Карина Темных
Исполнитель желаний

Глава 1

Когда я пришел в сознание, то обнаружил себя лежащим на голом каменном полу. Руки связаны не были, двигаться я мог с большим трудом, все конечности так затекли, что перевернуться на спину мне стоило больших трудов. Когда же мне это удалось, я обнаружил еще несколько странностей.

Во-первых, я, похоже, находился в каком-то подвале или погребе. Просто не знаю, с чем еще сравнить это помещение: просторное, разделено на четыре квадрата, потолок соединяет эти квадраты арками. Похоже на винницу, которые я видел в старых замках Европы. Все в камне. Сквозняк. Сухо и холодно.

Во-вторых, то, что я был за решеткой. Но это явно не была решетка камеры предварительного заключения филиппинской полиции. Скорее напоминало зверинец для особо опасных животных, иначе не объяснить, почему прутья тут были толщиной в полтора моих пальца. И ничего, что говорило бы, что эти решетки поставили недавно: никакой небрежной сварки, никакого ржавого железа, вдолблены в камень, прочно и надежно. Да и убранство камеры не располагало изобилием: в камере не было ничего. Вообще.

А в-третьих, я был не единственный заключенный. Были и другие камеры, побольше и поменьше. Всего я насчитал девять камер, в том числе моя. Все одинакового размера, кроме центральной – она была попросторней и в ней ярким светом светилась ртутная лампа. Она единственная освещала мое узилище. Камера была пуста. Некоторые камеры поменьше тоже были пусты. А в тех, которые были заняты, я рассмотрел людей. Расовую их принадлежность можно было распознать с трудом: все они были настолько заросшие волосами и покрытые лохмотьями, закопчены грязью и вымазаны кровью, что толком и не разберешь, кто есть кто. Тощие, грязные, они сидели по одному – по двое в тесных камерах, забившись по углам и издавая время от времени жалобные стоны и плач. Причем делали это так тихо, будто боялись напомнить кому-то о своем присутствии.

Кто же это сделал с ними?

Что вообще тут происходит?

Где я?

Последние два вопроса я задал по-английски всем присутствующим в надежде, что хоть кто-то меня поймет. Но вместо ответа люди только сильнее затряслись и испуганно завыли на меня, прячась в лохмотья. А мужик во второй клетке напротив моей что-то пробормотал, а потом, запустив грязные руки в лохматые космы, сжал кулаки и свернулся комком, став похож при этом на набитый гнилым тряпьем мешок.

Дальнейшие мои попытки узнать где я и что происходит не увенчались успехом. Тогда я решил попытаться сесть. При каждой моей попытке у меня начинала кружиться голова и подкатывала тошнота. Люди в клетках не обращали на меня никакого внимания, я их больше ни о чем не спрашивал.

Наконец, когда мне удалось сесть, опершись об стену, я решил собрать остатки памяти в более-менее осмысленную картину, но, сколько бы я не старался, в голове были сплошные пробелы. Помню подскочившего ко мне полицейского, участок, где просидел два часа, потом посадили в полицейскую машину, а дальше ничего. Темнота и пустота. И вот теперь я тут, неизвестно где, неизвестно почему, неизвестно что дальше.

И что же делать дальше?

Словно в ответ на мои размышления, открылась маленькая деревянная дверь, которую я заметил за последней клеткой у той стены, где сидел я. Открыл ее маленький худенький человечек, одетый в серый деловой костюм, белую рубашку и малиновый галстук. На европейского типа лице с тонкими губами не значилось никаких эмоций. С лицом полным безразличия он посмотрел на то, что внесли в погреб двое его подчиненных – здоровенные слоноподобные мужики с кожей цвета кофе и бритыми затылками. Оба были одеты в серую камуфляжную военную форму, но без знаков отличия.

А внесли они, на мое удивление, еще одного человека. И не просто человека.

Мраморно-белая кожа, такая белая, что видны сосуды и вены. Средней длины волосы, бывшие когда-то, наверное, русыми; сейчас было не разобрать, они были сильно спутаны и вымазаны чем-то, похожим на смолу. Лохмотья едва прикрывали некоторые части ее тела. Она была невероятно худая и не подавала признаков жизни. Ее грубо втащили за руки в центральную камеру под ртутную лампу и бросили на каменном полу.

И все это – под равнодушный взгляд парня в сером костюме.

Я обомлел. Не веря в происходящее, я смотрел на девушку, которую только что втащили в соседнюю со мной камеру. Что с ней делали можно было только догадываться. Но на ум сразу пришло нечто очень противное и низкое.

Я посмотрел на парня в сером, и тут наши взгляды пересеклись. Его серые, полные безразличия глаза смотрели на меня внимательно спокойно, а я мысленно, зажигаясь гневом, пытался спросить у них: «Что здесь, черт возьми, происходит?!». Он будто услышал мои мысли, вошел в камеру, подошел к моей клетке и спокойным серым будничным голосом сказал по-английски:

– В скором времени Вы все поймете.

И все. Развернулся на каблуках и вышел. Громилы вышли вперед, и он закрыл камеру. Я думал, было, растормошить этого типа в сером на душевный разговор, но знал, что более он мне ничего не скажет.

Между тем в погребе опять воцарилась тишина. Товарищи мои по несчастью произошедшему не удивились. Стало быть, такое происходит тут каждый день. Господи, куда же я попал?

Мозг вдруг выкинул внезапный ответ: «Работорговля». На Филиппинах, как и в большинстве стран мира, развита теневая торговля людьми. Это более-менее объясняет мое теперешнее положение. Но ведь в рабство попадают девушки, почему же я сижу в этом погребе, где большинство представлено мужчинами? Неужели рабство до сих пор актуально и для мужчин? Или у кого-то извращенные вкусы по поводу «наташ»? И этот тип в сером…

От обильных размышлений у меня помутнело в голове. Я решил отвлечься и вновь посмотрел на девушку. Поначалу подумал, что она мертва – такая уж она бледная и худая. Еще и ртутная лампа добавляет эффекта. Но потом заметил, что она тихонько дышит, что дыхание ее ровно и спокойно, а на шее едва заметно пульсируют синие жилки.

Значит жива. Только надолго ли? И, если она придет в сознание, сможет ли мне она сказать, что тут происходит?

Где же я?

***

Тишина. Темно.

Все время я сюда попадаю.

Я здесь одна.

Каждый раз. И каждый раз одно и то же.

Или нет?

В этот раз все не так. Темнота не такая плотная как обычно.

Кажется я слышу голоса.

Песни?

Да, песни. Кажется что-то знакомое.

Это…та песня?

Нет! Только не опять!

Снова они. Пришли. Уже вижу их светящиеся в темноте глаза. Злые красные и желтые огоньки летают вокруг.

Песня звучит все громче, уже невыносимо слушать этот грохот.

Они окружают меня, сжимают кольцо.

Я задыхаюсь!

Нет, оставьте меня! Я заставлю вас замолчать.

Замолчите!!!

***

Закричала она так внезапно, что я подпрыгнул лежа в своей камере. Остальные на это внимания не обратили: как сидели по своим углам, так и остались сидеть. Будто они были глухи. Но я таковым не был и реально испугался, когда погреб наполнился внезапным пронзительным криком.

Потом она вскочила. Тоже совершенно внезапно. И также внезапно её истерика закончилась. Она забилась в угол своей клетки, сжалась в комок. Крик сменился жалобным стоном, словно она наконец очнулась от ночного кошмара, от которого не могла проснуться. Тело её била дрожь, и я не мог понять, от холода или от пережитого. В погребе был сквозняк, но я не заметил, чтобы кожа её покрывалась мурашками.

Я медленно, подполз к решетке, разделявшей нас, позвал её:

– Эй!

Она не ответила. Спрятав лицо в руки, она сидела неподвижно, сжавшись, как другие узники. С той лишь, наверное, разницей, что она издавала хоть какие-то звуки.

Останавливаться я не собирался. Нужно было бежать из этого места, а она была наиболее адекватной из всех моих здешних "знакомых". Если удастся её раз говорить, у меня появится шанс.

Я подобрался ещё ближе. И подумал, что она может не понимать русского языка.

– Ты понимаешь по-английски? – спросил я её.

Ответа снова не последовало.

Неужели она тоже замкнулась, как наши общие соседи, и теперь все мои шансы на побег уничтожились? Или она просто не понимает? Русский – нет, английский – тоже, тогда какой? Я решил бороться до последнего и снова спросил её:

– А тебя как зовут? – сначала на немецком, потом на французском.

– Здесь нет имен. Здесь они никому не нужны.

Каково же было моё изумление, когда в ответ я услышал русскую речь. Я так опешил от такого открытия, что пауза в нашем разговоре затянулась на долгие несколько минут.

Но, собрав мысли в кучу, я попытался продолжить:

– В каком смысле?

Молчание.

Нет, нет, нет, только не это! Я только обрадовался появившемуся шансу и рухнувшему языковому барьеру! Говори со мной, прошу, только не замолкай!

– Слушай, ты должна мне помочь, тогда я придумаю способ бежать отсюда и…

– Отсюда невозможно убежать. Это остров. И он окружен штормами.

Шансы таяли все больше. Особенно после последних её слов.

Как теперь быть? Думай, думай…

– Но как-то они привезли нас сюда. Значит и обратный путь есть.

Снова молчание.

Да и глупость я сказал. В шторм с острова бежать собрался в компании полоумных, в едва шевелящемся теле. Даже если прикинуть варианты, как бы я выбрался отсюда? На бревне? На лодке? Даже крупные суда гибнут в шторм, что уж о какой-то лодке говорить. Тем более, что я понятия не имею, где нахожусь и куда мне нужно плыть. Компаса и карты тоже нет. В шторм по звёздам особо не сориентируешься.

Убежать по небу? Оно бы и ничего, но в шторм летают только профи или безумцы, а я управлять ни самолетом, ни вертолётом не умею. Даже в компьютерные игрушки такого типа не играл.

От безысходности захотелось завыть и сжаться в комок, как мои "товарищи по несчастью", но все, что я смог сделать, это отвернуться от решётки и уставиться немигающим взглядом в каменную стену. Шансов на побег нет. Помощи не откуда ждать. Да и кто меня будет искать на острове, окруженном штормами.

Я останусь здесь, в этом погребе. Превращусь в такой же мешок с тряпьем, как другие узники. Буду также сидеть, также молчать. Также медленно умирать.

К горлу подступил неприятный ком. Я боялся смерти. Такой смерти: в безвестности, просто взять и исчезнуть из мира, словно и не было меня никогда.

***

– Ты давно здесь? – решил я разбавить нависшую тоску вопросом, адресованным каменной стене.

И, на моё удивление, я сразу услышал ответ:

– Не помню. Здесь все теряет значение. Даже время.

