# Академия жестоких поваров

Пётр Левин

Артём Сорвигруша попадает в кулинарную Академию, где готовят действительно острые блюда. За малейший проступок поваров жестоко наказывают, за пробу блюда без разрешения могут даже убить, а в старых катакомбах под Академией живёт чудовище... Перед вами кулинарный хоррор в жанрах мистика, фантастический детектив и триллер.

"Он искал вкус совершенства, а нашёл рецепт проклятия. Когда дойдём до конца пути, ад и рай сольются воедино на кончике языка".

## Глава 1. Желудок Ада

Позвольте представиться — кулинарный ублюдок, сорви-голова, маэстро-оторва, любитель разваренных макарон, вкусоваятель из ничего, противник чеснока, соли и сахара в ресторанных шедеврах, гастрономический творец всякого, повар с тремя мишленовскими звёздами, которые все к чёрту отобрали, гуру топовых ресторанов Москвы, Ниццы, Лондона, Парижа, Берлина, Нью-Йорка, этсетера… известный как Артём Сорвигруша — такой псевдоним выбрал себе, хотел побаловаться на заре карьеры, а имя так и пригорело ко мне. И это не исповедь ничуть, а просто рассказ — и как человека, и как профессионала, и как пожирателя, и как творца, и как участника всей этой кулинарной вакханалии, которая развернулась кремовой пенкой молока на горячей плите.

Мой учитель, который так и назвался просто — Учитель, говорил, и в его устах это звучало как заклинание, что среди поваров ходит поверье: есть такая книга «Желудок Ада», которую написал то ли чёрт, то ли сам дьявол, и в этой книге запечатлены тринадцать рецептов, каждый из которых ведёт к блаженству. Первый рецепт самый простой, второй посложней и так далее. А самое лакомое блюдо прячется под номером тринадцать. Отыскать эту книгу простым смертным не дано. Но можно прийти к этим заветным рецептам поварской чуйкой. Грех чревоугодия, считал Учитель, и не грех вовсе, если вкушать истинные блюда не удовольствия живота для, а для просветления души. А если жрать всякую мерзость, то живот будет клокотать, и наказания человек станет получать прямо тут, на земле, не вылезая из клозета.

Поваром я хотел стать с детства. С чего-то надо было начинать, и я начал в избытке печь торты и пирожные. Все эти бисквитные, меренговые и заварные вундервафли, которые мама вычитывала в газетах и журналах, я готовил старым миксером, ручка которого была перемотана синей изолентой. Миксер ходил ходуном в детских неопытных руках, грелся, но взбивал белки в густую пену без нареканий. Потом их нужно было соединить с взбелёнными сахаром желтками и мукой… Поначалу тесто опадало, не пропекалось, но я извёл ни одну сотню яиц, у меня начало что-то получаться. Торты были сладкие и скусные: не вкусные, а именно скусные, от слова «укус». А что ребёнку ещё надо для счастья, как не тортик «Сказка» в масляном креме с газировкой «Буратино», которая искрится, прозрачно-жёлтая, в гранёном стакане и пахнет ароматной грушей.

Забегая вперёд, скажу, что Учитель ошибался в одном. Наказание настигает не только тех, кто жрет мерзость. Оно настигает и тех, кто прикасается к истинному блаженству. Потому что искусство — индивидуально во всём. Блюдо можно повторить, но объять тот же вкус не получится. Слепой, прозрев, ощутит истинной блаженство один раз, а следующие разы будут уже повторами, и чувства будут уже не те, не такими яркими, как первый взгляд в мир прекрасный, мир чудесный, полный грёз.

Сейчас я скрываюсь на задворках Москвы. Чем больше людей, тем проще затеряться. В спальном районе я снимаю комнату и работаю в одном непримечательном кафе помощником повара. Тут чаще всего заказывают роллы и пиццу… Я сознательно делаю блюда не такими вкусными, как могу. Потому что как только я сделаю совершенство, они найдут меня. Кто они, я расскажу чуть дальше, так моя история станет полнее и понятнее. Иногда в кафе заходят печальные люди, и мои руки сами делают блюда для них чуть лучше, чем хотелось бы, — глаза боятся, а руки делают: так это работает… На всякий случай я живу на чемоданах, готовый в любую минуту сделать исход в никуда.

