Анна Измайлова
Жена на час для дикого босса

Глава 1. «Горячий стояк»

Позвонили в семь сорок три, когда снег за окном шёл так густо, будто кто-то наверху встряхнул подушку и передумал останавливаться. Я как раз дожёвывала вчерашний пирожок, грела ладони о кружку с чаем и мысленно торговалась со Вселенной: «Дай ещё десять минут, и я стану святым человеком». Вселенная вздохнула в трубке строгим мужским голосом:

– Сервис «Чини-Звони»? Течёт отопление. Срочно. Адрес пришлю.

Судя по дикции, у человека не текло – а нарушался свод законов мироздания. Через минуту пришла СМС: «ЖК „Ракурс“. Пентхаус. Артём Литвинов». Отлично. Кипяток буржуазный. Мы зовём так случаи, где полотенцесушитель стоит дороже моей прошлогодней выручки.

Я натянула утеплённый комбез, закинула на плечо сумку с инструментами, проверила, на месте ли троица – ключ, фум-лента, изолента – и шагнула в снег. В Североморске зима умеет кусать: мелкими острыми зубами за щиколотки, за уши, за настроение. Я шла и думала, что теплосети – как люди: если кричат, значит, им нужно внимание.

В холле «Ракурса» было тепло и пахло дорогим кофе. Пол блестел так, что я поймала своё усталое отражение и уважительно хмыкнула: это ж надо так натереть. Консьерж оглядел меня скептически – словно взглядом сказав, что вы делаете в нашем пентхаусе в старом пуховике и комбинезоне? – но после звонка наверх вздохнул и разрешил пройти: «Вас ждут».

Меня действительно ждали. Дверь квартиры открылась настолько быстро, что я не успела досчитать до трёх. На пороге стоял мужчина из породы тех, кто держит спину, будто у него внутри встроен уровень. Высокий, собранный, на нём всё было ровно – от манжета до взгляда. Глаза холодные, серые. Голос – как лёд:

– Литвинов. Проходите.

– Круглова. Не снимаю обувь, предупреждаю сразу. У вас тут река.

С реками я не преувеличивала. В гостиной – белая, натуральная «картинка из журнала» – по мраморному полу текли тонкие потоки воды. Где-то в стене шипело. Воздух был влажный, горячий, как в дешёвой бане.

– Кран перекрывали? – спросила я на ходу, сбрасывая сумку и уже шаря взглядом в поисках стояка.

– Там, где мне сказали, что он есть, – сухо ответил он.

– А где вам сказали, что он есть? – Я уже стояла на коленях у декоративной панели, под которой несомненно прятался виновник торжества.

– На плане. – Он подал мне планшет с каким-то идеальным чертежом.

– Чудесно, – сказала я. – План… Хорошо, что он есть, да делу не поможет.

Он стоял рядом, очень близко – от него пахло чем-то дорогим и холодным, как от новых лифтов. Я сняла перчатки, нащупала защёлки панели, отщёлкнула: за красивым деревом – унылая реальность труб. Шипение ударило в уши громче, пар пошёл в лицо.

– Плотенец не жалко? – бросила я через плечо. – Больших. И мисок. И тазиков. Если у вас в пентхаусе вообще держат тазики.

– У нас есть всё, что нужно, – сказал он и исчез в сторону кухни.

Я усмехнулась и полезла внутрь. Ключ встал на гайку, как родной. «Дышим, Лада, – сказала себе. – Ты просто женщина-ключ. Поверни, что есть сил». Шипение стало ниже.

Вернулся Литвинов с полотенцами и – внезапно – с ребёнком. Девочка лет шести, в пижаме с динозаврами и маленьким фонариком в руке. Волосы собраны в кривой хвост. Глаза серьёзные.

– Я умею светить, – сказала она, вытягивая руку с фонариком.

– Это самое важное, что нужно в мире, – ответила я. – Свети мне вот сюда, малышка. Видишь, где гайка улыбается? Вот туда и свети.

Она кивнула и так сосредоточенно подняла фонарик, что мне захотелось выдать ей официальный допуск ко всем утечкам города. Литвинов поставил тазики, расправил полотенца и… замер. Я краем глаза ловила его профиль: линия скул, сжатая челюсть. Он, кажется, дышал реже, чем обычные люди.

– У вас труба зажата вот тут, – сказала я, просовывая руку дальше, чем прилично для первой встречи. – Кто делал ремонт?

– Прежний владелец. Мы…

– Значит, прежний владелец и дурак, – констатировала я. – Но вы за это расплачиваетесь, простите. Такое встречается. Мало у кого мозг дружит с теплотехникой.

– У моего мозга много друзей, – отрезал он.

– Верю, – я крутила ключ, чувствуя, как вода сдаёт позиции. – Но теплотехника – девушка обидчивая. С ней нужно с головой.

Девочка хихикнула. Мужчина бросил на неё взгляд, и в этом взгляде было столько нежности, что у меня внутри щёлкнуло: ледяные глаза – не диагноз. Я узнала в нём одно: страх. Такой, который не кричит, а сжимает пальцы.

– Меня зовут Лада, – сказала я девочке. – Тебя?

– Ася, – она привстала на носочки, чтобы светить лучше. – Папа сказал, что придёт тётя и всё починит.

– Папа неплохо разбирается в тётях, – сказала я. – Почти готово.