Да, да. Я прекрасно понимал, что это означало. Правда, страх во мне стал затихать. Неужели я свыкся с мыслью о жуткой участи, что меня ждёт?

Я обернулся к ней, и наши взгляды встретились. Оказывается, она смотрела на меня, и взгляд у неё был вовсе не пустой и отрешенный, как у других узников. Это был особый взгляд, описать который мне бы не хватило слов. На меня смотрели два тёплых зеленых огонька, в которых, несмотря на все несчастья, которые пришлось при терпеть их обладательницей, теплилась надежда. Даже не надежда, а сама вера. В этих глазах я увидел такую разумность, какую у других людей никогда не встречал. Казалось, что от этих глаз исходит какое-то особенное свечение. Оно успокаивало и, казалось, лечило раны в моей душе. Как тепло от камина, когда возвращаешься в родной дом По крайней мере, я от этого взгляда почувствовал необъяснимое облегчение, страх оставил меня, даже по телу пошли мурашки, и я вдруг ощутил, что могу шевелить руками и чувствую ноги.

Она сидела и смотрела на меня, а я на неё, и, казалось, что мы совершенно одни. Не было клеток, не было погреба, не было ничего. Только мы одни. И мне было тепло и спокойно. Я смотрел в её глаза, и большего в жизни мне не хотелось.

Я мысленно поблагодарил её за то необъяснимое чудо, которое сделали её глаза.

Я подполз к прутьям как мог близко, обхватил их одной рукой, а вторую протянул ей.

– Я Влад.

Она посмотрела на мою руку. Так смотрят, когда видят что-то знакомое, но никак не могут вспомнить. Однако замешательство её длилось недолго. Она подползла поближе и скромно пожала мою руку.

Её рука была холодной и сухой; я понимал, что это от сквозняка. И все же мне было радостно, что даже в таком безнадёжном положении есть кто-то, кто меня поддерживает. Я не знаю её имени, но мне гораздо важнее было сейчас то, что мы держимся за руки.

Внезапно во взгляде её что-то поменялось. И мне не показалось, я точно заметил, что в нем блеснула тревога. В чем дело?

– Я…– начала было она, но в следующий же миг осеклась, так и не закончив.

А ещё через миг дверь в погреб открылась, и вошли недавние охранники, похожие на слонов. В руках у одного были ключи, второй нес странную штуку в руках, похожую на ухват. Только, в отличие от деревенского оригинала, эта штука была полностью железная и конец её был сплошной.

Девушка вырвала из моей руки свою, отползла к стене и прижалась к ней. Лицо её вдруг стало страшным, а в глазах светились ненависть и угроза. Как у загнанного зверя, подумал я. Но ведь так оно, по сути, и было.

Между тем один охранник отпер её клетку, а второй приготовил ухват, раздвинув кольцо, и медленно пошёл на неё. Она так и стояла у стены, неотрывно смотря на человека с ухватом.

– Что вы делаете?! – воскликнул я.

Но мой вопрос остался без ответа. На меня никто даже не обратил внимания.

Охранник шёл медленно и осторожно, будто в самом деле брал зверя. Он подошёл так близко, чтобы конец ухвата был на расстоянии вытянутой руки от шеи девушки. Затем он выбросил руку вперёд и отпустил рычажок, который сдвигал кольца. Клацнуло железо, ухват сомкнулся на шее у несчастной. Она вцепилась в кольцо руками, зарычав совсем как зверь, но ей не хватит сил даже на миллиметр разжать оков. Охранник потянулись ухват на себя.

Её куда-то уводили. Она пыталась упираться, но все без толку.

– Куда вы её ведете?!

И вновь без ответа. Молча пришли, забрали девушку и ушли. Дверь захлопнулась, лязгнул замок.

Мне снова стало страшно. И пусто. Куда её увели? Что с ней сделают? И что будет со мной? Сквозняк прокрался под футболку, и я невольно сжался. Мысли стали лихорадочно роиться в голове, я стал дергать прутья. Но куда мне, я даже расшатать их не смог, настолько плотно они вбиты между каменным полом и потолком. Я сполз на пол и попробовал прислушаться. Конечно, я ничего не услышал сквозь толщу камня.

И тут я не выдержал и тихо заплакал. Мне было горько от одиночества и безысходности. И мне было страшно за ту, которая ещё несколько минут назад держала меня за руку и согревала надеждой в своём взгляде.

Я вспомнил этот взгляд. Вспомнил, что я чувствовал, когда смотрел в её глаза.

Я не верил в Бога. Но, неожиданно для себя самого, я стал молиться. За нее.

– Господи, пусть с ней все будет в порядке. Пусть она выживет.

Я повторял и повторял эту простую незамысловатую молитву, пока не уснул.

***

Опять темно. Опять пусто.

Я опять одна.

Каждый раз одно и то же.

Барабаны.

Барабаны бьют в глубине.

Это они.

Поют песни.

От грохота разрывается голова.

Снова огоньки. Красные и жёлтые. Светятся гневом и ненавистью.

Знали бы вы, как я вас ненавижу. Была бы моя воля, вы бы все сдохли.

Но мне нельзя… Нельзя убивать…

Нельзя проливать кровь.

Грохот невыносим. Я почти ничего не вижу. В глазах рябит от мелькающих огней.

Остановите это!

ЗАМОЛЧИТЕ!!!

Что это?

Грохот стихает. А огни стали гаснуть.

Их все меньше и меньше.

И вот грохот стих совсем.

Огни перестали кружить.

Что это?

Я вижу перед собой другие огни.

Синие.

Такого никогда не было.

Я подходу к ним. Они тёплые. От них не веет злостью.

Это сострадание.

Я, кажется, слышу голос. Он один. И это говорят синие огни.

Что они говорят?

Не могу понять.

Кажется, о чем-то просят.

Что?

"Пусть она выживет".

Это тот человек.

"Пусть она выживет".

Влад.

"Пусть она выживет".

Он остался один.

Его убьют красные огни.

Я должна спасти его.

***

Проснулся я от грохота. Сначала открылась дверь, потом вошли охранники, на этот раз другие. Не такие рослые, как предыдущие, европейской внешности, одеты в ту же военную форму без знаков отличия. Типа в сером костюме с ними не было.

Они притащили её тело, как и в прошлый раз, бросили в клетку, заперли и собрались уходить.

– Сволочи!

Я заорал так громко, что даже узники в других клетках дернулись. Но одним словом я решил не останавливаться и стал так поносить охранников, и клетки, и погреб, и остров, как не поносил никого никогда ни в одной своей статье. Гнев и отчаяние придали мне сил, когда я увидел снова её бесчувственное тело. Я говорил и говорил, выплескиваю все, что накипело.

И это дало результат.

Один из охранников подошёл к моей клетке и сильно ударил по прутьям дубинкой, которую он снял с пояса.

– А ну заткнись! – сказал он по-английски.

Я притих, вместо словесного способа выражения ненависти я перешел на визуальный.

– Знаешь, а он ведь уже не в первый раз себя плохо ведёт. – заметил второй. – Может, нам его проучить?

– Приказа же не было.

– Вас долго ещё прикажете ждать? – вмешался третий голос.

Это был тип в сером. Но другой. Худой, высокий, темноволосый, с повадками неврастеника. Нетерпеливость в его голосе, а потом и небрежный взгляд в мою сторону, предвещали нечто не хорошее.

– Заключенный позволяет себе оскорблять Вашу работу, сэр.

– Вам запрещено контактировать с заключенными. – напомнил он холодно тому охраннику, который стучал по моей клетке.

– Но мы охраняем Вашу работу, – наигранно учтиво парировал тот. – Вот я и решил заткнуть ему рот, дабы он не оскорблял…

– Вы здесь ничего не решаете, – ответил "серый", – Вам платят не за Вашу самодеятельность.

Охранник гневно посмотрел на него, но смолчал, ответив только:

– Да, сэр.

"Серый" снова обратил на меня внимание. И посмотрел он на меня так, как смотрел, наверное, Джек-Потрошитель на своих жертв, когда собирался делать вскрытие. У меня внутри все похолодело. И я невольно вздрогнул, когда у него в кармане зазвонил телефон.

Он ответил:

– Да! В виварии. Куда? А со старым что делать? Да, но не возникнет ли у нас проблем? Авария… Да, хорошо. Понял. Как раз собирался. Хорошо, будет исполнено.

Он отключил вызов и обратился к охранникам:

– Берите его и за мной.

У меня ухнуло сердце, когда я услышал эти слова. Один из охранников – тот, что с дубинкой – хищно ухмыльнулся и вышел из погреба. "Наверное, за ухватом пошёл", сообразил я. Второй охранник с ключами стоял возле моей клетки и не спускались с меня глаз.

Деваться мне было некуда, поэтому я вцепился в прутья и ждал. Охранник вскоре вернулся с ухватом. Тогда второй снял свою дубинку и ударил по прутьям, чтобы я отошёл назад. Я подчинился. Не хотелось, чтобы мне сломали пальцы или нос. Правда, перспектива тоже не радовала.

Я подумал, что если сейчас поднырну под охранника с ухватом, то смогу вырваться, и тогда… Да нет, это глупо. Тогда второй снимет с пояса пистолет и пристрелит меня. Секундное дело. К тому же, куда бы я побежал? Меня первый встречный охранник на выходе из погреба скрутил бы.

Поэтому я не сопротивлялся, когда стальная хватка на моём горле сомкнулась.

Я вспомнил, как совсем недавно уводили девушку. И как же я понимал её теперь. Из этой схватки было нереально вырваться. Не то что раздать кольцо; сама конструкция была чудовищно тяжёлой. Я не считал себя качком, но был в достаточно хорошей форме. Но тут мне показалось, будто на меня нацепили чугунный хомут. И он был тесен, не позволял смотреть по сторонам, только вверх.

Вскоре после того, как меня вытащили из клетки и повели неведомо куда, у меня затекла шея. Перед глазами плясали красные огоньки, а мы все шли и шли. Впереди – серый тип, потом на ухвате шёл я, за мной шёл ведший меня охранник. Последним шёл охранник с ключами.

Я не видел практически ничего и каждый раз спотыкался, когда нужно было спуститься или подняться по лестницам. Слух мой тоже почти ничего не улавливал. Из-за того, что у меня затекла шея, в ушах я слышал стук собственного сердца и с какой мощью оно толкает в мозг кровь. И все же я кое-что услышал, когда в очередном коридоре серого типа остановили и попросили подойти. Я, как мог, скосил глаза, но сквозь рябь красных точек разглядел не много. Белая стена и потолок, на котором невыносимо ярко горит свет.

Услышал я часть разговора, доносившегося из этой комнаты. Говорили двое.

