорвет. И не видать тогда этому альфонсу его пятидесяти миллионов евро. Впрочем, как и мне.

– Успокойся! Когда ты уже поймешь, дуреха, что единственный способ получить наши доли наследства, это выдать тебя замуж. Но нет, ты ни в какую. Хочешь остаться старой девой?

– О чем ты вообще? – усмехнувшись, протестую я. – Какая, к черту, старая дева? Мне всего семнадцать. Да и парня я найду себе сама. И по любви, ясно?

– Любовь, говоришь? Да кому она нужна в нынешнее время?

– Явно не тебе, – бросаю я и отворачиваюсь.

Он пропускает мою язву мимо ушей.

– Слушай… хорошо, допустим. И сколько ты будешь искать эту свою любовь, а? Нет, мне просто интересно. Расскажешь?

– Мне в универ поступать в этом году, так что как-нибудь справлюсь. Да и вся жизнь впереди, я никуда не тороплюсь.

– Зато я тороплюсь! Мне нужны деньги. Как можно скорее. Мне нужно на что-то жить!

– Не мои проблемы. – Начинаю рассматривать свои идеальные острые ногти, усиленно делая вид, что я его не боюсь. Что мне вообще по барабану на это завещание. – На учебу мама мне уже выделила деньги, да и гонорар за фильм на моем счету, так что в срочном материальном обеспечении не нуждаюсь. Получить то, что мне полагается по праву, могу и после окончания вуза. К тому времени, вероятно, у меня получится выйти замуж.

Он нагло ухмыляется. Что-то мне это не нравится. Что он опять придумал?

– Девочка, ты, вероятно, забыла, с кем разговариваешь? Пока я твой опекун, я вправе распоряжаться этими деньгами.

– Но они на мое обучение! – не выдерживаю я, и голос меня подводит, садится. Никогда не получалось в разговоре с опекуном оставаться отстраненной и равнодушной. Как же он умело выводит меня из себя!

Этот гад еще и посмеивается надо мной.

– Понимаю, но и ты меня постарайся понять. Мне нужно на что-то жить. Кстати, часть денег я уже потратил на поездку сюда.

– Что? Ты…

– Да, представь себе. – Он встает и всплескивает руками. – Я хотел обустроить жизнь своей единственной дочурки. А она, неблагодарная, постоянно вставляет палки в колеса и портит мои планы! Ты что думала? Откуда я, по-твоему, взял деньги на пятизвездочный отель, на это вот всё, а?! – Он делает красноречивый жест рукой. – Или ты думала, я пойду работать, как все эти убогие вкалывают целыми сутками за гроши? – презрительно фыркает слюной.

Видимо, слово "гроши" для нас имеет разные числовые значения.

– Почему бы и нет? Поработал бы хоть раз в жизни, понял бы цену деньгам, с каким трудом они зарабатываются. И к твоему сведению, на тысячу евро в месяц тоже можно жить. Необязательно разбрасываться деньгами направо и налево! Мамиными деньгами!

– Поучи ты меня еще! Лекции она мне вздумала читать. – Он шумно выдыхает и заставляет себя успокоиться. – Значит так. Говори, будешь мне содействовать в решении нашей проблемы?

– Нет! – Складываю руки на груди.

– Да что ж ты будешь делать! – Еще минуту продолжает бубнить что-то нечленораздельное себе под нос, затем резко выдает: – Ладно.

Вопросительно смотрю на него.

– Ладно, – повторяет он, – тогда сейчас возвращаемся домой. Вернее, не сейчас. Сегодня не получится. А завтра первым же рейсом назад в Испанию.

– В чем подвох?

– Есть одно условие.

– Ну разумеется, как же без этого…

– Не язви. – Ей богу, в такие моменты он действительно становится похожим на отца. Твердая стойка, строгое лицо, пронзительный взгляд. Аж мурашки по коже. – Твоя задача следующая. Ты едешь в Россию…

– Что?

– Дослушай сначала. В середине августа ты полетишь в Россию. Как раз завершишь свое последнее концертное выступление в Студии. Ты говорила, оно очень важно. Вот видишь, я забочусь о тебе, а ты говоришь, я плохой отец, – упрекает Фелипе. – Так, к чему это я? Ах да, половину оставленных на твое обучение денег я уже потратил, поэтому в Италии учиться ты не сможешь. Финансы не позволяют. – Он разводит руки в стороны, мол, ничего, доча, не поделаешь, так сложились обстоятельства.

Я в шоке. Он только что растоптал мою мечту. Просто взял, помял как бумагу и выбросил в урну.

– Как ты мог? – бессильно шепчу я. – Я с детства мечтала учиться в Италии и стать известным скульптором.

– Ничего страшного, в России тоже твоей лепке обучают, и тоже вполне реально прославиться.

– Да при чем здесь это?! Я говорю об Италии!..

– Как раз и мужа найдешь. Русского. Там он каждый первый.

Не слушаю его, продолжаю неистово протестовать, бушевать и бурлить от злости.

– … об Италии! Италия – моя мечта! И мама этого хотела! А ты… ты… я ненавижу тебя! Ненавижу!

Я резко встаю, и направляюсь к себе в номер. Федор спешит за мной.

– Куда помчалась?! Я не озвучил условие! – Он догоняет. – Там у тебя будет месяц. Повторяю, один месяц, чтобы найти себе русского мужика и женить на себе, ясно? Как раз на твое совершеннолетие ты будешь окольцована, а спустя две недели еще и богата. Ну и я заодно, безмерно счастлив и богат. – Задорно смахивает со лба свою золотистую шевелюру и свистит. Как же быстро меняется настроение у этого человека. На данный момент наслаждается "гениальностью" своей идеи. Ненавижу! Будь ты проклят, Фелипе!

– А, еще… если ты не выполнишь мое условие, 18 сентября тебя будет ждать жених, выбранный мною. Так что… в твоих же интересах постараться найти… м-м-м… как ты там говорила? Любовь, кажется? – На его лице появляется неприятная, насмешливая ухмылка. – Ну давай, ищи свою любовь.

Ну, допустим, восемнадцатого числа я уже совершеннолетняя и могу сама решать, выходить мне замуж или нет. Впрочем, в любом случае выйти замуж до восемнадцати невозможно. Что он задумал? Как он заставит меня?

– Почему восемнадцатого? А как же еще один месяц? Вообще-то по закону нужно ждать месяц после подачи заявления в загс, – зло бурчу я. – А к тому времени я буду совершеннолетней и свободной. И я могу просто не прийти в загс, – говорю я, особо ни на что не надеясь, потому как знаю весь сволочизм его гнилой души, он должен был бы предусмотреть и этот нюанс.

– Думаешь, такая умная? Знаешь ли, я тоже не промах. Просчитываю ходы наперед, девочка. – Он задорно подмигивает мне. Я уже говорила, что ненавижу его? – Во-первых, взятка творит чудеса и сокращает любые сроки. И ты выйдешь замуж на следующий же день после своего дня рождения. Во-вторых, даже будучи совершеннолетней, ты не сможешь обладать теми деньгами, что оставила тебе мать на твое образование. Я не позволю. У меня миллион способов, как это сделать. Я, знаешь ли, бываю очень изобретателен.

Да он издевается надо мной! Я, оказывается, обложена со всех сторон!

– Итак, не будет свадьбы – не будет денег. Никаких. И раз уж тебе интересно – а я вижу твой заинтересованный блеск в глазах, – даже те средства, что есть сейчас на счету, исчезнут. – Отчим щелкает пальцами, заставляя меня вздрогнуть. – Как по щелчку пальцев. Я умею их тратить, ты же знаешь. Хоть сейчас. И тогда, увы, учиться ты не сможешь даже в России.

Чувствую, как мое лицо сереет от беспросветной серости бытия. Как тяжеленная глыба льда пронзает и сковывает всё изнутри. Как медленно начинают течь слезы безысходности. Мысли путаются. И главное – как я падаю на разогретый солнцем белый песок. А дальше – темнота.

***

Просыпаюсь с головной болью. В своем номере. На своей огромной двуспальной кровати. Что-то холодное обволакивает шею, на лбу прохладное полотенце. В кресле, рядом со мной сидит мамин муж, а за столом – некто в белом халате, пишет что-то.

Я пугаюсь, весь разум перестраивается в боевую готовность, но то была моя первая реакция на присутствие двух особей мужского пола в замкнутом пространстве. Как только трезво оцениваю ситуацию, что и зачем, распознаю во втором мужчине доктора, замечаю открытую балконную дверь, я тут же расслабляюсь и тихонько выдыхаю.

«Софи, всё в порядке, ты в безопасности».

«Знаю».

Мои попытки встать привлекают внимания обоих мужчин.

– Как ты, доченька? – Наклоняется ближе Фелипе. Видимо, наш доктор знает испанский язык, раз этот мерзавец обращается таким образом к своей "любимой" дочурке.

– Вы проснулись, – то ли спрашивает, то ли констатирует доктор, бросая взгляд в мою сторону и собирая со стола бумаги. А я наконец замечаю, что меня нагло обрызгивают холодной водой.

– Что ты делаешь? – ворчу я на самозванца-отца.

– Лечу тебя, дорогая. Доктор сказал, охладить и снизить твою температуру. У тебя был солнечный удар. Как хорошо, что всё обошлось.

Ну разумеется! Что бы он делал без меня? Без меня он потеряет свою долю наследства. А всё имущество отойдет государству, так что ему без меня никак нельзя.

– Ясно.

– Выпей воды, милая. – Он протягивает стакан воды.

Теперь я еще и милая. Куда катится разум этого человека?

– Зачем?

– Выпейте, – отвечает за него доктор. – Немного прохладной воды пойдет вам на пользу, а я, пожалуй, уже пойду. Если что, мой кабинет находится на первом этаже. Найдете меня там, если состояние девушки ухудшится. – Последнюю фразу он говорит моему опекуну, а затем удаляется. Занятный доктор: исключительно по делу и ни грамма эмоций на лице. Робот, выполняющий свою работу.

Присев аккуратно в постели, опускаю пустой стакан на стол.

– Ну и напугала же ты меня. Зачем на солнце долго гуляешь? И где твоя шляпа?

– Это что, забота? – деланно изумляюсь я.

– Я же не изверг какой, могу немного и заботу проявить. Так, ты мне зубы не заговаривай, где твой головной убор, спрашиваю? А?

– Если бы ты знал меня получше, то понял бы, что я не ношу шляпы. Совсем. Так что хреновый ты отец, Фелипе. Только и умеешь, что шантажировать.

– Да, я как раз хотел поговорить об этом. В общем, чтобы между нами не было разногласий, предлагаю соглашение. Ты выполняешь свои условия, а я свои. Можешь попросить всё, что захочешь.

– Всё, что захочу? – Изумленно приподнимаю брови.

Что это с ним? Испугался, что мое здоровье не выдержит его давление? Раздумал шантажировать?

– В пределах разумного, конечно, – добавляет он.

Ну что ж, время выдвигать свои требования. Пока он сам дает такую возможность.

– Окей, тогда после свадьбы ты исчезаешь из моей жизни навсегда.

– Без проблем.

– Я еще не договорила. Помолчи, ладно? Ты исчезаешь из моей жизни – раз. Ты оплачиваешь мою учебу за первый семестр в ближайшие дни – это два. Ты не лезешь в выбор моего жениха – это три. И еще… ты дашь мне больше времени. Скажем, полгода.

Так-то. Когда необходимо, я могу быть решительной и собранной. Привычно холодной.

– А ты, девочка, знаешь толк в переговорах, – хмыкает Федор. – Однако я тебя разочарую. Ты в моих руках – это раз, – передразнивает он меня. – Я, так уж и быть, выполню все твои условия, кроме последнего, – это два.

А свобода оказалась призрачной. Но попытаться стоило.

– Тогда три месяца? – предпринимаю последнюю попытку.

– Один месяц, – безапелляционно заявляет он.

Чертов гад! Чтоб в аду тебе гореть!

Месяц! Он мне дал всего лишь один несчастный, жалкий месяц! Люди годами встречаются и только спустя много лет женятся. И как мне прикажете женить на себе совершенно незнакомого мужчину? Сначала познакомиться нужно, узнать друг друга, полюбить и прочее. Как уложиться в месяц, мать твою?!

Нет, мне нужно больше времени, а значит, ждать нельзя, нужно выдвигаться в путь как можно скорее. Сегодня четырнадцатое июля. Завтра в Испанию, послезавтра в Россию, и у меня будет два месяца на то, чтобы найти себе мужа. Жила себе, последние годы беды особой не знала, а тут… прямо слов не хватает. Ненавижу гада! Всеми фибрами души ненавижу! И выбора у меня нет, как подчиниться и делать то, что он велит.

Бинго! Нужно найти дурачка, согласного разок испачкать паспорт. Фиктивно, разумеется. Ну, или… реально влюбиться, а потом ненавязчиво – ну здесь как получится, можно и жирно – намекнуть и о скорой свадебке? Подумаю на досуге, какой из вариантов мне подойдет, а пока…

– Я полечу в Россию не в конце лета, а послезавтра, сразу после того, как улажу все дела и формальности в Испании. Это четвертое мое условие.

– А как же твоя Студия? Твое выступление? Ты же им так грезила. Не боишься подвести друзей, не явившись на концерт?

Концерт… придется отказаться от него. И попросить Пабло отменить мою сольную часть. А-а-а-а, ну почему всё так складывается в моей жизни?!

– А тебя заботит то, чем я дышу? Не изображай заботливого папашу, не поверю. – Стараюсь успокоиться. – Ладно, так что насчет послезавтра?

– Я совсем не против. Рад, что тебе не терпится приступить к выполнению своей части нашего соглашения.

– Ага, не терпится. Прямо горю в предвкушении веселенького времяпровождения и марафона "успеть выйти замуж за два месяца", – фыркаю я в ответ.

«Ну почему маме вообще взбрела в голову эта дикая мысль с моим замужеством? И почему она вообще составила это завещание? Будто знала, что может умереть в любой момент».

«Софи, не тебе одной это кажется странным».

«А еще продюсерский центр отошел в единоличное управление к Мигелю Перохо. Я думала, компания станет когда-нибудь моей».

«Софи, кого ты обманываешь? Ты никогда не хотела унаследовать мамин бизнес, что в свою очередь достался ей от второго мужа, Альваро. Киностудия не твой мир, твой мир — это музыка, скульптура и искусство. Радуйся, что избавилась хоть от одной головной боли».

«Заткнись. Оснований для радости нет. Всё очень и очень плохо».

– А вот, кстати, гореть не надо. Учти, ты нужна мне живой и невредимой, так что больше под палящим солнцем долго не гуляй. А сейчас отдыхай. – Он направляется к двери. – И не забудь, завтра утром самолет.

– Забудешь тут…

Глава 6. Ну и как ты собралась искать себе жениха?

17 июля 2022.

Воскресенье.

Аэропорт Шереметьево, Москва.

Во избежание нервных потрясений, связанных с неприятным соседством, я купила два билета. Но еще и потому, что не хотела отдавать свой музыкальный инструмент в багажный отсек. Так что возле окна села я, а рядом со мной, выстраивая границу с третьим пассажиром, разместился мой синтезатор. К счастью, этим третьим оказалась худенькая девушка, и неудобства я не чувствовала.

Полет в небе немного развеял мои опасения насчет печального положения, в котором я оказалась.

Я тут подумала, всё не так уж и плохо. Единственное, чему я не могу препятствовать, – это необходимость выходить замуж. А в остальном – всё, как и прежде. Ну, за исключением проживания в другой стране, где я не была, наверное, лет с шести. Да, помню, была весна, мы переехали в Испанию. Мама всегда мечтала там жить, но главным толчком к переезду стала я. После очередной поездки в эту страну, она спросила, понравилось ли мне. Что я ответила? "Мама, я хочу жить в Испании", – сказала я ей. Тогда-то всё и решилось…

Еще я переживала, что не смогу присутствовать на выступлении, вместе с ребятами. Мы так долго готовились к нему.

А занятия… думаю, я могу заниматься музыкой и в России. Нужно только найти подходящего преподавателя. Желательно высшего профиля. А спустя год учебы здесь я вернусь обратно. Вероятно, уже с мужем. А потом продолжу обучение в Италии. Всё не так уж и плохо. Я справлюсь. Точно справлюсь. Всё будет хорошо. Вера – это наше всё.

На выходе из аэропорта, однако, меня ждал один неприятный сюрприз. Мне резко скрутили руки за спиной и велели не делать глупостей. Естественно, в панике я закричала. А что еще делать в подобных ситуациях? Ну не беспрекословно же делать то, что говорит тебе нападающий.

– А ну прекрати орать! – Человек за спиной затыкает мне рот рукой.

Я принимаюсь мычать и кусать его пальцы. Со всей силы припечатываю острый каблук в его ботинок. Он ругается, я вырываюсь. Оставив оба багажа и синтезатор там же, бросаюсь обратно в аэропорт.

Ничего себе, первый день в другой стране. Такого я точно не ожидала. Добегаю до первого попавшегося служащего в форме и прошу помочь мне.

– Помогите, пожалуйста! На меня напали!

– Кто? – удивляется старичок.

Хочу указать на своего преследователя и застываю, не обнаружив его. Как так? Только что же был здесь! Этот ненормальный гнался за мной. Черт! Мои вещи! Меня точно обокрали! А-а-а-а! Родина, так-то ты встречаешь своих детей после долгой разлуки?!

– Меня схватил какой-то мужчина, – судорожно объясняю я, всё еще задыхаясь от пережитого ужаса. – Лица я не… не запомнила. Было темно. Всё случилось так быстро. Помогите, прошу вас. Там остались мои вещи.

Кажется, всхлипываю.

«Софи, ну и как ты собралась искать себе жениха, если даже мужского прикосновения не выносишь?»

«Не знаю! Не знаю, ясно?! Молчи! И без тебя хреново!»

– Хорошо, мисс, пошлите. – Оглядев экстравагантный наряд, длинную красную шаль, единожды обернутую вокруг изящной тонкой шеи, прислушавшись к моему едва уловимому акценту, сотрудник аэропорта, видимо, приходит к определенным выводам, что я иностранка и по умолчанию к подобным особам надо обращаться только «мисс» и никак иначе. Это их стандартная практика, я думаю. Для них не существует ни сеньор, ни сеньорит, только это вечное «Мистер и миссис Смит». – Где, говорите, на вас напали?..

Странно, вещи на месте. А тот добрый старичок посадил меня в такси и подсказал адрес ближайшего недорогого отеля.

Глава 7. Двое в темноте

Двумя неделями позже.

30 июля 2022.

Суббота.

Курьер прибыл в десять утра, доставил коробки, и теперь я сижу на полу, разбираю покупки.

Что я успела за эти две недели? Выучить карту города. Найти в аренду подходящую квартиру ближе к художественному институту – с моими завышенными требованиями к освещению, чистоте, минимализму и непременно белым стенам это было крайне непросто, но в конце концов и для меня в этом большом городе нашелся свой идеальный уголок. Разобраться со всеми документами, валютой и прочими мелкими деталями, касающимися моего временного переезда.

Купила вот книги и инструменты, которые мне понадобятся для учебы. Достаю их из коробки, книгам выделяю место на полу в углу комнаты, рядом с кроватью у окна. Стопкой друг на друга кладу три тома по анатомии и учебник по анатомическому рисунку, парочку книг по психологии и несколько художественных изданий авторства Франца Кафки. Инструменты и краски на стол. Коробки в прихожую на выброс – при первой же свободной минуте избавлюсь от мусора, ненавижу беспорядок.

На прошлой неделе закупилась ватманом, два из пяти рулона уже раскатаны вдоль всей длинной голой стены, напротив той, где стоит кровать. Бумагу держат кнопки и строительный скотч, вся стена от пола до потолка – теперь один сплошной холст.

А вот найти претендента на роль мужа, увы, не представлялось возможным. Меня всю трясет только от одной мысли, что меня коснется реальный мужчина в реальной среде жизни, не актер, не игрок на камеру, не на съемочной постановке в окружении десятков коллег, а именно реальный мужчина, чьи действия абсолютно непредсказуемы, не продиктованы известным тебе сценарием, до сумасшествия вызубренным от корки до корки. И как с такими проблемами в голове вообще найти вторую половинку? Задача, не имеющая решений. Тупик. Катастрофа!

А связываться с кем-то фиктивно совершенно не хочется. Чутье шепчет, что это неправильно, и я не могу его игнорировать. Вторая Софи внутри меня громко ругается на эту идею, раскалывает мой разум, едва я заикаюсь об этом.

И вот сегодняшней ночью я опять решаю пойти в клуб за соседним домом. Должно же ведь мне когда-нибудь повезти, правильно? Если не вчера, то почему не сегодня? Быть может, именно сегодня мое сердце наконец екнет, а страх отступит перед истинной любовью…

День проходит продуктивным: после полудня я села за работу над миниатюрной скульптурой, через три часа мои пальцы коснулись фортепьяно, и я, поймав вдохновение, за полчаса написала второй куплет к новой песне, над которой работаю последние четыре дня.

В четыре двадцать, отложив Франца Кафку на пол, сажусь за ноутбук и общаюсь по скайпу со своим психотерапевтом. Мы говорим о том, что сейчас происходит в моей жизни и как я с этим справляюсь. Сеньора Доротеа явно не в восторге от того, что я не могу присутствовать на ее сеансах лично, ещё ей не нравится, что я абсолютно одна в "чужой" стране, мне некому помочь, если вдруг что со мной случится. Она беспокоится за меня, весь сеанс ее хмурые брови и поджатые губы громче всяких слов говорят, что то, что я делаю, противоречат её методам лечения. Ее же идеей была постепенная интеграция в мужское общество, и на настоящем этапе я должна практиковать выдержку при искусственных декорациях и в игровой форме. Актерское искусство – вот оно, главное направление ее идеи, к которому полгода назад Доротеа пришла после множества путей и ошибок в методике моего лечения. Я чувствую ее страх, на расстоянии ощущаю скрытое напряжение, оно время от времени находит выход через волнительные нотки в голосе в ходе беседы со мной.

Потом я занимаюсь с репетитором итальянского, моя голова в итоге весь день забита делами, и у меня нет времени на самокопание и картины из прошлого.

Под вечер мне звонит таможенный представитель и извещает о прибытии моих личных вещей. Я наконец могу забыть о существовании общественного транспорта, не тратить деньги на такси, ведь уже совсем скоро я увижу своего великолепного британца Triumph Daytona 675, красный ретро-мотоцикл, классика, самый красивый из спортбайков, которые я только видела в своей жизни. У меня дома в гараже такой же желтый остался – еще одна моя любовь, по которой я буду страстно скучать.

***

Клуб дрожит от шума, диджей подливает масло в огонь, и я, вся такая красивая, в красном платье-полусолнце, с легкими волнами в волосах, тоненькой воздушной косичкой у левого виска, изящно уходящей за ухо, с винной помадой на губах, сижу у бара и смотрю в подвижную толпу. Нога на ногу, двенадцатисантиметровые шпильки с периодичностью маятника рассекают воздух, когда я покачиваю вверх-вниз дизайнерскими туфлями, наслаждаясь прекрасным вкусом диджея.

Музыка творит с людьми невообразимое. Музыка снимает маски. Музыка берет за руку, уносит на свою волну и задает свой темп, заставляет забыть о реальном мире, который существует за стенами клуба. Но не здесь.

Здесь живет другая реальность. Беззаботная. Легкомысленная. Творческая. Романтичная. Ее можно назвать какой угодно, но она точно не принадлежит той суете, которая течет вкупе со словом "надо" на улицах всего мира, которая что-то требует, крича на ухо "должен". Здесь легко, здесь моя стихия, здесь ноты в воздухе и музыка в сердце, в конце концов.

Тишина и покой, музыка и дрожащие от шума динамики – то черное и белое, любовь к которым легко уживается в моей сути. Тот резкий контраст, который существует в моей душе и держит на балансе мое сознание. Больше всего на свете я ненавижу толпу вокруг себя, шум людских голосов, и в то же время я всем сердцем обожаю вот эту атмосферу романтизма и драйва, которые растекаются между человеческими фигурами теплыми живыми нотами, заполняя весь зал целиком музыкальной энергией, умиротворяющей гармонией.

Люблю гармонию. Во всём. В скульптуре: форма и содержание – и есть гармония. В музыке – это правильно заданный темп и чувства. Гармония определяет искусство, и не важно что это – музыка ли, дизайн или монументальная скульптура. Весь мир искусства строится на гармонии, и это меня восхищает, не дает упасть, удерживает на плаву. Искусство – райский уголок в этом прогнившем мире, и я держусь за него, как за спасательный круг посреди голодного океана…

– Привет, красавица, – ко мне обращается незнакомец, сидящий по соседству. Подвыпивший, ухмыляется пьяной улыбкой. – Может, потанцуем?

Мужчина наклоняется ближе, ощущаю, как от него несет перегаром. Отшатываюсь.

– Как получишь билет в Рай, обязательно станцуем. А пока гуляй, мачо, и грехи замаливай, – со снисходительной усмешкой говорю я и ладонью аккуратно толкаю эту тушу от себя, внутренне поморщившись от омерзения.

Молодой мужчина за барной стойкой испускает смешок, и я переключаюсь на него.

– Что такое? – Поднимаю бровь, требуя пояснений.

Он качает головой:

– Ничего, – а сам прячет в уголках губ веселую усмешку.

Шевеление сбоку, и я резко бросаю взгляд на соседний стул. Нет, всё хорошо, мужчина просто встал и направился в сторону танцпола. Отказ не вызвал в нем агрессивную тактику поведения, и, к счастью, он не полез ко мне доказывать свою мужскую состоятельность. Редкий индивид. Фактически раритет, который с первого раза понимает намеки и слово "нет".