Шипение стихло, превратилось в капель. Я подтянула фум-ленту, затянула гайку, проверила ладонью: горячо, но терпимо. Вода перестала литься в таз, зажила под панелью своей спокойной горячей жизнью.

– Всё? – спросил Литвинов.

– Нет, – ответила я честно. – Это временно. Нужно будет вскрывать чуть больше, потому что трубу жмёт. Сейчас я остановила кипяток, но если хотите жить нормально, придётся поработать.

– Когда? – Он уже включил в себе отдел планирования.

– Сегодня. Пока всё мокро, всё равно не до эстетики. – Я выпрямилась, сняла с лица мокрые волосы тыльной стороной ладони. – И ещё… у вас слишком «музейно». Воздух тяжёлый, тишина… как в выставочном зале.

– Мы не обсуждаем интерьер, – сухо сказал он.

– Мы обсуждаем воздух, – парировала я и вдруг слишком ясно почувствовала, как сильно здесь не хватает обычного уюта – теплого ковра, пледа, смешной кружки с кривым принтом. Я всегда чувствую такие дыры. Наверное, потому что знаю, как они тянут изнутри.

В это мгновение в дверь позвонили. Один раз, но так, что в голове у меня щёлкнул тумблер «официально». Литвинов пошёл открывать. Я ещё не успела прикрутить декоративную панель, когда в гостиной появилась женщина лет пятидесяти с небольшим – в аккуратном пальто, с портпапкой и улыбкой школьной учительницы, которая кажется тёплой, пока не задаст вопрос на вылет.

– Доброе утро, – сказала она. – Инспектор отдела опеки и попечительства Галдина. Внеплановый визит.

Литвинов стал ещё выше. Я, наоборот, опустилась ниже: на колени, туда, где труба, где вода, где я в родной стихии. Ася плотнее взяла фонарик, будто это был её маленький меч. Смешно: я на коленях под радиатором, ребёнок – мне светит, хозяин квартиры – статуя «самоконтроль», инспектор – на пороге, и всё вместе – «идеальная семейная фотография» из жизни, где никто ничего не планировал.

– Мы как раз… – начал Литвинов.

– …занимаетесь ребенком? – мягко подхватила Галдина, переводя взгляд с меня на Асю, с Аси на тазики, с тазиков – на полотенца. – Какая дружная соседская помощь.

Я хотела возразить, что я вообще-то не соседка, а коммерческая единица, но Ася перевела фонарик мне в ладонь и прошептала:

– Не говорите ничего этой тёте. Пожалуйста.

Я не сказала. Впервые за утро. Просто встала, вытерла руки о полотенце, кивнула инспектору и представилась:

– Лада.

– Очень приятно, Лада, – её улыбка стала чуть теплее, но взгляд остался профессионально точным. – Мы ненадолго. Просто проверим, как у вас всё устроено. Режим дня, безопасность, питание… Простые вещи. Так вы… соседка?

– Простые вещи, – повторил Литвинов. – Конечно. Лада моя жена.

Мои ошалевшие округлившиеся глаза явно выдали меня с головой, но я стойко промолчала. Я почувствовала, как у него натянулись плечи – под рубашкой, под тканью, до самой кожи. И как будто эта натянутость передалась мне по воздуху. Поймала себя на том, что мне хочется влезть между ними и сказать: «Не трогайте девочку». Глупо. Непрофессионально. И по-человечески – правда.

– Девочка выглядит бодрой, – сказала Галдина, отмечая что-то в блокноте. – Так… Артём Сергеевич, вы же недавно развелись. И вдруг резко женились?

– Кашей, – честно ответила Ася.

– Да, моей дочери нужна хорошая мама и женский пример, – ответил он.

Я коротко фыркнула. Галдина улыбнулась уже почти по-настоящему.

– Отлично. – Она подняла взгляд на меня. – А вы здесь… часто?

Я увидела, как напрягся Литвинов. У него целомудренно дрогнула скула – смешно говорить «целомудренно» про мужчину, который похож на грех, но именно так это и выглядело.

– Да, – сказала я. – Простите, сегодня не при параде. У нас тут потекло так, что без третьей руки и фонарика никуда.

– Понимаю, – кивнула инспектор. – Вызовите мастера, не женских рук это дело.

Усмехнулась про себя, если бы она знала… Что я владею фирмой по сантехническим услугам и сама слесарь-сантехник четвертого разряда.

Она прошлась взглядом по комнате: стекло, дерево, ровно, ровно, слишком ровно. Потом снова – на нас троих. Я вдруг осознала, что стою близко к Литвинову – ближе, чем хотелось бы. Он тоже это понял: отступил на полшага, будто от горячего чайника.

– Господин Литвинов, – ровно сказала Галдина. – Учитывая прошлогоднюю ситуацию и сегодняшний… колоритный эпизод, я назначаю дополнительную неделю наблюдения. До тридцать первого декабря включительно. Без предупреждений, по графику и вне его.

Слова повисли, как иней на стекле. Ася крепче сжала фонарик. Я, не удержавшись, отозвалась первой:

– Неделя?

– Неделя, – подтвердил Литвинов, и голос у него был такой, будто он подписал контракт. – Мы готовы.

Мы. Я услышала это ясно, как щелчок гаечного ключа.