Учителя я встретил так. Готовился к поступлению в кулинарный техникум, а пока подрабатывал в кафе на окраине Тулы. Устроился я туда по знакомству. Мой дядя работал там грузчиком, и предложил мою кандидатуру упитанному сладкоежке Борису Ивановичу. Звали его все просто и можно сказать по-современному: Хозяин. Утром к открытию продуктовых магазинов привозил его, сонного, неумытого, в трико и майке навыпуск, обрюзгший шофер на синей Ниве. По пути они непременно заезжали за бутылкой-другой беленькой, дабы день не был скучным. Бутылка называлась как-то по-особому, продавалась у нас в городе только в одном магазине и стоила неимоверно дорого. Как сейчас помню, на чёрной упаковке, которую мне показывал, крякая шофер Хозяина, золотыми буквами были начертаны такие слова: «Другу, подруге, брату, сестре, кто пьёт сей прозрачный нектар, и в горести, и в радости, дарует истинные минуты радости в блаженстве».

Моя задача была готовить нехитрые блюда для местной публики, а ещё раз в три часа отправлять с официанткой в кабинет Хозяина зразы, котлеты, печёную картошку, нарезку сыров и колбас, соленья разные вроде огурцов и перца, прочую закуску. Особенно Хозяин был охотлив до зелёных малосольных помидор, которые мне приходилось готовить каждую неделю по пять банок. Делалось блюдо так: незрелые помидоры, которые поставлялись на заказ, разрезались пополам не до конца, внутрь шла начинка из чеснока, жгучего перца, укропа, петрушки. Помидоры, переложенные листьями хрена, вишни, смородины, чесноком и перцем заливались подслащенным рассолом и оставлялись на неделю-другую доходить. Блюдо было колоссально вкусным, в кафе оно было постоянно в стоп-листе, Хозяин съедал всё, не жалея живота.

Я работал молча, как автомат, потому что готовка уже не радовала. Готовить для тех, кто ест без вкуса, всё равно что писать стихи на заборе. Но я всё равно старался, и клиенты вскоре начали оставлять щедрые чаевые, а по вечерам в кафе было не протолкнуться. Через пару месяцев Хозяину пришлось ввести бронирование столиков.

Однажды ранним утром в кафе зашёл человек. Высокий, сутулый, в длинном сером плаще. Пальцы у него были тонкие, — такие, какими держат смычок или хирургический инструмент. Я был за стойкой бара, готовил себе кофе. Сутулый сел за самый дальний столик.

— Можно мне меню, младой человек? — крикнул он мне.

Официантка Глаша в это время отлучилась то ли подышать воздухом, то ли умыться, и я остался один. Я подошёл, протянув незнакомцу книжицу в коричневой кожаной обложке.

— Так-с, что тут у вас, младой человек подают? Гречка, пюре, котлета… Закуска к пиву. Может сами посоветуете?

— Так возьмите овсянку и омлет.

— Хм… А можно макароны с сыром?

— Можно. Что ещё?

— Просто макароны с сыром. Наслышан про ваше кафе. Ходят слухи, что тут вкусно кормят.

— Сейчас приготовлю, — сказал я и развернулся, но Сутулый кашлянул.

— Так это вы шеф-повар местного разлива? Звать как?

— Артём Сорвигруша…

— Ну вот что, Артём, приготовь-ка мне макароны, как для мамы. Ты же любишь свою маму?

Маму я похоронил год назад, я её любил, люблю, и когда шёл на ватных ногах на кухню, слеза покатилась по щеке. Минут через десять всё было на столе раздачи. Сказать, что я их готовил как-то по-особенному, — значит солгать. Сварил альденте, полил сливочным соусом собственного рецепта и чуть присыпал подобием пармезана.

Глаша отнесла блюдо на белой тарелке, и через минуту вернулась с выпученными глазами. Кипятка что ли плеснула на ноги?

— Этот мужик тебя требует, назвал тебя шеф-поваром, хи. Недовольный сидит, и пальцами по столу стучит.