Я снова поворачиваюсь к бармену.

– Так что тебя рассмешило?

– Ты удивишься, если я скажу, что клеившийся к тебе мужик – бывший священник? – Потирая стакан, ухмыляется он и смотрит мне в глаза.

Уверенный взгляд, какой-то… взрослый. В этом мужчине что-то есть. Да, несомненно, за лукавым мальчишеским взглядом скрыто достоинство. У обычного бармена – и достоинство? Моя система сломалась.

А вот слова его ничуть не удивили.

– Нет, – хмыкаю я, рассматривая с любопытством его синие глаза, нос с горбинкой, тонкие губы.

Каштановые волосы уложены лаком, стрижка красивая, брутально-мужская. Черная безрукавка скрывает тело, но не руки. Опасные руки, сильные. Последняя мысль пугает, и я прекращаю его разглядывать.

– Нравлюсь?

Он нагло ухмыляется, и я с профессиональным равнодушием отвожу взгляд на танцпол, тут же потеряв к мужчине интерес.

Диджей прощается с возбужденной толпой, и на сцену выходит девушка в белом элегантном платье, которое ее определенно полнит. Ей нужно отказаться от белого цвета в гардеробе. Девушка не толстая, вовсе нет. Просто существует на свете категория женщин, которым белый цвет чертовски вреден – портит фигуру и общее впечатление от самопрезентации. Черный ремень или пояс ей в сегодняшнем образе явно не помешал бы. Но поет она красиво. Правда, субтон слабоват, не выходит он у нее. Я пою лучше.

Мысли о собственном вокале плавно перетекают на насущную проблему с поиском толкового преподавателя. Надо будет поискать такого в консерватории, прошерстить дома интернет, достать номер и договориться насчет занятий. Платных, естественно. Денег на репетитора хватит, гонорар за фильм оплатит эти расходы. В крайнем случае, я могу устроить концерт здесь или на любой другой площадке. Только вопрос в другом: нужно ли мне это сейчас, привлекать внимание? Нет, внимания я не боюсь, но и за лишней популярностью не гонюсь. Мне она тут, в России, ни к чему. Ни за этим я сюда приехала.

А вот охват мелких масштабов… почему нет?

И я снова решаю обратиться к бармену. Поворачиваюсь к стойке, но встречаюсь с глазами совершенно другого мужчины: какой-то кареглазый блондин разливает напитки и улыбается мне. Я хмурюсь, открываю рот, чтобы спросить о…

– Меня ищешь? – раздается справа, и я резко поворачиваю голову в сторону знакомого голоса.

– Ты…

– Роман великодушно согласился меня заменить. Так ведь, Ромчик? – синие глаза подмигивают второму бармену, и тот отвечает странно, не совсем по-дружески:

– Конечно, Илья Игоревич.

Илья морщится, ему явно не понравилось официальное к нему обращение.

– Илья Игоревич, значит? – хмыкаю я. – Ну и кто ты? Директор? Владелец клуба?

Удивительно, но он морщится во второй раз. Следовательно, я попала в точку, а он, надо полагать, хотел оставить в тайне сей момент. Что ж, не вышло. Я догадливая.

– Каюсь, – слегка понурив голову, шутит он и облокачивается на стойку, – я владелец этого заведения. Ты меня раскрыла. Может, для того, чтобы уровнять наше положение, ты раскроешь свою личность? Не замечал тебя раньше здесь. Приезжая? Или в гостях?

– И то, и другое, – отвечаю я и мысленно добавляю: "Я в гостях у родины".

– Говоришь загадками, мне нравится.

– Если рассчитываешь узнать обо мне больше, разочарую, ты не в моем вкусе.

"Софи, парней в твоем вкусе не существует. Мы ведь уже говорили об этом".

"Не лезь!"

– А какие в твоем? – Мужчина нисколько не расстраивается, улыбается обворожительно, даже немного ласково. Какой-то он неправильный, а еще, вопреки всему смыслу, в нем чувствуется родственная душа. Что-то есть в нем родное, что-то на грани узнавания. Не могу понять пока, что это.

Игнорирую его вопрос – ибо и этот туда же, сдался им всем мой вкус! – и спрашиваю собственно то, о чем хотела спросить изначально:

– Слушай, раз ты здесь владелец, не подскажешь, можно ли тут петь на постоянной основе? – Делаю жест в сторону сцены, где поет красивая девушка в том самом белом платье. Со светло-русыми волосами, собранными в идеальную шишку на затылке. Одна прядь, слева, волной струится, падает на высокую грудь.

– А ты поешь? – Вопрос задан с интересом, ему любопытно меня послушать.

– Пою, – отвечаю серьезно, и синие глаза оценивающе смотрят в мои, тоже синие при близком рассмотрении, но черные на расстоянии, на котором я привыкла держать людей от себя.

Мои глаза – прекрасная проекция меня самой: снаружи я неприступная, мрачная и холодная, внутри же – мягкая и чувствительная. За темной плотной пеленой прячется синяя душа, хрупкая и желающая всем добра.

– Спой, разрешаю. – Небрежно вскинутая рука указывает на сцену.

– Илья, ты, наверное, меня не понял, – говорю я со снисходительной усмешкой на губах, – я говорю о том, чтобы получать за это деньги.

– О-о-о, – картинно удивляется он, преувеличивая степень своего восхищения раза в три, – так ты настолько хорошо поешь! Тогда приглашаю на собеседование. Предлагаю пройти в мой кабинет, чтобы обсудить условия. А также я хочу услышать, как великолепно ты поешь.

Хочу двинуть ему по физиономии за откровенный флирт и зазывание в комнату для уединения, но тут совершенно случайно на глаза попадается знакомое полотно, и я от изумления забываю о своих желаниях.

– Это Фрида Кало? – Мой жадный взгляд ползет по репродукции, висящей подле стенда с алкогольными напитками, по центру стены, что находится за стойкой.

– Разбираешься в искусстве? – доносится сбоку, в тоне искренняя заинтересованность и легкие нотки недоверия, будто ему сложно в это поверить.

Плевать я хотела и на его сомнение, и на вопрос.

– Оригинал? – перевожу горящий взгляд на мужчину и вижу, как он не сводит с меня внимательных глаз, в них огонек проснулся: свет какой-то, живой и озорной.

– Да, – медленно кивает он и улыбается широко-широко.

– "Сломанная колонна"… быть этого не может… как? Откуда? Два года назад я своими глазами видела ее в музее Долорес Ольмедо. Как картина оказалась здесь? На стене твоего клуба?

С каждым моим словом он удивляется еще больше, глаза расширены, а вся его фигура подается вперед.

Инстинкт срабатывает молниеносно, я убираю руку со стола, и его ладонь встречается с поверхностью гранитной столешницы – оказывается там, где лежала моя кисть еще буквально секунду назад.

Если его и неприятно удивила моя реакция, то он предпочел не говорить об этом вслух.

– Да, это в самом деле Кало, и я приобрел ее год назад за баснословные деньги, когда был в Мехико.

– Шутишь? – Я прожигаю его холодным взглядом, и я предельно серьезна. – Ее нельзя купить.

– Можно, если знать рычаги давления и иметь при себе толстый кошелек.

Теперь с сомнением изучаю его я. Взрослое лицо, серьезное. И, кажется, не врет.

Я снова поворачиваюсь к картине.

– Невероятно, – шепчу себе под нос, но Илья слышит.

– Невероятно то, что ты ее знаешь. А не тот факт, что она висит у меня в клубе.

– Кстати, почему в клубе, а не дома под сигнализацией?

Он усмехается.

– Зачем? В моем доме ее почти никто не увидит. А тут видят все. Каждый сможет насладиться искусством. Зачем прятать? Пусть думают, что это хорошая копия и не имеет никакой ценности, вот и висит на самом видном месте, не привлекая злого внимания.

– Но я то знаю. – Мне не нравится его беспечность.

– А ты собираешься ее у меня выкрасть? – веселый лукавый взгляд блуждает по моему лицу, скользит вниз по голым плечам и вновь поднимается к глазам.

– Ты даже не знаешь моего имени, – резонно заявляю я, считая иронию в этом вопросе неуместной. – Как можно доверять той, кого видишь впервые в жизни, и рассказывать ей столь большой секрет? Ты дурак?

Илья смеется и, когда его смех прекращается, сообщает:

– Успокойся, я не дурак и не выставляю оригиналы там, где любой идиот может его стащить.

– Дай угадаю, он в кабинете? Оригинал.

Мужчина напрягается, сощуривает глаза.

– Значит, угадала, – вздыхаю с нескрываемым разочарованием. – Ты точно дурак, раз хранишь драгоценные произведения искусства в кабинете своего клуба. Отец моей подруги лишился таким образом двух своих картин, над которыми даже дышать боялся. Моне и Рубенс висели у него в рабочем кабинете на двадцатом этаже высотки. Даже в таких тяжелых условиях ворам удалось мастерство, именуемое кражей. Оба полотна вынесли из охраняемого здания, так и оставшись никем не замеченными. А тут всего-навсего какой-то клуб. Считай, проходной двор.

– Не беспокойся, картина в безопасности. Лучше скажи, тебе она нравится? – Илья переводит мое внимание на "Сломанную колонну", косит глаза на меня.

Пожимаю плечами.

– Она моя любимая.

Подождав пару секунд, он понимает, что продолжения так и не услышит.

– И всё? Я думал, ты скажешь о ней больше. Давай же, удиви меня. Что ты в ней видишь?

– А ты не хочешь для начала спросить мое имя?

– С точностью до девяносто девять и девять десятых процента ты не ответишь мне, поэтому нет. Так что? Что ты видишь?

И мы оба утыкаемся взглядами в работу Кало.

– Боль, – отзываюсь я через минуту хриплым голосом. – Она вся пропитана болью – она везде. Эта репродукция не похожа на остальные работы художницы, она куда мрачнее. В нем нет цветов, нет жизни. Пустой ландшафт и гвозди, много-много гвоздей, воткнутых в живую плоть. Холодный, жестокий металл, отравляющий жизнь. Фриде больно, и ей одиноко. Разбита как снаружи, так и внутри. Похожая атмосфера присутствует во многих ее картинах, но… эта тяжелее всех. Громче всех. Она так здесь уязвима, так одинока и будто бессильна. Но сила духа присутствует, как ни посмотри.

Я давно провела параллель между своей жизнью и жизнью Кало, еще два года назад ее работы заворожили меня своим реализмом, пусть для многих она и останется сторонницей сюрреализма. Для меня же нет ничего правдивее авторского отношения к миру, собственному и окружающему, которое Фрида представила в своих автопортретах и рисунках, олицетворяющих ее личное страдание. Может, наши судьбы и разные, но боль от несправедливости и острых камней в спину – одна.

Чувствую, как в глазах собираются слезы, но я не даю им пролиться. Быстро моргаю и прогоняю их. Еще ощущаю на себе взгляд Ильи, который не могу игнорировать.

– Что? Почему так на меня смотришь?

– В первый раз вижу девушку, знающую толк в искусстве. И что важнее – понимающую его.

– Хорошая попытка завязать знакомство, но я не куплюсь, – фыркаю я и прислушиваюсь к залу, отмечаю отсутствие музыки. Девушка, спев последнюю песню, сходит со сцены.

Шорох брюк: мой новый знакомый достает телефон и делает звонок.

– Она идет к тебе, приготовься, – старается перекричать Илья диджея, вновь подступившего к музыкальной аппаратуре с новой взрывной композицией.

О ком это он? Кто к кому идет?

Мысль дальше не развилась, не успела, Илья резко прекратил телефонный разговор и потянулся ко мне. Отклониться было некуда, и мужская рука коснулась моего правого плеча, легонько прошлась вверх-вниз коротким поглаживанием, я только судорожно вздохнуть и успела.

Недолго думая, а если честно, вообще не думая, я резким движением вытягиваю металлическую заколку, спрятанную за левым ухом, и приставляю острый конец к шее мужчины. Шпилька с одной единственной ножкой, гвоздем заостряющимся к концу, встает прямо по центру пульсирующей вены и ждет моей команды, чтобы вспороть мужчине сосуд с кровью.

– Руку. Убрал!

И он, ошеломленный, тут же выполняет действие: рука медленно, с опаской, отстраняется, и Илья поднимает обе ладони, показывая, что безоружен, что сдается и что ни черта не понимает, что происходит.

Я в панике еще больше злюсь. Он ведь не хотел ничего такого страшного со мной сделать, я понимаю это одной своей частью, но страх парализует разум, иногда я не ведаю, что творю.

Глубоко вдыхаю и выдыхаю, не спеша убирать свое "оружие".

– Еще раз коснешься меня, и это шило войдет тебе в глотку, понял?! – цежу я сквозь зубы, и парень потрясенно кивает.

Я еще больше поддаюсь панике, отвожу заколку и, лихорадочно возвращая ее за ухо, резко соскакиваю с высокого стула, от замешательства выбираю не то направление и убегаю в сторону, противоположную к выходу, куда-то в коридор.

Освещение слабое, но я бегу, не разбирая шагов. Мне кажется, что Илья погонится за мной, злой и вышедший из себя. Эта мысль подгоняет меня, а еще истеричный страх – он бьется у меня в груди, заставляя тяжело и громко дышать.

Первая попавшаяся дверь, и моя рука сама по себе дергает за ручку, секунда – и я внутри.

Темнота целиком поглощает меня – в комнате не горит свет. Меня охватывает новая волна страха, и, когда я уже готова развернуться и убежать, меня хватают за плечи чьи-то крепкие руки и притягивают к не менее крепкой груди, твердой и теплой. Чужие губы находят в густой темноте мои и… целуют.

Нежная страсть. Теплый язык, с мягкой настойчивостью исследующий мой рот, скользящий по зубам, переплетающийся в романтичном танце с моим языком. Такая ласка парализует меня, в какой-то момент я даже отвечаю, ибо страх отступил, пришло понимание, что мне, вопреки всем моим проблемам, приятно, черт возьми! Это не тот поцелуй, который случается на съемках. НЕ игра, где ты ВЕДЕШЬ, где ты всё КОНТРОЛИРУЕШЬ. И тем не менее это так – происходящее не пугает, я будто оказалась в тихой гавани, там, где меня любят, меня не обидят, хотят защитить.

Иррациональное чувство. Неразумное. И безрассудное.

Глава 8. Призрачная Мечта

Ян

Поцелуй со вкусом шоколада… С каких пор Поль ест шоколад?

Вопрос так и остается где-то за пределами происходящего, оттесняется вихрем чувств. Ощущение близости так меня окрыляет, чем-то новым отдается в груди, непривычным.

Ее плечи дрожат – так необычно и… волнительно. Она вся дрожит в моих руках, пока я самозабвенно целую ее сладкие губы.

Никогда не предполагал, что она может быть такой. Такой нежной и хрупкой. Такой уязвимо прекрасной.

Грудью ощущаю биение ее сердца. Боги, какой сумасшедший ритм! До чего громко! А дыхание… уверен, еще секунду назад ее грудь билась о мою в безумном танце, будто она пробежала марафон перед тем, как предстать передо мной. А сейчас она стоит, замерев, точно боится дышать. Она всем телом прижата ко мне, неподвижная, мелко вибрирующая под моими ладонями, отчего мое собственное дыхание познает новые горизонты, сбиваясь, прерываясь и ускоряясь одновременно.

Внутри разрастается пожар.

Почему я раньше не замечал эту прелестную черту в ней? Романтично-скромную. Мягко-милую. Светло-сладкую. Она, эта черта, что пряталась до сегодняшнего дня, ощущается в Поль так остро сейчас, что я готов прямо тут забыть о приличиях, запереть дверь, усадить свою замечательную девушку на стол и…

Язык в очередной раз сплетается с ее языком и проходится по ее небу, готовый ласкать каждую поверхность, которую только встретит на своем порывистом пути, но она резко отстраняется, прежде прикусив мне губу своими острыми зубками.

И когда начинает поворачиваться, мой нос случайно утыкается ей в шею, и я забываю о боли, чуть с ума не схожу от ее запаха – тонкие нотки граната выбрасывают меня из собственного же сознания. Кажется, я уже наркоман, первой дозы оказалось достаточно, чтобы хотеть большего. А потом волосы ее, взметнувшись вверх, мягко бьют мне в лицо, обдавая едва слышимым ароматом незнакомого мне шампуня. Приятный, черт возьми!

Дверь передо мной хлопает, и я только тогда прихожу в себя, в здравомыслящее, разумное существо, которое задается одним единственным вопросом: что это было?

А нет, тут же созревает другой вопрос: куда она убежала от меня?

Выхожу в коридор, с изумлением наталкиваюсь на идущую в гримерную – ко мне навстречу! – Поль, ошеломленным сознанием выхватываю из поля зрения характерное движение, резко поворачиваю голову и замечаю, как на другом конце коридора летящая на бегу красная ткань платья прячется за угол, когда ее хозяйка сворачивает вправо. Я даже цвет волос незнакомки уловить не успеваю.

Единственное, что я успел, – это разглядеть яркое движимое пятно – кусок ее алого, как, должно быть, кровь на моей рваной губе, платья и обернутые в узкий ремешок черных туфель тонкие лодыжки. Очень красивые лодыжки. Как мой взгляд успел это выхватить из общей картины – ума не приложу. Всё же в коридоре недостаточно светло, чтобы что-либо различить в этих сумерках.

Полина останавливается передо мной и доверительно касается рукой моего плеча.

– Ян, я искала тебя в толпе, – говорит она с хмурым смятением и немного обвиняющим тоном. – Всё высматривала и высматривала со сцены, но тебя нигде не было. Где ты был?

– Здесь я был, – хрипло отвечаю я и, прочистив горло, повторяю зачем-то: – Здесь.

А взгляд мой то и дело убегает в сторону, я не в силах оторвать его от угла, за которым скрылась та, кого я минуту назад так страстно и с любовью целовал. В душе рождается порыв – побежать за ней и догнать девушку, кем бы она ни была. Но Поль… у нее день рождения, я не могу с ней так поступить.

Поборов сиюминутное желание узнать личность незнакомки, решаю, что это дело может подождать. Просмотрю камеры наблюдения в клубе позже. Я обязательно найду тебя, моя дрожащая незнакомка. Черт, должно быть, я ее сильно напугал в тот момент, когда поцеловал неожиданно, вот она и сбежала после. Но ведь она отвечала мне… Отвечала! И как отвечала! И ведь ни за что не сотрешь из памяти эти губы!

А эти острые зубки – порвали мне губу, и я чуть не задохнулся от возбуждения!

И как кстати, что в коридоре с единственным небольшим окном не включен свет – Поль, кажется, ничего не разглядела.

Как бы эмоции ни бурлили вулканом, натягиваю на лицо самую обворожительную из своих улыбок и с невозмутимым спокойствием говорю:

– Поль, у меня сюрприз для тебя.

– Какой? – в ней тут же рождается любопытство, глаза даже в полутьме сверкают интересом, она в одну секунду забыла все обиды. Иногда она так предсказуема.

– В твоей гримерной. Сейчас сама всё увидишь, – обещаю я ей таинственным тоном и кладу ладонь ей на спину, мягко подталкиваю к комнате, которую я украсил шарами и цветами специально для своей девушки. А на столе ее ждет особенный подарок.

Я уже взялся за ручку и готов был потянуть дверь на себя, но тут голос появившегося в конце коридора охранника меняет к чертям все планы:

– Ян Андреевич, вас Илья Игоревич просит к себе.

Мужчина спешит ко мне.

– Сейчас? Уверен?

Илья знает про сюрприз для именинницы, так какого черта он зовет меня?

– Да, сейчас. – Охранник непривычно взволнован. – И очень срочно.

Если срочно, значит дело чрезвычайной важности. Значит, случилось непредвиденное.

Решение принимаю за секунду, как привык в экстренных ситуациях, не терпящих промедления: быстро и жестко.

– Поль, мне нужно уйти. В гримерке тебя ждет подарок, – сообщаю напоследок твердым и крайне серьезным тоном, а потом, почувствовав в себе редкую на проявление совесть, уже через плечо добавляю мягче: – Не сердись.

Не смотрю на выражение лица девушки, ее чувства меня в данный момент волнуют меньше всего.

А уже через минуту мы с охранником Семеном широким проворным шагом входим в кабинет Ильи.

– Ян, прости! – Друг оборачивается к нам.

– Неважно, – отмахиваюсь я как отчего-то несущественного. – Ближе к делу. Что случилось?

– Одна из моих картин пропала, – с беспокойным видом сообщает он, кружась хаотично по комнате.

Я смотрю на стену, голую там, где она не должна быть пустой.

– Твою мать! Значит всё-таки она! Эта тварь вернулась в Россию! А я ведь засомневался сначала, когда… – Я резко бросаю взгляд на друга. – Камеры проверили?

– Да, – опережает в ответе Семен, начальник охраны, стоя внушительной громилой у закрытой наглухо двери. – Все записи этого дня стерты подчистую. И камеры, хоть и работают, вообще ничего не записывают. Система видеонаблюдения клуба взломана, и есть вероятность, что картинка передается третьим лицам и записывается в другом месте и на другой компьютер.

– Так отключи камеры!

– Уже сделано, Ян Андреевич.

– Странно, Кало на месте, – подает голос Илья, явно подавленный потерей.

Мазнув по стене быстрым взглядом, небрежно бросаю:

– Да кому она интересна? Всем только Эпоха Возрождения и нужна. Чем древнее картина, тем дороже ее можно продать.

– Ну здесь ты не прав, всё же есть человек, кому интересна Кало. – Друг задумчиво смотрит на одну из своих любимых картин, а потом его печальные глаза перемещаются на тот прямоугольный участок стены, где краска темнее и насыщеннее – солнце до него не добралось, там висела украденная работа Рафаэля Санти.

Илья наконец перестает сокрушаться и серьезно спрашивает:

– Так ты думаешь, что это она?

– Без сомнений, – с ненавистью отзываюсь я и обреченно выдыхаю, растеряв всю уверенность, падаю в кресло. – Семен, как твои люди пропустили ее?

– Кто-то позвал рацией и собрал всех охранников в одном месте.

– До чего же умная женщина.

– Я не понял, ты ею восхищаешься что ли? – с тихой яростью поднимаю глаза на друга.

– Ей как-то удалось заполучить рацию, – Илья небрежно пожимает плечами, а затем тоже вздыхает.

– Она убила кого-то? – впиваюсь глазами в Семена, боясь услышать положительный ответ. – Жертвы есть?

– Нет, все охранники целы. На этот раз обошлось без кровопролития.

– И я абсолютно уверен, что и отпечатки пальцев мы не найдем, – мои челюсти сжимаются от бессилия. – Опять у нас на нее ничего нет.

– Всё же криминалистов надо позвать, – вносит предложение начальник охраны.

– Ты прав, а вдруг это не она… вдруг обыкновенный вор?

– Не она? – фыркаю я с презрением к девушке-убийце. – Илья, ты в это веришь? Тебе просто повезло, что ты остался жив. Эта женщина обожает убивать коллекционеров, когда грабит их.

Внутри меня вскипает поистине астрономический гнев, я сжимаю кулаки, твердо намереваясь поймать эту тварь, стоит ей хоть раз ошибиться. Я дождусь, когда она сделает ошибку.

Еще раздраженная мысль о том, что теперь я благодаря вышедшим из строя камерам не смогу найти свое дрожащее создание в красном платье, выводит меня на новый уровень ненависти к женщине, так опрометчиво перешедшей мне дорогу.

Ты не только ограбила моего друга, ты и на моем пути потопталась своими грязными делишками. И только за это я готов тебя уничтожить.

А потом я замечаю царапину на шее Ильи и слегка сдвигаю брови:

– Что это у тебя?

Поймав мой взгляд на своей шее, он прикрывает крохотную ранку ладонью и небрежно машет рукой:

– Ничего серьезного, одной дикой тигрице не понравились мои прикосновения. Поцарапала заколкой, пустяк… А у тебя что?

Он, наклонив голову набок, внимательно всматривается в кровавый след на нижней губе.

– Подрался что ли? Когда успел? С кем?

Я мрачно усмехаюсь.

– Не поверишь, тоже с тигрицей. Было темно, поцеловал ее по ошибке, она и укусила за фривольность.

Илья хмыкает, переводит внимание на странную картину – портрет женщины с металлическим позвоночником, затем в очередной раз упирается в пустой прямоугольник на стене и тихо вздыхает.

Берет себя в руки, поворачивается ко мне с лукавой ухмылкой:

– Может, это была одна и та же тигрица?

Этого не может быть, но я всё равно на всякий случай предупреждаю со сталью в голосе:

– Если так, я ее тебе не отдам. Даже не надейся.

Он сощуривает глаза.

– А как же Полина?

– Так Поль настоящая, – пожимаю плечом. – А эта Призрачная Мечта упорхнула, и след простыл. Не уверен, что смогу найти. Да еще и камеры накрылись медным тазом.

– А если найдешь?

– Тогда и решу. Сейчас главное – поймать тварь, что посмела выкрасть у тебя картину. И нужно это сделать до того, как она вынесет ее из страны и продаст где-то за границей.

– Кстати, раз уж дело коснулось меня, может, ты наконец дашь мне ее фото, чтоб я хоть знал ее в лицо. Вдруг встречу на улице и не узнаю.

– Не-ет, – тяну я, – это закрытая информация. – Он собирается возразить, но я жестко чеканю: – Забудь. Я не хочу тебя в это втягивать. У меня своя работа, у тебя своя. Или тебе приключений на свою задницу не хватает?

Мы долго сверлим друг друга взглядами, как два упрямца, и Илья сдается первым.