Галдина попрощалась так же корректно, как вошла, и исчезла, оставив после себя запах зимнего воздуха и невидимую невесомую галочку «наблюдение начато».

Дверь закрылась. Я перевела дух, подняла упавшую скрепку с пола – зачем-то – и сказала первое, что пришло на язык:

– У вас слишком много стекла и камня в интерьере. Оно не держит тепло.

– Держать тепло – ваша специализация, верно? – сухо отозвался он.

– Моя – чинить, – поправила я. – Тепло – это вообще про людей.

Ася подошла и впилась взглядом мне в лицо – серьёзно, со взглядом полным надежд.

– Вы придёте ещё? – спросила она тихо. – Пока тётя будет… смотреть?

Снег за окном сыпался, как песок в часах. До тридцать первого – семь дней.

– Приду, – ответила я. – Но только как мастер. Нужно закончить ремонтировать.

– Нет, – сказал Литвинов, – Предлагаю контракт. Называйте любую цену за то, что потратите на нас неделю.

– Вам точно нужна я?

– Вы случайно попали на глаза соцслужбы. Теперь вы – моя семейная легенда.

Он протянул полотенце. Я взяла его и вдруг заметила: пальцы у меня дрожат – то ли после кипятка, то ли после «мы». Я сунула руки в ткань, вытерла, глубоко вдохнула горячий влажный воздух их идеального, слишком ровного дома и кивнула сама себе. Такого у меня в планах с утра не было. Играть жену богача. Но, деньги мне сейчас очень нужны, иначе моя фирма загнется быстрее, чем я получу большой проект.

Я подняла взгляд на него и сказала:

– Хорошо. Но вам нужно будет пересмотреть интерьер. В доме не видно, что тут живут люди и есть ребёнок. Все как в музее, на показ, только надписей не хватает "не трогать".

Он молча смотрел на меня и потом вдруг сказал:

– Лада, сегодня же переезжаете сюда, в квартире есть гостевая спальня.

Глава 2. «Предложение без кольца»

Мне всегда казалось, что самые сложные решения пахнут металлом: монетами, ключами, перекладинами. Эта мысль пришла, когда я сматывала фум-ленту.

– Нет, все же я передумала. Не готова переезжать. У меня клиенты, они уже записаны на месяц вперед, даже без выходных в праздничные дни. Я не могу их бросить.

Слова шли ровно, как плитка в их санузле. Внутри всё шаталось.

– Понимаю, – сказал Литвинов так, будто не понимает и не собирается. – Но…

– Вот именно, «но», – перебила я. – Я оставлю номер. Сегодня вернусь, когда подсохнет, и вскроем панель. А жить у вас я… не смогу.

Подняла сумку, в петлю ухватилась ладонью, чтобы не дрожала. Ася посмотрела, как будто я только что её предала. Я на это всё не подписывалась, но похоже, меня уже кем-то назначили.

Лифт встретил моим же отражением – уставшая женщина в комбезе, прижатая к плечу сумка, две вялые косички. На первом этаже пахло кофе и тем бесстыжим спокойствием, которое умеют излучать дорогие холлы. Я шла к стеклянным дверям и мысленно складывала в столбик сегодняшние дела: три вызова по городу, у бабушки Полины глючат розетки, у DenisBarbers – смеситель, потом на склад за кронштейнами. Мой день, мои люди, моя работа.

Я думала, почему же сначала согласилась? Наверное, мне просто было жалко девочку. Да и в фирме много проблем, деньги нужны… Но когда Литвинов сказал, что я должна переехать – меня словно встряхнуло.

Снег снаружи падал то крупно, то мелко – как будто небо листало варианты. Я уже натягивала капюшон, но уши уловили быстрый, уверенный шаг. Звуки у богатых людей другие – даже подошвы у них ходят как-то дороже.

– Лада, подождите.

Я обернулась.

– По-моему, мы уже всё выяснили, – ответила я. – Речи о переезде и быть не может.

– В идеале – нужно, чтобы вы жили у нас. Неделю. – Он говорил так же, как в пентхаусе: будто подписывал контракт и параллельно мысленно что-то строил. – Нужна неделя присутствия женщины в доме. Женские вещи чтобы были. Присутствие как факт. Я не нанимаю вас как домработницу или няньку.

– Присутствовать можно в музее. В доме – живут. И я не нанимаюсь играть в семью за деньги, извините. Работа горит, времени на это никак не найдется.

– Назовите сумму, – перебил он неожиданно мягко. – Любую. Я оплачу.

Мне стало смешно и горько.

– Вопрос не в сумме, – сказала я. – В смысле, я работаю и у меня очередь на неделю. Я не могу исчезнуть из жизни людей, которые на меня рассчитывают. Да, мне действительно очень нужны деньги для фирмы и попервой я согласилась, но слишком уж плотная неделя на работе, я не смогу. Извините.

У него дёрнулся висок – едва уловимо, как стрелка у прибора. Он открыл рот, чтобы возразить, и в этот момент у меня завибрировал телефон. Я глянула на экран и мгновенно похолодела. Арендодатель.

– Извините, – бросила я, отступая под козырёк. – Это важно.

– Конечно, – сказал он. Но взгляд остался на мне, и я почти физически ощутила, как этот взгляд держит будто меня за локоть, чтобы не убежала.