Я шёл к дальнему столику как на эшафот. С каждым шагом моя уверенность в себе таяла, внутренне готовился к скандалу, уже обдумывая слова оправдания.

— Вы меня звали?

— Что же вы мне подали, голубчик? Разве это макароны? Жуёшь как картон. А уж поверь, картон я пробовал на вкус: ничем не отличить от твоей стряпни, разве что ношеными носками картон не отдаёт. Это что, сыр?

Перед подачей я попробовал макароны — они были, на мой вкус, отвратительны, подавать такое можно разве что свиньям, да и то они могли, понюхав, отказаться. Но взыграла гордость. Свинья может и откажется, но не люди. Люди они всеядны. Макароны были не самые вкусные. Но уж повкуснее тех, что подают в любом ресторане нашего города. И вот я хотел уже начать протестовать, но Сутулый двинул вперёд по столу правую руку, что-то пряча под ладонью, и проговорил:

— Вот что, голубчик, платить за этот натюрморт я не намерен. Вот моя визитка, если готовы учиться, приходите в мою Академию. А за сим откланиваюсь.

Странный визитёр свалил, оставив на столе блюдо с наколотой на вилке откусанной макарониной. Рядом лежала чёрная визитка, я взял и прочитал, золотыми буквами было написано:

«Кулинарная академия доктора Языкова, запись по телефону бесплатно, звонить сегодня до 20-00».

Я сунул визитку в правый карман брюк, в это время зашёл шофёр Хозяина, и, подав знак кряканьем, сразу вышел.

Хозяин приехал, и надо было подавать одно из его любимых блюд: бублики. Бублики вымачивались в молоке, но не сильно, фаршировались свино-говяжьим фаршем, присыпались сыром, поливались майонезом, запекались в духовке до готовности. А ещё в заказе, который пришёл в раннем СМС, были котлеты по-советски с большим количеством хлеба и лука, а также пельмени самолепные. Бублики доходили в духовке, а котлеты и пельмени я хотел поджарить аккурат перед подачей. Хозяин любил жареные пельмени, не варёные. Варёные пельмени это для простаков. Хозяин же любил с утра откушать жаренные на сале пельмени с обилием золотистого лука, приправленные крупным чёрным перцем, залитые жирной сметаной и домашним майонезом с чесноком и горчицей, а ещё сверху надо было обязательно посыпать тонко нарезанным зелёным луком. Это блюдо подавалось на раскалённой чугунной сковороде. Во втором СМС было написано, что на обед я должен был подать шаурму, начинённую острым люля-кебабом и печёным картофелем с листьями салата и чесночно-пряным соусом. В третьем сообщении — что к вечеру нужно запечь томлённую в луковой шелухе ножку барана, залитую тёмным элем…

В общем, день был плотным. В этот вечер кафе было набито до отказа, неожиданно пожаловал мэр города с женой и детьми, почётные гости заказали почти всё меню, нахваливали блины на кукурузной муке с печенью, и оставили щедрые чаевые размером с мою зарплату за неделю. Я совсем выбился из сил, и, не отужинав, доехал до дома на такси. В одиннадцатом часу я, не раздеваясь, плюхнулся на диван, закрыл глаза и вспомнил про чёрную визитку от Академика. Я сунул руку в правый карман брюк и достал прямоугольный глянец, покрутил, и хотел уже кинуть за диван, ведь время для звонка прошло, но всё же решил попытать удачу и набрал номер, состоящий из множества троек и семёрок.

— Младой человек, вы опоздали со звонком. — Раздался на том конце голос.

Хотя я не представился, Сутулый меня как-то узнал. В ту секунду мой мозг пытался найти рациональное оправдание, и нашёл: Академик дал визитку только мне, а значит, ждал именно моего звонка. Я хотел было начать оправдываться и извиняться за опоздание со звонком, но только открыл рот, как тут же услышал:

— Ну ничего. С кем не бывает. Заработался, повар, заработался! В общем, звать меня Учитель. И только так отныне ты меня должен величать! Я научу тебя готовить блюда, которыми не побрезгуют даже ангелы на небесах... Слушай внимательно. Завтра в семь пятнадцать отходит экспресс на Москву. Возьми немного вещей на первое время. В Академии не нужны лишние предметы, они отвлекают чувства.