– Ладно. Но думаю, она не остановится только на моей картине. Ограбит пару-тройку коллекционеров и уже после со спокойной душой улетит в Европу.

– Нет, – качаю я головой, расплываясь в дьявольской улыбке. – На этот раз она от меня не уйдет. Я должен отомстить ей за брата. Я уничтожу её.

Слышишь? Я уничтожу тебя!

Глава 9. Пора признать, что ты нашла то, что искала

Ее глаза плачут, их режет боль.

Она устала, на губах соль.

Ее руки замерзли, дрожат кулаки,

Бессильно сжимая ледяные платки.

31 июля 2022.

Ночь на воскресенье.

Я сидела на полу и беззвучно плакала.

Прошли часы с тех пор, как я вернулась на квартиру, напуганная и злая. Меня разрывали эмоции, я не знала, что мне делать, как поступить. И за неимением другого выхода, я привычно разделась до белья, натянула на голову наушники и включила музыку, взяла в каждую руку по широкой кисти, обмакнула в два цвета и начала танцевать яростно у стены с ватманом, делая резкие мазки, выпады, повороты. Разворачивалась спиной к холсту, поднимала руки, отводила их в стороны, чертила ломаные, хаотичные линии, вновь поворачивалась к стене лицом, слушая в ушах песню и повинуясь ее ритму. И всё это закрытыми глазами и на грани безумия.

Я старалась не думать, не вдаваться в логику своих действий. Я лишь выплескивала эмоции на бумагу, как и советовал настоятельно мой психотерапевт. Переносила эмоциональный раздрай, который сжигал меня изнутри, тянул мертвой хваткой на дно, – на бумагу. Проецировала внутреннее состояние и тьму, поглощающую мое маленькое чувствительное сердце, в виде абстрактных форм, ярких, болезненных, острых, рваных линий.

Позади меня сделанный мной рисунок. Краска, свежая, капает мне на плечи, стекает вниз по коже, но я, привалившись спиной к разукрашенной красным и черным акрилом стене, ничего не чувствую, кроме безысходности и глубокого одиночества.

Я ощущаю, как безмолвно катятся тонкие ручьи слез по застывшему, неподвижному лицу, я смотрю прямо перед собой, но при этом не видя ничего, не замечая окружающую обстановку. Я потеряна.

Кажется, этой ночью я разрушилась.

Кажется, я уже не соберу себя заново.

Кажется, я проиграла, и мой страх решил всё за меня, он погубил меня.

Босым ступням холодно, они начинают дрожать. Пальцы на ногах сжимаются, и я упираюсь подбородком в голые колени.

Я застываю, еще на несколько часов выпадая из реальности. Даже вторая Софи молчит, не подает признаков жизни, а это значит, что всё совсем плохо. Что я осталась в одиночестве.

В какой-то момент вселенная решает сжалиться надо мной, и я выныриваю из этого амебного состояния. Тишина вокруг настолько пугающе мертвая, что я яростно тру мокрые глаза и выкрикиваю на весь дом: "Ненавижу!"

Я так сильно ненавижу себя за собственный страх. Так сильно, что насильно принимаюсь перебирать в голове прошедшую ночь в клубе. Через сопротивление разума, через тернистый путь терроризирующего сознание страха я заставляю прочувствовать каждый момент заново. И когда мысль доходит до поцелуя с незнакомцем, я принимаюсь его анализировать, не жалея свои больные нервные клетки.

Я стараюсь не вдаваться в причины того, почему мужчина поцеловал меня. Быть может, в темноте спутал меня с кем-то. Да, вероятнее всего так и было.

Мне же понравился поцелуй, ведь так? Так. Только вот страх под конец одолел, испортил тот восхитительный миг, когда я почти забыла, что я ненормальная, почти поверила, что смогу быть нормальной.

Я еще и укусила его под конец! Будто дикая, совершенно не поддающаяся интеграции в общество людей, кошка. Безнадежная…

Постойте-ка… а ведь это прогресс – я вытерпела целую минуту в объятиях незнакомца! Да еще и его действия оказались приятными! В течение некоторого времени я даже чувствовала себя в безопасности рядом с ним.

Оглушенная правдой, я медленно поднимаюсь на ослабшие ноги и иду в душ, так и не взглянув на эмоциональный труд, отпечатавшийся на бумажной стене за спиной.

Надо же, оказывается, пусть только минуту, я могу перенести мужское прикосновение.

"Не любое, Софи. Как это ни странно, тебя взволновал конкретный мужчина. Пора признать, что ты нашла то, что искала".

"Ты вернулась", – я с облегчением выдыхаю.

"Я никуда не уходила, я страдала вместе с тобой".

"Так ты считаешь, что мне нужен именно этот мужчина?"

"Я уверена".

"Но как же я найду его теперь? Я даже не знаю, как он выглядит".

"Найдешь, или он сам тебя найдет, если вам суждено быть вместе".

"А когда найду… думаешь, чувства повторятся? Я имею в виду, смогу ли почувствовать то же, что и этой ночью? А вдруг больше не получится?"

"Ты сначала найди, потом уже проверишь свою реакцию на него. Ты ничего не теряешь".

"Ага, только гнаться за призраком, лица которого не знаешь, – то еще сумасшествие".

"Ну, тогда сиди, жди, когда он сам к тебе явится".

"Ты веришь в сказки? Я – нет".

***

Из ванной я выхожу полностью разбитой, выжитой досуха, вода не помогла мне избавиться от всей этой трясины. У меня нет сил даже на то, чтобы высушить собственные волосы, я просто плетусь к кровати и забираюсь в постель, подоткнув под себя со всех сторон толстое одеяло. За окном летняя глубокая ночь… или уже рассвет?.. Теплый рассвет, а мне холодно, зубы стучат. Кажется, я опять заболела. Кажется, сегодня я слишком сильно страдала – такого давно со мной не было; чудовищный стресс забрал у меня последние силы, придавил слабостью, распространяя по телу душевную боль и апатию.

Не помню, как провалилась в сон, как вообще удалось уснуть, но просыпаюсь я уже за полдень. И будит меня не солнце, банально смотрящее в окно, – шторы наглухо задвинуты со вчерашнего дня – будит меня "Another Love" от Tom Odell.

Тянусь к телефону, шарю повсюду, куда дотягивается рука, но в ближайшем окружении сей предмет не нахожу. И тогда мне приходится поднять тяжелые веки и обыскать всё по второму кругу уже открытыми глазами.

Этот хитрый кусок пластика и железа я обнаруживаю на полу, далеко от кровати. Не дотянуться, поэтому я вынуждена покинуть теплое место, хотя бы для того, чтобы задушить бездушного поганца немедленно!

На экране высвечивается входящий от подруги.

– Да, – дышу я в трубку с хриплым стоном.

– Что с голосом? – Кати сразу настораживается. Не церемонясь, не тратя время на приветствия. – Софи, у тебя всё хорошо?

– Отвратительно!

Я так ненавижу врать, потому-то и ответила предельно честно и ёмко.

– Ты пила? – еще один озабоченный вопрос.

Я тщательно и громко прочищаю свое горло, чтобы не прослыть законченный алкоголичкой. Но голос безнадежно охрип, и как бы я ни старалась привести его в норму, у меня ничего не получается. Если так дальше пойдет – я останусь без голоса. Певица без голоса – нельзя такое допустить.

– Разумеется, нет. Без тебя я этим бесконтрольным делом заниматься не стану. Пьяной я за себя не ручаюсь, в таких случаях мне нужен буксир вроде тебя. Чтобы не вляпаться в неприятности.

– Тогда что с тобой случилось? Фелипе достал? Шантажирует?

– Этот гад здесь ни при чем. Проблема с замужеством, разумеется, всё еще остается актуальной, но… – запинаюсь, раздумывая, рассказывать ли подруге о ночном происшествии. Пусть я и не люблю ложь, всё же недоговаривать и намеренно скрывать истинные чувства – едва ли не самое лучшее, что я умею. – Всё сложно, я просто здесь задыхаюсь. Вот и всё. Не бери в голову.

– Твой голос пропадает. Ты определенно не в порядке.

Доползаю наконец к кровати и, будто лишенная после долгого забега всяких сил, приваливаюсь спиной к деревянной перекладине. Упираюсь рукой о пол.

– Я этого и не отрицаю.

На том конце провода устало вздыхают, и я не могу оставить это без внимания:

– Кати, что случилось?

– Нико.

Одно слово. Одно имя. И всё сразу ясно, больше слов и не требуется.

– Я бы на твоем месте давно ушла от него.

– Но ты не на моем месте, на этом чертовом месте всё еще остаюсь я. И ты бы знала, как это бесит.

– Быть на месте той, кем ты не являешься?

– Именно!

– Пора освободиться.

– Легко сказать. – Она обреченно вздыхает.

– Легко сказать… – я задумчиво вторю ее словам, – ты права, на словах всё легко. Со стороны вид тоже – проще некуда. Побыть бы всем на нашем с тобой месте, я бы посмотрела, как они справились бы с этим дерьмом.

Несколько секунд тишины, понимающего обоюдного молчания, и Кати вдруг заговаривает:

– Ты слышала? Лале замуж выдают.

– Что?! – Я резко вытягиваюсь в струнку, забыв о слабости. Надо всё же потом таблетку выпить, не хватало еще основательно и надолго слечь с температурой и ангиной в придачу.

– Ты же помнишь, ее семья обанкротилась в прошлом году. И ей пришлось уехать обратно в Стамбул. Ее родители после долгих поисков достойного жениха нашли-таки богатого отпрыска, готового закрыть глаза на положение семьи и взять их бесприданную дочь.

– Еще бы ее не хотели замуж! Красивее нашей Лале я в жизни никого не встречала.

– Согласна, мы обе блекнем на ее фоне. Только вот, по словам Лале, эта самая красота портит ей жизнь. Софи, она не хочет замуж. И я не знаю, как ей помочь.

Что за первобытные времена? Ощущение, будто живем не в современном мире. Насильно выдавать замуж за нелюбимого – как так можно вообще?

– Сбежать, может? – Красноречивая тишина по ту сторону. – А что такого? Я за кардинальные методы решения всех подобных вопросов.

– Ага, только ты забываешь, что ты сама, на минуточку, одной ногой у ненавистного алтаря бракосочетания.

Я хмыкаю.

– У меня нет выхода. Мне моя мечта важнее, чем какой-то тупой штамп в паспорте. Во имя искусства можно многим пожертвовать. Хотя… я не собираюсь собой жертвовать, я намерена бороться и найти великую любовь, как бы пафосно это ни звучало.

– Так или иначе, нужно что-то делать. Тебе я помочь не в силах, а вот Лале… может, что-нибудь да придумаю.

– На какую дату назначена свадьба? – интересуюсь я, прорабатывая в уме новые варианты. Но все мысли сходятся к одному: лучше идеи с побегом не придумаешь.

– На начало осени. Кажется, на второе сентября. Или третье?.. – с сомнением протягивает подруга. – Лале говорила, но я не помню точно. Новость о свадьбе немного выбила меня из реальности, и я прослушала детали.

– Ясно.

Снова молчание – мы обе раздумываем, как расстроить свадебное мероприятие.

– Знаешь, у меня в голове мелькнула идея, – начинает неуверенно Кати и, помолчав, воодушевленно добавляет: – В общем, эта ситуация на мне. Не переживай. То есть решай свои проблемы, у тебя их тоже достаточно, чтобы сойти с ума. Лале я помогу.

– Точно? – Очень хочется верить, что девчонки вдвоем справятся, без меня всё утрясут.

– Конечно, – преувеличенно бодро отзывается она.

– Но как же ты? Ты всегда заботишься о других больше, чем о себе. Всегда, Кати. Это ничем хорошим не кончится.

– Я в порядке, Соф, – фыркает раздраженно, изображая недовольство.

Но я-то знаю, эта девушка не умеет злиться. Всепрощающая, понимающая, святая и нереально жизнерадостная. Солнце, упакованное в человеческую оболочку. Когда-нибудь эта оболочка треснет, и весь свет вытечет из нее. И я так хочу ошибаться, так хочу надеяться, что она не станет мной. Не станет черствой и кое-как собранной из миллиона осколков разбитой душой. Как склеенная грубо раздробленная кружка больше не сможет нести в себе воду, так и она, однажды утратив свет, навсегда может забыть, каково это – чувствовать его тепло внутри себя.

– Надеюсь, ты не лжешь… А Нико твой козел, уж прости!

Глава 10. Знакомый при неприятных обстоятельствах мужчина

Месяц спустя.

1 сентября 2022.

Четверг.

И почему люди так доверчивы? Им голова для чего дана, интересно? Чужое лицемерие на уши вешать? Хоть бы эту идиотскую улыбку восторженной глупышки убрала, он же ее читает как открытую книгу и манипулирует исходя из ее эмоций.

М-да, безнадежный случай: к вечеру она окажется в постели этого плохого парня, чтобы на рассвете быть отвергнутой и разочарованной. Увы, наивность лечится лишь разбитым сердцем. Зато поумнеет девочка. Меньше станет доверять левым проходимцам, пудрящим молодым девушкам мозги.

О, поплыла, поплыла бедняжка.

Вздыхаю про себя, отворачиваюсь от столика у окна и, легко выкинув эту парочку из мыслей, расплачиваюсь за горячий шоколад. Покидаю кофейню, эффектно взметнув длинными полами готического платья из летящего шифона. У дверей на меня налетает неуклюжий очкарик, и половина шоколада опрокидывается мне на грудь.

Стакан я удержала, от мужчины отшатнулась.

Невольное касание длилось секунду, не больше. Я уговариваю себя не паниковать, и у меня это получается: мозг не успел отреагировать на вторжение извне. Между нами метр, точек соприкосновения больше нет, и я выдыхаю.

А платье… что ж, придется вернуться на квартиру и переодеться. Не катастрофа, испорченная одежда – такой пустяк. Со мной и не такое случалось. Да и материал черный, пятно видно лишь при близком рассмотрении.

– Ох, простите ради бога… – подобрав с бетонных плит деловой портфель, рассыпается в неловких извинениях "нападающий", которому на вид пятьдесят… пятьдесят пять или около того.

С языка чуть не слетает любимая язвительная фраза: "Так и быть, ради Бога – прощаю". Отчего-то в последний момент передумываю.

– Аккуратнее надо быть, – бросаю я, с холодным безразличием скользнув по его недешевому костюму. Держа глазами на расстоянии, а-то мало ли, начнет тянуть ко мне руки, руководствуясь благой мыслью: "А дай-ка я ее облапаю, проверю, цела ли, невредима. Ой, какой я неловкий, разлил на девушку коричневую жижу, достану-ка платок, вытру пятно". Было и такое в моей биографии, от этих неуклюжих можно всего ожидать.

– Может, вам…

Помочь?

– Нет! – слишком резко перебиваю его я, и по широкой дуге, на безопасной дистанции, обхожу это ходячее недоразумение. Естественно, с холодно-равнодушным видом и неспешной походкой уверенной в себе женщины.

– Еще раз… простите, – летят мне в спину его повторные извинения, только уже без энтузиазма, тон поникший, немного даже обреченный. Кажется, мужчина в курсе своей неуклюжести, и на сей раз он извиняется именно за нее.

Стуча по тротуару каблуками, ругаюсь про себя: и на мужчину, разлившего на платье шоколад, и на женщину, продавшую мне почти остывший напиток. Горячий шоколад оказался негорячим вовсе, своей грудью я убедилась в этом.

Мимо проходят две молодые девчонки, одна на голову ниже другой, у обеих рюкзак за спиной, им лет по пятнадцать-шестнадцать. И я еще за метра два краем уха улавливаю их беседу из категории наивных, но в один момент, когда мы приблизились, одна из них поднимает глаза на меня, и они слегка расширяются в изумлении. А потом, когда расходимся каждый в свою сторону, эта девочка говорит своей подруге оживленным шепотом, так, что я всё равно слышу:

– Ты видела ту девушку? Она обалдеть как похожа на испанскую актрису из фильма "Карма между нами". Там еще саундтреки такие классные – и это она их поет. Софи де Армас. Она же еще и певица.

– Да брось, – отвечают ей снисходительно. – Откуда здесь взяться испанской знаменитости? Тебе показалось. Наверное, просто похожа.

– Да, наверное, ты права, – неловко отзывается та, что узнала меня. Не думала, что кто-то здесь успел посмотреть этот фильм. Его так быстро перевести успели? Недавно же в прокат вышел. – Но ты обязана послушать ее песни, они просто…

Пространство улицы разделило нас, и их голоса перестали долетать до меня. Но я и так знаю, что девочка хотела сказать: они просто офигенные. И я согласна с ней, мои песни – исключительно прекрасны.

***

Времени на прогулку до института уже не остается, поэтому я наскоро переодеваюсь в плотные кожаные штаны и молочно-белую блузу со сложным покроем, с оборками на объемных рукавах, с длинным легким бантом, повязанным на ямке между ключицами, и мелким нежным кружевом вокруг ворота, на плечах и воздушных манжетах. И обутая в ботинки со шнуровкой, надеваю шлем, сажусь на мотоцикл и, чувствуя поток встречного ветра, вклиниваюсь в ряды автомобилей, вырулив с дворовой парковки на оживленную трассу.

На стоянке при художественном институте я оказываюсь в четверть десятого. До занятия пятнадцать минут, расписание у меня есть, номер аудитории не единожды прокручен в голове, и я была уверена, что точно не опоздаю. Но, кажется, сегодняшний день с самого утра не задался. Сначала недотепа у кафе, а теперь вот…

– Мать твою! Ты что, сука, наделала?! – С криками мужчина выпрыгивает из спортивного автомобиля, пока я, едва не повалившаяся на жесткий асфальт от внезапного толчка, выравниваю свой мотоцикл. Хорошо, скорость на парковке уже снизила, а так бы не избежать падения, наверняка сломала бы себе пару костей. И какой бы виртуозной наездницей я ни была, даже я не смогла предположить, что один недоумок резко выкатится с парковочного места на проезжую часть. А теперь этот идиот, который плевать хотел на существование зеркал заднего вида, смеет обвинять в аварии меня? Да какого черта?!

– Ты знаешь, сколько стоит эта тачка?! – Взбешенный, парень запускает пальцы обеих рук себе в светло-русые волосы, будто конец света наступил, словно эта машина дороже его собственной жизни.

Мой британец, отделавшись легким "испугом", принимает устойчивое положение, и я наконец снимаю аккуратно шлем. Качнув волосами, убираю оставшиеся пряди с лица рукой и мрачным взглядом сверлю виновника столкновения.

– А ты знаешь, сколько стоит МОЙ спортбайк? – холодно чеканю я, зажав шлем в локте.– Хочешь оплатить ущерб? Виновник здесь ты, потому как слепой котенок, который только вчера получил права.

Выражение его лица меняется, блондин прищуривает глаза, кажется, сдерживая из последних сил свою ярость. Ярость, имеющую оттенок ненависти, – необычная эмоция, не совсем уместная и мне непонятная.

– Ты поцарапала мою машину, это твоя вина, – более сдержанно заявляет он, тон серьезный, в нем больше нет истерических ноток, звучавших вначале.

А он умнее и хитрее, чем кажется. Ну и для чего был этот эмоциональный спектакль?

– Уверен? – с насмешливым скепсисом приподнимаю брови и многозначительно кошу глаза на камеру видеонаблюдения, установленную на стене здания института: красный огонек сверкает и смотрит прямо в нашу сторону. Заметив, куда я смотрю, он с раздражением выпускает из ноздрей воздух, точно разъяренный бык, над которым потешаются, которого провоцируют.

Очередное разочарование. Хоть бы заранее проверил наличие камер, до этой нелепой постановки. На что он рассчитывал? Что сможет содрать с меня денег из-за какой-то там царапины? Хотел показать, кто тут король? Забава не удалась, придурок!

– Расслабься, – бросаю равнодушно, повернувшись к мотоциклу и помещая мотошлем в задний кофр. – У меня нет времени с тобой возиться и требовать с тебя компенсацию за причиненный тобой ущерб. – Я намеренно акцентирую внимание на словах "тебя" и "тобой", чтобы до него, тупого богатого отпрыска, дошло в итоге, какое огромное одолжение я ему делаю.

В левом параллельном ряду, в пяти метрах от места происшествия, нахожу свободное парковочное место и, игнорируя пристальный – с искоркой подозрения в самой глубине серых глаз – взгляд парня, пешим ходом веду мотоцикл к цели. Достаю из моторюкзака большую папку с художественными принадлежностями и, прижав ту к груди, гордо и деловито покидаю стоянку.

По ступенькам пробегаю быстро, искусный интерьер коридоров летит мимо меня – опоздать на первое же занятие не входило в мои планы. И всё же на "Рисунок" я опаздываю. Профессор уже начал занятие.

– Вы опоздали, – со снисходительной улыбкой констатирует профессор Барецкий и внимательно смотрит мне в глаза, секундой ранее закончив от макушки до пят разглядывать мои формы с интересом художника. Ему хочется меня нарисовать, понимаю я. И явно не в одежде. – Сеньорита де Армас, полагаю?

– Всё верно, – киваю я, сохраняя невозмутимость и надменную грацию.

– Отлично, на сегодняшнем занятии побудете музой для студентов. – Потом с восторженным предвкушением обращается к аудитории: – У нас есть очаровательной красоты модель, будем рисовать с натуры. – И уже мне: – Прошу, располагайтесь на этом стуле. Как вам удобно. – Видя мое промедление, он изображает добродушие: – Или вы против, милая сеньорита?

Каков хитрец, знает же, что не могу отказать, ибо опоздала и якобы заслужила наказание, и всё равно спрашивает. Однако я слишком хорошо знаю психологию подобных личностей: они ценят в других людях силу духа и тонкое искусство постоять за себя. Посему, придав лицу расслабленно-бесстрастный вид, отвечаю:

– Ни в коем случае. На самом деле я не очень люблю создавать двухмерные произведения искусства. Я за объем, за натуральность. За трехмерные формы и естественные пропорции. Застывшие в окружающем пространстве мгновения и человеческие эмоции, на которые можно взглянуть с любых ракурсов. Поэтому даже хорошо, если сегодня на занятии я посижу на этом великолепном стуле.

И ни разу не соврала, я действительно к рисованию отношусь почти равнодушно, если не считать то безумие, что я вытворяю на бумажных стенах в моменты разрушения эмоционального здоровья, и пары рисунков в год, которые создаются исключительно под особое настроение. Я не говорю о знаменитых картинах известных авторов – некоторые из них я обожаю, некоторые разрывают мне сердце: настолько они восхитительны. Но рисовать самой – не моя тема. Не люблю это дело.

В общем, удачно я опоздала. Прохожу к своему "трону", аккуратно откладываю свою папку на пол возле ножки стула и, элегантно закинув ногу на ногу, занимаю расслабленную позу: локоть на подлокотник, выдвинутый вперед подбородок на изящно подставленные костяшки пальцев, а кисть другой руки плавно ложится на бедро, обтянутое плотно черной кожей брюк. Я не чувствую стеснения; ощущение, будто ничего не изменилось, будто я по-прежнему нахожусь на фотосъемках. Я опять в центре внимания.

Студенты пристально оценивают мои параметры, отмечают детали, взором чертят мои формы и изгибы. У парней глаза горят. Насколько им понравилась идея рисовать с натуры, настолько же и модель, которую они с превеликой радостью и энтузиазмом готовы перенести в свои холсты, навсегда увековечить в своих бессмертных работах.

Позировать – утомительная работа, но привычная. Пусть были и перерывы в творчестве, кто-то ходил между парами перекусить в столовую, кто-то сосредоточенно дорисовывал эскиз, исправлял неточности, но я всё же утомилась ничего-не-деланием, ибо в положении сидя не думать не получается. Не думать о плохом и пережитом. И к концу второй пары я не выдерживаю мыслительной нагрузки, спускаюсь к ребятам и начинаю ходить по рядам, рассматривая работы студентов. Нахожу парочку очень талантливых, но общее впечатление таково, что не я одна тут не люблю рисовать, в конце концов, мы тут все будущие скульпторы, а не гении, преискусно владеющие карандашом так, будто это наша третья верхняя конечность.

А потом подходит к концу и третья пара, и вот тут преподаватель меня удивляет: когда я уже прохожу мимо преподавательского стола, профессор окликает меня и протягивает лист бумаги.

– Не удержался, нарисовал за двадцать минут до окончания занятия. Возьмите, это мой подарок вам. – Мягкая улыбка, я ему понравилась.

– Благодарю. – Такого рода подарки я умею принимать.

Портрет в моих руках меня поразил: такая детальная точность за треть часа? Да еще обыкновенным карандашом передать остроту взора? Что говорить – талант, иные слова будут лишними.

Я впервые за три месяца, пусть только несколько мгновений, открыто улыбаюсь: рисунок действительно впечатляет.

– Возможно, вы всё же полюбите мой предмет, сеньорита Софи. И впредь не будете опаздывать.

– Уже, профессор Барецкий. Ваш подарок я уже полюбила. Полюблю и "Рисунок", не сомневайтесь.

Он поднимается и обходит стол, я делаю шаг назад.

– Можете звать меня Александром.

– Хорошо, профессор Александр. – Я намеренно выстраиваю между нами дистанцию, помимо имени упоминая должность. И вижу, что это не совсем то, чего добивался мужчина. Он не старый, почти симпатичный, если бы был в моем вкусе. Ему тридцать пять, может, сорок. Разница между нами если и не огромная, то достаточно большая, мне он в женихи точно не годится. Да и я ищу конкретного мужчину… лицо и возраст которого не знаю. А вдруг он окажется старым? Нет-нет, я абсолютно точно помню мягкие, нестарческие губы и твердую, спортивную грудь. – Но сейчас мне пора, у меня занятие. До завтра, профессор.