Я ответила. Голос арендодателя был сахарно-вежливым, как у кондитера.

– Ладочка, надо закрыть долг по аренде до конца недели, иначе, сами понимаете… График брони у меня плотный. Если вы не оплатите… тут много желающих снять это помещение. Без обид, да?

Я закрыла глаза. До конца недели – это до тридцать первого. Деньги у меня – на материалы, на зарплату Кириллу, на пару новых ключей и на шоколад для себя в особо тяжёлые дни.

– Поняла, – ответила я ровно. – Постараюсь закрыть.

– Постарайтесь, – мягко сказал он и положил трубку.

Снег осторожно шел, я посмотрела на свои ботинки и поняла, что внутри меня кто-то тихо откручивает гайку: спокойствие уходит, на его место приходит гул. Я поджала губы, чтобы не было видно как сильно я нервничаю.

– Проблемы? – спросил Литвинов.

– Жизнь, – ответила я.

– Я оплату предлагаю не как актрисе, чтобы «играть в семью», Лада, – сказал он спокойно. – А как оплату за услугу, которая мне нужна. И которая, похоже, нужна и вам. Я оплачу всё: ваше присутствие, упущенные вызовы, плюс… аренду вашего офиса. Извините, подслушал. Без контракта и условий, кроме честных.

– «Кроме честных» – это какие? – мне не нравилось, что сердце у меня зашумело сильнее, чем стояк утром.

Он перечислял на пальцах, как сметы: коротко, ясно, по делу.

– Никаких отношений. Я не покупаю внимание и не навязываю близость. Вы – гость и координатор. Право говорить моему ребёнку правду, без сказок. Оплата ежедневно в конце дня. Столько, сколько вы скажете. Мне действительно нужна ваша помощь.

Я молчала. Где-то внутри поднялась волна смешанной злости: на себя за то, что хочу сказать «да» из-за дурацкой аренды и загинающегося бизнеса. На него – за то, что умеет сказать правильные слова в правильном порядке.

– Вы не понимаете, во что зовёте, – сказала я тихо. – Это жизнь. Она так просто не ставится на паузу через семь дней. И эксперимент над вашим ребёнком, если мы с ней к друг другу привяжемся, а я в один момент возьму и уйду.

– Я понимаю, – ответил он, и впервые в его голос прорезалась трещина. – У меня давно нет дома, только картинка. Мне нужна… – он поджал губы. – Реальность. Я не хочу давить на жалость, но вы подумайте, пожалуйста.

Мы стояли почти под снегом, и в его волосах – аккуратно уложенных, как небоскрёб на рендере, – начали застревать белые точки. Они делали его менее гладким. Чуть живым и от того ещё более привлекательным.

Телефон снова вздрогнул в кармане – уже Кирилл: «Лад, у тёти Полины искрит, я заберу?». Я представила тётю Полину с её вечно недовольным котом… Точно знаю: Кирилл справится. Поэтому можно не беспокоиться, всё будет выполненно качественно.

Я взглянула на Литвинова. На этот раз по-настоящему. Серые глаза, в которых прятался упрямый страх потерять то, что не измеряется метрами: ребёнка.

Быстро ответила Кириллу и вернулась к разговору.

– Хорошо, – сказала я. – Условия слышала. Добавлю свои.

Он кивнул, едва заметно.

– Говорите.

– Я не буду вам «картинкой без звука». Я буду собой, со всеми вытекающими: прямота, рабочие слова и неумение молчать, когда вижу глупость. Я остаюсь в своём графике – насколько это возможно. Если я кому-то обещала – я поеду. Но большую часть времени – да, буду у вас. Мне нужна зона для работы. На вашей кухне или где хотите. И ещё: если хоть раз почувствую, что мной пытаются манипулировать или будет что-то неприемлемое по отношению ко мне… вы меня потеряете. Без драм.

– Согласен, – отозвался он быстро. – Сделаем вам рабочую зону. И… спасибо.

– Не благодарите заранее, – сказала я и вдруг нервно рассмеялась.– Это будет хуже ремонта. Это будет «ремонт в присутствии жильцов».

– Но с хорошим прорабом, – ответил он. И впервые улыбнулся, слегка одним уголком губ.

Он протянул руку. Я посмотрела на его пальцы и, не удержавшись, отметила абсурдное: красивые. Ухоженные. Ногти аккуратные. Мозолей – ноль. «Эти руки держат бумагу, – подумала я, – и мою годовую зарплату».

Я вложила свою ладонь в его. Тёплую, чуть влажную от снега. Рукопожатие получилось неловким, по крайней мере с моей стороны. Его рука оказалась в два раза больше моей.

– Тогда начнём сегодня, – сказала я. – Мне нужен час, поеду на склад и занесу одну вещь к тёте Полине. К шести буду у вас. Список закупок пришлю.

Глава 3. «Дом из стекла»

У хороших домов есть звук. Уют шуршит пледами, звякает кружками, тихо стучит детскими карандашами о стол. У этого пентхауса – звука не было. Только идеальная вентиляция и хрустящая тишина за миллионы.

Я вошла с сумкой, как в музей после закрытия. Кухня – белая, резко лакированная, посуда выстроена по высоте. Ни одной веселой вещицы, ни одного магнита «Сочи-2012». Детская – будто с витрины: кровать-домик, квадратный коврик, ни единой наклейки на бортике. Игрушки стоят вровень как по линейке.