– …такое произошло в первый раз. Качество оборудования не при чем. Я сам видел, как в один момент датчик зашкалило, а потом все встало на место. И вдруг яркая вспышка, выброс энергии…

– Эта авария сильно оттягивает наши сроки. Новый автоклав придёт через неделю, ещё две его будут устанавливать.

– Понимаю Ваше недовольство, но больше мы ничего не можем сделать. Без нужного оборудования мы не сможем продолжать.

– Хорошо, я передам это шефу. Но, по-Вашему, что это было?

– Непроизвольный выброс энергии импульсного типа. Думаю, мы приближается к конечному результату. Ещё немного и…

Больше я не расслышал. Меня повели дальше.

Глава 2

Авария. Произошла какая-то авария. То есть, это место – не притон торговли людьми. Это какой-то закрытый от мира исследовательский центр, где ставят опыты над людьми. И мои сокамерники, и та девушка – это не жертвы работорговли, но кое-чего более страшного. Я попытался вывернуться, но охранник, ведший меня, дернул назад ручку ухвата, и я полетел на спину, задыхаясь от того, что стальной ошейник неудобно врезался в шею.

– Куда собрался?! – окрикнул меня мой ведущий, тем же ухватом поднимая меня и ставя на ноги. В глазах зарябило сильнее, я вот-вот готов был упасть в обморок.

– Не сломайте ему шею. – отозвался спиной серый, – Он нужен нам живой.

Охранники ничего на это не ответили. Меня подняли и повели дальше. И вскоре я очутился под потолком, на котором горели нестерпимо яркие лампы. Я не мог смотреть на этот свет, потому зажмурился. И не заметил оттого, как меня запихали в какую-то стеклянную камеру. Едва разжался стальной воротник, за мной плотно захлопнули дверь.

Я облегчённо вздохнул. Кровь понесла, наконец, кислород в мозг, рябь в глазах прошла. Но герметичная камера, в которой я теперь был заперт, не обещала мне ничего хорошего. Я осмотрелся. Камера действительно была вся из герметичного стёкла. Но стекло искажать форму, поэтому с той стороны я различия только размытые силуэты. Охранники ушли, остался только тип в сером и с ним белый халат. Лаборант, понял я. Я в какой-то машине и надо мной будут ставить опыты.

И то ли догадка моя подтвердилась, то ли от волнения это произошло, то ли это реакция организма на затекшие плечи, но я ощутил покалывание в пальцах. Сначала даже не заметил, но потом это стало заметно сильнее.

Я разглядел с двух сторон от своей камеры какие-то стальные катушки, и рядом с ними стекло слабо вибрировало. Что они со мной делают? Проверяют на стойкость к излучению? Или испытывают психическое оружие? Пропускают коротковолновой ток через моё тело и смотрят за реакцией нервной системы?

Я заметил за собой, что паника моя усилилась, а покалывание в пальцах дошло до локтя, и я уже почти не ощущал рук. Вскоре я почувствовал то же и а ногах. Когда сил стоять больше не было, я сел, а потом и вовсе завалился на бок. Тела я больше не чувствовал.

Но чувствовал, что происходит внутри меня.

У меня вдруг пошли разводы перед глазами, и мне показалось, что я растекаюсь, словно я был из воска и меня записали в калорифер. Со стороны я напоминал себе картину Дали, где он изобразил время, которое растекалось как кисель. И все это сопровождалось нестерпимым зудом от покалывания. У меня онемело лицо, и половина его растеклась по полу камеры, а тело вдруг начало пузыриться. Ещё миг, и я понял, что горю. Точнее, закипаю, как тот самый воск. Только ещё хуже – я стал испаряться. У меня кипела кровь.

Тогда я закричал. Так громко, как мог. Я умирал, меня сжигали заживо в неизвестном излучении, сжигали атомы и молекулы, из которых состояло моё тело. Я кричал, пока у меня не растворилось горло и не вытекло через открытый рот. Потом провалился в тьму беспамятстве, но даже и тогда я чувствовал, какой ужас творится со мной.

Когда все это закончилось, я не помнил. Но отчётливо помню, как очнулся. Странное было чувство: как будто заново родился. С одной стороны ещё не прошёл страх и ужас от того, что случилось недавно. И с другой, что все уже закончилось, что я жив и представляю собой единое целое, каким был всегда. Я лежал на животе в своей камере, и мне казалось, что нет на свете места роднее и безопасной, чем моя клетка. Разум мой постепенно восстанавливался, я почувствовал тошноту. И ещё больше обрадовался – я мог чувствовать. Тошнило так, будто я прокатался на карусели целый день. Но я знал, я помнил, что это не от карусели.

Собирался встать, опершись на руки, как вдруг услышал голос.

– Не надо. Иначе кровоизлияние в мозг будет. Перевернись на спину и глубоко дыши.

Я подчинился беспрекословно. Я был счастлив слышать этот голос, был счастлив, что его обладательница жива, что сам я жив. Я просто был счастлив.

Стало гораздо легче. Я дышал полной грудью воздух, который гонял сквозняк, и словно чувствовал, как возвращается душа в тело. Повернув голову в сторону, я увидел, что она тоже лежит на спине, и глаза её широко открыты и смотрят в потолок.

– Не делай больше так. Иначе станешь как они.

Она говорила о мужиках, которые, казалось, застыли в своих вечных позах мешков с тряпьем. И что не стоит злить местную власть в лице типов в серых костюмах.

– Они сделали это с ними?

Мне хотелось говорить с ней. Не важно о чем, хоть и о самом страшном. Мне хотелось слышать её голос. Так я знал, что жив, и самое страшное позади.

Она ответила мне:

– Они очень долго сопротивлялись. И их обожгли. Ты легко отделался.

– Мне и этого хватило.

– Они испытывают её на людях, чтобы узнать, как меняется нервная система в излучении импульса.

– Это оружие?

– Пока нет. Это-эксперимент. Что будет, если поместить кошку в микроволновку. Только действует избирательно – на мозг. Поэтому ты видишь иллюзии. Но ощущения реальны. Так мозг реагирует, если его поместить в мощное постороннее излучение.

– Типа помехи в радиостанции.

– Очень мощные помехи, от которых можно забыть самого себя.

Я подполз поближе, просунул руку к ней в клетку и накрыл её руку своей.

– Они и с тобой это сделали?

Она долго молчала.

– Нет. Со мной не так. Меня не испытывают. Меня используют.

– Это как?

Но она не ответила, а переменила тему.

– Надо бежать. Они подобрались так близко. Я вытащу нас отсюда.

– Интересно, как.

Я начал думать, что она от этого излучения тоже сходит с ума. Но говорила она уверенно, а глаза по-прежнему глядели разумно.

– Мне нужно немного времени.

Она освободила свою руку, отползла от меня. Легла на спину, вытянула руки вдоль тела и глубоко уснула. Я пытался окликнуть её, но она не реагировала. Тогда я отвернулся и уставился в потолок. Вытащит она нас, как же. Но я все равно был счастлив.

***

Здесь так тихо. И спокойно.

Сюда не проникнут злые огни. Это место для них запретно.

И они боятся.

Боятся того, кто здесь живет.

Он силён. В его власти управлять временем и материей.

Здесь его обитель. Здесь он живёт. И будет жить всегда.

Он поможет мне.

Я стою здесь. Мои помыслы чисты. Я пришла просить, но не за себя.

И я прошу о помощи.

Он идёт ко мне.

Я слышу его лёгкие, едва уловимые шаги.

Я чувствую тепло, которое он излучает.

Я вижу его.

Он весь белый, гораздо белее снега.

Его глаза горят красным. Но это не те красные глаза, которые я так часто видела.

В этих глазах жизнь, и она светится красным. Кроваво-красным. Как рубин.

Я чувствую его взгляд. Он видит меня насквозь. Он слышит мои мысли.

Он знает, что я не лгу.

Я смотрю на него. Смотрю в его глаза.

Он видит, что происходило со мной. Он видит боль человека, который рядом со мной.

Я прошу помощи.

Дай мне силы, чтобы спасти его.

Не оставь меня.

Отец.

Он услышал меня.

Он говорит мне, хоть я и не слышу слов. Он говорит, чтобы я открыла ему сердце.

Я делаю, что он хочет.

Я лежу перед ним, и сердце моё открыто.

Он стоит надо мной, он дышит силой мне в грудь.

Его красные глаза в упор смотрят на меня.

Все готово.

Будет больно, говорит он. Но это будет быстро.

Я готова, говорю я.

Он начинает.

Я вижу, как блеснули его глаза, как он оскалил клыки.

Как схватил моё сердце.

Глава 3

Я, кажется, задремал. Поэтому, когда все началось, я действительно подскочил до потолка от неожиданности. А началось вот что.

Когда она заснула, я ещё долго лежал и смотрел в каменный потолок моей камеры. Потом и мои веки сомкнулись. Сначала было тихо, только легонько потягивал породнившийся мне сквозняк. Потом и его я перестал слышать. Я чувствовал, как бьётся моё сердце, как оно гоняет кровь в теле. Как телу от этого хорошо, ведь ещё недавно сердце не могло нормально работать. Я думал, что оно тоже растворились и вытекло. Мне было спокойно. Я знал, что ещё жив. А после короткого разговора с моей знакомой, которая теперь мне казалась самым родным на свете существом, мне стало совсем хорошо. Надежды на побег почти улетучились, но меня это больше не пугало. Может, я просто устал бояться? А, какая разница.

Сломали тебя, Влад. Еще недавно ты ломал людей и их жизни сенсациями в прессе, а теперь… получи по заслугам. Всякое действие рождает противодействие, и на старуху бывает проруха и прочие мудрости… Вот и ты попал под раздачу.

Хватит. Я действительно устал. Устал от этой жизни, полной мусора, сплетен и предательства. Довольно с меня. Если я выживу, то, клянусь, больше никогда не буду писать разгромные статьи и разбазаривать сенсационные тайны. Я устал. Уеду прочь от людей. Куда-нибудь в горы. В тихую деревушку. Заведу хозяйство, наделаю детей. Подумать только, мне почти тридцать, а я так и не встретил ту единственную. Ха, кто же захочет быть со сплетником. Только другая сплетница или та, которой нужны деньги. Только такие мне и попадались. Жизни толком и не было. И уже, скорее всего, не будет. Если я и умру, то…

Тут я очнулся оттого, что услышал крик. И услышал я его так внезапно, что подпрыгнул на месте, как уже говорил раньше. Это кричала она. И крик этот, словно, шёл от всей её души, она кричала, как кричит человек, когда больше не может терпеть боль. Все громче и громче. Она почти не вдыхала, крик, словно, шёл не из горла. Мне стало страшно. Я отполз чуть подальше от решётки, которая нас разделяла, и молча смотрел. Она кричала, потом стала изгибаться, поднимая кверху грудь. Она царапала её пальцами, словно пыталась вырвать себе сердце. Я понял, что оно – причина её муки.