И пока мужчина не вздумал меня коснуться, разворачиваюсь и выхожу вслед за студентами в коридор.

На лекции по истории зарубежного искусства я сажусь у самого прохода со стороны стены, противоположной окнам, на самый последний ряд, очень высоко, чтобы вся толпа просматривалась как на ладони, чтобы с моего места в поле зрения попадали абсолютно все. Мне нравится такой контроль ситуации, а еще никто за спиной не сидит, не дышит и не трогает. Идеальное место. Моя "вышка".

Когда кто-то выказывает желание сесть по соседству, я без зазрения совести прогоняю его, положив свою большую папку на соседний стул. Отказываю еще парочке парней, заинтересованных в близком общении со мной. И ведь самое забавное то, что их привлекаю не я, не мое симпатичное лицо, потому как оно далеко не идеальное. А уверенность, которую я излучаю, которая кроется в каждой мелкой детали – позе, взгляде, одежде, жестах, голосе. И да, я постоянно эти детали контролирую, не позволяю себе сбить собственные же настройки и уклониться от выбранной мной модели поведения. И чаще всего это несложно: разочарование в людях неизменно толкает на холодное к ним отношение. Для них в моем сердце не осталось ни капли тепла, чуткости и понимания.

В аудитории царит гул человеческих голосов, но со звонком всё стихает и замирает. Замираю и я, когда в дверь входит уже знакомый при неприятных обстоятельствах мужчина.

– Добрый день, меня зовут Чехов Илья Игоревич, и я буду вести у вас историю искусств.

Вот это поворот!

Бармен, владелец клуба, а теперь еще и преподаватель? На несколько долгих секунд я забываю о таком естественном процессе, как дыхание.

Глава 11. Что есть любовь?

Шторы, откликаясь на пульт в руке преподавателя, аккуратно съезжаются и плотным полотном закрывают все окна. Илья подключает проектор и выводит изображение на большой экран. Вторым пультом регулируя освещение в аудитории, приглушает свет, и на парты опускается искусственный вечер. Студенты откладывают свои шариковые ручки и поднимают глаза на объект перед собой.

– Кто назовет репродукцию? – Илья обращается к студентам, стоя у экрана с лазерной указкой, скачущей по электронному полотну.

– "Влюбленные" Рене Магритт, – отвечает девушка со второго ряда.

– Верно. – Преподаватель делает шаг в сторону, и его фигура прячется в тени. – Рене Франсуа Гислен Магритт. Кто-то что-то знает о нем? Может, читал его биографию?

Повисает молчание, а потом та же девушка неуверенно предполагает:

– Художник-сюрреалист?

– Так и есть. – Выходит на свет, половина лица мужчины остается в тени, а на другую половину падает подсветка от проектора, делая профиль таинственным и слегка мрачным. – Кто-то готов что-то добавить?

Снова тишина. Я также не спешу влиться в разговор, решаю сегодня побыть простым слушателем, давая высказаться кому-то другому.

– Ясно, – вздыхает Илья, разочарованный скудностью знаний учеников. – Ну что ж, первый в списке студент приготовит к следующему занятию доклад о биографии и творческом пути художника, а сейчас мы просто проведем с вами дискуссию касаемо той картины, что находится перед вами. Как нам уже сказала девушка, – небрежный взмах руки в сторону студентки, – имя картины "Влюбленные". Теперь я готов слушать ваши предположения: почему?

– Ну, это ж типа поцелуй! – весело выкрикивает парень с предпоследнего ряда. – Правда, под простыней, и вряд ли их губы когда-либо найдут друг друга. Но сам факт: есть мужчина, есть женщина и есть то, что они тут вытворяют… По-моему, логично, что они не незнакомцы, а сумасшедшие влюбленные, решившие внести в свою сексуальную жизнь немного игривой остроты. А вообще – не люблю сюрреалистов, слишком много загадок они прячут в своих работах. Ни черта не поймешь, что они хотели сказать. Всё же импрессионизм мне ближе, тот же Ренуар. На мой взгляд, зрителям больше нравится отражение реального мира, а не гадать ребусы всех этих сюрреалистов с нестандартным мышлением.

Илья, усмехнувшись, сообщает:

– В военные годы Магритт так же попал под влияние импрессионизма, но подвергся жесткой критике, и позже он вернулся к своему изначальному стилю, зато вырос как художник, совершенствовал свой неповторимый стиль и добился-таки широкого признания… Так что вы не правы, студент, всему есть место в этой жизни. И импрессионизм, и сюрреализм, как направления в искусстве, одинаково ценны. То, что непонятно вам, поймет другой. – И преподаватель вновь обращается к аудитории. – Из числа присутствующих здесь студентов есть те, кому симпатизирует направление, отраженное в этой картине?

Рука с указкой движется, и красная точка застывает на галстуке мужчины, что изображен на репродукции.

Не спешу заявить о себе, мне также интересно, есть ли тут любители тайн, заключенных в известных полотнах.

– Мне нравится, – доносится с первого ряда низкий голос, – но я больше люблю, когда всё понятно. А тут ни фига непонятно.

На этом студент замолкает.

– Кхм-кхм, – Илья Игоревич прочищает горло, я уверена, он посмеивается себе под нос.

И я с ним согласна, если сходу всё понятно, это уже не сюрреализм. Естественно, надо привести в движение мозговые шестеренки, включиться в картину, уловить суть, а не заявлять сразу "непонятно", даже не попытавшись разобраться. Отсутствие стремления к познанию в искусстве приравнивается к равнодушию. Так что студент хотел сказать этим своим "мне нравится"? Мне нравится просто смотреть, но я не люблю искать во всём этом смысл? Тогда уж предпочтительнее – помолчать.

– Кто-нибудь еще любит сюрреализм?

– Я, – подает голос всё та же активная девчонка со второго ряда. – Мне кажется, в этой картине заложена идея скрытой любви. Зритель не может видеть полноту действия, потому что на самом деле этот поцелуй никогда не происходил. Не знаю, по задумке автора возможно ли это в будущем, но в изображенном моменте времени эти двое любят друг друга, но не знают об этом. Их любовь взаимна, но они и не догадываются об этом. Порой люди слепы настолько, что не видят к себе особого отношения со стороны объекта своего вожделения и молча страдают от тоски по нему. Но в то же время и сами ничего не делают, не предпринимают шагов к сближению, а-то и вообще, боясь чувствовать себя уязвимыми, притворяются равнодушными, когда в действительности же это не так. Так как же им узнать о чувствах друг друга? Отсутствует обыкновенная коммуникация. Полное недопонимание друг друга. Эти двое в теории могли бы поцеловаться, но на их пути преграда, выстроенная ими же. Пелена из ткани, своего рода маски, – отличное тому подтверждение: они оба слепы, глупы и… Короче говоря, на душевном уровне тянутся друг к другу, но желания так и не обрели плоть.

– Ты всё это в ЭТОЙ картине увидела? – Удивленный вопрос любителя импрессионизма пронесся по рядам парт.

– Ну, у тебя и фантазия, – со скептической усмешкой комментирует студентка с другого конца аудитории, соглашаясь с парнем.

Лиц под покровом темноты не разобрать, но, судя по тону голоса, последняя комментаторша отчего-то невзлюбила выскочку, на зависть некоторым строящую из себя самую умную.

Илья, не обращая внимания на прозвучавший скепсис, спокойно и немного задумчиво заявляет:

– Интересное толкование, оно имеет место быть. Однако, по мнению большинства искусствоведов, в этой картине представлена чуть иная идея. Вопрос: какая?

Гробовая тишина.

Вот удивляюсь: какого черта они критикуют чужое мнение и интересные идеи, если самим даже сказать нечего?

Мы сегодня вообще сдвинемся с мертвой точки? Застряли на одной репродукции, а впереди еще кучу нерассмотренных, на которые лично мне очень хочется взглянуть.

Неудивительно, что тут я не выдерживаю, высказываюсь, достаточно громко, чтобы меня было слышно с заднего ряда:

– Перед нами иллюзия искренности.

Илья поднимает голову, лицо его достаточно хорошо освещено светом от экрана, и я распознаю в его чертах легкое замешательство и неверие, он высматривает меня среди студентов, потому что абсолютно точно узнал мой голос. Старается разглядеть задние высокие ряды, но из-за темноты это крайне проблематично. А вот я прекрасно его вижу, каждый напряженный шаг и появившуюся еле заметную резкость в движениях рук и ног.

– Продолжайте, – немного торопливо просит он, явно с нетерпением ожидая услышать знакомый голос, удостовериться в том, что он не ошибся.

Для него наша повторная встреча тоже сюрприз, он, как и я в начале пары, потрясен.

Однако мое внутреннее смятение прошло, теперь же я, как и прежде, полностью контролирую ситуацию. А то, что месяц назад я едва не порезала своего преподавателя… ну что сказать, я испугалась, что до меня домогаются, вот и защитила себя подручными средствами. Невиноватая я, так вышло. И нечего к несовершеннолетнему ребенку приставать! Ладно, пусть "ребенок" будет в кавычках, ибо ребенком еще с тринадцати лет я перестала себя считать, ибо ребенок умер во мне еще тогда.

Я не заставляю себя долго ждать и делюсь мнением:

– Будучи близкими, настолько, что дело дошло до поцелуя, и женщина, и мужчина остаются чужими друг другу. Они никогда не познают друг друга. Никогда не будут до конца искренними, не раскроют себя и свои секреты, каким бы страстным их желание быть вместе – иными словами, обладать партнером – ни было. Как самого себя человек знать своего партнера не может, кто бы что ни говорил. Они навсегда останутся лишь загадкой друг для друга, и правда им не откроется. Пусть те и верят в обратное в подсознательной надежде разгадать, вынести эту скрытую тайну на поверхность. В основе отношений лежит не чистое, открытое чувство, а взаимный интерес. В этом и заключается иллюзия искренности. Любовь есть интерес к скрытому от зрения, любовь как невозможное чувство – такова философия Рене. И да, Илья Игоревич, вы не ошибаетесь, это и правда я. Не нужно так усердно прислушиваться к моему голосу, чтобы в этом убедиться.

Он прокатывает глухое рычание в горле, отдаленно напоминающее неловкое покашливание.

– Я надеялся услышать не совсем это, но мне нравится эта трактовка. Пожалуй, на ней и остановимся… Константино д'Орацио, если не ошибаюсь? – вдруг вскидывает голову он в мою сторону, по-прежнему не видя меня в темноте.

Так он тоже читал… не ожидала.

– Он самый.

– И вы с ним согласны? Что любовь – всего лишь жадный интерес к неизведанному?

– Это не его слова, а Рене так считал.

– Да-да, разумеется, – быстро кивает он, поторапливая мой ответ. – Я оговорился. Продолжайте.

– Скажем так, в моей голове уживаются обе теории. В одной: любовь – это стремление обладать другим, фундаментом которого является обыкновенный интерес, который подстегивает, толкает к другому человеку. В другой же: любовь – великое чувство, не поддающееся логическому объяснению. И как бы логичным ни звучало первое, всегда хочется верить во второе.

– Значит, вы верите в любовь?

Заминка. Я не уверена, что стоит говорить об этом вслух.

Помнится, я сама же в последнем своем интервью опровергла свои слова, искренность которых меня так испугала, что я в самый последний момент обратила всё в шутку, сославшись на великолепную актерскую игру. Эмоции в те напряженные секунды били ключом внутри меня, но я была холодна, как сталь. Я была сильна как никогда и невозмутима после такой откровенности. Я резко почувствовала себя уязвимой и маленькой, и мне немедленно захотелось исправить свою ошибку, выйти из положения через грубость и высокомерие. Что я и сделала.

– Верю, – несмотря ни на что, произношу я спокойно, так как уже заикнулась о "хочется верить во второе", нет смысла отрицать. Да и признание дается легко, всё же это не интервью, искусство вселяет в сердце недюжинную храбрость.

Странное молчание, кто-то начинает шуршать вещами в этой могильной тишине, и Илья, качнув головой, возвращается к мыслям о картине:

– Поступим так: остальные интерпретации этой удивительной работы Магритта почитаете самостоятельно. Дома. А мы перейдем к следующему слайду, где представлена работа другого художника. Впереди еще десять работ, и мы все их должны сегодня успеть просмотреть.

Глава 12. Я и трое мужчин

После памятной ночи в клубе прошло довольно много времени, а парня, взволновавшего мои чувства, я всё еще не встретила. Если честно, я уже почти потеряла надежду его найти, хочется сказать, что не ищу его больше, но… Хотя вначале, месяц назад, пыталась, только клуб отчего-то на две недели тогда закрыли, потом я была там еще четыре раза. Но чтобы не столкнуться с владельцем клуба я надела свой парик Клеопатры и платье в стиле бохо – второй мой образ, который я использовала частенько в Испании, когда мы с девчонками выступали инкогнито на улицах города, пели и играли на музыкальных инструментах для обычных прохожих. Наша группа так и называется – "Клеопатры". Так вот ни одно из последующих посещений клуба не принесло желаемого результата: парня, целовавшего меня, я не нашла, ни в ком не заподозрила, не почувствовала.

Да и как его найти, если абсолютно ничего о нем не знаешь? Вот совсем ничего. Не стану же я подходить ко всем парням в клубе и заводить ненужные знакомства, я прекрасно знаю, что ни к чему хорошему такая беспечность не приводит. И очень скоро я поняла, что маюсь глупостью. Полагаясь на какое-то там шестое чувство, мужчину не отыскать. И в общем-то, я перестала искать особенную иголку в стоге иголок, передав бразды правления пресловутой судьбе. Как же я ненавижу это слово!

Свет в аудитории по-прежнему максимально приглушен, Илья рассказывает о седьмой по счету картине, кто-то периодически включается в беседу, я же многие картины нахожу скучными и в основном молчу, хотя преподаватель не раз жаждал меня в собеседники.

И пока мужчина рассказывает об Альбрехте Дюрере и его автопортрете, я думаю о том, что так и ни разу больше не столкнулась в клубе с владельцем. Даже будучи в образе брюнетки, я его там больше не видела, мы не пересеклись. Повезло? Может быть.

Но мысль о везении тонет в небытие, когда отворяется дверь, лучи света из коридора заливают порог лекционного зала, идеально презентуя вошедшего гостя: как Бога в ореоле солнца.

Я хмыкаю: он-то что здесь забыл?

– А что так темно? – Веселое удивление на лице. – Илья, ты студентам киношку показываешь что ли? Знал бы, попкорн прихватил.

– Ян, что ты делаешь на моем занятии? – Лицо преподавателя в свете экрана очень хорошо просматривается, и я вижу, как он озадачен.

По рядам пошли шепотки, студенты зашушукались.

– Пришел постигать знания. Обожаю искусство.

– С каких пор? – хмыкает Илья, сузив глаза.

– Всегда мечтал посидеть на твоей паре, брат, – отзывается этот самый Ян преувеличенно бодро, но очень серьезно. – С этого дня я снова студент. Не так давно я понял, что был не прав, когда решил посвятить жизнь банальным боям без правил. – (Кто-то из девушек восхищенно вздохнул после этих слов, да и парни оценили.) – Понял, что искусство – это то, к чему лежит моя широкая душа.

И почему с трудом верится, что этот боец резко переквалифицировался в любителя прекрасного? Где бои, а где великое искусство? Ведь небо и земля.

– Ян, серьезным ты мне нравишься больше, – вдруг замечает Илья Игоревич. – Не мог бы ты нормально пояснить свое присутствие здесь?

И Ян продолжает гнуть свое:

– Да серьезен я, теперь учусь на факультете скульптуры, отец твой знает, не переживай.

– А ты не староват для учебы-то?

– Мне двадцать шесть, слишком рано ты меня в старики записываешь.

– Ян…

– У нас занятие, – воодушевленно, но весьма настойчиво перебивает его новый студент, который, судя по всему, хорошо знаком с Ильей. Да и слово "брат" ранее было упомянуто, моя внимательность эту деталь сразу подметила. Но всё же порой "брат" не означает "брат" в привычном смысле этого слова, родственную связь в них я не ощущаю, да и внешне мужчины разительно отличаются: один брюнет синеглазый, другой блондин с серыми глазами. – Давай не будем отвлекаться, а поговорим как-нибудь потом. А сейчас ты ведь позволишь несчастному опоздавшему студенту присоединиться к вам? – И не дожидаясь разрешения, поворачивает влево и поднимается широким шагом по ступенькам вверх. По тому самому проходу! У стены! – Так интересно послушать!

– Если так интересно, то почему опоздал, студент?

Последнее слово было брошено так выразительно и насмешливо, что мне показалось, эти двое не просто хорошие знакомые или братья, они как минимум друзья.

– Не поверишь, сначала одна роковая красотка поцарапала мне слегка любимую тачку, – сообщает парень, на мгновение остановившись у шестого ряда и чуть повернув голову к преподавателю. А потом этот самодовольный придурок продолжает восхождение на "вышку", на ходу бросая: – А потом я полдня искал ее по всему институту. Так запала в душу, не могу выбросить из головы! О, так вот же она! А я, дурак, искал ее повсюду! Правильно говорят, твое всегда тебя находит.

Он смотрит прямо на меня, в темноте плохо удается разобрать мимику лица, но я уверена, этот поганец, которому я резко запала в "широкую" душу, стоит передо мной и ухмыляется.

Как вообще разглядел меня в темноте? Ведь с самого начала целенаправленно шел ко мне, не сомневаюсь в том даже. У него в глазах прибор для ночного видения что ли установлен? А я его слепым котенком назвала – ну не ирония ли?

– Приблизишься еще на шаг, и я эту авторучку воткну тебе в глаз.

И говорю я это таким равнодушным, предельно спокойным тоном, что слова звучат поистине зловеще, а от студентов даже дыхание не слышно: все с интересом наблюдают за нами двумя.

А парень, как ни в чем не бывало, отвечает:

– Прекрасная девушка, не гневайтесь. Утром я был не прав, признаю свою ошибку. Хотите, заплачу вам за ваш спортбайк?

Что за резкая смена полярности? Разве может север внезапно стать югом? Или у него с головой не в порядке?

– Биполярное расстройство?

– Что? – Будем считать, что он хмурится и прыгнул с головой в недоумение, ни черта не видно, но тон распознаваем.

И я тоном строгого доктора настоятельно рекомендую:

– Вам, молодой человек, лечиться надо, пока психическое расстройство, именуемое биполярным, окончательно не сорвало вашу крышу. И да, я с неадекватными дел не имею, держите свои деньги при себе, мне от вас ничего не надо.

В этот момент Илья Игоревич не совладал с собой, засмеялся, открыто так, искренне. И его друг бросил на него испепеляющий взгляд: глаза сверкнули в темноте. И, возможно, до преподавателя дошел бы вложенный в них эмоциональный посыл, только темень этому препятствовала.

– Студент Коваль, не могли бы вы уже пристроить свою пятую точку? – прекратив смех, Илья переходит на официальное обращение. – Вы срываете мне занятие.

Ян опять поворачивается ко мне, и я, читая его мысли, предупреждаю:

– Даже не думай. Здесь занято.

– Ничего, потеснимся. – И с этими словами он бесцеремонно, как чертов ниндзя, упершись руками о поверхность стола, прямо передо мной взлетает над партой, делает кувырок вокруг своей оси в воздухе и в два счета занимает соседнее со мной место, где лежала папка, которую теперь он вертит в руках.

– Такая тяжелая. Тебе не трудно одной носить такие тяжести?

– Что из слов "здесь занято" тебе непонятно? – Я впервые за сегодня на грани нервного срыва, но эмоции пока бурлят внутри, внешне я спокойна.

– Так потеснились же, а эту милую папочку можно и на стол положить. Вот так. – И Ян демонстративно опускает ее на парту и медленно двумя пальчиками придвигает ее ко мне.

– Какой же ты все-таки приставучий гад.

Я отодвигаюсь от него, создавая пространство между нами.

– Нет, я просто упрямый.

– Как осел. – Я глубоко вздыхаю.

– Как Ян. Меня зовут Ян, красотка. А как твое имя? Уверен, оно еще красивее, чем ты.

– Софи де Армас. – Всё равно узнает, учимся-то в одной группе. Хотя есть всё же надежда, что он в другой, той, что тоже присутствует на лекции.

– Я угадал, красивее имени я не слышал, – шепчет он, глядя на меня.

– Мне надоело слушать твою лесть. Если так нравится имя, напиши его на листочке и любуйся, а меня оставь в покое.

– Ладно, не злись. – Голос приобрел серьезность, а рука поднялась в воздух.

Мои пальцы вновь плотно сжимаются вокруг ручки.

– Только посмей до меня дотронуться, я эту авторучку…

– Воткнешь мне в глаз, я помню. – И Ян послушно кладет руки на стол.

– В какой группе учишься? – Я не могла не задать этот вопрос.

– В твоей, – беззаботно сообщает сосед, а потом вдруг улыбается радостно: – Я узнавал.

– Узнавал он… и зачем тогда спрашивать мое имя, если ты его сам знаешь?

– Да не знал я, честное слово. Секретарь в деканате сказала, что эта группа лучшая. А когда я поинтересовался: почему, – по секрету поведала, что это единственная в институте группа, где учится студентка из Испании. А я так люблю Испанию!

Хоть говорим мы и полушепотом, преподаватель всё же временами косится в наш темный угол, явно раздраженный нашим поведением.

– Ну да, ну да. – Доверия к парню я не испытываю.

Несколько секунд тишины, и Ян заговаривает вновь, голос отдает нотками вины:

– Еще раз прости за утро. Я был не в духе, с самого утра столько всего навалилось. Может, я все-таки могу загладить вину? Заплачу?

– Я же сказала, твои деньги мне не нужны, – отзываюсь более миролюбиво, но не теряя присущую мне черствость. – С байком всё в порядке, он цел. И больше не предлагай мне денег. Не всё в этой жизни ими решается. Но тебе, богатому отпрыску с красной, сверкающей до блеска тачкой, этого, увы, не понять.

– И тем не менее, я тебя понимаю.

Этой фразой он заканчивает нашу беседу и с серьезным интересом смотрит на экран.

И я только теперь, повернувшись к профилю мужчины лицом, во мраке замечаю в нем то, что не разглядела при первой встрече, при утреннем свете. Ян красив.

***

Занятие заканчивается, и все дружно щурятся от резкой подачи света, в один клик пульта "ночь" отступила. Экран погас.

– Привет, – улыбается мне Ян, ставший с любопытством наблюдать за мной, стоило освещению заполнить всё пространство вокруг. Коснуться моего лица, в том числе.

Ян не сводит с меня глаз, как бы усердно я ни игнорировала его. Я ловлю взгляд Ильи, и тот, пока налажен зрительный контакт, вежливо просит:

– Девушка, не могли вы подойти, я хотел бы с вами кое-что обсудить.

– Конечно, Илья Игоревич. – Закидываю авторучку в папку и, подхватив последнюю, спускаюсь к кафедре, только бы отделаться от назойливого внимания бойца, которому и в самом деле плевать на правила. Правила приличия!

Я становлюсь перед преподавателем, мужчина, бросив короткий взгляд на неспешно спускающегося с "вышки" друга, понижает голос до полушепота:

– Не ожидал вас здесь увидеть.

– Как и я, – короткий, лаконичный ответ.

– Как вас зовут? – милая улыбка.

– Софи де Армас.

Брови мужчины слегка взлетают вверх.

– Так это вы наша иностранная студентка?

– Да.

– Но вы потрясающе владеете русским языком, – замечает Илья. – Видно, у вас были хорошие учителя?

– Вы правы, у меня были хорошие учителя. Только мое знание русского языка не их заслуга. Я родилась и до шести лет жила в России. Где-то здесь, в Москве. Я из здешних мест.

– Софи… – задумчиво вдруг хмурится он, – Вас звали Софией, не так ли?

– Вы об этом хотели со мной поговорить? – хмыкаю я, поторапливая к сути.

– Кхм-кхм, на самом деле я хотел извиниться…

Я решительно перебиваю, не желая окунаться в воспоминания той ночи:

– Не стоит. Просто имейте в виду: я ненавижу, когда малознакомые мужчины начинают меня лапать. Надеюсь, в будущем вы не повторите своей ошибки. Я могу рассчитывать на ваше благоразумие? – сухим тоном подвожу я итог.

Он молчит, смотря пристально мне в холодные глаза, будто не веря, что я такой бесчувственный робот, которому плевать на искренние извинения.

Но оказалось, его удивило другое:

– Сколько вам лет?

– Семнадцать.

Задумчивый взгляд проходится по моему лицу.

– Вы слишком взрослая для своего возраста. Наверное, поэтому я не заподозрил в вас… ребенка.

Я усмехаюсь.

– А ребенка здесь и нет, Илья Игоревич. Я могу идти?

– Нет, еще один вопрос: ваша фамилия, данная вам при рождении?

– Зачем вам?

– Я любопытен, – дружелюбная улыбка на губах.

– Собираете на меня компромат?

Ответить Илья не успевает, сероглазое недоразумение встревает в разговор, вынырнув откуда-то сбоку.

– О чем шепчетесь?

– Об искусстве, – лживый ответ легко слетает с губ преподавателя. А я вообще не нахожу нужным отвечать. – Софи прекрасно разбирается в искусстве. Мне нравится ее точка зрения на многие вещи.

– Неужели? – Серые глаза стреляют подозрением в нас по очереди.