— Академия? Вы серьёзно? — я усмехнулся.

— Да, так я называю мой ресторан на Моросейке, это настоящая Академия для поваров, — сказал Учитель, и сделал короткую паузу. — Ресторан называется «Небо на языке». Уж наверно ты про него слышал… До встречи завтра. На Курском вокзале тебя встретит мой помощник. Садись в третий вагон.

— А как я узнаю помощника? — спросил я, но в ответ услышал гудки. Учитель повесил трубку.

Знал ли я про ресторан «Небо на языке»? Даже сидя в своей провинциальной дыре, я не мог не слышать про этот Дворец изысканных яств. В прессе только о нём и твердили. Потоком шли сообщения, что спецрейсом в Москву прилетел Аль Пачино, или Мадонна, или Дэниэль Крэйг, или Квентин Тарантино, или Скарлетт Йохансон, или Папа Римский, и только для того, чтобы отведать очередной шедевр от шеф-повара — и сразу улететь. Ресторан был занесён в объект всемирного наследия в ЮНЕСКО и для его посещения выдавалась особая виза, которая стоила сто тысяч долларов.

У ресторана было две мишленовские звезды и одна невидимая — третья, о которой ходили легенды: мол, её сняли после того, как один кулинарный критик умер от счастья, отведав новое блюдо от шефа, которое сразу же запретили, хотя следователи якобы не нашли связи между смертью и едой... Только теперь, вспомнив про тонкие длинные пальцы утреннего визитёра, я понял, что видел их раньше — в репортажах о ресторане «Небо на языке» угадывался абрис Учителя, который был всегда в тени, и только его руки с тонкими длинными пальцами с очередным шедевром были в свете софитов…

Надо было быть дураком, чтобы отказаться от такого предложения. И в седьмом часу утра я был на вокзале с серым чемоданом «Американ Туристер», набитым трусами и майками, и ждал экспресса. Чувствовал я себя прескверно. Я бросал успешную работу с щедрыми чаевыми, подводил под монастырь дядю, по протекции которого устроился на работу, и ехал чёрт знает куда делать чёрт знает что там, откуда меня могут в любую секунду выпереть. Да и встретит ли меня помощник Учителя на Курском вокзале? Ответ на этот вопрос я не знал. Ну не идиот ли я?

И вот я ехал в экспрессе, ха-ха, судьба-злодейка, глаза боятся, глаза боятся… Впереди сидели престарелые муж с женой, довольно упитанные, по-хозяйски, со знанием дела, вытащили из сумки бутерброды с колбасой, следом достали яйца, жареную курицу, завёрнутую в фольгу, судя по всему, ещё тёплую, помидоры, зелёный лук… и, не откладывая на потом, стали с аппетитом уплетать, запивая чаем из термоса, да так скоро, без разговоров, со знанием и умением, будто не ели три дня. Нет, есть надо уметь, это тоже искусство, и как едят русские в поездах, этому не обучишь иностранца!

Скоро меня начало мутить от острых неприятных запахов, и я вышел в тамбур, чтобы продышаться. В этот момент на телефон поступил звонок от Хозяина, которому я за несколько минут до этого отправил СМС с извинениями. Я не ответил, и на телефон начали приходить сообщения сначала с уговорами, затем с угрозами, самое безобидное из которых было «Ты охренел, козёл?». Я заблокировал номер Хозяина, но это не помогло — звонки и сообщения продолжались с других номеров. Я выключил телефон, а потом трясущимися руками вынул СИМ-карту, сунул в рот, попытался прожевать всухомятку, вкус пластика и меди был противным, и я с трудом проглотил. «Будь что будет, — подумал я, — еду по дороге в будущее, прошлое готов забыть навеки я, прошлое готов забыть навеки я».


## Глава 2. Розовое неизменное

Поезд бойко, не сбавляя хода, въехал в Москву, несясь отважно навстречу хмурому утру. Было мрачно, с запотевшего серого неба накрапывал дождь, мелькали огромные склады-лабиринты, офисы-бродяги, обшитые сайдингом, градирни — огромные бетонные охладительные башни ТЭЦ, горбатые многоэтажки с торчащими из них, как бородавки, балконами, и дороги, дороги, дороги, которые ползли змеями-ремнями по городу, навевая скуку, безнадёгу и внутреннее ощущение, что всё изменится, кроме этих дорог.