– Что случилось?! – я пытался дозваться её, но она кричала так громко, что я едва слышал себя.

Это продолжалось минуты три, потом, также внезапно, она вдруг отключилась. Тело обмякло, она бесчувственно осталась лежать на каменном полу. И, кажется, перестала дышать.

– Остановка сердца, – подумал я. И тут мне стало по-настоящему страшно, я снова остался один.

Внезапно открылась дверь в наш погреб. Вошли охранники, не так давно утащившие меня на опыты.

– В чем дело?! – прогремел тот, который вытаскивал меня из камеры ухватом.

Я не ответил, я все ещё не мог прийти в себя от того, что случилось только что. Ни с того, ни с сего, вдруг закричала, а теперь лежит, не дышит.

Охранник тем временем подошёл ближе и рассматривал её через прутья.

– Вроде не дышит. Сдохла, видать.

Сожаления в его голосе я не слышал, только констатации факта.

– Надо тогда доложить шефу. Он скажет, что делать с трупом. – отозвался второй охранник.

– Ага. – лениво отозвался первый.

Я посмотрел на него. Он застыл посреди комнаты и смотрел на неё. Как-то очень нехорошо смотрел. У меня защемило сердце. Неужели он настолько низок? Увы, опасения мои подтвердились.

– Ты что, прям тут надумал? Нас же уволят! – начал напарник.

– А кто узнает? К тому же чёрт знает, сколько ещё нам придётся торчать на этом острове… Мы можем по-очереди.

– А не боишься? Я б на твоём месте точно побрезговал.

– Она же мертвая. Да и… Как-то неприлично отпускать её в мир иной девственницей. Пока она не остыла.

– Философ, блин. Ладно, постерегу тебя, пока патруль не пришёл. У тебя пятнадцать минут.

С этими словами охранник дал ключ от клетки своему напарнику и вышел из погреба, закрыв дверь ключом из связки на один оборот, чтобы, если что, успеть проскочить обратно и предупредить второго.

Едва все стихло, оставшийся охранник подошёл к её клетке, вставил ключ, повернул.

– Сволочь! Не смей! – заорал я что было сил. Аморальность поступков этого громилы порождали во мне гнев и силы кричать. Но это не помогло. Я стал стучать по клетке кулаками. Но и от этого толку оказалось мало. Охранник вытащил дубинку-электрошокер и полоснул ею мне по руке. Я отскочил, держа пораженной место здоровой рукой.

– А ну, заткнись, – сказал мне охранник. – Иначе разделишь её участь. У меня от твоих криков все желание пропадает. – добавил он.

Вот сволочь, подумал я. Никакого уважения ни к живым, ни к мертвым. Мысленно я ругал себя за слабость. Я ничего не мог сделать. Сейчас её несчастное тело будет обесчестено, а потом её выбросят в море. Прости меня, мысленно обратился я к ней. И отвернулся, чтобы не видеть этого ужаса.

Я жалел, что я все слышал. Если бы не больная рука, я бы ещё заткнул уши. Но я невольно слышал все. Слышал, как он открыл дверь. Как вошёл в камеру. Как встал рядом с ней на колени. Как звякнул снимаемый с пряжки ремень. Как вжикнула молния. Как этот ублюдок стал глубоко дышать, исполняясь похотью. Я сидел тихонько, даже, кажется, перестал дышать. Мне было горько. Я тихо плакал и продолжал мысленно просить у неё прощение за мою слабость. И когда послышался звук рвущейся ткани, я зажмурился так, что в голове зазвенело. Я хотел исчезнуть, провалиться сквозь пол, лишь бы не видеть и не слышать этого. Остатки одежды были разорваны, и она лежала перед ним совершенно голая. Он стимулировал себя, что-то довольно бормоча, а, когда его орудие преступления было готово, он навис над ней, дыша ей в лицо своим зловонным дыханием. Сейчас он сделает это, думал я про себя. Сейчас его гнилая плоть лишит её оставшейся чести, и я невольно буду тому свидетелем.

Но ничего не происходило. Мучительно долго не было ничего.

Стало холодно. И тихо. И спокойно.

Потом я услышал хрип. Но это был не хрип от наслаждения. Скорее, так хрипят, когда хотят закричать, но не могут найти для этого сил. И кричать, кроме охранника, было некому.

Я в страхе обернулся.

То, что я увидел, вызывало смешанное чувство. Страх, радость и восхищение.

Охранник стоял в той же позе, приготовившись исполнить задуманное, но на лице его не было той подлой ухмылки, какая была всегда. Он широко открыл рот, а в глазах его застыли непонимание и удивление. А потом пришло осознание того, что случилось, и появился страх, и он пытался закричать, позвать напарника. Но не мог.

С перекушенным горлом это невозможно сделать.

Это был страх.

Кровь охранника ручьями стекала вниз. Он хрипел над её телом, но высвободиться не мог. Она ухватила его за горло клыками – да, да, именно клыками – и малейшее движение привело бы его к смерти.

Это было восхищение.

Как ловко она притворилась мёртвой, устроила ловушку этой похотливой свинье. Теперь осталось стащить ключи, вырубить второго охранника и бежать. А этому ублюдку пустить кровь.

Это была радость.

Я зачарованно смотрел на то, как алые струйки из его горла стекают по её губам. И заметил странное. Кожа на ней словно двигалась. Она переливалась, менялась. Вот под новым покровом исчезла обнаженная грудь. Теперь она вся монотонная, молочного цвета, мерцает. И эта штука ползет дальше по её телу.

Охранник, не выдержав, дернулся и таким образом подписал себе смертный приговор. Она сомкнула челюсть, и кровь хлынула рекой. Охранник стоял ещё миг, потом завалился на бок. Изо рта тянулась алая полоска. Мёртв.

Я посмотрел на неё. И в этот момент из смешанного чувства победил страх.

Она смотрела на меня через решетку в упор. Но глаз я не видел. Вместо них в её глазницах светились два кроваво-красных огня. С оскаленных клыков текла горячая кровь убитого охранника. Блестящая штука продолжала расплываться по её телу. Я думал, было, закричать, но понял, что это глупо. Во-первых, она убьет меня раньше. А во-вторых, от её взгляда у меня возникло ощущение, что она уже держит меня в клыках. И, если я дернусь, то буду лежать как тот охранник. И я замер. И безотрывно смотрел в её красные глаза, боясь пошевелиться. Мне казалось, что она меня видит насквозь. Как рентген. А если так, то она должна видеть, что я не желаю ей вреда. Может, она не будет убивать меня?

Она зашипела. А у меня по коже побежали мурашки. И в этот момент открылась дверь погреба.

– Что ты так долго? Ты, что, за…

Второй охранник, который стоял на стреме, похоже, почуял неладное, и решил проверить, как дела у его друга. Но его вопрос оборвался на полуслове.

Далее все происходило как в замедленной съемке. Охранник, войдя, увидел своего товарища лежащим на полу с разорванным горлом. Над его телом сидело существо, еще недавно бывшее пленной девушкой, которую они посчитали мертвой. Едва второй охранник вошел в погреб и увидел эту картину, он решил, что нужно немедленно звать на помощь. И уже собирался это сделать, как вдруг это существо с матово-белой кожей и кроваво-красными глазами прыгнуло – даже не прыгнуло, а переместилось в пространстве, не совершив при этом почти никаких движений тела – к нему на грудь. Охранник хотел закричать, но клыки существа уже накрепко вцепились в его горло, а пистолет вылетел из его руки, когда она его повалила, так и не выстрелив ни разу.

Покончив с охранниками, она вновь посмотрела на меня. Я боялся этих глаз, но не мог оторваться, смотрел как зачарованный. И вдруг оцепенение спало. Сразу. Внезапно. Я до сих пор не совсем понимаю, что произошло тогда, но вдруг я ощутил, что не боюсь ее. Она смотрела не агрессивно, а оценивающе – закричу я или нет. Я не закричал.

И все это произошло за каких-то полторы секунды.

– Нам нужно идти сейчас. – в измененной форме ее голос не походил на человеческий. Он был хриплый и какой-то… тяжелый что ли. Речь явно давалась ей с трудом. И, несмотря ни на что, я ее понял. Я протянул ей руку. Непонятная масса уже почти полностью покрыла ее тело. Я чувствовал, что она холодная, но мягкая, каксвежевыпавший снег. Она взяла меня за руку.

Напоследок я оглянулся на мужиков в клетках. Они как никогда походили на мешки с гнильем, только еще тряслись и подвывали. Нет, их уже не спасти, подумал я. Будет лучше, если в ближайшее время их просто убьют. Они достаточно намучались здесь, смерть будет им освобождением. Я посмотрел на существо, и она кивнула, словно слышала мои мысли. И мы покинули нашу темницу, бросившись по коридорам этого непонятного места. Пока мы бежали, я успевал смотреть по сторонам и ничего не понимать. В голове моей роились вопросы: В кого она превращается? Это – результат эксперимента, который проводили над ней? Временно ли это, или она обратится навсегда? Куда мы бежим? К выходу? Если да, то откуда она знает, где он?

Я не мог задавать их сейчас, когда мы сбежали. Вскоре об этом узнают, объявят тревогу, и за нами вышлют погоню. Все вопросы потом. А пока мимо моих глаз мелькали двери, повороты, лестницы. Мы поднимались наверх. Я смутно припоминал этот путь – не так давно меня вели здесь в лабораторию. Так что же, мы опять бежим туда?

Но мы все бежали, все выше и выше. И вот мы достигли самого верхнего этажа. Здесь не было коридоров, поворотов, лестниц. Тут была одна большая стальная дверь с кодовым замком. Нам сюда? Да, прозвучало у меня в голове как будто. Обернувшись к ней, я заметил, что у нее нет губ. Мурашки побежали по коже. Зачем нам сюда? – мысленно обратился я, догадываясь, что это она говорит со мной. Здесь выход, был ответ мне.

Я не понял сначала, но она уверенно двинулась к двери с замком. Я двинулся следом. Возле самой двери она остановилась и оценивающе осмотрела ее. Потом посмотрела на замок. Я следил за ее действиями. Она лишь слегка провела указательным пальцем правой руки по линии между правой и левой половинами двери, и та открылась, не смотря на замок. Он остался на правой половине двери.

– Прям ключ от всех замков, – подумал я.

– Человеческие двери для меня – не преграда, – услышал я в ответ на мои мысли.