– Да. Ее взгляд на репродукцию Магритта "Влюбленные" не оставил меня равнодушным. Мы отлично ладили сегодня на занятии, очень хорошо беседовали и делились ценным мнением, пока ты, Ян, не явился и не украл внимание едва ли не единственной студентки, с которой мне не просто есть, о чем поговорить, а действительно интересно говорить. – И взгляд в его сторону такой укоряющий, будто младший брат украл у старшего любимую игрушку.

Ох, какие же они все-таки дети!

– Мне пора, – небрежно кидаю я и разворачиваюсь на месте, уверенно направляясь к выходу.

– Я с тобой.

Шаги Яна за спиной нервирует меня, но не это оказалось самым страшным: в дверях на меня чуть не налетает неуклюжий очкарик. Снова!

– Вы что, преследуете меня?! – чудом вовремя отшатнувшись, кричу я на мужчину. Выставив вперед папку, выстраиваю границу между нами. Делаю еще шаг назад и медленно возвращаю папку к груди.

– О, мы вновь с вами встретились, девушка, – улыбается чуть удивленно, но очень даже довольно. Но заметив, что я всё еще выразительно сверлю его глаза своими недовольными, продолжает, горячо уверяя: – Нет-нет, я не преследую вас, ни в коем случае. Я здесь работаю.

– И кем же? – спрашиваю я недоверчиво.

– Он декан, Софи, – говорит Ян и встает сбоку от меня. – Привет, Игорь.

– Отец, у тебя ко мне какое-то дело? – еще один голос за спиной. Илья.

Так, у меня сейчас крыша поедет. Почему за день так много нелепых совпадений? А главное, что я всё еще тут делаю? Среди трех совершенно посторонних мужчин в абсолютно пустом помещении?!

– Не могли бы вы, господин декан, посторониться? – нервно произношу я. – Даме срочно нужно в туалет!

– Оу… – Глаза за очками виновато забегали, и он, прочистив горло, отступает в сторонку, освобождая мне путь. – Конечно. Я не смею вас задерживать.

И я устремляюсь вперед, только бы скорее избавиться от гнетущего ощущения западни.

– И простите ради бога за утренний инцидент, – доносится запоздалое в спину. – Я готов заплатить за химчистку!

– Так и быть, ради Бога – прощаю! – бросаю я, не сбавляя хода и раздражаясь тому, что каждый встречный пытается всучить мне деньги.

Бесите! Я привыкла сама решать свои проблемы, ясно?!

Глава 13. Я тоже тебя люблю, мелкая

Ян

– А ты куда? – Тяжелая рука ложится мне на плечо, останавливая.

– Игорь, я реально должен перед тобой отчитываться? – насмешливо приподнимаю брови.

– Ты захотел поступить на факультет скульптуры за неделю до начала семестра, я это устроил. Ты захотел, чтобы я не лез в твою жизнь, не выпытывал, чем ты на самом деле занимаешься и как зарабатываешь свои большие деньги, если даже на Ferrari за 23 миллиона накопил. Я не лезу, Ян. Уважаю твои личные границы, только я ведь волнуюсь. Мы с твоей мамой волнуемся за тебя. Ты уже два семейных ужина пропустил, а Тася ведь ждет тебя.

Я протяжно выдыхаю: мне сегодня из этих семейных оков не выбраться. Ладно, Софи, погуляй пока, тобой я займусь завтра.

– Маме я говорил, что я занят, у меня работа. Я не могу всё бросить и мчаться на чертов ужин, Игорь.

– Однако время для учебы у тебя внезапно нашлось? – В глазах отчима упрек.

– Потому что работа связана с искусством. Хочу подтянуть знания. Ведь ни хрена в нем не шарю! Будто сам не знаешь! И без знаний, Игорь, больших денег в кошельке не бывает. Это ты тоже, я надеюсь, понимаешь.

Я не говорю всей правды: на данный период времени работа и правда связана с искусством, но также она связана с конкретным человеком, именно по второй причине я здесь.

– Ян, я же не говорю, что учиться – это плохо. Но ты обязан…

– Отец, отстань от него, – к нам подходит Илья, который более-менее представляет род моих занятий. Единственный в курсе, кем работаю. – Семейные ужины давно не актуальны в нынешнее время. Не раздувайте из всего этого трагедию.

– А я настаиваю, чтобы на сегодняшнем ужине абсолютно вся семья была в сборе, – требует отчим, строго глядя на нас обоих поверх своих смешных очков.

С тех пор, как мама вышла замуж за отца Ильи, мне нет покоя. Как бедная сестренка выживает под их крышей и держит оборону одна, отдуваясь за нас с Ильей, взрослых и давно живущих в отдельных квартирах? Да, только ради Майи я и готов потерпеть этот дурацкий светский ужин.

– О каком инциденте шла речь, отец? – вдруг задает друг вопрос, который и меня заинтересовал не меньше. – Когда это вы успели с Софи познакомиться?

– С Софи? А-а, так девушку зовут Софи, – понимает Игорь. – Столкнулся с ней сегодня утром в дверях кафе, случайно облил шоколадом ее милое платье… Точно, – он щелкает себя по лбу, будто в голову озарение стукнуло, – я должен был хоть купить ей второй стакан шоколада, взамен первого, дырявая голова, не догадался. Эх, – разочарованно качает головой.

Этот Игорь такой странный: в повседневной жизни решительный, требовательный, порой занудный, но как только дело касается красивой девушки, его решительность куда-то испаряется, он теряется, мямлит что-то, запинается, улыбается во все тридцать два зуба, готов во всем угодить. Моя красавица мать из него веревки вьет.

Отец был полной противоположностью Игоря, хоть те и были лучшими друзьями. Вот из него так ловко вить веревки мать не могла. Характер у отца был твердый, манипуляции с версту чуял.

– Ладно, вечер у меня свободен. Пойдем, брат, на ужин! – Я притягиваю Илью, перекидываю руку ему через шею и делаю шутливый захват.

– Э-э, полегче, Ян. Рубашку помнешь. У меня студенты, я должен выглядеть презентабельно, – ворчит этот гаденыш, но не может скрыть смеха.

– Ребятня, – качает головой отчим со снисхождением. – Жду в шесть дома за моим столом. И не опаздывать, это ясно?

– Ясно, – отвечаем мы с Ильей в унисон.

Я заглядываю в комнату сестры.

– Ян! Наконец-то! Ты здесь!

Майя виснет на шее, и мне приходится прогнуться в спине, наклониться, чтобы обнять. Слишком высокий я для сестры. Хоть та и вытянулась немного за лето, для пятнадцатилетней девчонки метр шестьдесят – всё же маловат рост. В маму пошла, та тоже невысокого роста.

– Я не мог оставить тебя одну на съедение волкам. – Я кладу руку ей на голову и взъерошиваю светлые волосы.

– Ай, не порть мне прическу! – Сестренка с наигранной обидой приглаживает вставшие дыбом волосы, а после делает жалобные глазки. – Принес?

Я с укором цокаю языком и усмехаюсь.

– Так не я, оказывается, тебе нужен. Я твой курьер, всего-то.

– Не драматизируй, – Майя закатывает глаза и в нетерпении тормошит мою руку. – Скажи, что принес. Принес же?

И я отвожу руку себе за спину и вынимаю на свет сжатое ремнем брюк свеженькое бумажное издание. Только из типографии, отец Поль в издательстве работает, она по моей просьбе и попросила отца об одолжении.

– Держи.

– А-а-а! – Невнятный, гортанный, чуть приглушенный радостный рык заставляет меня прикрыть глаза и вздохнуть. Вздохнуть от умиления и улыбнуться.

Я еще раз убедился, что эта девочка не способна сдерживать эмоциональные порывы. Ее никогда не возьмут туда, где работаю я. Она все тестовые проверки завалит. И я этому рад. Я слишком ее берегу, не хочу, чтобы она пошла по стопам покойного отца, нашего старшего брата и меня. Это слишком опасно, двоих из семьи мы уже потеряли. Да и не говорил никто Майе, чем занимались по жизни все мужчины из нашего рода. И я говорить не собираюсь.

– Ну что, довольна? – интересуюсь я, глядя на то, как сестренка бережно раскрывает заветную книгу и рвет защитную пленку, которой по обыкновению покрывают все издания с маркировкой "18+". Любительница фантастических любовных романов, черт бы ее подрал. Маленькая еще, а ей страстных демонов и вампиров подавай.

– Еще бы! Я обожаю твою Полину! Ты только посмотри, какая новенькая! Какая красивая! А пахнет… – Она подносит книгу к лицу и вдыхает с наслаждением, ее плющит от удовольствия. – Пахнет типографской краской, бумагой и клеем… Только маме не говори, окей? – доверительно просит она, подняв глаза.

– Не скажу. Но только попробуй до восемнадцати лет встречаться с мальчиками, я тебе уши оторву, поняла? – Я строго смотрю ей в глаза, и я нисколько не шучу.

– Поняла. – И взгляд такой умный, что я всерьез подумываю: а недооценил ли я ее интеллект? Пусть сестре и пятнадцать, мозги у нее всё же должны быть. – Я что, дура, по-твоему? В книжках всегда самые заботливые, самые классные парни – это взрослые, состоявшиеся мужчины. Они умные, опытные, сильные. Зачем мне недоразвитые маменькины сынки? Я лучше подожду еще годиков пять, чтобы найти себе более взрослого мужчину, за которым я буду как за каменной стеной.

Я испускаю смешок, некая логика в ее речи присутствует. Только забавно слышать такое от мелкой.

– Рад, что эти твои романы чему-то тебя учат.

– Разумеется, я набираюсь опыта. Чужого. И учусь на чужих ошибках. Это лучше, чем учиться на своих. Я не такая наивная, как ты про меня считаешь.

– Я никогда не думал, что ты наивная, Майя. Просто любовь срывает крышу даже самым умным и не наивным. Включается сердце, причем на полную катушку, а разум где-то над обрывом стонет и на дохлой веревочке болтается, на последнем издыхании.

– Знаю, – вздыхает она, будто с полным пониманием, будто у нее за спиной вагон личного опыта. – Это тоже в книгах есть.

И на этом наше уединение прерывается. Негромкий стук в дверь, якобы предупреждающий, и в комнату сразу же в роскошном синем платье входит мама, чьи глаза лучатся радостью, хитростью и нетерпением. Сестренка уже успела спрятать книжку себе под пятую точку и теперь невинно хлопает глазками.

– Да, мама?

– Дети, пойдемте ужинать.

– Илья уже пришел? – интересуюсь я, вставая с мягкого диванчика и скрывая в уголках губ усмешку: хитростью Майя пошла тоже в мать. Обе с виду невинные ангелочки, а внутри… лучше не заглядывать так глубоко.

– Пришел, за столом уже. Только вас ждем. А вы тут закрылись втихаря. Секреты от мамы?

Ее лукавый взгляд окидывает нас по очереди.

– Ма-а-ам, ну какие еще секреты? – Майя изображает упрек на лице и легкое возмущение, мол, как ты могла о таком подумать? Как мы вообще можем от тебя что-то скрывать?

Но, кажется, более опытной женщине совсем не трудно распознать лукавство молодого поколения.

– Будем считать, что я поверила, доча. А сейчас давайте скорее в столовую. Еда стынет.

Мама разворачивается, я следом за ней, Майя, быстро закинув книжку под подушку, спешит за нами.

Она догоняет меня в коридоре.

– Учти, – наклонившись к сестренке, шепчу ей на ухо, – всё это я терплю только ради тебя.

– Я знаю, – шепот в ответ. – И очень признательна тебе и Илье за то, что вы делите со мной это бремя. Я одна мамин напор и хитрые уловки отражать устану. Она к каждому слову цепляется, клешнями их ловит и выворачивает наружу потом твои самые потаенные тайны. И всё это за какой-то полуторачасовой ужин. Как она это делает?

– Не знаю, – тихо смеюсь я. – Но я ведь могу рассчитывать на то, что ты мне расскажешь "как", когда узнаешь?

– Когда я узнаю? – не понимает она, скосив на меня глаза.

– Ну да. Когда станешь такой же. Ты же ее маленькая копия.

Услышав издевку, Майя ощутимо бьет меня своим кулачком по физически тренированному плечу.

– Придурок!

– Я тоже тебя люблю, мелкая.

Глава 14. От доброжелательной фанатки

1 сентября 2022.

Четверг.

В моих руках лист с нотами, я аккуратно кладу его на пюпитр. Перед глазами слова песен, я пою, скользя пальцами по черно-белым клавишам, но вдруг на середине песни профессор жестом останавливает меня, облокотившись на крышку рояля передо мной.

– Напомни, в каких жанрах ты поешь, Софи?

Глубокий вечер, в большом зале консерватории очень тихо, так что голос моего репетитора-преподавателя Германа усиливается многократно.

Да-да, я нашла-таки профессионального педагога. Сначала это была женщина, заведующая кафедрой сольного пения на вокальном факультете, но той не понравился мой характер, но больше – мне не понравился ЕЁ мерзкий высокомерный тон. Одного занятия с ней было достаточно, чтобы начать подыскивать другого репетитора. Потом была другая, преподаватель помладше с той же кафедры, очень тихая и скромная, но в глазах ее я видела потаенную зависть. Ей не нравилось, что я пою не просто хорошо, а лучше нее самой. И в конечном итоге я решила, что женщина на роль моего преподавателя музыки категорически не подходит: каждая из них всегда будет видеть меня соперницей на каком-то эмоциональном уровне, отвечающим за неосознанную женскую конкуренцию. С такими полноценную работу не построишь. В Мадриде было легче – мы учились группой, и неважно было, мужчина это, или женщина…

И я решилась на эксперимент, две недели назад заставила себя целенаправленно искать мужчину на эту важную роль в моей жизни. Музыке я выделяла треть своего времени, всей своей жизни. И я не хотела забрасывать учебу. Пусть я и пою красиво, старательно придерживаюсь правильного чередования дыхания и голоса, использую определенные приемы, бывает, очень сложные, – всё же иногда даже у меня что-то не получается. Какие-то резкие переходы, или же я нуждаюсь в советах: брать выше или ниже, когда работаю над собственными песнями? Не слишком ли много бэлтинга? Нет, я не кричу. Как и нужно, ухожу в полет. Иными словами у меня великолепный бэлтинг, но экспрессии во мне порой больше, чем нужно. Иногда меня необходимо вовремя остановить, иначе голосовые связки потом страдают. Чрезмерная эмоциональная мощь – вещь не очень хорошая.

И с этим со всем мне частенько помогал педагог по вокалу Пабло. А теперь с этой задачей успешно справляется Герман с кафедры современной музыки той же консерватории имени Чайковского. Пожилой мужчина, которому уже за семьдесят. По его словам, он ходит с тростью с зимы 2017-го, когда сломал себе кость во время катания на коньках. К слову, это было его любимым видом спорта, с которым он был вынужден проститься в тот же год.

– Поп, лирический рок, – начинаю перечислять я, убирая руки с клавиш, – соул, баллада, иногда джаз и реггетон.

– Отлично, – кивает Герман и трет бороду. – Тогда я хочу послушать что-то из твоего репертуара. Пусть это будет твоя лучшая песня.

– Лучшая для кого? – задаю я вопрос, на мой взгляд, очень важный. – Для меня? Или для моих фанатов?

– Для тебя, – улыбается он, всецело понимая мой вопрос.

– Хорошо, – кратко киваю я и начинаю первый куплет с насыщенного тванга:

– У океана тишина,

Лишь волны могучие поют колыбель:

Успокаивают сломанную душу,

Зашивают раны на сердце теперь –

После тебя: ты разорвал всю меня изнутри

На части, на стекла, на бесцветные камни,

Неровные, некрасивые, с острыми гранями.

Оставил во мне всё это "богатство",

Лично отправил на казнь беспощадно.

Под конец куплета идет переход на крещендо и чистый звук. На припеве использую высокий микст, пока еще умеренный бэлтинг и нежный субтон:

– Я не ангел, ты слышишь меня?

Не идеал. Во мне тоже есть тьма,

Есть дефекты, душевные муки.

Ты не один не уверен в себе.

Ты не один убегаешь от правды,

Порой я тоже боюсь, но с тобой

Хочу пережить все невзгоды;

Но…

Ты каждый раз, боясь отпустить,

Противоречишь себе и уходишь.

Я не знаю, вернешься ли ты?

И, если да, вынесу ли я это снова?

Я устала тебя догонять, молча ждать,

И каждый раз не терять надежду – а вдруг?

Вдруг ты обнимешь и скажешь: "Свободен я,

И отныне с тобой навсегда".

Снижаю голос и пою второй куплет чистым микстом, придерживаясь гладкости звучания:

– Океан в лучах заката

Соль мою уносит вдаль:

Забирает себе мои слезы

И крики. Пусть. Мне не жаль.

Скажи, ты знал исход любви?

Да-да, нашей с тобой беды?

Любовь – беда для тех,

Кто не умеет безусловно любить.

А ты не умеешь, ты из тех,

Кто бросает, боясь отпустить.

Во второй раз пою припев, уже расширяя объем, добавляя в бэлтинг больше чувств и экспрессии. На последних строчках снижаю громкость, выдыхаю очень тихий субтон, заменяя звук "а" на придыхание.

В третий куплет вступаю с микстом, включаю красивые мелизмы.

– Ты считаешь себя не достойным любви,

Всюду ищешь в себе недостатки,

Стены бьешь каждый раз, боясь жадной тьмы,

Что в тебе обитает, покой не дает обрести.

Ты считаешь себя не достойным меня,

Всюду ищешь себе отговорки,

В сердце бьешь каждый раз, боясь нашей любви,

Что в нас обоих живет, дает свет обрести.

Снова двойной припев: мощнейший бэлтинг, эмоциональный срыв и финишный глухой звук, ставящий красивую точку в песне.

Последняя нота вылетает из моих пальцев, и я поднимаю глаза на профессора, ожидая каких-либо слов.

– Глубокое исполнение. А еще интересный выбор. Почему любимая песня на английском? У тебя же в основном испанский репертуар, ты говорила.

– Это задание от киностудии, – поясняю я. – Меня попросили написать песню для саундтрека к экранизации одного очень известного испанского романа. Она непременно должна была быть английской. И я основательно подошла к этому делу, прочла книгу, после сценарий, плюс позаимствовала историю подруги. А потом села ее писать. В итоге, я и не заметила, как она стала моей любимой. В эту песню я вложила слишком много чувств.

Мужчина кивает, в его глазах отражается понимание. Он отходит от рояля, звонко постукивая тростью об пол. Останавливается неподалеку, опираясь обеими руками на бронзовую рукоять металлической трости.

– Я еще на прошлом занятии заметил, твой голос – твой инструмент. Очень сильный. – Он задумчиво вздыхает. – Грудной механизм… великолепный. Чередование ярких звуков и придыхания… этот прием тебе дается очень хорошо, намного лучше всех моих студентов. Ты отлично работаешь с дыханием. Филировка звука также на протяжении всей песни очень профессиональная. Еще я услышал в некоторых местах прелестную мелизматику. Не понимаю, зачем тебе нужен я? – шутливым тоном спрашивает Герман, по-доброму улыбнувшись мне и наклонив голову набок.

– Эта песня отыграна мной много раз, я ее технике уделила больше времени, нежели в случае с остальными моими песнями. Возможно, по этой причине вы сейчас хвалите меня?

– Нет, девочка моя. Как раз твой ответственный подход к делу, твой усердный труд, полная отдача показывают твою профессиональную грамотность. Ты себя без музыки не представляешь, верно? – Он смотрит на меня отцовским взглядом, и во мне пробуждается желание высказаться, поделиться, раскрыться, но я изо всех сил сдерживаю порыв. Я ничего не говорю, но он отвечает за меня: – Верно. По глазам вижу. Ты и музыка – одно целое. Хочется верить, что так будет и дальше. Ты молодец, девочка.

У меня возникает ощущение эмоциональной уязвимости, когда он это говорит. Хочется обнять, но я всё еще не могу это сделать. Только не мужчину.

– Спасибо, – почти сухо отзываюсь я, насильно уводя взгляд от умных и выразительных глаз, по углам которых расползаются старческие морщинки.

Я совсем не ощущаю себя в опасности рядом с ним, не вижу в мужчине угрозу, едва ли не впервые в жизни меня накрывает относительное спокойствие.

– Теперь хотелось бы послушать самую недооцененную песню, – просит профессор, внимательно глядя на меня.

– Кем?

– Публикой, – с готовностью отвечает преподаватель.

– Самая недооцененная песня? – вторю задумчиво. – Пожалуй, это "Ты за спиной".

Я извлекаю из сумки на полу свою тетрадь с испанскими текстами и их параллельным переводом на русский и устанавливаю на пюпитр, дед с интересом подтягивается ко мне, заглядывает в страницы, глаза его бегают по русским строчкам, и я пока медлю, петь не начинаю.

– Угу, – мычит он, что-то заключая в мыслях. – А теперь я хочу послушать это.

И я опускаю пальцы на музыкальный инструмент, готовая петь.

– По щекам дождливая течет непогода,

В печальных тонах кроются грусти разводы,

И пятнами мокрыми боль на губах

Оседает. И дрожь в обнаженных плечах.

Поджатые в холод пальцы трясутся.

А внутри предательства копья несутся

И на части рвут мое сердце —

Точно тлеет в пылающем перце.

Припев настолько же громкий и полон чувственной экспрессии, насколько сильно рвалось мое сердце четыре года тому назад:

– Забивая на страх, забивая на раны,

Я срываюсь, бегу, гремя дверью подъезда,

Ключ в замок зажигания – кадр за кадром:

Несусь, разбавляя дождь своими слезами.

Ты за спиной, плачу я, об асфальт шины сбивая.

Ты за спиной, давишь на газ, меня догоняя.

Я слезы стираю, до крови губы кусая.

Я от тебя убегаю, тебя проклиная.

На втором куплете я слегка подостываю:

– Каждый раз в твой плен я попадаю,

Мне больно, но ты вновь меня похищаешь.

Тебя уже нет, но сердце в кровь разбиваю.

Я больна, этого я не скрываю.

Касание раз, касание снова,

Целуешь меня, но я недотрога.

Ладонь твоя в волосах моих снова,

И в пепел сгорает родная свобода.

Для следующего припева характерен более сдержанный бэлтинг и местами йодль. Завершающий куплет сильно короткий, но в нём заключены очень сильные чувства и важные слова:

– В ровном дыхании я спокойствие ищу,

Музыка словно мое дежавю,

Каждая строчка в ней – мой свет,

Каждый прожитый миг – моя темь.

Последний припев выходит очень эмоциональным, на грани крика, не крик физический – крик сердечный.

– Никто ее не понимает, – поясняю я, когда профессор задается вопросом: почему именно эта песня является недооцененной моими фанатами.

Мое пение и на этот раз он посчитал почти безукоризненным. Мелкие недочеты, которые сама же нашла в технике, показались ему если не надуманными, то точно сущей мелочью, но над "ошибками" Герман пообещал со мной поработать, не смог отказать.

– Все думают, что это песня про нездоровую, зависимую любовь. Но это не так.

– Тогда о чем она, если не о любви? – Мужчина снимает очки и пристально вглядывается в мое лицо, будто пытаясь понять меня, прочитать как открытую книгу. Но я эмоционально закрытый человек, и потому чувств настоящих никогда не показываю. Стараюсь не показывать.

– О безволии, – начинаю я с легкомысленной улыбкой, делая вид, что разговор мне не в тягость, – безысходности… боли… обреченности и… ненависти. Любви никакой в моих строчках нет. Ни в каком проявлении.

– А скажи-ка мне старику, что значит строчка "каждый раз в твой плен я попадаю"? – Бросив взгляд в мою тетрадь, пальцем найдя ту самую строчку, он опять поднимает на меня глаза, в них читается вопрос, на который, как автор стихов, я естественно не могу не знать ответ.

"Каждый раз в твой плен я попадаю" – понимать это нужно буквально.

И мне становится очень трудно справиться с наплывом воспоминаний, справиться с собственными чувствами.

– Это значит, я не могу прекратить думать о том, что произошло. Прошлое не отпускает меня, держит в плену и убивает раз за разом. Каждый божий день я с этим живу. Живу со сломанной душой и поломанной судьбой… Но это всё я выдумала. На самом деле песня не обо мне. Просто выдумка. Так все артисты делают. – Беспечно дернув плечом, отрицаю я свое личное отношение к тексту, ибо это слишком больная тема, чтобы о ней кому-то рассказывать.

Не понимаю, почему я вообще об этом заговорила с совершенно посторонним человеком. На меня это не похоже.

Желание перемотать назад пленку времени настолько велико, что я спешу поскорее перестроиться, затмить пробудившиеся чувства чем-то новым. Иначе мысли так и будут крутиться вокруг одного и того же. И я не знаю, как это прекратить, кроме резкой смены темы.

– Герман, а могу я попросить вашего совета? Дело в том, что сейчас я работаю над одной песней… – Я подаюсь вперед и с невозмутимым лицом, но бойким энтузиазмом начинаю листать тетрадь вперед, к своим свежим записям. – Вот. Я сейчас сыграю, а вы скажете, где сыровато и какую лучше ноту взять на… – я принимаюсь считать в уме строчки, шевеля губами и пальцем водя вниз по странице, ищу искомую, проблемную, – на девятой строчке.

– Хорошо, помогу. Но, по-моему, ты и без меня способна справиться с этим. Ты обманываешь не меня, а себя, когда пытаешься убежать от чего-то, что причиняет тебе дискомфорт. Не думай, что я не заметил, я лишь не хочу быть незваным гостем в твоем грустном сердце. Я прекрасно знаю, что такое личные границы, и не пересекаю их. Но если тебе однажды захочется прекратить изображать сильную барышню, то я к твоим услугам. Я отлично умею слушать. Не осуждая, как это привыкли делать многие. Ты подумай, а я пока могу сделать вид, что этого разговора не было.