Я уже не переживал о Хозяине, не переживал о дяде, который, к слову, уже пару недель не появлялся на работе то ли из-за запоя, то ли из-за того, что снова сел писать стихи. Мой дядя — поэт и художник местного разлива: это он привил мне любовь к писательству в своё время, и это благодаря ему я верю в искусство слова. Мой дядя самых честных правил, ха-ха, хоть и грузчик-бандит, небритый, в засаленной фуфаечке, осталось только бирку «ЗК» к ней пришить в области сердца — и будет парень хоть куда (парень, парень, только посмотрите, какой высокий красавец). На заре своей писательской карьере он работал электриком, и от него пахло всегда тройным одеколонам: ходили легенды, что он брился по пять раз в день. Однажды бухгалтерша пришла к нему в подсобку, лампочка у электрика не горела, и она наступила на пузырёк. Мой дядя брился не просто так! Амброзию он брызгал и на щёки, и на язык!

Все эти дурацкие мысли лились в мою суетную головушку, я растирал большой палец об указательный и средний, генерируя на кончиках тепло, слегка тошнило, и я готов был провалиться сквозь пол тамбура. Будь под рукой лом, я бы непременно его кинул в унитаз.

Курский вокзал! Как же медленно экспресс подъезжал! Перрон разлился рекой, он был бесконечен. А может, время растянулось жвачечкой Бубль-Гум? И как же медленно поезд тормозил! Во времени и пространстве я чувствовал себя тихоходкой, которая перебирала толстыми ножками в киселе-воде. Конечная! Конечная станция, вот она тут!

Я ступил на плитку, и как по команде путь мне преградила молодая высокая худая пахнущая тонкими лавандовыми ароматами девушка в бежевом плаще, в меру красивая, с яркими губами, отчего-то без шляпы, на голову был накинут платочек белый, из-под которого выплёскивались золотые кудри.

— Артём! Я Мила. Учитель попросил меня встретить тебя. Пойдём, машина ждёт!

И она схватила мою ледяную руку тёплой, потянула за собой.

Стояла осень, октябрь только начинался, листья падали, а иные всё ещё цеплялись за мамочек-веточек. Я был в серой куртке с капюшоном, за спиной висел большой тёмно-синий рюкзак, в котором лежали документы и мэрские чаевые. И ещё я тянул за собой серый чемодан «Американ Туристер» с тряпьём, место которого, как мне потом сказал Учитель, в печке вместо пиццы.

Мы бежали, и это было как в бреду. Однажды так в детстве во время болезни, когда я температурил и сознание заплеталось, я выскочил на улицу и побежал, падал, царапал колени и продавливал ладошки в камушки асфальта. Советский асфальт — самый лучший, та дорога до сих пор стоит рядом с домом, да только елей-исполинов нет там, меж которых ходил прадед с тележкой и собирал иголки граблями, а зачем он их собирал, я так и не понял.

Мы пронеслись мимо таксистов, которые наперебой зазывали прибывших ехать с ними, ворвались на вокзал, пронеслись насквозь, выбежали на улицу, и как-то оказались у чёрного заведённого минивэна «Мерседес», дворники которого бороздили по огромного лобовому стеклу, делая «трук, трук».

Боковая дверь щёлкнула и отъехала в сторону, Мила юркнула в салон и замахала мне рукой: скорей, скорей… Как будто звала меня не в машину, а в подвешенную на гравитационной шлюпбалке шлюпку, которая через секунду должна сорваться в чёрную бездну океана. Я запрыгнул, в это время дверь начала закрываться, машина тронулась, мой чемодан, который я крепко держал за ручку, всё ещё был снаружи. Я сделал отчаянный рывок — и протиснул его внутрь и, запыхавшийся, попытался мысленно стряхнуть ощущение нереальности происходящего, как вдруг из динамиков раздался металлический пронизывающий голос:

— Пристегнись, Артём. Москва не любит суеты, но наказывает за медлительность.