Мы вошли в огромную залу с высоким потолком, который вверху был украшен какой-то фреской. По левой стороне залы стояли шкафы, похоже что с книгами. По правой – огромный плоский экран, заслонявший почти всю стену. С противоположной входу стороны было огромное окно, застекленное светлым и темным стеклом, и в окне бушевал шторм. Я вдруг ощутил, как я соскучился по стекающим по стеклу водяным дорожкам. Это казалось мне самым прекрасным явлением на свете.

Сколько себя помню, я всегда любил дожди, особенно проливные. Мне всегда казалось, что мы с ним похожи – мы делаем одно дело: смываем грязь с этого мира. Но в свете последних событий я понял, как я заблуждался. Сам я теперь чувствовал себя настолько грязным и жалким, и телом, и душой, что, наверное, никогда не смогу с себя это смыть ни под каким дождем.

Раскаяние спасает душу, прозвучало в моей голове. Я обернулся к ней. Нет, точно, она читает мои мысли и может передавать свои мне, не произнося при этом ни слова. Удивительно. Удивительно, как я был сейчас согласен с ней. Уж мне-то есть в чем покаяться. Она пошла вперед по зале, прямо к огромному деревянному столу, стоявшему прямо у окна. Я пошел следом. Это, что, и есть выход? Я вдруг усомнился, что доверился ей. Она, однако, никак на это не отреагировала. Даже мысленно никак не ответила. Ее занимал стол. Она уверенно подошла к нему, а потом стала на него внимательно смотреть. Что она ищет здесь?

Стол был самый обычный на первый взгляд: плотное дерево, похожее на дуб, малиновая обивка на крышке, стекло. Часы, небольшая стопка папок, чернильница, навесная лампа на краю слева. Вроде, ничего необычного. Но она стояла у этого стола, долго всматриваясь в его обшивку, потом подошла вплотную и поднесла ладонь правой руки к крышке. Стола она не касалась, просто стояла, держа над ним руку.

И несколько секунд спустя произошло нечто невероятное: из стола выплыл кроваво-красный кристалл. Просто выплыл сквозь крышку стола, как будто шаровая молния прошла, и замер у нее на ладони. Размером он был чуть больше грецкого ореха и излучал ровное красное свечение, но было ощущение, что он как будто пульсирует. Или это у меня в ушах стучало от всего пережитого. Как бы там ни было, я услышал, как сзади резко открылась дверь. Обернувшись, я увидел толпу вооруженных людей, загородивших своей массой все пространство. Отступать нам было некуда.

Я не видел, что сделала существо с кристаллом, но, едва в залу ворвалась охрана, она резко обернулась ко мне. Я успел увидеть только, как сверкнули ее глаза красным светом, а потом все стало происходить очень быстро. То есть я все происходящее видел как в суперзамедленном действии. И я на миг понял, как ей удалось убить второго охранника там в погребе. Она что-то сделала и стала двигаться так быстро, что все остальное по сравнению с ней двигается очень медленно. Она схватила меня клыками за плечо и рванула за собой. Боли я не ощутил, но от неожиданности вскрикнул. Потому что она понеслась прямо в окно.

Сумасшедшая!

Верь мне, спокойно отозвалось в моей голове.

Выстрелов позади нас я не расслышал, охрана не успела ничего сделать. Зато я ясно слышал, как разбивается стекло, как оглушительно свистит ветер, как жестоко дождь бьет в лицо. Буря бушевала вовсю. Я видел, как мы падаем, набирая скорость, и внизу под зловещими волнами прятались скалы. Я всегда боялся летать, именно потому, что боялся разбиться. И я бы вывернулся из клыков, которые мягко и крепко удерживали меня, но не мог. Понятно и так, что это бесполезно. Я все равно разобьюсь. Капли дождя и ветер так хлестали в лицо, что я ничего не мог разглядеть. Но ослепительную красную вспышку я разглядел отчетливо. Как и того, кто теперь нес меня в клыках.

От человеческого обличия ничего не осталось. Алые огоньки глаз стали в последнее время привычным делом. Но вот я разглядел самые настоящие клыки, белые, ровные, длинные. Но они удерживали меня, не причиняя боли. Над клыками я разглядел звериную морду, но не понял, на какое животное она походила: то ли на собаку, то ли на ящерицу, то ли на лошадь. Совсем сбивали с толку отростки, похожие на щупальца, растущие сразу за широкими ноздрями, и огромные гладкие рога. Еще я разглядел часть мощной шей и мерно поднимающиеся и опускающиеся крылья за спиной. И все это чудо было мраморно-белого цвета, и при отблеске молнии сияло как призрак.

Скалы приближались, я уже ощущал соль от морских брызг, перемешанных с дождем. Но в последний момент зверь, который нес меня, выправил ход, пролетел в нескольких метрах над волнами, уворачиваясь от самых высоких волн, и стал набирать высоту. От стремительного подъема заложило уши, а дождь хлестал в лицо так, что, как бы я не поворачивал голову, все равно не мог скрыться от жестких капель. Но зверь держался в небе уверенно, словно не было никакого шторма. Сначала я не понял, куда он летит, но потом сквозь заливающую глаза воду я разглядел черную стену, которая стремительно приближалась. Зверь летел прямо в центр тайфуна.

Все будет хорошо, прозвучало у меня в голове, едва я надумал паниковать. Закрой глаза и задержи дыхание, услышал я после, а потом попытался мысленно спросить:

– А надолго?

– Когда скажу.

Это «когда скажу» случилось совсем скоро. Зверь подлетел вплотную к черной стене, которая состояла из вращающихся на огромной скорости капель воды. Испугаться я успел, хоть и недолго это было. Я подумал, что зверь не справится с мощью стихии, и нас разорвет на части от такой скорости вращения. Или мы поймаем разряд статического электричества. Я вдруг пожалел, что прогуливал в школе физику. Потому и стал журналистом, чтобы больше никогда не связываться с этой наукой. А вон как все обернулось!

– Сейчас! – услышал я в своей голове и в тот же миг сделал все, что мне было сказано.

Зверь по касательной вошел в стену воды и понесся в том же направлении, в каком была закручена вода. При этом он иногда кренился правым крылом, отчего мне становилось очень страшно. Я хотел закричать, но не мог. Состояние было таким, будто меня кинули в стиральную машину и включили режим полоскания. Вода залила лицо, мы неслись на страшной скорости, я не мог вздохнуть – боялся захлебнуться. И вдруг все кончилось. Я понял это, потому что вода внезапно перестала бить меня по лицу. Тогда я с большим наслаждением вздохнул. И тут же закашлялся, потому что воздух был разряжен. Но это – мелочи.

Я, наконец, смог оглядеться…и снова закашлялся, но уже от удивления. То, что предстало моим глазам, наверное, очень далеко не каждому удавалось видеть. Но я предположить не мог, что мне выпадет такое узреть. Черная стена, в которую мы влетели, теперь окружала нас. В радиусе она была несколько десятков, даже сотен метров. Закрученная вода двигалась невероятно быстро, но создавался визуальный обман, что она двигается размеренно и медленно, примерно как облака в хорошую погоду. Только вот облака не становятся стеной.

Завершало картину небо. Совершенно чистое, ясное, голубое. Оно светило голубым кристальным светом, как огромная люстра на потолке просторной залы, и освещало место, в котором мы летели. Я смотрел на это чудо завороженно, словно смотрел в глаза самому небу. Невозможно было оторваться от этой красоты. Я чувствовал, что что-то внутри меня словно зажило, какая-то рана. Ушли все страхи, все, что мне довелось испытать и перенести, все, через что я прошел – это все потеряло вес. Я перестал слышать, как мне казалось, совершенно все звуки. И рев стихии, в мерное дыхание зверя, который нес меня (хотя мне стало казаться, что дышит он уже как-то с натягом, больше хрипит), даже стук собственного сердца. Я отбросил все. Я ни о чем не думал. И с этим чувством полного умиротворения я заснул.

Глава 4

Проснулся я от того, что стало трясти.

Вспомнив, где я и что со мной, я осторожно обернулся, огляделся. Пейзаж вокруг оставался прежним, разве что стена стала вращаться как-то быстрее. Гораздо больше изменений произошло со зверем. Он уже совершенно отчетливо сипел, кроме того, он стал сгибать шею, словно я потяжелел, а красный огонь в глазах стал меркнуть, и теперь был цвета запекшейся крови. Я испугался. Не оставят ли его силы прямо сейчас и мы погибнем здесь, в центре тайфуна. Эгоизм здесь не причем; если бы так случилось, мы бы оба погибли. Но он продолжал работать крыльями, хоть я и понял, насколько он устал. Меня, весившего около центнера, нести в пасти то еще удовольствие, но ведь он еще боролся со стихией, к тому же Бог знает, сколько мы уже летим.

– Близко берег, – услышал я в своей голове.

– Дотянешь?

– Попробую. Но, если что – придется садиться на воду.

Я не возражал. Лучше на воду, чем на скалы. И лучше сесть, чем быть разорванным в этой центрифуге тихоокеанского производства.

Что надо делать, я уже знал. Поэтому обошелся без команды, когда зверь подлетел к стене тайфуна и чуть накренил влево крыло. Когда я был готов, задержал дыхание и зажмурился, меня вновь стали нещадно жалить закрученные вихрем капли. Мне не показалось – вихрь действительно ускорился. С того момента, как я заснул, прошло, наверное, очень много времени. По крайней мере, мне хотелось верить в мои доводы, потому что зверь теперь боролся с вихревым потоком с заметным усилием. Нас сильно качало. Даже, кажется, пару раз перевернуло. Но я не мог открыть глаз и рта. Это продолжалось довольно долго – у меня стал заканчиваться кислород. Уже и красные пятна перед глазами забегали. А зверь все пытался пройти стену. Я запаниковал. Я понимал, что он устал и что неправильно его подгонять в такой ситуации, но мысленно я молился, чтобы он вышел из вихря, и все было хорошо. Качнуло особенно сильно. Тут уж я не выдержал и открыл глаза. Секундой позже набрал полные легкие влажного воздуха.

Из вихря мы вышли, но зверь, похоже, истратил все силы, которые у него оставались, и он начал заваливаться. Голова сильно опустилась, крылья начали сбиваться с ритма, он страшно сипел, глаза совсем потухли и, кажется, стали закрываться. Мне казалось, что из-за меня он задыхается. Я подумал, было, предложить ему перебросить меня себе на спину, но тут же отмел эту идею. Я и на обычной лошади ездить не умею, а тут верхом на летающем звере, без экипировки, в шторм…

Внезапно он круто вошел в штопор, но выровнялся, хоть и с большим трудом. Я понял, что до берега мы не дотянем. Придется садиться на воду. Но как он справится с волной в несколько десятков метров высотой? А если этих волн – целый океан? Он уже на пределе, бороться с водой он точно не сможет. Что уж обо мне говорить? Плаваю я, конечно, неплохо, но со штормом мне не тягаться. Утонуть сейчас нам ничего не стоило. Но я не хотел после всего, что мы вместе пережили, просто погибнуть в океанской пучине. Всеми силами, что у меня были, я стал яростно кричать, чтобы зверь не сдавался. До берега оставалось всего ничего, уже даже я различал горы неподалеку, а перед ними – песчаный пляж. Осталось немного, ободрял его я, пара взмахов крыльями, и мы, наконец, достигнем этой гребаной земли!