И вот что сказать на это?

Все-таки плохие воспоминания портят мне игру, я всё чаще начала ошибаться, чувства стало тяжелее держать в себе. Если даже Герман увидел во мне сломленного человека, то чего ждать от других?

Нет-нет, нельзя снимать маску и разрушать эти кирпичные стены, необходимо в срочном порядке взять крепкий цемент и подлатать образовавшиеся трещины.

Я поднимаю голову, наталкиваюсь на добродушное лицо старика и будто ожидающий взгляд бледно-голубых глаз.

– Будьте так добры, забудьте, – серьезным тоном прошу я.

– О чем? – в голосе слышится искреннее недоумение, и я понимаю, что он сдержал слово.

***

Я включаю в прихожей свет и скидываю ботинки. После на кухне ставлю чайник и иду сполоснуться в душ, на полноценные водные процедуры у меня совершенно нет сил.

Где-то около одиннадцати ночи я понимаю, что ничего не ела сегодня, кроме утреннего шоколада, но и тот опрокинулся, в нем напитка лишь половина оставалась.

У меня проблемы не только с головой, но и с аппетитом: частенько я не чувствую голода совсем, только недовольный желудок напоминает время от времени о естественных потребностях, но опять же я игнорирую этот зов, если он звучит не вовремя, когда я занята. А затем я просто забываю об этом, вспоминаю редко и очень поздно. Как сейчас, за час до полуночи.

Я плетусь к холодильнику, открываю его и, вздохнув, закрываю обратно. Завтра поем, обещаю я себе. Пойду в магазин и куплю чего-нибудь питательного и полезного. А сейчас спать…

Но, зарывшись с головой под одеяло, слышу, как мой телефон оживает, оповещая о новом входящем сообщении, и вылезаю.

Я подношу экран к лицу, разблокировываю и открываю мессенджер: какое-то видео, длится 2 минуты и 39 секунд. И приписка к нему: "Он не знает, и не узнает. Считай, это твой козырь и мой подарок тебе. Интересно будет наблюдать за вами. Дерзай, Софи де Армас. Карта в твоих руках. Что ты будешь делать дальше? От доброжелательной фанатки".

Слова настораживают, и я с опаской жму на иконку воспроизведения.

Несколько секунд просмотра, и я понимаю, что попало в мои руки, что это за видео. На нем – я. Сначала – сидящая у бара в компании владельца клуба, резкая смена настроения беседы, и вот уже острие моей заколки утыкается в шею мужчины. Потом побег, темный коридор и… поцелуй с мужчиной, чье лицо скрыто под покровом темноты. Различимы лишь наши слившиеся друг с другом силуэты. Снова мой трусливый побег, хлопнутая дверь, но картинки, где я должна бежать по коридору, нет. Она резко обрывается. Зато отображается другая сцена. Получается, два временных отрезка склеили в один ролик, и теперь передо мной обстановка, очень напоминающая нечто вроде гримерной для артиста. Свет включен, а по комнате в какой-то замысловатой композиции расставляет цветы мужчина. Охапка пестрых шаров в углу, те наполнены гелием, упираются в потолок.

Парень высокий, физически тренированное телосложение, широкие плечи. Серая футболка. И волосы русые, светлые, стоит ко мне спиной.

Я думаю лишь о том, чтобы он повернулся, жду этого момента, как спятившая. Остатки здравого смысла покинули меня, я напряженно застываю, во все глаза уставившись в экран.

Повернись же! Ну давай!

Кто ты?

Как только я думаю об этом, мужчина, словно услышав мои отчаянные мольбы, поворачивается, и я узнаю этот профиль. А после я вижу лицо целиком, и у меня не остается сомнений. То, что я вижу, – реально. Не фантазия рисует образ, на записи действительно… Ян.

Ян?! Но как?!

"Ты огорчена?"

"Огорчена?.. Что?.. Да я в шоке, Софи!"

"Но разве сегодня ты сама не признала его красивым? Сама знаешь, это редкость. Значит, что-то почувствовала, правильно?"

"Не преувеличивай, это всего лишь мимолетная мысль: было и прошло… Но как же так? Как так всё совпало? Как получилось, что мы снова встретились? Я не понимаю, я не верю…"

"Вселенная помогла тебе, или пресловутая судьба, которую ты так ненавидишь. Ты же хотела этого, ты ЕГО нашла. Нашла, Софи!"

"Но почему Ян? Почему мужчиной, который так меня красиво целовал, оказался именно он?! Боже! Ян… Это был Ян! Я целовалась с Яном, это он обнимал меня так, что мне хотелось на какой-то миг большего… С ним чувствовала себя защищенной. А что теперь? Что мне делать теперь? Теперь он меня пугает…"

"Не он тебя пугает. Ты банально боишься отношений. Это мандраж перед неизвестностью: а как оно будет?"

"Какие еще отношения?! Он же придурок недоразвитый!"

"Уверена? Ты наверняка задавалась вопросом: а так ли это на самом деле? Или у него тоже шкатулка секретов и маска на лице, как у тебя? Только прямо противоположная, не холодная, а лукавая, беззаботная и самодовольная. С вспышками агрессии, которая случается из-за слишком долгого сдерживания подлинных эмоций. У тебя тоже такое бывает, порой ты взрываешься, больше не в силах держать чувства в запечатанной коробке…"

"И как быть? – перебиваю ее от нетерпения. – Я теряюсь, как быть? Скажи мне. Он искусно притворяется балбесом? Зачем? "

"Вот и узнай это, прими его общение, не избегай для начала".

"Не знаю… Ладно, я… А что насчёт записи из клуба? Думаешь, кто ее прислал? Неведомый враг? И чей враг? Мой или Яна?"

"Ваш общий, хорошие люди таких номеров не подбрасывают".

"Ты права…"

Я откидываюсь на подушки и закрываю глаза. Воображение начинает творить свои шалости: я не могу отделаться от Яна, он в моей голове, его образ рисуется сам по себе. Самодовольное лицо, глаза сверкают умным ехидством. Вокруг серой радужки жирный темный ободок, который делает взгляд ярче, выразительнее. Смеющаяся улыбка… Резкая смена слайда: сильные руки на теле, твердая грудь касается моей, теплый язык у меня во рту… И ощущение жара доходит до предельной отметки, я принимаюсь ерзать в постели.

Что за чертовщина?!

Я начинаю истерически хохотать и сжимать в кулаке одеяло. Да если бы я не узнала, что искомым мужчиной был Ян… я уверена: ни за что не обратила бы на этого больного придурка с биполярным расстройством свое женское внимание!

Глава 15. Ты же не собираешься ее красть?

2 сентября 2022.

Пятница.

Погода солнечная, но не сильно жаркая, на мне белая шелковая блуза без рукавов, открывающая плечи приятному чуть прохладному ветерку, и не яркого оттенка, пыльно-голубая юбка, шифоновая и легкая, прикрывающая колени. Красные босоножки с открытым носиком и красный лак на ногтях. В руках стаканчик, на языке тает любимый шоколад, я наслаждаюсь этим моментом, пока неспешно прогуливаюсь от дома до института.

Мои шаги ускоряются, а тонкий каблучок начинает чаще наносить удары бетонной твердыне тротуара, когда в поле видимости появляется преподаватель истории зарубежного искусства. Я намерена догнать его, у меня к нему вопрос, не требующий отлагательств.

– Илья Игоревич! – Я не бегу, но быстро переставляю ноги. Мужчина слышит мой голос и, остановившись, разворачивается ко мне лицом.

– Софи, – на губах милая улыбка, он ждет момента, когда я встану перед ним, чтобы начать беседу спокойно, без криков через расстояния. – В прошлый раз мы с вами не договорили… – начинает он, но я нагло перехватываю роль говорящего.

– Илья, признайтесь честно, это вы вчера прислали мне один очень занимательный видеоролик?

Мужчина хмурится.

– Какой ролик? – уточняет он, нервным движением перекинув портфель из одной руки в другую.

– Запись с камеры наблюдения вашего клуба. Это ваших рук дело? Если так, то немедленно объяснитесь.

– Софи, я этого не делал, – в голосе слышится озадаченность, впрочем, на лице аналогичная картина.

Я ошиблась? Я ошиблась, это не он.

Я думала, "доброжелательной фанаткой" необязательно должна быть женщина, так каверзно вполне мог подписаться и мужчина. Например, владелец клуба, у которого собственно и есть доступ к системе видеонаблюдения, ведь это его клуб. Но если Илья не причём, то какого черта у них не работает система безопасности?! Как запись попала в чужие руки?

– Что вам прислали? – мужчина и не скрывает своего любопытства, тон настойчив, он взволнован.

– Неважно, – я выстраиваю стену изо льда, становясь еще более невозмутимой; выпрямляю гордо спину, хотя, казалось бы, куда прямее? – Важно то, что ваша система безопасности в клубе дерьмовая, – я не стесняюсь в выражениях, – раз записи с ваших камер попадают в левые руки. Советую с этим разобраться. Если ко мне вновь попадет нечто подобное, ждите последствий.

– Я понял, – серьезно кивает Илья. – Но я могу все-таки взглянуть на запись?

– Нет, это личное. Впрочем, вы всегда можете просмотреть всё, что происходит в вашем клубе. У вас полный доступ, не так ли?

– Я этим не занимаюсь, Софи. Лишь в редких случаях. Возможно, вы подскажете дату и время, когда была сделана запись?

Да мужчина всё равно просмотрит все записи, зачем скрывать? Или зачем тратить его время?

– В ночь нашего знакомства.

Его лицо меняется, а сам Илья мгновенно напрягается, словно моя фраза физически ударила мужчину в живот.

– Покажите запись, – не перестает настаивать он.

– Хотите освежить память, Илья Игоревич?

– Я там тоже есть?

Преподаватель впился в меня требовательным взглядом.

– Видео короткое, но да, вы там есть. И моя заколка тоже. Я не стану вам это показывать.

– Кто-то еще есть на записи? – Его рука на ручке портфеля нервно сжимается.

– Есть, но вас это не касается, это касается меня, и только. А если вам так интересно, смотрите у себя в архиве.

Я отворачиваюсь и делаю шаг к массивным дверям здания института, показывая тем, что разговор окончен.

– В ту ночь хакерской атакой была взломана вся наша система, – раздается за спиной неохотное признание, и я резко торможу, – не сохранилось ни единой записи, включая тот день. Мне нужна эта запись, Софи. Я должен найти того, кто это сделал. Возможно…

Так вот почему клуб две недели был закрыт для посетителей.

– Досадно, – обернувшись, говорю я немного сухо, не так, как принято в подобных случаях. Сочувствия в себе не нахожу. – Но помочь ничем не могу, Илья Игоревич. Номер скрыт, а содержимое не для ваших глаз, вы не найдете в ней нечто вроде зацепки или личности вашего врага.

– Знакомые хакеры могли бы попытаться вычислить… – он всё еще настаивает, и меня это злит.

– Нет, – твердо припечатываю я. – Избавьте меня от всего этого, разбирайтесь сами, без меня. В конце концов, это ваш клуб, я ровным счетом не имею к нему никакого отношения.

– Хорошо, – уступает он и, натянув вежливую улыбку, подходит ближе. – София…

– Софи, – поправляю я, всем своим нетерпеливым видом поторапливая его: постукиваю носком туфель по камню, сложив руки на груди.

– Софи, я помню, что вы хотели петь в моем клубе, и предлагаю вам работу.

Предложение заманчиво, но пока не особо нуждаюсь.

– Я подумаю, что-то еще? – Вскидываю брови и смотрю на мужчину прямо, привычно остро, будто душу пронзаю насквозь. Добиваясь того, чтобы он смутился, отвел глаза, сделал что угодно, что говорило бы о моей безоговорочной победе. Чтобы психологически сбить эту крепость. Но не выходит, на Илью мой метод, увы, не действует – напротив, он стоит и изучает меня, крайне беспардонно.

– Вы необычная девушка, – выносит вердикт этот "гений", с лукавой ухмылкой открывает деревянную дверь и делает широкий приглашающе-уступающий жест рукой, мол, только после вас, сеньорита. – Прошу.

Я еще некоторое время не свожу с его уверенного лица глаз, даже не моргаю, а после молча вхожу в здание, спиной чувствуя мужское присутствие, и, когда его шаги уходят в другой коридор, я с облегчением тихо выдыхаю.

Едва оказываюсь у аудитории, где собралась вся наша большая группа, где среди общей студенческой биомассы приветливо улыбается мне Ян, секунду до того увлеченно и с серьезной миной на лице о чем-то беседующий с волосатым одногруппником, чьи волосы уложены на манер девушки, – профессор Александр, вышедший к нам, сообщает любопытную новость:

– Господа студенты, сегодня наше занятие пройдет в другом месте. По традиции каждый год я приглашаю первокурсников к себе домой, моя старая советская пятикомнатная квартира поистине напоминает целый музей, у меня великолепная коллекция картин и иных предметов искусства, как подлинников, так и превосходных копий. Несколько из них – мои собственные: бывает, мной овладевает вдохновение, и я пишу изумительные копии просто-таки изящных картин, мимо которых, надо признаться, не в силах пройти.

На эту хваленую оду себе любимому я едва не закатываю глаза, но посмотреть на коллекцию весьма любопытно.

– Сеньорита Софи, – внимание на меня, профессор расталкивает собравшихся вокруг него студентов и становится передо мной, стоявшей дальше от всей этой группки; тут же сбоку появляется Ян, без зазрения совести готовый подслушивать. – Приглашаю вас к себе. Я помню, вы не любите рисовать, но надеюсь, вы любите творение рук чужих.

– Не сомневайтесь, профессор, я обожаю любое искусство, если это не дело рук моих.

Я дарю что-то наподобие любезной, в меру снисходительной полуулыбки Барецкому, удовлетворенному моим ответом, а про себя, задымляя скоростные шестеренки в черепной коробке, думаю: как вести себя с Яном? О чем с ним говорить, если говорить о чем-то надо; несомненно, я привлекаю его как девушка, парень желает сблизиться, но что касается меня, я не уверена, что…

– Профессор, а это нормально, что вы флиртуете с моей девушкой?

И я, не сумевшая скрыть изумления, распахнувшая до круглых блюдец глаза, резко поворачиваю голову к парню: Ян пронзает холодным взглядом правый профиль стоявшего рядом с ним преподавателя.

Секундная потеря контроля над эмоциями, и я вновь прежняя; кажется, никто и не заметил. Но только я подумала об этом, только навела порядок в чувствах, как тут же получаю новый удар, внезапный и психологический. Ян, сумевший каким-то неведомым способом оказаться сбоку от меня – наверное, я отвлеклась на собственные мысли в этот момент, берет меня за руку и переплетает наши пальцы. Так, что не вырваться.

– Отпусти, – тихо рычу я, стараясь дышать ровно, и предпринимаю очередную попытку выдернуть руку. Безуспешно, и с его стороны ноль внимания на мой протест.

Мне неимоверно трудно удерживать внутри спокойствие и держать баланс психический. Настолько огромно желание выхватить из собранных в небрежно-элегантный пучок волос любимую шпильку и всадить в "противника", что я больно прикусываю изнутри щеку, чтобы привести себя в чувство, иначе говоря, сопротивляюсь панике.

– Кажется, сеньорита не в курсе ваших любовных фантазий, парень. Отпустите девушку, вы сами видите, ей это не нравится, – снисходительно посмеивается Барецкий, испытывая на прочность парня, как это было со мной.

Я же концентрируюсь на ощущениях, силясь отбросить то, что думает насчет всего происходящего мой быстрый на реакции разум. Когда первая волна – невольный инстинкт самосохранения – проходит, я наконец чувствую теплую живую кожу, окутавшую мою ладонь и тонкие пальцы, будто греющую, оберегающую. Как тогда, в гримерной клуба, я чувствую то же самое теперь. Удивительно. Я смотрю на Яна, как на невозможное чудо, как на решение всех моих проблем. Я определенно должна дать нам шанс… Собираюсь ли я рассказать ему о том, что в ту ночь он целовался со мной? Разумеется, нет, я не хочу начинать всё с этого, только не так, не с поцелуя. Потому что не знаю, что будет завтра, потому что хочу пока оставить для себя лазейку, чтобы выбраться из этих зарождающихся отношений, если они меня будут тяготить. А состоявшийся поцелуй значил бы, что я уже его девушка, что парень меня пометил, что теперь никуда я от него не денусь, что спусковой крючок нажат и события понесутся с бешеной скоростью, к которой я не готова. Да, узнав обо всём, он схватит меня крепко и не отпустит! Считай, поймал в сети! В такие рамки ставить себя я не собираюсь, я свободная личность, и пока окончательно не решу, что отношения могут перейти в категорию серьезных и "на всю жизнь", Яну о поцелуе знать не следует.

– Профессор, – ответная снисходительная усмешка, – быть может, я пока еще не в ее сердце, повторюсь: ПОКА; но вам уж точно ничего не светит, да и я не позволю запудрить милой, ЮНОЙ девушке голову.

О чем я там секунды три назад так смело размышляла? Об отношениях? О тепле его рук? Ничего подобного, меня снова накрывает тревогой, и я со всей силы рву между нами связь, вонзая в чужую кожу ногти, чуть ли не с боем выдираю руку, пока мозг не пожелал покалечить парня сию же секунду одним молниеносным движением в шейную артерию металлической, заточенной самолично заколкой.

Смешно морща нос, Коваль потирает кожу кисти, мои ногти явно оставили неизгладимое впечатление в его самоуверенной душе: опасная штука – женские руки; то ли гладить нежно их нужно, то ли прятать от них свои.

– Ян, я не твоя девушка, – насильно забыв о недавней сцене, вынудив себя не думать по этому поводу, говорю я спокойно парню, а после обращаюсь к преподавателю: – А вы, профессор, не должны уделять мне особое внимание, некоторые, не блещущие умом, могут неверно это истолковать. И может, наконец, вы отведете нас в ваш музей, уж очень хочется взглянуть на коллекцию, признаться, вы меня заинтриговали.

– Конечно, – довольный, Александр подгоняет ребят. – Чего стоим, молодежь? Наше время не резиновое, в 11:55 наше занятие оканчивается. Если не хотите пропустить обед, настоятельно рекомендую поспешить. И поедем на метро, надеюсь, у всех есть карта "Тройка", я не собираюсь ждать, пока кто-то из вас купит билет, простояв перед этим очередь.

Одни студенты заверяют, что карту имеют, а другие сообщают, что приехали на своих личных автомобилях.

– Я поеду с Яном, если он не против, – и бросаю на хмурого парня вопросительный взгляд, – ты же не против?

Шаг чуть сбивается, лицо его тут же преображается, на губах самодовольная ухмылка.

– Я-то? Не против, – с удовольствием растягивает он слова, подходит ближе, словно я дала ему зеленый свет.

– Только без рук, – предупреждаю я строго.

– Без рук, – подняв их, Ян смотрит на меня с предвкушением.

– Как же так? – Огорчение Барецкого преувеличено, однако не наиграно. – Я рассчитывал на совместную поездку с вами, Софи, хотел рассказать о картине, над которой в этот период работаю. Вам, уверен, было бы интересно послушать.

– Увы, профессор, у меня нет проездной карты, я не езжу на метро, а мотоцикл свой я оставила дома, поэтому вынуждена эту поездку провести в компании Яна, – делаю акцент на то, что у меня элементарно нет выбора, что в самом деле вынуждена.

Я прямолинейная, это у меня не отнять, стелиться перед кем-то считаю глупостью и трусостью человеческой. И ублажать без того огромное эго Яна… вот уж чего-чего, а этому не бывать.

– Очень жаль, – произносит Александр, выходя на улицу, а мы, студенты, за ним. – Но только пообещайте мне, что вы обязательно взглянете и первой оцените копию, когда она будет готова.

– Только если вы назовете автора оригинала, что своими полотнами обычно трогает мое сердце, в противном случае, боюсь, картина меня не так сильно заинтересует. – Я не готова обещать то, вокруг чего обстоятельства сомнительны. Это же придется снова наведаться в музейное логово профессора, остаться с ним наедине, к таким подвигам я еще не созрела. А вероятность, что он попадет в мишень, крайне мала: наши вкусы в искусстве вряд ли совпадают, хотя подобное исключать нельзя, мир этот чертовски непредсказуем.

Профессор порывается что-то мне ответить, но ему грубо затыкают рот.

– Так, хватит друг с другом флиртовать, – негодует Ян, непривычно холодный и резкий.

Где тут флирт он разглядел, интересно? В моей честности? Молчавшие до сих пор студенты, еще толком друг с другом незнакомые, уже ухмыляются, косо поглядывая на нас, шушукаются, разбившись пока еще на неустойчивые, непрочные парочки.

– Софи, за мной. – Он поворачивает по направлению к парковке. – Ждать не буду, не успеешь – поедешь… на метле.

Конец фразы несуразный, но шантаж действенный, иду за ним, разглядывая широкую спину и мощный разворот плеч, черную, добавляющую в образ капельку дерзости, футболку и рельеф мышц на руке. Что он там говорил насчет боев без правил? Ловлю себя на мысли, что хотелось бы поглядеть на это зрелище. Наверняка бойцы на ринге машут кулаками без майки, такие великолепные виды открываются зрителям, аж завидно, я-то в подпольную дыру не сунусь ни за что: там океан мужчин, агрессивных и чересчур возбужденных коллективным адреналином.

Боже, что за мысли лезут в голову?

– К сожалению, у меня нет метлы, не мог бы ты слегка сбавить темп или хотя бы укоротить шаги, потому что бегать за тобой я не собираюсь.

– Неужели нет метлы? – иронично бросает этот наглец через плечо, и не думая хоть чуточку притормозить, тон пропитан злым раздражением. – Я принял тебя за ведьму, прости. Ты так умело очаровываешь всех вокруг, что я уже начал сомневаться в подлинности своих чувств: может, у тебя духи с афродизиаком? Самое время признаться, пока не произошло массовое нашествие мужчин, пока еще не поздно сбежать от тебя подальше.

Обижаться я не умею, только злюсь или разочаровываюсь – понимаю, люди глупы и эгоистичны по своей природе, что с них взять? Обижаться – значит ожидать чего-то иного, особенного, более доброго к себе отношения от конкретного человека, очень близкого, который одним лишь неосторожным словом может ранить. Но мне неведомы ни близость с кем-то, ни это болезненное чувство обиды.

– Я не пользуюсь духами, только кремом, – сообщаю я, равнодушная на его длинную реплику. Хотел задеть меня? Просчитался мальчик. – Ненавижу резкие запахи, от них болит голова.

Ян встает со стороны дверцы водителя, хватается за ручку, открывает, но не спешит запрыгивать внутрь, оборачивается, небрежно положив руку на дверь сверху.

– Ты непрошибаема, верно? – усмехается он, сменив гнев на игривое легкомыслие. – И как же мне завоевать тебя, Снежная Королева? Как найти ключ к твоему сердцу?

– Ключа нет, Ян. Попробуй сломать ледяную крепость.

Ян смеется, он думает, это мое чувство юмора такое, якобы сокрытое под серьезным тоном, но он даже не догадывается, что я говорила правду: ключа и правда нет, нужно снести саму крепость, непробиваемую толстую ледяную корочку вокруг сердца, что в разы усложняет задачу, делает ее… да, практически невозможной.

– Ладно, Снежная Королева, садись в машину, – говорит парень, когда я подхожу к его спортивному автомобилю класса люкс. Ferrari, обалденная модель и чудовищно дорогая.

– Ты своими подпольными боями на такую заработал? – интересуюсь я, забираясь внутрь, первый раз на переднее пассажирское кресло. Салон шикарен, сверкает и будто новенький.

Сразу же тянусь к кнопке, опускающей стекло, дабы избавить себя от треволнений.

– Можно и так сказать, – уклончиво отвечает Ян, но с улыбкой, и я понимаю, ему есть что скрывать. – Тебя не продует? – спрашивает хмуро, обратив взор на то, что я максимально спустила стекло. – Думаю, будет лучше слегка приподнять…

– Не продует, – уверенно заявляю я и расслабленно откидываюсь на спинку сиденья, повернувшись лицом к водителю; убираю упавший на лицо передний одинокий локон, когда тот выпадает из пучка из-за поворота головы. – Расскажи о себе.

– Тебе правда интересно? – глаза лукаво косят в мою сторону, когда он заводит двигатель и трогается с места.

– Скажем так, я рассматриваю наше общение возможным.

– Тесное общение? – уточняет этот упрямец, добавляя огонька в харизму.

– Пока просто общение.

– "Пока", мне нравится это слово, в особенности, когда оно звучит из твоих красивых алых уст.

– Ненавижу лесть, учитывай это, пожалуйста, когда говоришь со мной. Твои шансы тут же возрастут, если снимешь маску плейбоя.

– Я говорю правду: твои красные губы действительно манят, вызывают зудящее желание до них дотронуться своими.

– Пусть это правда, но всё же – лесть и откровенное заигрывание. Не мог бы ты быть более серьезным со мной, сдерживать себя там, где это правильно? Я видела, ты это умеешь. И как я уже сказала, шансы твои возрастут, трижды повторять не стану. Мне нравятся серьезные, умные, добрые, не болтливые и не тщеславные, остальных я отсеиваю за ненадобностью – лишь засоряют мое окружение. Жаль, профессора Александра нельзя ластиком стереть, будни были бы и вовсе замечательными. А еще соседа из 60-ой квартиры.

– Достает? – Ян кардинально перестроился, взгляд, время от времени отрывающийся от дороги, чтобы находить мой, стал умным, серьезным, взрослым.

– Клеится. Но ему, бедному, не понять, что я ненавижу цифру… "6", – с тщательно прикрытой неприязнью отзываюсь я, оставаясь непоколебимой снаружи.