– У вас тут хирургический блок, – сказала я, скидывая куртку и ставя сумку на пол. – Даже стены стерильные.

– У нас аккуратно, – прозвучал сдержанный голос Артёма. Он стоял у барной стойки, в белой рубашке, рукава закатаны ровно на два оборота – не меньше, не больше. – Я просил вас помочь, а не наводить хаос.

– Тепло без «хаоса» не живёт, – ответила я. – Начинаем тёплую диверсию.

Ася выскользнула из коридора босиком, в пижаме с зелёным тираннозавром. Глаза блестят, в руках – пачка детских рисунков.

– Можно рисунки… здесь? – она подняла глаза на меня, а не на отца.

– Можно, – отозвалась я и достала из сумки упаковку магнитов, купленных по дороге. Сердечки, котики, один смешной кактус с рожицей. – А ещё – тут поселятся магниты. И крючки-сушилка для варежек. Североморск, между прочим, зимний, а варежки сами не обсыхают.

– Это стоит в проекте иначе, – сказал Артём. Он подошёл ближе, от него пахло льдом и чем-то мятным. – Мы планировали минимализм.

– Поэтому все выглядит как палата в больнице, – парировала я и уже клеила первый магнит. Кактус прижался к гладкой стали холодильника и будто подмигнул. Я добавила сердечко, прицепила Асин лист с динозавром.

Я двинулась дальше – в прихожую. Достала самоклеящиеся крючки (устойчивые, силиконовые, любимые), протёрла стену, прижала ладонью. Повесила табличку «варежечная парковка» – простую деревянную, мне её мужики с деревообработки отдали «по знакомству». Сверху маленькая снежинка.

– Насколько это… – начал Артём.

– Надёжно? – Я нажала посильнее. – Держит мокрые рукавицы, детские рюкзаки.

Ася уже несла свои варежки. Повесила, отступила на шаг, вдохнула громко.

Дальше – ванная. Подвесная сушилка для варежек, шапки и чего угодно.

– Это точно… – начал Артём.

– В проекте иначе, – подхватила я. – Да. В проекте у вас много «иначе».

Я влезла на первую ступеньку стремянки. Я отметила молдинг, прицелилась, приложила кронштейн сушилки к стене.

– Я подержу, – тихо сказал Артём и встал позади, пальцами нащупав мою голень. Ладонь тёплая. Держит надёжно. Я замерла на мгновение.

– Держу, – повторил он.

«Сосредоточься, Лада», – сказала я себе и всё равно почувствовала, как его пальцы скользнули на сантиметр выше, чем надо. Не нагло – скорее в попытке держать крепче, но кожа там загорелась отдельно от меня. Сердце пробило метроном в висках.

– Чуть левее, – выдавила я. – Там уровень… Передайте, пожалуйста.

– Папа, можно я повешу свои? – Ася подбежала, и её голос вернул мне воздух. – И рисунок в ванной тоже можно? Тут скучно.

– Рисунки в ванной нельзя, – машинально отозвался Артём.

– Можно, – сказала я, откидывая прядь со лба запястьем. – Есть ламинированные и с магнитной рамкой. Будут смотреться, как в галерее.

Сушилка щёлкнула, встала, как надо. Я спрыгнула со стремянки – и почти врезалась в него. Он взял меня за талию рефлекторно, секунду поддержал, будто проверяя всё ли в порядке. Эта секунда тянулась так, как тянутся трудно открученные гайки – неровно, с усилием, с нарастающим «хрусть» где-то под рёбрами.

– Осторожно, – сказал он низко с хрипотцой. Не стеклянным голосом, а человеческим.

– Со мной все в порядке, – я дотронулась ладонью до его предплечья, только чтобы оттолкнуться, и пальцы ощутили упругость, тёплую кожу под рубашкой. Чуть сжала. Воздух между нами стал гуще.

Он опустил взгляд на мою руку. Я – на его. Уголок его рта дернулся. «Не надо», – сказала я себе. Но организм человек я, а не шкаф для инструментов, и у организма – свои планы.

Глава 4. «Вирусное прошлое»

Стремянка скользнула ровно в тот момент, когда я решила, что держится «нормально». Лёгкое «кхрр» металла по плитке – и пол поехал из-под ног.

– Чёрт… – только и успела выдохнуть.

Падать я умею. Но в этот раз мне не дали проверить силу притяжения к плитке. Меня поймали за талию – крепко, легко, будто я ничего не весила (и это в полной "экипировке").

– Поймал, – сказал Артём. Низко, у моего уха.

Меня буквально прижало к нему: спина упёрлась в его грудь, ладони обхватили меня под рёбра, пальцы вцепились так, будто он проверял, все ли кости на месте. Запах – чистый, холодный, с едва слышной мятой. Он спокоен, я слишком часто дышу.

– Цела? – он наклонился ближе, не отпуская, проверил взглядом виски, губу – я, кажется, слегка её прикусила. – Болит где-нибудь?

– Только гордость, – выдавила я, чувствуя, как горячо отзывается кожа там, где его пальцы. – И немного… воздух.

– Точно цела, Лада? – он произнёс моё имя очень спокойно, но близость делала голос ниже. Его дыхание коснулось моей щеки, и меня шибануло странной ясностью: если сейчас не отойду – мы вляпаемся во что-то, что не имеет отношения к крючкам и сушилкам.