Кажется, подействовало. Зверь более-менее выровнялся, ход крыльев снова стал мерным. Так летели, пока я отчетливо не различил полоску пляжа и как волны накатывают на скалистый берег. Но вдруг опять качнуло. Очень сильно.

Больше не могу, пронеслось у меня в голове.

У меня сжалось сердце. Мы стали резко снижаться, нас занесло штормом. Я молился, только бы нас не размазало по скалам. Они не так далеко разверзли свои кривые острые клыки в ожидании, когда на них упадет добыча.

Благо, видать, сама Судьба вступилась за нас, и скалы мы миновали, но удар о воду был не менее болезненным. Несколько минут я барахтался в воде, пытаясь всплыть и вдохнуть немного воздуха. Зверь, когда мы упали в воду, отпустил меня, теперь у меня была свобода действия. Но, не смотря на это, всплыть мне удавалось с большим трудом, а самого моего спасителя я и вовсе потерял из виду. Меня накрыло волной, и я пошел ко дну. То ли за время полета у меня затекло тело и я обессилел, то ли еще что-то, но я стал тонуть. Меня тянуло на дно, и сколько бы я не дергал руками и ногами в попытке всплыть, ничего не получалось. Я до последнего сопротивлялся, я не верил, что пришел мой конец. После всего случившегося я не мог просто взять и утонуть в прибрежной зоне из-за шторма. И я продолжал работать руками и ногами, выбиваясь из остатков сил, но все равно шел ко дну. Я не сдавался. Но я тонул.

Внезапно я ударился обо что-то левым боком, а еще через несколько секунд меня вынесло на берег волной, да так далеко, что теперь даже самые большие волны едва доставали мои босые ноги. Я лежал на мокром песке, вдыхал мокрый воздух. Я сам был совершенно мокрый, одежда моя после путешествия к центру тайфуна истончилась и разорвалась, превратившись в мокрые лохмотья. Но я был счастлив. Несмотря ни на что. Я был жив.

После заточения в погребе на неизвестном острове, после непонятных бесчеловечных опытов надо мной, после безумного побега и теперь, когда я недвижно лежал на пляже, а в океане бушевал тайфун, я был жив. Меня действительно спасло чудо.

Чудо.

Я вспомнил, благодаря кому я жив и сейчас нахожусь здесь, а не в погребе за решеткой или в лабораторном автоклаве. Поднялся на локтях, перевернулся, встал на четвереньки. Тело плохо слушалось, опухло от воды. Я огляделся. Стояла ночь, океан бушевал, лил проливной тропический дождь. Ветер дул в лицо. От соли слезились глаза. Но найти того, кто мне был нужен, мне ничто не помешало, я увидел его неподалеку, чуть левее от себя. Он лежал бесформенной грудой и не шевелился. Неужели умер? Я пополз к нему как мог быстро, несмотря на опухшее тело и сильный ветер с океана. Приблизившись, я смог лучше рассмотреть его.

Не так уж и бесформенно выглядело его тело. Просто он так раскидал крылья, в остальном он лежал, как самое обыкновенное животное – на левом боку. Выглядел он не лучше, чем я. Даже еще тяжелей, ведь всю дорогу он нес меня в зубах. Кстати, он вовсе не умер, просто дышал так мерно и так глубоко, что я подумал, будто он не дышит вовсе. Оно и понятно – после такого путешествия он вымотался до предела, теперь ему трудно даже дышать. Шкура потускнела от воды, перья на крыльях слиплись от соли. То же произошло с гривой и хвостом.

Да, теперь я точно был уверен, что это существо походило на лошадь. Только размером было больше раза в четыре, а то и в пять. И у обычных лошадей нет рогов и щупальцев возле ноздрей, и форма черепа у них другая. У зверя она больше походила на голову ящерицы. Да и на шкуре, мне казалось, иногда были заметны чешуйки. Длинные тонкие ноги, мощное тело. Я стоял на нетвердых ногах и смотрел на него, на это чудо, которому я теперь был обязан жизнью. Которое спасло меня. Он сдержал обещание.

Она сдержала обещание.

Я вспомнил, что не так давно это существо было девушкой. Моей случайной знакомой, в обществе которой я находил утешение, будучи заточен в клетке. Я так и не узнал ее имени. А что же будет теперь? Она останется в этом обличие навсегда? Если да, то как же мне быть? Надо бы спрятаться от бури, но где я ее спрячу? Да и дотащу ли? Это я сто килограмм вешу, а такое чудо – наверное, несколько тонн. С места я ее точно не сдвину. Что же делать?

Последний вопрос я адресовал океану. Но он был занят бурей, что ему дело до человеческой проблемы. Да, если бы он и не бушевал, и то вряд ли помог бы чем-либо человеку. Но помощь пришла откуда не ждали. Рядом со мной вдруг засветилось что-то нежным бордовым светом. Я обернулся и увидел, как зверь, занявшись тем самым светом, начал таять. Растаяли могучие крылья, испарились гладкие рога, разлетелась искорками гладкая белая шкура. Когда свечение погасло, передо мной снова лежала она. Та самая девушка, которую я когда-то принял за спасительный лучик в сумраке погреба. Она лежала совершенно голая, обращение в зверя не оставило шансов той одежде, которая была на ней недавно. Мне показалось, что она стала бледнее, чем была, мраморная кожа отливала мертвенным светом в отблеске молний. Что ж, подумал я, это сильно облегчает задачу. Правда, радость была та еще. Хоть девушка и не весила тонну, как ее звериный образ, но ощущение мне показалось таким, словно я принял на руки именно тонну. Конечно, виновато было мое тело, опухшее от воды и ослабшее от долгого бездвижного положения.

В другой раз я задался бы вопросом, стоит ли помогать неизвестной девушке, которая умеет обращаться в неизвестного никому зверя. Но не в этот раз. Во-первых, в моём нынешнем положении, после всего, что случилось, это было бы с моей стороны просто несправедливо – взять и бросить мою спасительницу, пусть и зверя. Мол, ты своё обещание содержала, не смею больше обременять своим присутствием. А во-вторых, она сейчас была совершенно беззащитна, и тем более – без сознания. Зверь – не зверь, а помочь ей надо. И поскорее, а то её штормом в океан унесет. Я снял футболку, с трудом натянул на девушку. Хоть футболка и превратилась в лохмотья, но это лучше, чем если бы моя спасительница совсем голая была. Потом я поднял ее на руки, и вновь возник вопрос. Где переждать бурю? Я вспомнил, что, когда мы летели, видел горы. То есть, не горы, а прибрежные скалы, которые приютились у моря и поросли зеленью. Если повезет, то можно найти пещеру. Если не очень повезет – хотя бы соорудить из пальмовых листьев шалаш.

Я шел долго. Мучительно долго. Я перемешивал мокрую землю ногами, преодолевал стену дождя. Чтобы отвлечься, я думал, как та, которую я сейчас нес на руках, преодолевала стену тайфуна, да еще и с грузом в виде меня. И думал, что это – гораздо более сложное дело, чем теперь у меня. Скалы показались не скоро. Еще дольше, казалось, я искал заветную пещеру. Пришлось сильно взять левее от того пляжа, где мы приземлились. Но вскоре искомое обнаружилось – небольшая выбоина в скале. От океанского ветра она закрыта, к тому же достаточно широка, чтобы в нем смогли уместиться люди. Сыровато, но лучше так, чем под дождем. Хотя бы на голову не капает. Я отошел как можно дальше, вглубь выбоины, найдя более-менее ровную поверхность, чтобы уложить мою спасительницу и самому лечь. Та еще радость – спать на голых камнях. Но я был такой уставший, что без разбора уложил девушку на плиты и сам улегся. Придвинулся только к ней поближе, чтобы хоть немного снизить опасность заболеть пневмонией и согреться.

Буря бушевала где-то далеко в океане, тайфун пошел на север. Но меня это не касалось. Я провалился в сон так быстро, словно спал в отеле на мягкой кровати. И словно не было со мной всего того, что произошло за последние несколько дней. Я спал без задних ног, и меня не волновало, что меня будут искать те сумасшедшие ученые, что мне может грозить опаснось в виде змей, тигров и переохлаждения. В тот момент я не боялся никаких опасностей. Я спал в совершенном спокойствии. Спокойствии за свою жизнь.

Я был жив, и я был счастлив.

А что еще надо человеку для счастья?

Глава 5

Мне снился странный сон. Будто я опять в погребе в том замке, и что опять меня повели на опыты. Я чувствовал, как опять железный ухват давит мне шею и трет плечи. Меня вели те же охранники, снова мы остановились у какой-то очередной двери, в которую вошел тип в сером костюме. Что-то он там узнавал минут двадцать, а я рассматривал, что внутри той комнаты, куда он ушел.

А там стояла огромная клетка, и в ней бился зверь. Тот самый зверь, который не так давно нес меня через океан. Он бился о прутья и яростно шипел, а люди в белых халатах подводили к клетке какие-то машины с огромными иглами, и между этих игл мерцали искры.

Наконец, «серый» вернулся, и мы пошли дальше. А дальше был автоклав, был тип в сером и белый халат рядом с ним. Но на этот раз я не растаял. Я вдруг потерял способность чувствовать, повалился на дно автоклава, как марионетка, которой обрезали веревочки. Я смотрел в потолок. Такой он был красивый. Как глаз тайфуна. Собственно, это и был глаз тайфуна. Я летел и смотрел на него, и мне было так хорошо. Я чувствовал, что полностью свободен. От бед, от обязанностей, от автоклава. Вот глаз стал расширяться, закрывая собой все небо, и уже я летел над океаном, под чистым небом, под ярким солнцем. Соленые волны плескались внизу, а в лицо дул свежий ветер. Очень теплый для океана. Я посмотрел вниз – вода сменилась песком. Я летел над пустыней. Где-то внутри себя я знал, что это Сахара. Я летел и летел, а бескрайнее желтое море плескалось подо мной. Мне нравилось летать. И я летел, пока внизу не увидел черную точку. Мне надо к ней, почувствовал я. Я стал снижаться. Парить над этой черной точкой, пока не коснулся земли. То есть песка.