Минивэн начал резко вписываться в правый поворот, набирая скорость, и я, как ни старался преодолеть центробежную силу, всё же рухнул в объятья Милы, которая сидела на соседнем месте.

Поворот резко оборвался, и мы выехали на прямую дорогу, и я с удивлением увидел, что место водителя пусто.

Я пристегнулся, чувствуя себя школьником. Я повернул голову и уставился в белую щёку девушки, которая смотрела вперёд — подголовник на водительском сидении был убран, и ничего не мешало обзору.

— Спасибо, что встретили, — выдавил я.

— Не за что. Давай сразу на ты. Я Мила, помощница Учителя. Называй впредь его только так. И мой тебе совет, никогда не спорь ни с ним, ни с поварами. Ты всего лишь ученик. Мнение своё можешь высказывать, но перечить не смей — можешь вылететь по щелчку.

Мила произнесла речь не поворачивая головы, и только зрачок правого глаза пару раз зацепил мой взгляд. Мы ехали, и город за стеклом был уже не таким, какой я видел его из поезда. Он был ближе, резче. Город проглатывал меня, и я чувствовал, как моя провинциальная оболочка трещит по швам под этим давлением.

«Видимо макаронина Учителю понравилась», — подумал я, откинул голову на подголовник и, улыбаясь, долго смотрел на бежевый потолок.

Авто остановилось у угла старинного трёхэтажного жёлтого здания, в котором, как я узнал, во времена Толстого жил знаменитый ресторатор Иван Степанович Валычин. Величественная постройка эта, возведённая в начале 18 века, имела свою историю, на макушке крыши есть колокольня, пробраться на которую можно было по витой кованой чёрной лестнице. Валычин взбирался на эту колокольню и звонил, созывая гуляющую публику отобедать. Графья и князи, услышав звон, поворачивали карету с полдороги, чтобы откушать гуся чинённого с гречневой кашей или карасей в сметане... И так полюбился новый ресторан знати, что слух о вкуснейших блюдах разнёсся по всей Москве, и вскоре попасть на трапезу стало затруднительно. Многим и многим оставалось лишь давиться слюной под колокольный звон, который стал сигналом как для тех, кто был внутри и едал небесную пищу, так и для тех, кто питался слухами, проще говоря, духом святым. Поставить в церкви свечечку, чтобы оттрапезничать у Валычина, стало местным ритуалом. Делать это надлежало с закрытым ртом, чтобы не подавиться слюной. Блюда в ресторане были весьма разнообразны и одно только их описание могло раззадорить бедные желудки и наполнить их готовой к перевариванию пищи кислотой. К примеру, на обед подавали тельца на вертеле с дымком, стерлядь паровую, расстегаи с лососем, свиной окорок под хреном, уху стерляжью с шафраном, блины на кислом молоке с белужьей икрой, кулебяку в четыре угла — с кашей, с капустой, с грибами и с рыбой, щи кислые с мёдом, бастурму вяленую, и всё это под смородиновые, вишнёвые, мятные, медовые и прочие настойки, которые варил в погребах лично Валычин. Хреновуха была визитной карточкой заведения. К ней подавали рульку свиную, сваренную в шелухе лука с добавлением различных приправ.

— Быстрей, времени нет! — крикнула Мила, подталкивая меня в открывающуюся дверь авто.

Я выскочил и даже не успел вдохнуть воздуха как следует, как Мила цапнула меня за руку и потянула к небольшой бежевой двери. Девушка приложила к домофону ключ-таблетку, потянула дверь, и мы оказались внутри жёлтого коридора с мигающей лампой, как в фильмах ужасов. Если бы из-за угла выскочил маньяк с ножом, я ничуть бы не удивился.

Как-то быстро коридор закончился, и мы оказались внутри огромной кухни, на которой шипело, шкворчало. Тут и там раздавались крики, голоса, сновали десятки мужчин и женщин в белых поварских костюмах, вместо поварских колпаков на головах их были белые кепки с красными, зелёными и синими козырьками. В общем, на этой большой кухне творилось чёрт знает что, и какофония запахов дополняла картину.