– Цела, – ответила я. И, к собственной наглости, потянулась к нему. Чуть-чуть. Как будто меня кто-то подтолкнул изнутри на пол-сантиметра.

Он тоже. Совершенно на автомате, будто так и надо – проверить, всё ли со мной «в порядке», но почему-то губами. Нос к носу. Тепло от его кожи, тонкий аромат после бритья, этот смешной микросекундный хаос, когда мозг уже «нет», а тело – «ну, почти же».

Почти-поцелуй случился и не случился одновременно: его губы едва не коснулись моих.

Мы оба замираем на краю, и вдруг…

– Кхм. Кх-кхм.

Звук был не просто «я здесь», а «я здесь и мне это не нравится». Мы одновременно дернулись.

В дверном проёме стояла женщина: идеально уложенные волосы, тонкий шарф, планшет как продолжение руки. На лице – профессиональная холодная улыбка.

– Простите, что отвлекаю, – сладко сказала она и, не меняя выражения лица, хлопнула планшетом по ладони. – Но у нас, Артём, срочная повестка. И она не терпит ни минуты.

Её взгляд скользнул по моей руке на его рубашке, по его пальцам на моей талии, по стремянке на боку, по сушилке над нами.

Артём отпустил меня слишком быстро – почти резко.

– Марина, – коротко кивнул, выпрямляясь. В секунду снова собрался: плечи на место, рубашка гладкая, тон – деловой. – Что случилось?

– Всё, – ответила она. – Случилось всё. Пресса, блогеры, ваши «прекрасные соседи», а также та самая женщина-ключ, – взгляд на меня, – снова в рекомендациях.

– Пап, – тихо сказала Ася из коридора, высунувшись с рисунком. – А чай?

Марина метнула в сторону ребёнка быстрый раздраженный взгляд и тут же вернула внимание к цели.

– Артём, правда, пойдёмте. Сейчас необходимо решать.

– Лада, – произнёс он, возвращая обратно стеклянно-рабочий тон. – Пять минут перерыва. Не упадёте без меня?

– Справлюсь лучше, чем с вами, – сказала я сухо.

Марина уже находу бросила через плечо:

– И, пожалуйста, уберите… – взгляд на мою сушилку, – это. В проекте у нас иначе.

Прежде чем злость успела распухнуть и мой мозг выбирал, что же ответить этой напыщенной мадам, в коридоре щёлкнула дверь кабинета.

Ушла на кухню, включила плиту, поставила чашки, приклеила магнит «кактус» ровно в центр холодильника и шепнула Асе:

– Чай – по расписанию.

Снег за окном валил густой ватой. Внутри мне хотелось отвернуть пару вентилей сразу – один в голове, второй в сердце. Но вместо этого я просто наполнила чайник до краёв и скользнула взглядом на дверь, за которой Марина «обсуждала всё» с Артёмом.

***

Чайник ещё не закипел, когда они вернулись.

– Лада, пять минут, – сказал он и сел за край барной стойки. – Нам нужно закрыть один вопрос.

– Давайте, – я пододвинула к ним чашки. – Сахар – справа.

Марина не притронулась к чаю. Поставила планшет, открыла нужную вкладку и повернула ко мне экран. Видео. Мой голос. Мой ключ в кадре. Тот самый день у подъезда, год назад, когда двое «мастеров» пытались содрать с пенсионерки в три раза выше по прайсу, угрожали штрафами и «вызовом управляющей компании». Я сняла крышку счётчика, показала кривую пломбу, вызвала полицию и вслух произнесла адрес их «конторы». Кто-то снимал с балкона, потом добавил заголовок «Баба-ключ». Смешно, если бы не последствия.

Марина нажала «пауза» на кадре, где я стою с ключом, держа его, как флаг.

– Это ваше? – просто спросила.

– Моё, – ответила спокойно. – И пенсионерка – тоже «моя», если уж на то пошло.

– Ролик снова пошёл в рекомендации, – она постучала ногтем по планшету. – Комментарии такие, что хуже не придумаешь. Часть поддерживает, часть пишет «агрессивная, токсичная, пиарится на скандалах».

– И что мне надо было делать, если я увидела жуликов, – отрезала я. – Я ничего не придумывала. Там чистые факты.

– Факты без контекста выглядят как драка во дворе, – тихо сказал Артём. – А мне нужна неделя без драки.

Я крутанула ложку в чашке, отложила. Посмотрела на него, потом на Марину.

– Ваш пиар-отдел год назад выложил это? – уточнила.

– Нет, – Марина сделала вдох. – Я. С личного. Отправила в редакцию блога, они подхватили. Мне казалось, это «социально важный кейс». И… – она на секунду опустила глаза, – вы были эффектны.

– Эффектна там была пенсионерка, которая впервые за год спала спокойно, – сказал мой рот. – А мне это стоило контрактов. Торговые центры закрыли доступ «из-за репутационных рисков». У меня тогда был подписан договор на профилактику электрики в «Скворечнике». За день до старта – «извините, не вписываетесь в политику лояльности».

– Нам нужна безупречная неделя, – повторил Артём. – И публичная версия, в которой вы – не скандал, а компетентный специалист. Марина, что можно сделать?