Черной точкой оказался зверь. Точно такой же, как тот, которого я видел в замке. Только этот был черный, как уголь. Нет, еще чернее. Он был таким черным, что его шкура не сияла на солнце, а, казалось, поглощала солнечные лучи. Еще на голове его, как раз между рогов, я заметил огромный черный камень. Даже не знаю, с чем его сравнить. Зверь смотрел на меня внимательно, его бездонные черные глаза изучали меня. Взгляд его остановился на моей груди. Я посмотрел и увидел, что на серебряной цепочке на моей шее висит камень. Кроваво-красный, пульсирующий, светящийся изнутри. Я чувствовал, словно камень стал моим сердцем. Он пульсировал, и я чувствовал, что если с ним расстанусь, то умру. Этот камень и был моим сердцем, в нем заключена моя жизнь. Я снова встретился взглядом с черным зверем. И я понял, что и его камень такой же, как мой.

– Я жду. Ты знаешь, где искать. – сказал мне зверь.

И тут я проснулся.

Проснулся от того, что услышал, что рядом кто-то шлепает. Потом последовал удар по голове. Я дернул рукой в сторону обидчика, но тот взмахнул крыльями и улетел. Всего лишь чайка, понял я.

С тех самых пор, как мы обосновались в маленькой пещере, не многое изменилось. Буря утихла, дождь все еще шел, но уже не так сильно, тучи еще висели над океаном. Ветер задувал в наше укрытие, отчего мне становилось зябко. Моя спутница по-прежнему лежала без сознания, но дышала уже ровно. Спит, думал я, восстанавливает силы после полета. Интересно, а долго она еще будет спать? Наверное, да. Потому что она не реагировала на мои попытки разбудить ее.

Сам я уже вряд ли буду спать. Голод побуждал к действию, к поиску пищи, да и после моих купаний в океане страшно хотелось пить. Благо, с этим проблем не возникло. После прошедшего дождя ручейки пресной воды стекали маленькими водопадиками. Я поднялся на затекшие ноги, аккуратно размялся. Подошел к одному водопадику, напился. Конечно, не родник, но тоже хорошо, особенно если ты не пил Бог знает сколько.

Утолив свою жажду, я напоил девушку. Пила она, правда, сквозь сон, и больше проливала, но даже эти несколько глотков благотворно на нее подействовали. Еще немного, и она тоже сможет проснуться. По крайней мере, вздох, которым она меня отблагодарила, показался мне обнадеживающим.

Хорошо, с водой разобрались. Теперь надо найти еду.

Про город и базар можно было даже не думать. Во-первых, я не знаю, где я. А во-вторых, вид у меня, мягко говоря, бросающийся в глаза, да и денег у меня нет. Поэтому я решил пройтись по округе. Может, удастся найти какую-нибудь пальму с кокосами или бананами. Про охоту и думать нечего. Какой из меня охотник? Такой же, как из человеческого удобрения пуля. Хотя можно попробовать поискать чаячьи гнезда. Какая-никакая, но еда. На сей счастливой ноте я и отправился добывать пищу, оставив мою спутницу отдыхать. Перед походом только сбегал в джунгли, притащил папоротник. Соорудил ей что-то типа одеяла.

Вспомнив, что не знаю, где и как гнездятся чайки, и что я не знаю, как выглядят их яйца, я попробовал на удачу найти гнезда недалеко от берега. Не нашел. Пришлось пройти чуть дальше, где скалы образовали песчаную горку с высушенной ветром растительностью. Тут мне и повезло. Я нашел несколько гнезд. На некоторых сидели птицы, не похожие на чаек. Я решил, что это-местная разновидность. Мысленно попросил у птиц прощение и согнал их с гнезд. Быстро напихал яйца в карманы брюк и убежал, преследуемый яростными наседками. Летели за мной долго – до самых джунглей. Но все таки я оторвался и направился к нашему убежищу.

Девушка еще спала. Но, даже не смотря на это, я аккуратно влил ей в горло пару яиц и помог проглотить. Немного, но больше она бы не смогла. Я это понял по тому, как она закашлялась. Уже приходит в себя, обрадовался я. Потом сам перекусил добытым. Да, мало приятного глотать сырые яйца. Я с трудом заставил себя проглотить холодную субстанцию, похожую на сопли. Да уж, понимаю я тебя, подруга. Переборов себя, я подавил рвотный позыв. Задержал дыхание, прислушался к ощущениям. Голод немного отступил. Но все равно этого было мало для такого мужика как я. Поэтому чуть погодя я вновь отправился за добычей. На сей раз – в джунгли.

Ходил долго, пока не заметил несколько пальм, с которых что-то свисало. Пригляделся – кокосы. Несколько маленьких орешков на высоте почти семи метров. Нелегкая задача. И ствол, как дополнительное препятствие – идеально гладкий, без единой зарубинки.

Вспомнился мне вдруг фильм с одним китайским актером, который упал с вертолета и его африканские индейцы выхаживали. И он тогда лихо так на пальму забрался. Что он там сделал для этого? Вроде, на ноги какую-то резинку или тряпку надел. Плохо. Нет у меня ничего подходящего. Даже футболка меня не спасла бы. Так, надо подумать. А что, если…

Я сорвал несколько лиан с деревьев неподалеку, сплел их и перевязал. Получилось что-то навроде той резинки, как у китайского актера. Дальше что? Надел он ее на ноги и… и просто полез вверх. Ладно, попробуем. Пробовал я долго, пока не продрал ладонь о жесткий ствол. И все мои усилия окончились тем, что я залез только на три метра. Потом я соскальзывал. Лианы стерлись от моих попыток в тоненькие ниточки. Поэтому новые попытки я оставил. Только силы потратил. Бросил ненужную резинку и пошел в сторону океана. Да, далеко мне до китайского актера. А жизнь – не Голливуд.

Пробирался я к океану через джунгли, и чем ближе становился звук плескающихся волн, тем тяжелее было идти. После прошедшего тайфуна в этом месте повалило много деревьев. Были тут и пальмы. Я заглядывал им под кроны, но ничего не видел. Ни одного орешка. Правда. Отчаялся я рано. Едва вышел я на берег, как увидел несколько орехов. Они в беспорядке были разбросаны по пляжу вместе с поваленными деревьями, листьями папоротника и водорослями.

Впервые в жизни пожалел, что я не туземец и не умею делать из листьев пальм корзины. И все таки четыре орешка я взял. А к ним еще и парочку манго, непонятно как тут оказавшихся. Обратно шел налегке. Был уже сильно поздний вечер. Темно, с океана дул прохладный ветер. Найденный мною острый камень помог очистить орехи от кожуры (удовольствие неописуемое) и пробить ореховую скорлупу, и я напился кокосового молока. Скажу вам, прав был тот, кто сказал, что упорство вознаграждается. Это гораздо лучше, чем сырые яйца приморских птиц. Одновременно отошли голод и жажда, а съеденное следом манго довершило пир на сегодня. Я не наелся, но чувствовал, что от голода пока не умру. И это не могло не радовать.

Спутнице моей кокосовое молоко тоже понравилось. Манго пришлось разжевать и маленькими порциями переложить ей в рот. Под конец трапезы я вдруг услышал, как она что-то сипит. И, нагнувшись к самим губам, услышал от нее: «спасибо». Впервые за долгое время. С большим трудом, еле слышно, но она сказала мне «спасибо».

Это согревало меня в ту ночь, когда океанский ветер проверял на прочность нас, задувая в нашу пещеру. Я мог бы развести огонь, но не знал как. И опять пожалел, что прогуливал уроки в школе. Несмотря ни на что, мне было тепло в ту ночь. Я был рядом с ней и согревал ее. Делил все то, что у самого было тогда.

До утра мы проспали спокойно.

Буря совсем стихла, и я выбрался на песчаный берег под лёгкие струи соленого бриза. Я сидел на берегу и смотрел в серо-синюю даль, ветер обдувал меня, недалеко от берега носились чайки, другие птицы гуляли по берегу в поисках моллюсков, которых выбросило во время шторма на берег. Спокойствие. Это несравнимое чувство, когда тебе ничто не угрожает и ты никуда не спешишь. Никаких деловых встреч, никаких расследований, никаких погонь. Я сидел и слушал океан. Мне было спокойно от всего, что было вокруг меня тогда. И я не вспоминал, что ещё совсем недавно моя жизнь висела на волоске.

Чайки важно прогуливались по берегу, о чем-то переговаривались на своём чаячьем языке. Наверное о том, что моллюсков принесло в этот раз меньше. Не меньше, господа чайки. Просто в этот раз у вас появился временный сосед. Не обессудьте, но пару моллюсков я у вас утащил. Не только ж фруктами питаться. Хотя сырые моллюски – тот ещё деликатес. Как рюмку соплей выпить. Оно бы и ничего, пусть сырые будут, но без соли это такой шлак.

Так я сидел и думал, смотря на чаек и берег. И не заметил, как она подошла. Совершенно неслышно, как тень. Но уже ходит, и это не может не радовать. Она села рядом на песок.

– Как себя чувствуешь? – спросил я.

– Уже лучше, спасибо.

Голос хриповат, кутается в то, что осталось от моей футболки. Но это ерунда. Я был счастлив, видя, что она идёт на поправку. Значит можно выдвигаться к людям, там найти посольство и попросить убежище двум российским гражданам, попавшим в плен к сумасшедшим учёным на неизвестном острове, а тех уродов сдать полиции…

Стоп, стоп, стоп.

Это не я, это в моей голове прозвучало.

–Ты собрался к людям. А ты не думал, что за тобой может быть охота?

– Почему за мной? Они же…

– За тобой тоже. Думаешь, они оставят тебе жизнь после того, что ты видел? И кстати о посольстве. Там нам лучше не появляться.

– Почему?

– Нас точно ищут. И в посольстве нас будут ждать в первую очередь. Ты – известный человек, в посольстве тебе непременно помогут, наши враги это знают. А за деньгами они не постоят – заплатят послу столько, что он им хоть президента сдаст.

– Откуда тебе знать?

– Зная натуру людей, больше чем уверена, что так и было бы. Нет, в посольство нам нельзя. Нужно затеряться в толпе. В нашем нынешнем положении это будет просто.

– Это как же?

– Попросим приют в плавучей деревне. В Азии их много и народ там не болтливый.

– А потом?

– Нам надо будет попасть в город и взять самолёт.

– Самолёт? Куда?

– В Египет. Там нас ждут.

– Тот "чёрный"? – вспомнил я.

Помолчали. Она спросила:

– Как ты узнал?

– Во сне…видел…

Она помолчала, посмотрела на меня, потом на океан. Я нарушил это молчание.

– Слушай. Мне терять нечего. Риск риском, но я тебе жизнью обязан. Ты в беде, и я помогу тебе, чем смогу. Столько, сколько потребуется.

– Это опасно.