Как из-под земли появился Учитель. Высокий, худой, бритый, по его лицу не было понятно, сколько ему лет, то ли пятьдесят, то ли тридцать. Но руки с пигментными пятнами выдавали возраст человека, который уже вышел на пенсию.

— Живо переодеваться и сюда. У тебя две минуты. Мила, покажи Сорвигруше шкаф!

Всех подчинённых Учитель называл исключительно по фамилии. И только Милу — Милой, по имени.

Мила потянула меня в сторону, не успел я моргнуть, как мы оказались в просторном помещении: по левую руку были два ряда шкафов друг на друге, как в бассейнах, по правую руку была небольшая кухня со столешницей, микроволновкой, кулером и кофемашиной, впереди — вход в отдельное помещение с душевыми и туалетными кабинками…

— Твой шкаф номер тридцать три, легко запомнить, как возраст Христа. Сменка внутри. Твоя кепка с синим козырьком: ты ученик повара, скорей переодевайся. Ну же, жду! Учитель не шутил про две минуты.

Мила стояла и смотрела на меня. Я открыл шкафчик. На вешалке висели брюки, майка, поварской китель, внизу лежали белые кроссы и кепка с синим козырьком. Не теряя времени и не обращая внимания на Милу, которая контролировала весь процесс, разглядывая меня, как голодный пухляш рассматривает колбасу на витрине, я бросил на пол рюкзак, снял куртку, штаны, рубашку, надел униформу и кроссы и нахлобучил кепку.

— Не так, — сказала Мила и слегка поправила.

В зеркале, встроенном в дверцу шкафа, я видел, что, по сути, ничего не изменилось. Как было, так и осталось — кепка и кепка с синим козырьком.

Я быстро сунул вещи в шкаф, попытался запихать чемодан внутрь, но он не влез. Тогда я его оставил рядом, повернулся, и был весьма удивлён: Мила стояла, одетая в униформу, на её голове красовалась белая кепка с красным козырьком. Когда она успела? Впрочем, размышлять времени не было, Мила широко раскрыла глаза и состроила недовольную гримасу, показывая на вход в кухню.

— Опаздываешь, Сорвигруша. Гости из-за тебя останутся голодными. А у нас сегодня король Англии, между прочим. Сидит, слюной давится. Я ему объяснила через переводчика, что ты с Тулы ехал, а потом пять минут переодевался. Он вошёл в положение, но всё же просил поторопиться — иначе, говорит, захлебнётся слюной. Вот твоё рабочее место. Твоя задача — взбить белки. У тебя есть час. Мила расскажет, как у нас принято это делать, запоминай, а вечером приготовишь омлет…

Учитель ушёл, а Мила достала с верхнего яруса большую стальную миску, из ящика стола, который выдвинулся сам — вилку.

— Холодильник с яйцами — вон, принеси три штуки.

Я сделал два шага и открыл холодильник. Внутри царил безупречный, почти лабораторный порядок. Белый великан был заставлен прозрачными контейнерами, все с наклейками и датами. Яйца лежали в пластиковом лотке-кассете.

Я вытащил три штуки и хлопнул дверцей.

— Яйца надо вымыть в тёплой воде специальным пищевым мылом. Приступай — Мила показала рукой на мойку.

Я помыл яйца под водой, которая сама полилась из крана, и остановилась в тот момент, когда я отнял руки, затем вытер бумажным полотенцем, огромная бобина которой висела над мойкой, и протянул яйца Миле.

— Я разобью первое яйцо. Не приведи господь тебе использовать для этого нож — если Учитель увидит, убьёт. Смотри.

И Мила легонько стукнула яичко о столешницу, затем ловко разломила его на две половинки, и, перекатывая желток из одной половинки в другую слила белок в миску, а желток плюхнула в подставленную чашку, скорлупа полетела в огромный мусорный контейнер, который выдвинулся из столешницы как по команде.

— Теперь твоя очередь. Справишься?

Я усмехнулся. Видимо Мила считала меня дурачком, который не умеет разбивать яйца без ножа. Я быстро повторил за начальницей нехитрую операцию с оставшимися двумя яйцами, и хитро улыбнулся: знай наших!

— Ну если ты такой умный, держи вилку, и приступай.