– Убрать нельзя, – быстро сказала она. – Запретить распространять – глупо. Останутся зеркала. Лучший вариант: закрепить под видео фактчек, приложить официальный комментарий от сервиса «Чини-Звони», пояснить по закону о защите прав потребителей, дать контакты юриста… И пост на нашей стороне: «Как распознать мошенников-мастеров. Советы от профессионалов».

– И извинения, – сказала я.

Марина подняла взгляд.

– За что?

– За то, что вы меня тогда использовали как удобный хайп, – я не повышала голос. – И не предупредили, что последствия лягут на меня, а не на «социальную повестку». Публичные извинения, где вы признаёте: выложили без моего согласия. И что «эффектность» – не повод ломать людям контракты.

Артём коротко посмотрел на Марину.

– Это справедливо, – произнёс он.

Она сжала губы.

– Хорошо, – сказала. – Напишу. Лично. От себя. И закреплю фактчек. Дайте текст вашей стороны: что именно происходило, куда вы звонили, номера заявок, имя той женщины, если она не против.

– Не против, – ответила. – Мы с ней видимся. Завтра передам контакты и даты.

Марина кивнула ещё раз, села, набрала черновую формулировку. Я смотрела на её пальцы – быстрые, точные – и думала, что, кажется, мы обе занимаемся ремонтом, просто инструмент у неё другой. Она чинит картинку, я – трубы.

– И ещё, – сказала я, пока она печатала. – На вашем посте про «советы от профессионалов» – никаких моих фото, никакого «женщина-ключ». Просто чек-лист: как проверить пломбу, как спросить документы, куда звонить, если страшно. И ссылка на реальные «горячие линии». Без ярлыков.

– Принято, – Марина записала. – Чек-лист сделаем с юристами. Пускай опека увидит, что вы не токсичный человек, раз Артём уже решил с вами перетерпеть неделю проверок.

– Опека увидит у нас чай и суп, – буркнула я. – И нормальные крючки под детские куртки.

Глава 5. «Инвентаризация чувств»

Инспектор пришла рано. Такой «рано», когда будильник ещё не решился прозвенеть, а окна одинаково тёмные – хоть ночь, хоть утро. Звонок короткий, ровный. Я уже на ногах: привычка – в чужом доме просыпаться первой и проверять воду, свет, тёплый пол.

– Открою, – шепчу и краем глаза вижу на диване Асю, свернувшуюся клубком под пледом, и Артёма в футболке – сидит на краю кровати в своей комнате.

Галдина на пороге: пальто, шарф, портпапка. Снег на плечах.

– Рано, знаю, – говорит тихо. – Так и надо.

Проходит в прихожую, снимает перчатки, оглядывает коридор, прислушивается.

Вчерашняя «варежечная парковка» уже занята: Асины варежки полосатыми ушками, моя шапка, его шарф. На коврике следы от мокрых ботинок.

– Проходите, – Артём встречает её спокойным «доброе утро». Голос ниже обычного – спал мало. – Ася ещё спит. Кухня там.

На столе осталась с вечера наша «чайная»: кружки, сахар, солонка (моя) и… игрушки. По полу – динозавры: зелёный раптор у ножки стула, стегозавр на коврике, Птеранодон на магнитной рамке.

Галдина фыркает.

– Игрушки валяются на кухне.

– Это нормально, – отвечаю спокойно. – Ребёнок играет. Как закончится битва – приберём.

– Битва говорите, – повторяет и двигает Птеранодона носком сапога на коврик.

Я ставлю чайник, молча полощу кружки. У инспектора взгляд деловой, но острый интерес прорывается: отмечает мои действия, как я автоматически поворачиваю чайник носиком к себе, как Ася, уже бодрая, тихо подползает к столу и садится рядом, не дожидаясь приглашения.

– Расскажите, – предлагает Галдина и смотрит на меня. – Как у вас «устроен» быт со стороны отца?

– Он много работает, всё буквально мерит линейкой, – говорю ровно. – Профдеформация. Любит, когда ровно и по плану. Но отец он правильный. Не «идеальный», а который пытается.

Мы отходим к окну. Ася ловит мой взгляд, Артём не лезет в разговор делает вид, что занят чайником.

– Он не чудовище, – добавляю тихо. – Он просто учился держать всё сам, без помощи. И теперь учится делить. Ему сложно, но он делает.

Галдина кивает.

– Нам нужно знать, – говорит спокойно, – что ребёнку точно лучше с отцом, а не с матерью. Понимаете? Мать просит полную опеку. Девочка в разговоре у нас сказала, что хочет быть с отцом. Пока идёт рассмотрение, она остаётся здесь. Потом по результатам. Поэтому я и хожу к вам «рано» и без предупреждения.

Она заглядывает в детскую: кровать взъерошена, на подоконнике Асины наклейки «лаборатория», на полу след от вчерашней «реки» (мы сушили ковёр). Проверяет окна, фиксаторы стоят. Мы вместе проходимся по розеткам, заглушки на месте. В ванной задерживается у сушилки для варежек.

– Это вы поставили? – спрашивает.

– Я, – киваю. – Работает отлично, ребенок доволен. Десять минут и варежки снова сухие

– Неплохо.

– Я ещё зайду, – говорит на выходе. – Идёт снег, дороги закрывают. Будьте дома, если можно. Документы я вчера запросила у школы и врача. Вечером позвоню.