– Я привык, – усмехнулся я, и в голове моей возник такой образ, при котором у людей возникает чувство уверенности, что они все преодолеют. Ей этот образ, видимо, понравился, потому что она улыбнулась. Очень тепло улыбнулась, и мне стало совсем хорошо, я понял, что мы правда все преодолеем.

Посидели ещё немного, потом я спросил о том, что уже давно не давало мне покоя:

– А ты так и не сказала, как тебя зовут.

В тот момент она смотрела в океан и о чем-то думала, но мой вопрос вызвал на её лице улыбку, такую теплую, что я почувствовал это тепло почти физически. Столько добра, доверия, нежности. Она долго не говорила, явно сомневаясь, но потом я услышал долгожданный ответ:

– Меня зовут Рубин.

Глава 6

Странно было слышать от русской девушки, что её зовут Рубин. Хотя, подумал я, может это и нормально, как нормально то, что она умеет обращаться в странного зверя. Но привязывается я не стал. Рубин так Рубин.

Мы решили следовать её плану: выйти на какую-нибудь плавучую деревню, там попросить убежище на пару ночей, а после выдвинуться в город и там сесть на самолёт до Египта. Выдвинулись мы, когда перевалило за полдень. План хорош, и риск минимален, но очень многое мне было не понятно. Идти нам не близко, и, чтобы развеять тоску, я решил поговорить с Рубин, узнать её получше, так сказать.

– Скажи, а то, что ты…ну, это…это они с тобой такое сделали?

И услышал у себя в голове:

– Давай будем говорить так. Нам идти через джунгли, нужно беречь дыхание. – а потом – Нет, это не они. Я умею это от рождения.

Я, по-русски говоря, офигел. Я до последнего думал, что это шутка. Но Рубин была серьезна. Она поведала мне историю, как она появилась в этом мире.

Родилась она очень давно, задолго до того, как мир стал таким, какой он сейчас. Её отец был, как она сказала, Слугой. Я понял, что так называют этих зверей, в которое она могла превращаться. Слуги служили Хозяевам, а Хозяева правили миром, и мир процветал. Позже появились люди, и Слуги стали над ними, чтобы контролировать их. Люди работали, Слуги следили за ними. И был порядок в мире. Мать её была человеком. Меня это, само собой, удивило, но Рубин сказала, что на это тогда запретов не было. Слуга мог завести семью с человеком, но только с разрешения Хозяев. Правда, мать Рубин умерла при родах; слишком тяжело было дитя. Отец воспитывал дочь один. Родилась она Слугой, но могла обращаться в человека. И малышка училась и трудам, и знаниям. Пока не пришёл Бунт.

Бунт изменил все: мир, людей, жизнь. Люди озлобились, вышли против Слуг с оружием, пролили их кровь. Слуги не могли воевать с людьми – тех было больше, и было запрещено причинять людям вред. Почему-то в момент угрозы Хозяева не отменили этого закона. Рубин и её отец бежали за Желтую реку, в горы. Там они спрятались от людей. Но люди нашли их. Спустя много лет, когда произошёл Передел Мира, их увидели новые люди. О Слугах они уже не помнили, но их предки рассказывали им о чудовищах мудрых и сильных, которых лучше не гневать, иначе они разрушат горы и затопят долины. Их прозвали Лун-Ма.

Так они жили, пока не пришло новое время. На Лун-Ма стали охотиться. Люди верили, что убив Лун-Ма человек покроет себя и весь свой род позором и проклятиями. Поэтому Лун-Ма выслеживали и пытались взять живьем. Однажды людям удалось поймать отца Рубин. Как? Очень просто. Его заманили обманом и переломали крылья. Убивать людей Слугам запрещено, убежать он уже не мог. Его привезли во дворец императора людей, и император повелел запереть его в клетке, и показывал его всем придворным. Так продолжалось недолго: отец умер в заточении, а через год умер император людей вместе со всеми придворными, и владения его превратились в дикую землю, где нет больше людей и никогда не будет.

Рубин после смерти отца приняла его обязанности: она стала Слугой. Она приняла человеческий облик и стала жить среди людей. Пока её не нашли.

– Дальше ты сам знаешь.

Я переваривал полученную информацию.

– Из твоего рассказа выходит, что ты родилась на территории современного Китая. Но я не слышал, чтобы ты говорила хотя бы на каком-то языке, кроме русского.

– Вот именно, что не слышал. Просто прими к сведению: я свободно говорю на всех языках и диалектах мира.

– А на санскрите?

– Могу на языке, который в пятьсот раз старше санскрита.

– Тогда проблем в общении с местными не возникнет.

Мы сделали небольшой привал, на котором съели по кокосу, и пошли дальше. И чем дальше в лес, тем злее партизаны. Про партизан не знаю, но комары тут точно злые. Радовало, что я не один мучался: Рубин тоже отбивалась от кровопийц. Неужели комары и Слуг могут одолеть?

– Могут, – прозвучало у меня в голове.

Я сменил тему:

– А расскажи поподробней про наш план.

– Может помолчим?

– Ну, если ты устала, то давай. Просто нам ещё далеко идти…кстати, мы хоть где?

– Мы на территории Вьетнама, приближаемся к Нячангу. Ещё километров сто. Там с севера зайдем на окраину города, выйдем к плавучей деревне. Попросимся на ночлег.

– У нас денег нет.

– Мы можем попроситься помочь по работе.

– Тогда ладно. А дальше что?

– Отдохнем, выберемся в город. Там найдём аэропорт и узнаем, как попасть в Египет.

– Скажи, а почему нам просто не полететь…ну…на крыльях? Это сэкономит время и…

– И позволит обнаружить нас. Да. А ещё я тебе не частный самолёт. Я не умею носить на себе людей. Впрочем, если ты хочешь потрястись у меня в зубах, когда я буду уходить от погони через горы…

Вопрос отпал.

Остаток пути шли молча. К вечеру вышли к окраине Нячанга. А до самой плавучей деревни на реке Кай мы вышли только когда солнце зашло за океан. Рубин сказала, что сама обо всем договорится с местными, поэтому когда мы подошли к одному из плавучих домов и нам открыл хозяин, который поначалу удивился нашему виду, Рубин поговорила с ним, и он радушно впустил нас. Тут же он поставил чайник, уступил нам пару гамаков и кресло. В кресло повалился я, а Рубин говорила с хозяином, помогая ему по кухне.

Когда они вернулись, я уже успел задремать. Но, проснувшись, съел свою порцию бульона, бутерброд и выпил кружку кипятка. Чай в плавучих деревнях – роскошь, а про кофе и говорить нечего. Но я обрадовался и этому, учитывая, что последние несколько дней не ел ничего, кроме фруктов и сырых чаячьих яиц. От добродушного хозяина мы получили по комплекту одежды. Правда из всех предложенных мне вещей я взял только шорты и одну майку. Хоть и были они мне впритык, но все лучше, чем ничего. Такой уж я неформатный, что поделать. Не виноват же я, что в два раза крупнее любого местного жителя. Зато у подруги моей проблем не возникло: потертые джинсы и чёрная майка пришлись ей по фигуре сразу. Неужели она такая хрупкая, подумал я. И это было последнее, о чем я подумал. Я лежал в гамаке, когда Рубин в тёмной комнате при свете луны сидела с хозяином за импровизированным столом и разговаривала. Потом я мгновенно провалился в сон, и уснул так глубоко, как не спал, наверное, никогда в своей жизни.

Следующий день для меня начался где-то после полудня. Хозяина дома не было, он уехал на рынок продавать рыбу, которую сам выращивал у себя во дворе, если можно было бы так выразиться. Рубин хлопотала по хозяйству: подметала пол. На маленькой плите кипела рыбная похлёбка. Я потянулся, посмотрел в потолок. Куча мыслей меланхолично кружило в моей голове. Я думал, что все произошедшее со мной – невероятно, я не мог до сих пор поверить, что это все – не дурной сон. И все же это происходило со мной, и я чувствовал, как же все таки хорошо жить.

– Особенно, когда тебя едва не забрала смерть, – подумалось мне.

Правда, сколько раз я уже чуть не умер. И тогда, в погребе странного неизвестного замка, и тогда, в автоклаве, когда на мне ставили опыты, и потом, когда зверь нес меня сквозь шторм, и мы летели в глазу тайфуна, а потом я чуть не утонул, когда, уже полностью выбившись из сил, зверь вытолкнул меня на берег. И когда я сидел в маленькой пещере с Рубин, когда с снаружи бушевал ветер, и когда я ходил и искал еду…

Да, чёрт побери, жизнь прекрасна.

– Ну, если так, может уже вылезешь и поешь?

Вылезти без происшествий у меня не вышло. Я не привык спать в гамаке. А когда ты спишь в гамаке в плавучем доме, который имеет свойство покачиваться на волнах, то ситуация ещё более усложняется. Вот и я вывалился из своего спального места, как мешок, и первые минут десять просто сидел на полу и привыкал. Ноги и спина отекли от усталости, а тут ещё и качка. Рубин помогла мне переползти на кресло, подала тарелку с похлебкой. Мне казалось, что ничего вкуснее я в жизни не ел, хотя это был простой бульно с кусочками вареной рыбы. После сырых яиц и фруктов любая мало-мальски приготовленная человеком еда кажется шедевром кулинарии.

Пока я ел, Рубин рассказала мне последние новости.

Те люди, которые держали нас в плену, объявили нас в розыск. Об этом она узнала в газете, которую раздавали на улице. Мы объявлены как преступники, хотя не уточнялось, в чем именно наша вина. В любом случае, полиция бдит, народ на стороже, наши портреты висят в каждом участке.

– Интересно, а за наши головы объявлена награда? – не то, чтобы мне было интересно. Просто хотелось узнать, насколько сильно мы влипли.

– Десять тысяч американских долларов за сдачу властям двух опасных преступников.

У меня глаза округлились, когда я услышал эту цифру. Баснословные деньги для местного населения. И сразу видно, что для тех психов из замка мы нужны живыми.

– А хозяин дома…

– Нет, он не читает газет, телевизора у него, сам видишь, нет. В полицию он не ходит. А слухи…но тут тебе точно никто не скажет, какой белый мужчина, какая белая женщина. Их тут каждый год бывает столько…

Словом, повезло нам, что сейчас туристический сезон. В толпе можно затеряться. Завтра утром мы едем в аэропорт.

– Понятно. А что ты ему говорила вчера? Ну, когда мы пришли к нему.

– Сказала, что мы туристы, которых унесло штормом в океан. И попросила у него приют и немного одежды. Он согласился, если мы по можем ему по хозяйству: дом прибрать, рыб прокормить…

– А его не напрягло, что белая женщина так хорошо говорит на вьетнамском?

– На счёт этого можешь не переживать. Я сказала, что работаю переводчиком-экскурсоводом.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.