– Как это связано? – спрашивает с недоумением.

– Он из 60-ой квартиры, я же сказала, – говорю таким тоном, будто всё сразу должно стать понятным, мол, к чему вопросы, и так ясно. Однако я лишь хочу, чтобы он больше не расспрашивал, забыл об этой неприятной теме, которую я совершенно случайно зародила своей неосторожно брошенной фразой о соседе.

– Ты необычная девушка, – заключает он, не поняв суть.

– Ты второй за сегодня, кто мне это говорит. Слово в слово. Вы с Ильей похожи.

– Илья значит, – тянет он нерадостно, поджав губы. – Только я красивее, Софи, и упрямее. Даже не смотри в его сторону, уведу при любом раскладе.

– Самоуверенны вы тоже оба, только вот Илья более серьезный.

– Это типа намек?

– Типа да.

– Хорошо, а хочешь, вообще холодным стану, как ты? Будем друг у друга ледяные крепости брать штурмом.

Не могу не улыбнуться, фраза кажется мне милой. Грустной, в жизнь невоплотимой, но милой.

– Надо же, а ты умеешь улыбаться, – замечает с улыбкой.

– А ты быть серьезным.

– Тогда давай договоримся: я серьезный, а ты нон-стоп с улыбкой.

– Нет, – моя обнажающая душу улыбка рассыпается, и мне становится неловко за нее, я закрываюсь, залезаю в кокон, Ян никак не комментирует. – Долго ехать? Где этот Александр живет?

– В беседу группы скинули, – сообщает он, быстро порывшись в телефоне. – На Тверской.

– Ясно, а что за беседа такая?

– ВКонтакте. – Но натолкнувшись на вопрос, читаемый на моем лице, Ян с легким потрясением добавляет: – Приложение такое, мессенджер.

– А, – понятливо отзываюсь я, – не слышала о таком, надо будет скачать, наверное. Там есть что-то полезное? – флегматично уточняю я.

– Это основной мессенджер в нашей стране, одна из самых популярнейших социальных сетей, и да, там есть много чего интересного. Музыка, например, ролики всякие, посты и прочая развлекательная фигня.

– То есть полезного нет?

– Почему сразу нет? Там новости, наука, искусство – всё что захочешь.

– Позже решу, нужно мне это или нет. В любом случае я не собираюсь здесь оставаться надолго, мой дом – Мадрид.

– А как же я? Ты меня бросишь? – Вроде и притворство с толикой иронии в его словах присутствует, но тон предельно серьезный.

– Мы с тобой пока никак не связаны.

– В том-то и дело, что "пока".

Я смотрю на его профиль, любуюсь им, у Яна на щеке и подбородке щетина, угол челюсти живописно выступает, ресницы прямые и длинные, губы полные, бледно-розовые, плотно сомкнуты, а глаза… ох, эти глаза.

– Время покажет и расставит всё по местам, – срывается клишированная фраза с губ, и почти в этот же момент я нахожу на его лице крохотный шрамик над веком, но под бровью. Мысль сама утекает в уверенность, что у каждого шрама своя история. История есть у всего, что оставляет след, и он необязательно физический.

– А если не расставит, всё по местам расставлю я. Тебе, Софи де Армас, от меня никуда не деться.

Я хмыкаю, но ничего не отвечаю. Тянусь к встроенному планшету и включаю радио, ни капельки не заботясь о том, любит ли парень музыку, а главное – есть ли у того настроение слушать. Гораздо важнее – слушать хочу я.

– О, я знаю эту песню, пару раз слышала по радио.

– Я тоже, кажется, это Artik и Asti, – с сомнением роняет Ян, но я особо не прислушиваюсь; уловив мотив, ритм и слова, уже пою на весь салон:

– Это мои чувства, это моя вера

Это моя пустота, это мои нервы

Я же так любила тебя, дурак

Это ведь моя душа, зачем ты с ней так?..

На время песни я по обыкновению раскрываюсь по полной, отдаю музыке всю себя, фонтанирую чувства, вживаюсь в роль той, кому принадлежат горькая судьба и слова песни. Я отлично сознаю, что это просто роль, посему не боюсь казаться ранимой и уязвимой в этот момент, ведь я притворяюсь кем-то другим: героиней из песни в настоящую секунду или героиней фильмов в недавнем прошлом – нет никакой разницы, я актриса.

– У тебя отлично выходит пародировать чужой голос, не знал, что ты так классно поешь, – роняет парень тихо, отключает резко радио и больше ничего не говорит, окунувшись в раздумья.

Перестаю петь так же внезапно, как и начала, его что-то гложет, понимаю я, будто никак не может выбраться из паутины сомнений.

***

– Как же красиво, – шепотом подмечаю я, с восхищением заглядываясь на одну из картин начала ХХ века, великолепно точно воссозданную копию полотна того времени. Работа маслом учителя Александра, который, вероятно, после смерти оставил свои картины Барецкому. Своему любимому ученику, за время экскурсии преподаватель не раз это упомянул, не забывая тешить свое самолюбие.

– Согласен с вами, сеньорита Софи, – позади внезапно возникает профессор, у которого наша группа в гостях, и я отодвигаюсь в сторонку, чтобы тот не дышал мне в спину. – Удивительное сходство с подлинником Джакомо Балла. "Сомнение" – одна из моих любимых его картин.

– У нее невероятный взгляд, вашему учителю удалось передать их живость.

Я отхожу еще на полшага, Барецкий медленно и верно двигается в мою сторону, надеется встать ближе, вплотную, а у меня пропадает весь восторг от созерцания прекрасной женщины в бронзовой раме.

– Удивительно, правда? – Александра оживил и воодушевил мой непритворный интерес, и его понесло, он уже не обращает внимания на то, что мое настроение угасло. – Здесь очарование момента заключено в простой женской красоте. Легкая изящность симпатичной женщины, нагая шея, открытый взгляд, сокрытие в тенях – всё это обыденно и просто по отдельности, но в общности создает нечто действительно уникальное. Трогательное. Согласны?

– Всецело, – киваю я, гордо осматриваясь в галерее, ища глазами Яна. – Фотографичность поражает… Простите, я должна отойти, – бросаю холодно и выхожу из комнаты, перехожу из одной в другую.

В дальнем углу большого зала собрана экспозиция подлинников, репродукции итальянских художников, и вот напротив одной из таких полотен стоит, задумчиво склонив голову набок, вероятно, внимательно рассматривая мазки и технику, Ян. В противоположном углу двое студентов о чем-то негромко спорят, указывая на холст с распятием, и больше в помещении никого нет.

Мазнув по ним взглядом, прохожу мимо вывешенных вдоль длинной стены картин русских художников и встаю рядом со студентом Коваль.

– Нравится Паоло Веронезе? Или сама эпоха Возрождения? – Про себя же думаю, что картине здесь не место. Я считала, что оригинал находится в музее истории искусств в Вене, но до чего же мир непостоянен.

Ян замечает мое появление еще загодя до моей реплики, я это не сразу, но понимаю, он ухмыляется с каким-то странным блеском в глубинах высокомудрых зрачков:

– А есть кто-то, кому она не нравится? А "Лукреция", по-моему, вообще картина одна из самых поэтичных у Веронезе. Дорогая… Превосходная… Хотелось бы в коллекцию? – странно скосив на меня глаза, спрашивает Ян, держа руки скрещенными на груди. Не получив ответа, добавляет: – А вот я бы хотел ее видеть над своим камином, правда, тот искусственный. – И так заинтересованно смотрит в полотно, что я всерьез подумываю над тем, шутит ли он или вправду… Опасаюсь за сохранность знаменитого подлинника.

И тут Ян вдруг подходит к картине.

– Ты же не собираешься ее красть? – Я настораживаюсь, оглядывая зал: парни ушли, мы тут одни, и камеры у этого беспечного идиота-коллекционера, как назло, отсутствуют.

– Ну как тебе сказать… м-м-м, собираюсь.

И снимает со стены репродукцию.

– Боже, Ян, ты с ума сошел?! – шиплю я, останавливая его, рукой прижимая картину к стене. – Не смей этого делать. Тебя посадят.

Глава 16. Ее глаза цвета чернил

Ян

Удар в плечо, разворот, уход влево, замах локтем в спину противника, и тот падает на мат.

– Провокация не сработала, – бросаю я, вновь готовый отражать нападение, парень уже на ногах. – Я думал, она хоть как-то выдаст себя, но ничего, наоборот стала отговаривать меня, даже маску Снежной Королевы сняла на время, чтобы меня образумить.

– Не могу поверить, что ты готов был украсть картину, – тяжело дыша, Гордеев и смеется, и обманным путем пытается повалить меня на пол, но ему не удается маневр, я оказываюсь быстрее и снова поваливаю коллегу на спину.

– Да не собирался я ничего красть, хотел ее проверить, удостовериться, что это она.

– Удостоверился? – спрашивает с издевкой.

– Еще больше запутался, – зло смотрю на Гордеева, утомленного тренировкой, парень опускается на мат, потирая потную шею. – Ты бы видел, как она потом на уроке скульптуры с сосредоточенным лицом сидела, никого не замечала вокруг, старательно лепила лицо чего-то там; смеющуюся мимику создавала, как она мне сказала.

– Она актриса, не забывай, умеет целиком и полностью вживаться в придуманную роль. На данный момент она скульптор, ей так хочется, – насмехается он, а я с сомнением вздыхаю.

– Может, это не она? – Сам не верю, что говорю это вслух.

– А кто? Софи де Армас? Не смеши, что будет делать у нас испанская суперзвезда? Ты видел, каковы кассовые сборы в первый день показа ее последнего фильма в кинотеатрах по всей Испании? Нет? Потом покажу, глянешь. Да и проверял я: испанские газеты вещают, что та уехала в Италию.

– Есть снимки оттуда?

– Нет, звезда не ведет социальные сети, фотографии не выставляет. Ничего удивительного, отдыхает от папарацци.

– Давай теперь насчет Ольги, – я присаживаюсь с ним рядом, плечом к плечу, тянусь за бутылкой воды на полу, Гордеев докладывает.

– Родилась в Москве, улица… так, это ты знаешь. Учила испанский, репетитора звали Харитонов Иван Яковлевич, ныне ослеп и проживает в доме престарелых. Снялась в подростковом фильме "Негодяйки", фильм имел успех, во многом благодаря ее таланту. Поступила в театральное училище, не доучилась, сама ушла со второго курса, полгода спустя была замечена в громком деле по краже дорогостоящих картин, вышла сухой из воды. Потом пошла череда убийств коллекционеров и бесследная пропажа картин, но ничто не указывало на нее, доказательств, как ни старались следователи, найти не удавалось.

– Ты собрался мне всё досье пересказывать? Я это всё знаю и так, давай хроники из детства, которые я просил тебя найти.

– Ну… в общем, тут негусто. – Запускает пальцы во влажные волосы, откидывая их назад. – Была примерным ребенком в школе, отличницей, учителя хвалили, гордились… так… из благополучной семьи. Отец правда умер, когда она училась в старших классах, а в остальном – идиллия, даже непонятно, откуда в ней это кровожадность зародилась.

– Дальше.

– Дальше… – хмурясь, трет двумя пальцами лоб. – Закончила музыкальную школу, имеет хорошие вокальные данные, но этому пути Ольга предпочла преступный мир. А могла бы устроить себе карьеру как в кино, так и в музыке. Выбрала легкий путь к деньгам и преуспела в этом. Вот же тварь.

Музыка значит, вокальные данные… это я упустил. Хмыкаю: поет и правда хорошо, я аж мурашками покрылся, когда услышал ее талант.

– Это всё?

– К сожалению, да… А, забыл сказать, но это наверное и неважно, в общем, при рождении была сестра-близнец, правда вторая девочка родилась мертвой. Короче, ничего.

– Ладно, я пошел, – хлопнув ладонями по коленям, я встаю, еще понаблюдать за объектом нужно, отследить перемещения.

– Слышь, Болконский, – окликает меня младший агент, и я оборачиваюсь у дверей зала, – а что ты ей сказал насчет картины, которую хотел "украсть"? – парню весело, его забавляют мои порой внеплановые фокусы и хитрые сети, которые я расставляю, придумываю на ходу, импровизируя.

– Сказал, что пошутил, – дергаю плечом небрежно.

– И что? Оценила шутку?

– Задрала подбородок и ушла, – хмыкаю я, сам не понимая, почему меня самого забавляет поведение объекта.

И вдруг перед мысленным взором появляется она. Ее лицо. Глаза как два провала в бездну. Чернее – только чернила и бывают, ядреные и густые. Было бы интересно взглянуть на них вблизи.

Глава 17.

Так тепло, когда эти две занозы рядом

3 сентября 2022.

Вечер субботы.

Настроение было паршивое, мне хотелось напиться и забыться, мне осточертело держать всё под контролем, хотелось, наконец, потерять этот чертов контроль. Но я понимала: нельзя.

Я в очередной раз пытаюсь не упасть в голодный обморок, доползаю до холодильника и трясущимися руками достаю оттуда шоколад, нет времени разогревать его и топить на огне, беру сразу в рот. Должно стать легче, нужно подождать, я опускаюсь на пол прямо перед холодильником, привалившись к его холодной дверце.

Справиться с предобморочным состоянием мне кое-как удается, я больше не слышу гула в ушах, в глазах не бегают мушки, только слабость в ногах мешает мне подняться и лечь у себя в комнате. Но я решаю еще немного посидеть, оклематься здесь же, а потом на плите приготовить что-то для бедного желудка: кажется, сегодня я ничего не ела, вообще ничего. Да и день за делами прошел незаметно. С утра была пара, но настроение с каждой минутой этого дня скатывалось к отметке "ниже только дно"; позже, дома, в обнимку с синтезатором я дописала музыку и закончила новую песню – скверное самочувствие неизменно служит на благо моей творческой карьере. Когда мне хорошо – писать не всегда удается, зато, когда всё к чертям катится, я легче отдаюсь работе. Затем учила и делала домашние задания, говорила с психотерапевтом и выслушивала ее лекции по правильному питанию: каким-то образом Доротеа сразу сообразила, что со мной не так. Но было поздно – как раз во время сеанса мне и стало плохо, пришлось срочно захлопнуть компьютер и выдвигаться на поиски быстрого источника энергии.

И вот я здесь, уныло вздыхаю, ощущая затылком холодный металл, а когда неожиданно звонят в дверь, я готова взвыть: ну зачем?! Зачем, Бог, ты посылаешь ко мне гостей, разве не видишь, мне хреново!

Головная боль не прошла, но головокружение отступило, и я плетусь на зов гостя, которому, вероятно, очень весело беспрерывно жать кнопку моего звонка.

Но настроение ужасное в одну секунду сменяется настроением "Господи, спасибо!", стоит мне только распахнуть дверь.

– Привет! – Кати налетает на меня с порога, почти душит в объятиях, но это такие лечебные объятия, что я ощущаю прилив сил, наверное, в первую очередь духовных. Ее голос звучит у самого уха. – Почему так долго не открывала?

Ее пушистые мягкие волосы перестают щекотать мне лицо, когда она выпускает меня из рук и ищет ответ в моих усталых глазах.

– Ты спала? Мы тебя разбудили?

И когда она говорит слово "мы", я автоматически бросаю взгляд ей за спину.

– Как вы обе здесь очутились? – тихим шепотом выдыхаю я, дезориентированная и приятно растерянная.

– Может, вы все-таки позволите мне войти? Сколько мне еще стоять в окружении этих грязных стен? – ворчит Лале, и Каталина закатывает два дорожных чемодана в квартиру, за спиной ее любимая гитара в чехле. А я улыбаюсь им так широко, так открыто. Я так соскучилась по ним, даже по ворчливому характеру нашей самой красивой и милой турчанки с холодно-русыми волосами и большими серо-голубыми глазами. Первый порыв – обнять ее; на миг забылось, что… нельзя.

– Личное пространство, – предупреждает она, явно заметив мой шаг к ней и приподнятые руки.

– Разумеется, – говорю я, прекрасно ее понимая. Когда-то мы с ней познакомились на сеансе групповой терапии, у нее тоже есть определенные травмы и проблемы. Ее главный и единственный страх – касания, кожа к коже, кожа к предметам, потенциально опасным болезнетворными микробами, иначе мизофобия, излишняя забота о чистоте.

– Но это не значит, что я не рада тебя видеть, – с улыбкой говорит она мне, и я знаю, что это правда. Она, так же как и я, настолько редко показывает свою улыбку, что моменты, когда она всё же это делает, для нее действительно самые счастливые, ведь она не в состоянии сдержать эмоции.

– Я тоже рада вас видеть, девочки.

Оглядываясь вокруг, Лале осторожно переступает порог с чехлом за плечами, он размером поменьше, и там лежит ее скрипка. Снять перчатки не спешит.

– Она так же улыбалась, когда мы собрали чемоданы и сбежали от ее предков, – сообщает Кати.

Я поворачиваю защелку в замке и смотрю на подруг.

– Значит, всё-таки сбежали?

– Где тут у тебя туалет? – почти одновременно со мной спрашивает Каталина, серо-карие глаза горят одержимостью. – Умираю, очень хочу пописать.

Сеньорита Суарес, убрав непослушные темные волосы за ухо, торопливо и с увлеченной прытью начинает открывать одну дверь за другой и, не дождавшись моего ответа, исчезает уже за второй.

Лале же с опаской исследует окружающий себя мир и говорит между делом:

– Видела бы ты этого жениха, Софи, сама сбежала бы. Такой приставучий, такой наглый, а еще целоваться лезет, еле вытерпела три свидания с ним. Думала: взбешусь и двину по роже.

– Зачем же было ходить на свидания?

– А ты попробуй откажи моему отцу, он запер бы меня и держал в неволе до тех пор, пока не соглашусь. Слушай, Софи, а ты протирала потолок? По-моему, там какое-то пятно. – Глаза ее обращены к потолку, она щурится, разглядывая какую-то точку.

– Лале, думаешь, мне есть дело до потолка? Ну протерла один раз, когда въезжала в квартиру, никаких пятен я не помню.

– Оно всё же там есть, – деловито произносит она и опускает глаза на меня, – ничего, мы у тебя надолго, я займусь уборкой, всё как следует здесь продезинфицирую.

– Боюсь, у меня нет того инвентаря, что необходим тебе. Только тряпка и швабра в ванной, но тебе этого явно мало.

Я вхожу в ванную, понимаю, что и моющего средства не осталось, но госпожа Лале меня удивляет:

– Я взяла с собой две бутылочки раствора и десять пар перчаток, на сегодня, думаю, вполне хватит. Но тебе, Софи, всё же следует заказать еще, названия средств я тебе продиктую. Сколько в твоей квартире комнат? Две? Маловато. – Рука в перчатке тянет одну из дверей и заглядывает внутрь. – Так, это твоя. Почему гора бумаг валяется в углу? – хмуро смотрит на меня через плечо.

– Это рисунки, – поясняю я, – пока не нашла место, где сжечь.

– У тебя были приступы? – выражение лица меняется на обеспокоенное, мы как никто другой понимаем друг друга: обе заложницы фобий.

Кратко киваю.

– Дважды.

Кивок в ответ, и подруга подходит к другой двери.

– Знаешь, я тоже была на грани. Этот недоумок Джан постоянно ошивался рядом, я стрессовала, а ему хоть бы хны. Как впрочем, и моим родителям. Им плевать на мои чувства, они спят и видят меня здоровой и счастливой до безумия замужней женщиной, надеются, что замужество исправит меня, вылечит их убогую дочь.

Мы обе оказываемся в спальной комнате, куда я почти не заходила.

– Лале, как вы сбежали? – я на полном серьезе нацелена на откровения, и за нее отвечает появившаяся позади нас Каталина, толкающая чемоданы.

– Сначала я предложила ей нормально поговорить с родителями, объяснить всё… но, Софи, таких бесчувственных и твердолобых людей я еще не встречала! Даже мои не такие ублюдки в сравнении с семейкой Кайя.

Она прислоняет гитару к платяному шкафу.

– Что есть, то не исправишь, – комментирует невозмутимо-спокойная Лале, оглядывая объем работы: на белые, но пыльные стены, пластиковое окно, кровать, пол, мебель вокруг. А потом подходит к одному из чемоданов, что внесла в комнату Кати, и, приставив чехол со скрипкой к стене, поваливает на пол, достает… инвентарь.

Мы с Каталиной обмениваемся понимающими взглядами, и я говорю:

– Не будем тебе мешать. Если что мы на кухне.

Я ставлю чайник, подруга сидит на стульчике, сложив на стол локти, длинные вьющиеся пряди по бокам слегка прикрывают ей лицо.

– Рассказывай. Что было дальше? – присаживаюсь рядом.

Она откидывает волосы назад и начинает рассказ:

– Лале сделала вид, что смирилась, а потом, за неделю до свадьбы, когда мы вдвоем сидели в ее комнате, сама выдвинула идею побега. Ей просто не оставили выбора, как она сказала. И в тот же вечер заказали два билета до Москвы, к тебе, нам показалось это идеальным вариантом. Дата вылета пришлась на дату свадьбы. И в полдень мы сбежали из отеля: я как ни в чем не бывало прошла через парадный вход, Лале пришлось слегка попотеть, она преодолевала балконы один за другим. Ты бы видела, Софи, сколько в этом пафосном отеле этажей! Но наша Лале справилась, настолько ей хотелось свободы, и я понимаю ее… Церемония была назначена на час дня, но в это время мы уже сидели в самолете и благополучно взлетали.

– И никто не обнаружил пропажу невесты?

– Если и обнаружили, то было уже поздно, – хмыкает она с хитрой улыбочкой. – Я вот к примеру представляю ситуацию так: уже полвторого, расфуфыренный жених у алтаря, весь такой при параде, ждет невесту, а ее всё еще нет. Кого-то посылают за ней, проверить, как себя чувствует госпожа: небось перед свадьбой мандраж схватил, волнуется и боится высунуть носа из комнаты. А может, надо с чем-то срочно помочь? Невеста, конечно, пожелала сама заняться свадебными приготовлениями, макияж, прическа там… ну а вдруг нужна помощь? Потом этот человек прибегает и в ужасе объявляет, что невесты нигде нет, она пропала! – Кати смеется. – Боюсь представить, какой переполох мы с Лалей устроили!

И на этом месте я посмеиваюсь, представив в уме картинку крупномасштабной трагедии: как оба семейства ищут невесту, а потом разругиваются между собой в пух и прах и разрывают все брачные договоренности.

– Жаль, мы никогда не узнаем, как всё было на самом деле. Хотелось бы конечно на это посмотреть и громко смеяться в голос, обожаю такое шоу, но переживу.

– А у тебя как? – Подруга становится серьезной, и я тоже больше не смеюсь.

Поднимаюсь, выключаю плиту и разливаю по кружкам чай, Лале не готовлю: она всегда готовит для себя сама, любую еду и напитки. Думаю, с ее приездом жизнь на этой кухне изменится, в воздухе будут разливаться приятные запахи, а холодильник не будет пустовать.

– Отвратительно.

И ставлю обе кружки на стол, сажусь.

– Никто не встретился? – уточняет, обхватив пальцами горячую чашку.

– Есть один парень, – говорю я, делая глоток.

– Правда? – глаза ее широко раскрываются.

– Да, он мой одногруппник, и он мне нравится, черт возьми.

– А вы?..

Качаю головой.

– Нет, Кати. Я пока не могу до конца справиться со своим страхом, но…

– Что?

– У меня определенно есть прогресс, Ян уже дважды имел со мной близкий контакт, и его прикосновения не так страшны что ли… не знаю. Нет, страх он есть, никуда не уходит, просто с ним я могу почти держать себя в руках, мне с ним даже бывает хорошо. Случаются моменты, когда я ощущаю от него тепло, защиту, будто доверяю, понимаешь? Хотя последнее глупо конечно, может, у этого есть другое название. Ох, Кати, я не знаю! Срок истекает, песком сквозь пальцы, а я боюсь отдаться чувствам и боюсь, что у меня ничего не получится.

Молчание, а потом внезапно для самой себя добавляю:

– И самое смешное то, что я уже даже не боюсь Фелипе и его угроз, если откровенно: сюда я просто сбежала от него, он меня достал. Семестр оплачен, я хоть до Нового года могу здесь находиться, и он мне ничего не сделает.

– А те деньги, что оставила для тебя мама на учебу? – Она в курсе шантажа.

– Да пусть Фелипе подавиться ими! Обойдусь без них, мне предлагали вакансию певицы в клубе, прожить полгода денег в любом случае хватит. Я боюсь другого… боюсь остаться одна.

Подруга мнется, поджимает губы и неуверенно говорит:

– Я с тобой. И Лале.

– Я же не про то говорю, Кати, – в моих глазах собираются слезы.

– Я знаю. – Она опускает глаза в чай, тупо смотрит в него и вдруг сознается: – Я от Нико ушла.

– Давно пора, – вставляет Лале, прошедшая мимо в туалет. В перчатках, с тряпкой и дезинфицирующим средством – во всеоружии идет вычищать до блеска уборную.

– Ушла? Совсем? – недоверчиво приподнимаю брови, готовая услышать привычное "мы просто поссорились, и он хлопнул дверью".

– Да, я больше не могу выносить его непостоянство. Мы постоянно ссорились, ты же знаешь. Ссорились, расставались, мирились. И каждый раз возвращались к началу. Я устала, эти отношения убивают меня, разрушают как личность. Я хочу хоть немного пожить для себя, – она запинается, отводит глаза, в них что-то странное мелькает, на миг мне кажется, что они потухли, но, видимо, это всего лишь игра света в черных зрачках, не более. – В смысле… ну ты поняла.