Дверь закрывается. Тишина обрушивается, как снег с крыши. Мы с Артёмом некоторое время ничего не говорим. Он смотрит в окно, а там уже белая стена снегопада. Я же ощущаю странную пустоту и грусть.

– Снег давит, – говорю.

– И эти визиты, – отвечает.

Стоим так ещё немного. Потом я решаю, что кухню надо спасать по моим правилам. Достаю из сумки пакет «для плохой погоды»: зефир, «птичье молоко» в старой обёртке (тот самый вкус из детства), сушёные яблоки в полотняном мешочке.

– Это что? – спрашивает Ася, уже с ложкой в руке.

– Сладости, – говорю. – Тебе понравится.

Кладу на стол зефир, режу «птичку» аккуратными прямоугольниками, высыпаю яблоки в миску. Чай чёрный, крепкий, с сахаром и щепоткой соли для меня. Ему без сахара. Асе с мёдом.

Мы садимся.

– Расскажите, – говорю. – Не про опеку. Про вас.

Он делает глоток и говорит коротко:

– Отец ушёл, когда мне было девять, сказал что не потянул детей. Мама работала в две смены, я шел в школу и присматривал за сестрой. Потом – работа, институт вечерами, стройка. Учился делать так, чтобы всё держалось, пытаясь жонглировать всем подряд. Так и живу сейчас.

– Держать всё вместе тяжело, – отвечаю. – Особенно если одному.

– У вас?

– У меня ушли оба. Поздравляю: я чемпион по отсутствующим родителям, – криво улыбаюсь. – Детдом, потом училище, потом бригады. И вот я здесь.

Ася с интересом поглядывает на нас: не понимает всего, но чувствует. Тянется к миске с яблоками, прислоняется плечом ко мне. Я на автомате кладу руку ей на макушку. Он смотрит на это движение и улыбается, словно котенок, который соскучился по ласкам.

Мы молчим. Чай делает своё: разгоняет холод под кожей. Ася уходит в свою комнату дальше играть.

– Если бы я умел, – говорит он, – я бы объяснил это «правильно». Я не хотел бы, чтобы бывшая жена получила опеку над Асей, потому что в свое время она отказалась от дочери, предпочитая заниматься всем, но не ребёнком.

– Вас ребёнок выбрал сам, – отвечаю. – С остальным можно справиться.

Он чуть улыбается. Смотрит на мои руки на кружке и кладёт свои ладони рядом – не касаясь, но близко.

– Лада, – произносит.

Я поднимаю взгляд. Мы уже слишком близко: дыхание смешивается, кружки не преграда. Он тянется ко мне будто на автомате. Я тянусь тоже: это движение не надо учить, оно происходит само.

Почти. Полсантиметра. Мгновение. Кожа щекой к щеке, уголок губ – совсем рядом.

Телефон разрывается в кармане. Резкий, злой звук сервиса – я поставила на него именно такой, чтобы не путать с личными звонками. Дёргаюсь, как от удара током.

– Извините, – шепчу и уже отвечаю. – Круглова.

Голос Кирилла на фоне воплей ветра:

– Лад, снегопад закрыл трассу на юг, у нас пять аварий подряд: два порыва, один счётчик искрит, в «Скворечнике» система отопления вышла из строя. Людей не хватает, я один с пацаном Даней. Ты где?

Я закрываю глаза на секунду. Вижу маршруты, имена, адреса. Слышу рядом его выдох.

– Я обещала быть на месте, – говорю сама себе вслух, чтобы честно. Потом – в трубку: – Распределяй: на прорывы Даню, к счётчику ты, в «Скворечник» поеду я. Дай мне тридцать минут.

– Принял, – Кирилл отключается.

Кладу телефон на стол. Секунда тянется. В комнате снова слышно, как тикают часы, и как по стеклу бьёт снег.

– Ты поедешь, – говорит он.

– Да, – отвечаю. – Я нужна там. И здесь тоже нужна.

Он встаёт и уходит в свою комнату без слов. Возвращается через минуту с ключами, курткой и моей сумкой.

– Я отвезу, – говорит. – И помогу в «Скворечнике». У меня там свой начальник техслужбы. Мы быстро выбьем пропуска. Ася остаётся с Мариной, я сейчас ей позвоню.

– Марине? – приподнимаю бровь.

– Другого варианта нет, – сухо отвечает. – Ася побудет в офисе под присмотром, там есть детская зона.

Я киваю. Это правильное «по пунктам». Я тоже собираюсь быстро: термобельё, вязаная шапка, перчатки с прорезиненными ладонями, фонарик на лоб. На автомате подхватываю мешочек с яблоками – «на всякий».

На пороге я останавливаюсь, смотрю на Асю. Она держит свой фонарик.

– Вы… вернётесь?

– Постараемся, – говорю. – Если дороги не схлопнутся.

– Тогда я буду держать фонарик у окна, – решает она. – Чтобы вы видели. Как маяк.

Двери холла разъезжаются. Морозный воздух обрушивается на голову как ведро с холодной водой. Он открывает мне дверь, и на секунду кладёт ладонь на спину – направить. Просто жест. А тело помнит каждое «поймал». Мы выходим в темно-серое нечто, которое всё равно называется «днём». Снег бьёт в лицо мокрым песком.