– Конечно. Иди сюда. – И я притягиваю еле сдерживающую слезы девушку к себе, ее подбородок падает мне на плечо, а руки обхватывают шею.

– Ты самый понимающий человек на свете, – еле слышным шепотом говорит она, губами задевая волосы.

Каталина обняла меня, в своей манере – крепко и вкладывая в это дело всю душу.

– Другие бы поспорили с тобой, – невесело усмехаюсь я.

– Другие не знают тебя так, как я. Как мы с Лале.

И когда подруга, так и не проронившая ни единой слезы, уже готова отпустить мои плечи и отодвинуться, я кладу ладонь на теплую спину и шепчу почти с мольбой:

– Прошу, ещё немного побудь рядом. Ты теперь единственная, кто может меня обнять. Пусть мама и делала это редко, всё же теперь даже их, холодных объятий, больше нет.

И она еще минуту гладит мне спину, будто успокаивая, говоря этим "всё будет хорошо, держись", хотя сейчас ей намного хуже, чем мне. Заботливая и ответственная, Кати всегда думает вначале о других, о самых любимых, близких ей людях, и только после – о себе. Всегда. Так грезит о свободе, но не может наплевать на чувства родных и бросить их. Ее мечта – взять рюкзак, закинуть на спину и горной козочкой лазить по горам, по лесам, гулять по чужим странам и городам. Раньше в этой мечте присутствовал и Нико, но теперь ей, похоже, никто не нужен; и уверена, однажды, когда придет время, она, никому ничего не сказав, уйдет навстречу приключениям. И я хочу ей того же, пусть освободится, ей не нравится работа в фирме отца. Быть его заместителем в двадцать лет, а позже взять бразды правления и связать свою жизнь с финансами… нет, не так представляла Каталина свою жизнь. Она остро нуждается в свободе и в один день надеется выпорхнуть из золотой клетки. Двадцать лет… она самая старшая из нашей тройки, Лале девятнадцать, а я самая младшая, но что странно – разница не ощущается, за исключением одного неизменного факта: будучи самой взрослой из нас, Кати привыкла брать ответственность за всех, оберегает и заботится обо мне с Лале, эти чувства у нее на уровне внутренней программы заложены, не отходит от этого "компьютерного" кода, именуемого "я старшая сестра, я обязана помогать".

– Пойдем в клуб? – вношу я вполне заманчивое предложение: так тянет напиться. А пьяная Кати – это не пьяная Софи, ей при любых обстоятельствах удается сохранять трезвость ума, пусть это и сопровождается шатающейся походкой, хмельной ухмылкой и громкими ругательствами. Даже в такой ситуации она не перестает умело отваживать от меня назойливых парней. Знает меру гулянкам, знает, когда праздный пир надо завершать, потому в какой-то момент возьмет меня за шкирку и потащит домой, игнорируя мои пьяные и невнятные протесты. Но как бы это ни выглядело эгоистично с моей стороны – полагаться на нее, отключив собственный разум, казалось бы, нагло повесить очередной камень ответственности на подругу, – я знаю, что ей это тоже нужно. Расслабиться, забыть о боли, переключившись на меня.

– Сама хотела предложить, – отвечает, отстранившись и посмотрев мне в глаза с хитрой улыбкой. – Есть у вас тут поблизости стоящие клубы? Чтобы музыка орала в ушах, а парни баттлом разрывали танцпол. Хип-хоп. Брейк-данс.

– Поблизости только один клуб, но мы туда не пойдем, – решительно говорю я и поднимаюсь.

– Почему?

Кати идет в прихожую вслед за мной.

– По пути расскажу. Поедем на такси. На мотоцикле на обратном пути наверняка разобьемся: мы будем в стельку пьяными, так что лучше всё же на такси.

– Тогда переодеваемся! – Кати бежит в спальню и с энтузиазмом начинает разбирать свой чемодан.

Я собираюсь последовать ее примеру и принарядиться у себя в комнате, но меня останавливает возмущенный голос.

– Какой еще клуб? Вы сбрендили? – Лале, прекрасно следившая за разговором, выходит из туалета с голубой тряпочкой, зажатой между пальцами, что обтянуты белыми перчатками.

– Нет, моя милая подруга, в клуб мы отправляемся именно за тем, чтобы не сбрендить и окончательно не двинуться рассудком. Ты с нами?

– Боже упаси! Чтобы я тут же схлопнулась в обморок? Спасибо, не надо.

– Зря! Несколько бокалов виски пошли бы тебе на пользу! – кричит из комнаты Кати.

– Алкоголь еще никому не помогал, почему же вы или я должны стать исключением?

– Потому что мы все ненормальные! На нас правила не распространяются!

Я улыбаюсь, когда прохожу в комнату, улыбаюсь и тогда, когда, уже одевшись в красное платье, беру в руки помаду, улыбаюсь своему отражению – так тепло, когда эти две занозы рядом. Девочки, спасибо, что приехали. Без вас было очень тяжело.

Глава 18. Удар Софи

4 сентября 2022.

Воскресенье.

– Вставай на весы, – требовательный тон Каталины врывается в мой сон.

– Что? – сонным голосом бубню я под нос, ворочаясь на подушке.

– Вставай, говорю, я купила тебе весы.

Я едва веко одно приподнимаю и голову свешиваю вниз, чтобы обнаружить на полу у кровати круглый прозрачный прибор с просвечивающими сквозь стекло каркасом и упорными ножками. Это в самом деле весы? Удивленно моргаю, надо же, реально весы.

– Давай.

– Кати, откуда в тебе столько энергии берется после ночной гулянки? Ты алкоголь вообще пила вчера? Потому что мне кажется, что ты только притворялась пьяной из чувства дружеской солидарности.

С этими словами я тяжело встаю, босая ступаю на весы, подруга ждет результата.

– Сорок шесть и двести? – в поднятых на меня глазах читается печальный упрек. – Тебе не кажется, что для девушки с ростом 170 сантиметров это уже слишком? Ты когда в последний раз питалась нормально?

– Позавчера, – честно отвечаю я, зевая. – Бутылка кефира и творожок ведь считается за "нормально", так? Вот их я и ела.

– И всё? За целый день?

– Ага.

– А вчера что ты ела? – аккуратно интересуется подруга, кажется, уже догадываясь, что услышит.

– Ничего. Три плитки шоколада, чтобы в обморок не грохнуться.

Я спускаюсь с весов и со спокойной совестью отправляюсь в душ.

– Софи, так нельзя! – летит вдогонку.

– Конечно, нельзя, – из кухни выходит Лале с фартуком на груди. – Я сварила тебе кашу. И ты ее съешь, если не хочешь заработать себе язву. Хотя нет, – исправляется она мгновенно, – ты ее съешь, потому что иначе не выйдешь из дома, ясно? Вчера… нет, уже сегодня ты пьяной бубнила под нос, что у тебя занятие с неким Германом и тебе ни в коем случае нельзя пропустить урок вокала.

– Черт! Сколько времени?! – Я пулей мчусь в ванную.

– Полпервого!

– Я не успею поесть!

– Не поешь – никуда не пойдешь!

– Лале!

– Я свое слово сказала!

Мы так и общаемся через стенку, переругиваясь, я наконец ступаю под душ, вода глушит голоса, и я вынуждена признать ее правоту и подчиниться. Голодного обморока на занятии мне еще не хватало, бедного Германа же инфаркт схватит.

***

В крови курсировал остаточный алкоголь, мотоцикл седлать было нельзя, и я на всех парах понеслась на шпильках вниз по ступенькам, выбежала из подъезда и села в такси.

Я опоздала на час, калитка была не заперта, и я вошла в дом профессора: сегодня воскресенье, выходной, и мужчина предложил провести занятие у себя в старом коттедже в два небольших этажа; я возражений не имела, старик совершенно безобиден.

– Профессор Герман, вы здесь? – посылаю я зов, очутившись в холле, но голос мой пропадает в дальних коридорах, а ответа нет, тишина.

Медленно поднимаюсь по лестнице на второй этаж, заглядываю в открытое помещение, зал с роялем, ноты рассыпаны по крышке фортепьяно, а самого профессора нигде нет.

– Что ты здесь делаешь? – раздается за моей спиной, и я подскакиваю на месте от неожиданности, оборачиваюсь немедля и встречаюсь с серыми глазами.

– А ты? – с опаской слежу за его движениями, Ян приближается плавно, тягучими шагами, плечи напряжены.

– Я первый задал вопрос, – глаза прожигают холодом, и меня реально берет страх, я сглатываю, но стараюсь говорить уверенно:

– У меня занятие с профессором, только я опоздала: пробки. А ты как здесь оказался? Знаком с Германом?

– Знаком, – кивает он, не сводя с меня прищуренных глаз. – Он мой дед, но для тебя же это не сюрприз, да?

Дед? Герман? Мой репетитор? Не может быть!

Еще один шаг в мою сторону, а я зачем-то включаюсь в его странную игру, позабыв о своей: с каждым его шагом делаю два шага, отступая назад.

– Не понимаю, о чем ты.

Сердце не на шутку разогналось, бьется словно обезумевшее.

– Всё ты понимаешь.

– Ян, что ты делаешь? – Я вытянулась струной, вся превратилась в одну большую панику. – Не подходи!

В какой-то момент парень оказывается так близко, что я теряю контроль.

Он подошел слишком близко! Ему не следовало этого делать! Будь он умнее, не получил бы от меня кулаком в лицо.

Я испугалась. Очень сильно испугалась, мой инстинкт самосохранения сработал сам по себе, я не хотела ничего такого. Не хотела навредить Яну. Он сам… сам не внял моему предупреждению! Прикоснулся ко мне!

– Сука! – Коваль злобно шипит, быстро вытирая с лица кровь и сверкая глазами, в одно мгновение наполнившимися дикой яростью.

Молниеносное движение в мою сторону, и я сжимаюсь, плечи начинают трястись. Страх, какими бы успешными ни были мои прежние тренировки по самообороне, накрывает меня душным одеялом. Всё это время я обманывала себя, я никогда не была сильной, и уж тем более мне не свойственен холодный расчёт там, где я легко могу словить приступ страха, где теряюсь и ощущаю панический стресс, стоит лишь мужчине подойти ко мне, такому разъяренному, с опасным блеском в глазах. Я отчетливо понимаю, что с такой бешеной силой не справлюсь, мне ни за что не одолеть такого противника.

Ян вышел из себя, потерял контроль и может запросто прибить меня на месте, не думая о последствиях. Сначала сделает, а потом, когда эмоции схлынут, ненависть потеряет свою силу, вот тогда и подумает. Но уже будет поздно – я буду лежать на полу в полной отключке. Более того, один только его огромный кулак способен выбить из меня дух. У меня нет шансов.

Мне до дрожи страшно, отчаянно прижимаюсь к стене, глаза закрыты, а рука со сжатой судорожно кистью сама поднимается и накрывает голову в ожидании удара, более сильного, чем может себе позволить такая хрупкая девушка, как я.

Пальцы другой руки ногтями впились в стенную штукатурку, я медленно оседаю на пол, сердце выпрыгивает из груди, дыхание замирает. Я даже дышу через раз, прислушиваясь к себе, готовясь к боли.

Проходит минута, и я только понимаю, что ответного выпада не последовало. Ян меня не ударил, а комната давно погружена в странную тишину, звуки стихли, его шагов я тоже не слышала. Уходящих шагов абсолютно точно не было. Он здесь… он смотрит на меня?

Осторожно открываю глаза, смотрю поверх руки, все еще прикрывающей мое лицо: серые глаза внимательно, с любопытством изучают меня, мужчина выглядит озадаченным, но никак не злым, от ярости не осталось и следа. Кровь течет из носа, но мужчина будто не замечает этого.

Мои губы подрагивают, я всё еще не понимаю, в чем дело, я не отошла от шока, поэтому с опаской и очень медленно опускаю дрожащую руку.

– П… п-прости, – шепчу на грани слышимости, и он, до того сидящий на корточках и упирающийся локтями на согнутых коленях, разжимает сцепленные вместе пальцы, наклоняется, протягивая ко мне руку. Я не успеваю подумать, отшатываюсь по привычке и прижимаюсь затылком к стене. Рука его повисает в воздухе, так и не дотянувшись до меня. – Не надо. Пожалуйста, не касайся меня. Я очень тебя прошу.

– Почему? – так же тихо отзывается он, спокойно, вернув ладонь обратно на колено. – Почему я не могу прикоснуться к тебе? Ты боишься меня?

– Боюсь, – не стала врать я.

Наши взгляды по-прежнему не отпускают друг друга, следят пристально, с интересом. Разве что мой интерес вызван исключительно страхом, в его же глазах страха нет, в них глубокое раздумье, словно он пытается что-то понять, осознать для себя, а потом широкие брови вдруг хмурятся, обозначая одно: найти ответ ему не удалось. Мысли не привели его к нужному консенсусу, казалось, еще больше запутали его раненую голову.

Он поджимает губы, на которых блестят капельки крови, и задает закономерный вопрос:

– Ты испугалась меня, потому что думала, что я ударю тебя? Так?

Глубокий, отрывистый вдох, и я киваю, проглотив ком в горле, слова не лезут из меня, кажется, голосовые связки потеряли естественные навыки, забыли в один миг, как выдыхать и складывать звуки.

– Я не ударю тебя, – говорит Ян и, поднявшись, протягивает мне руку. Чтобы я могла встать с его помощью.

Но я не могу пошевелиться, я уж не говорю о доверии, которая подтолкнула бы меня к тому, что я без колебаний приняла бы эту руку, мужскую руку, которая всё еще таит в себе опасность. Так вот доверия как не было, так и нет. Ничего не изменилось. Мне всё еще страшно.

– Я не сделаю тебе больно. – Не найдя отклика и после этих слов, он, хмурый, снова опускается рядом, вглядывается в мое лицо и произносит мягко, почти шепотом: – Обещаю.

– Отойди, я… – мой подбородок с вызовом приподнимается вверх, – я сама встану.

– Что с тобой не так? Сначала бьешь ни за что. Удивительно профессиональным хуком справа. Потом вдруг пугаешься, как невинный олененок, с усердием хамелеона пытаешься слиться со стенкой. Говорю, не трону тебя, не обижу, а ты всё равно дичишься. И это после того, что ты сломала мне нос, – он указывает пальцем на свое разбитое лицо и продолжает, уже сверля меня недовольным взглядом. – Если бы я хотел что-то тебе сделать, я бы уже это сделал. А раз я этого не сделал, значит уже не сделаю. Ты логически думать умеешь? Не надо видеть во мне монстра, когда я им не хочу быть. Я скажу, когда можно.

И он криво усмехается.

– Это типа шутка такая, да? – не оценив юмор, я еще больше настораживаюсь.

– Типа да. – Секунда, и мужчина становится предельно серьезным. – Хорошо, раз тебе нравится сидеть на полу – пожалуйста. Только ответь на вопрос: почему ты ударила меня?

Сузив глаза, он с подозрением разглядывает мое лицо.

Что он там ищет? Ответ? Вот уж чего-чего, а правильного ответа он точно в моем лице не найдет, просто такое ему никогда бы не пришло в голову, даже если он переберет в мыслях, казалось бы, все возможные варианты.

– Я не выношу чужих прикосновений. Не терплю их.

Он недоумевающе приподнимает брови, он удивлен.

– Совсем?

– Совсем.

Ян долго смотрит мне в глаза, время тянется в бесконечность, мои ноги на полу уже затекли от неудобного положения, и, быстро потянувшись и поправив полы юбки, зацепившейся о шпильки туфель, я решаю наконец подняться. Скользя ладонями по стенам, чтобы ненароком не коснуться мужчины, который очень близко, дышит рядом, накаляет воздух между нами.

Выходит неуклюже, но я справляюсь. Встаю. Глаз от Яна не отвожу, не могу позволить себе потерять его из виду, это небезопасно.

– Ты серьезно? – чуть наклоняет голову в бок, будто под таким углом ему легче осознать то, что я говорю правду. Легче понять мои мотивы. Легче распознать ложь. Но лжи нет, и, кажется, он читает это по моему лицу, позволяет себе поверить, быть может, только на миг, но поверить. Знаю, что верить такому сложно, мое психическое расстройство – такая редкость, что не каждый способен воспринимать ее всерьез.

Следующие слова заставляют меня вздрогнуть:

– И как же ты всё это время жила без прикосновений? А как же родители, друзья, парни? Последним точно захочется как минимум поцеловать тебя, я уж не говорю о большем. Парни, знаешь ли, не монашки. Какими бы одуванчиками ни были, им рано или поздно захочется запрыгнуть с подружкой в койку. Что ты на это скажешь?

Прямолинейно. И жестко. А значит – впрочем, неудивительно – он не поверил, хотел, но не смог.

Я молчу, потому что больнее темы и не придумаешь. Вытянувшись в струнку, высоко задрав подбородок, я возвращаю себе лицо Снежной Королевы. В этот раз понадобилось больше времени на то, чтобы взять себя в руки, но и случай довольно не ординарный, его поистине устрашающий вид вывел меня из привычной колеи.

– А может быть, ты мне лжешь? – насмешливо приподнимает бровь.

– Думай, что хочешь, – отвечаю с холодным спокойствием и обхожу препятствие в его лице по широкой дуге, но не показывая своих истинных чувств, не показывая своего страха и шаткое равновесие между желанием ускорить темп шага, поскорее сбежать отсюда и тем, чтобы споткнуться о собственный страх и упасть, ибо колени мелко трясутся, сердце стучит молотом о реберные кости, а серые глаза пронзают насквозь.

Следя за моими перемещениями по комнате, он каждый раз стоит ко мне лицом, плавно поворачиваясь вокруг своей оси, но не сходя с напряженной позы.

Кажется, сделай я резкое движение – он тут же напрыгнул бы на меня и повалил на пол. И я благоразумно уговариваю себя не спешить, говорю себе, что ничего мне не угрожает и я успею: и дойти до двери, и покинуть эту комнату без вреда для здоровья.

У двери я не выдерживаю, едва моя рука, нервно вцепившаяся в круглую ручку, открывает последнее препятствие, срываюсь на бег. Туфли звонко стучат о паркет, на лестнице я чуть не сталкиваюсь лоб в лоб с сеньором Германом, сбивчиво извинившись, пообещав позвонить и назначить другой день для занятий, спешу по ступенькам вниз, лечу по коридору, толкаю наружу дверь, и свежий поток воздуха бьет мне в лицо. Пробежав метров пять, я нахожу в себе силы остановиться и дальше уже спокойным шагом пройти по садовой дорожке к кованой калитке.

– Софи! Стой!

Я не слушаюсь, снова прибавляю шаг, продолжая свое целенаправленное движение. Мне во что бы то ни стало, немедленно нужно покинуть это место, мою грудь стягивают путы стали, а моя голова точно не в порядке. Сомнения и беспорядочные мысли гложут меня изнутри, не могу сосредоточиться и принять правильное решение.

"Софи, успокойся, всё обошлось. Ты можешь даже спокойно поговорить с ним. За воротами этого дома полно неравнодушных людей, помогут, если ситуация выйдет из-под контроля".

"Нет, я не готова к разговорам. Не к таким личным. Поэтому даже не уговаривай! Мне нужно остыть. Сейчас мне нужно домой".

Вылетаю за калитку, делаю неуклюжий жест рукой, и решетчатая дверь железным грохотом бьется о две металлические пластины на столбе, быстро сворачиваю влево и двигаюсь по бетону тротуара.

"Он идет за тобой. Слышишь? Зовет тебя. Тебе не спрятаться от него. Он хочет поговорить с тобой. Софи, поговори с ним. Может, он единственный, кому ты вообще когда-либо откроешься? Может, это он? Дай ему шанс, Софи. В конце концов, ты его ударила, он разозлился, но в итоге и пальцем тебя не тронул. А ведь мог бы, и был бы в своем праве".

"Заткнись! И… я не готова, слышишь?! Не сейчас. Мне нужно время, стена и краски. А уже после… после, думаю, смогу что-либо решить".

"Ты боишься не его, ты боишься себя. Своей возможной реакции на этого парня. Она необычная, и ты сама это знаешь. Он другой, ты это чувствуешь. А еще ты боишься разочароваться в нем. Но ведь если не попробуешь, не узнаешь. Ну же, рискни".

Я не отвечаю ей, но она не сдается.

"Если ты сейчас же не предпримешь что-нибудь, этот парень последует до самого твоего дома. Спроси себя, тебе это нужно?"

"Стерва! Ты снова победила", – со вздохом признаю я и замираю, не дойдя до дорожной зебры.

"Глупая, я это ты. Победила не только я".

Когда подходит Ян, я уже готова к разговору, встречаю его не спиной, а лицом к лицу.

Первым заговаривает он:

– Я требую объяснений. Нормальных объяснений. Какого черта я должен за тобой гнаться по всей улице?

– Ты ждешь от меня ответа на последний вопрос? – отзываюсь со снисходительной усмешкой на губах, и его лицо мрачнеет. Ему явно не нравится, что я строю из себя идиотку или идиота строю из него я. А еще больше – моя надменность, которой еще пять минут назад во мне не было ни грамма, зато в данный момент льется через край.

– Софи, не испытывай мое терпение. Если тебе есть что сказать, прекрати изображать из себя стерву и ответь… Что это было? Почему ты боишься? Чего конкретно боишься?

Он подходит ближе, но я не отступаю.

"Молодец, Софи, не убегай. Впервые в жизни позволь себе быть нормальной. Почувствуй касание не на съемках, зная, что это игра, от начала и до конца. Почувствуй его в реальной жизни, зная, что нет ничего правдивее настоящего момента. Нет ничего реальнее этого мужчины. Он на самом деле хочет быть частью твоей жизни. Хочет коснуться тебя. Не убегай. Я рядом, я помогу тебе справиться с этим. Доверься мне. Себе. Ты этого хочешь, отрицать глупо".

"Страшно. А вдруг он…"

"Нет, он не тот мерзавец, который сломал тебе жизнь. Это не он. Он не поступит так с тобой. Не сделает тебе больно".

"Откуда ты знаешь?"

"Я верю. И ты верь. Верить – не значит быть слабой. Бояться – вот это слабость. А тебе нужно быть сильной, ты всегда этого хотела. Не казаться, а по-настоящему быть сильной, понимаешь?".

"Понимаю".

"Тогда дай вам обоим шанс. Прямо сейчас".

"Попробую".

"Умничка, я горжусь тобой".

– Софи? – Ян теряет терпение.

Кажется, он готов схватить меня за плечи и вытрясти из меня ответы на все интересующие его вопросы, но в последний момент его руки, так и не дойдя до моих голых плеч, нехотя опускаются. И уже за это я ему благодарна. Неважно, верит он мне или нет, однако мужчина он умный, не делает того, в чем не уверен на сто процентов. А, по сему выходит, Ян допускает вероятность того, что я ему не солгала. Дает возможность объясниться, поподробнее изъяснить суть моей, не совсем понятной для его понимания, фразы: "Я не выношу чужих прикосновений".

Усталый вздох. Я снимаю маску бездушного высокомерия и тихо поясняю:

– Ян, прости, я не хотела сделать тебе больно. Не хотела… кулаком в лицо. Сработали мои инстинкты. Как я уже сказала, я не терплю прикосновений. – Еще один вздох, и я добавляю: – Мужских прикосновений… – С неприятным волнением оглядываюсь вокруг себя, боясь тех признаний, что сейчас прозвучат. Отхожу к краю тротуара, заметив прохожего. Ян делает то же самое, встает рядом, но уже опасаясь сокращать расстояние между нами. Он озадачен, а, возможно, и растерян услышанным. Но готов слушать, я вижу это по глазам, выжидательно наблюдающим за мной. – Никто этого не знает, только самые близкие. Единицы в курсе моих проблем, остальные же просто считают меня бездушной стервой. Снежной королевой, которой настолько плевать на людей, по большей части на лица мужского пола, что даже брезгает их прикосновениями: различного рода рукопожатиями, невинными объятиями и иными формами проявления эмоциональной близости или на худой конец элементарной приветливости.

– Софи, ты ведь понимаешь, как это звучит со стороны?

– Как безумие.

– Именно.

Неловкая пауза. Своим молчанием он ждет от меня чего-то, но всё, что я могла сказать, я уже сказала. Других слов у меня нет. Будто чувствуя это, Ян сам возобновляет разговор:

– Это какое-то психическое заболевание?

– Можно и так сказать.

Но ответ его не удовлетворил.

– Психологическая травма? – допытывается мужчина, заглядывая мне в глаза.

В точку!

– Да, – роняю взволнованно.

Как же это непросто – говорить о прошлом. Пусть и не совсем о нем, но даже вскользь касаться старых ран – такое не проходит бесследно. Это всегда сопровождается штормом в море моего прошлого. Море это – слишком глубокое, опасное и пугающе темное. Это не то место, в которое бы я хотела нырять.

– Связано с мужчиной?

– Да, – еще один утвердительный ответ, и пока он не догадался и не озвучил то, что убьет меня на месте, я спешно разворачиваюсь и ухожу.

Да, это было неожиданно. Неожиданно для него. Но Ян не растерялся, пошел за мной без лишних слов, на некотором расстоянии от меня.

Глава 19.

Я очень сильно хочу тебя поцеловать

Ян

Ее хотелось коснуться, мои пальцы зудели, стремились к таким хрупким плечам и белой коже, но я остановил себя, подавил это желание.

Что за странности со мной происходят? Стоит лишь взглянуть на девушку, мысли тут же утекают в другое русло, в неправильное. Непозволительные желания охватывают всё мое существо, щелчок в голове, и я уже не принадлежу сам себе. Немыслимо!

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.