— А миксер есть?

— Для того блюда миксер использовать нельзя. Белки должны наполниться воздухом небыстро, нужно взбивать непрерывно в течение часа. Останавливаться нельзя, иначе придётся начинать заново. Приступай! А король Англии ждать не будет.

Я взял вилку из тёплой руки Милы, и начал круговыми движениями взбивать белок. В ту же секунду на плитке пола, на которой я стоял, зажёгся таймер обратного отчёта. И я убедился, что Мила не шутит. Я развернулся и посмотрел на холодильник, и на нём сразу высветились идущие в обратном порядке зелёные цифры: «00:59:28».

«Да вы издеваетесь!».

Я посмотрел на потолок, и на нём также увидел зелёный таймер.

— Не сбавляй темп. Пять секунд жёлтого или три секунды красного — и всё придётся начинать заново.

«Или я попал в Ад? И черти глумятся надо мной?», — подумал я и увидел, как таймер, зажёгшийся на столешнице, окрасился в жёлтый.

— Уже устал? Работай давай! В темпе! — крикнула Мила, и показала круговым движением руки, как быстро я должен взбивать белки.

В миске творилось безобразие. Проклятые белки не хотели взбиваться, на их поверхности роилась крупнопузырчатая пена, состоящая из вздутых сот, которая, как морская пенка, быстро таяла. Я намешивал новую, и новая следом и следом быстро проваливаясь в небытие. Эти яйца были рождены курицей, которая ненавидит людей!

Прошло только десять минут, а я совсем выбился из сил. Болела вся рука от кисти до плеча, гудела голова, которая быстро потяжелела, даже ноги устали, будто я весь день взбирался на гору. И как назло циферблат зажёгся оранжевым, а через пять секунд красным. Я усилил темп, и цифры вновь окрасились в зелёный.

В тот момент, когда я готов был бросить миску в раковину, сорвать с себя китель и ехать назад в Тулу, броситься в ноги к Хозяину и забыть об этом кулинарном Аде как о кошмаре, возник Учитель, посмотрел мне в глаза сочувствующим взглядом и стал кивать головой в такт взбиванию.

— Не останавливайся, плавней, но быстрей, расслабься, пусть твоя рука отдыхает, ведь ты делаешь благое дело — основу для первого блюда, которое отведает заждавшийся король Англии! Сегодня у нас максимальная подача. Мы сделаем двенадцать перемен блюд. По легенде, Сатана написал книгу для поваров «Желудок Ада», в котором запечатлел рецепты тринадцать блюд, способных довести любого до экстаза. Первое блюдо самое простое, оно будит низменные желания, второе оставляет более богатое послевкусие — и так далее. Книга — это просто легенда, и была ли она на самом деле — никто не знает. Скорее нет. Но что точно известно, что как минимум двенадцать блюд из тринадцати существуют, и все они подаются в нашем ресторане. Мне осталось найти рецепт тринадцатого блюда, чтобы вкусить блаженство и дать это блаженство всем посетителям моего ресторана. Сейчас я лучший. А хочу стать неоспоримым!

Под байки Учителя я почувствовал, что работать стало легче. Рука сама взбивала, тяжелое занятие превратилось в сладкую рутину, которая доставляла удовольствие. Я полностью отключился от посторонних мыслей, и был сосредоточен на белках, которые закручивались в плотную белоснежную пену.

— Я посвятил пятьдесят лет своей кулинарной жизни, чтобы открыть двенадцать рецептов. Один бы я не справился. Мне помогали лучшие. В поисках поваров-виртуозов я объездил весь мир, и собрал команду по крупицам. В мою Академию могут попасть только достойные. Твои макароны были идеальны — и даже лучше. Ты не стал делать их альденте, а, напротив, чуть переварил. Сварены они были в бульоне на говяжьей кости, это я сразу понял. В соусе чувствовалось сливочное масло, сыр, петрушка, кардамон, смесь перцев. Но я так и не понял, в чём цимес блюда? Секретный ингредиент. Он есть в любом блюде. И в твоём тоже был.

Я раскрыл рот, чтобы ответить, но Учитель приложил палец к своим тонким губам.

— Я догадаюсь сам. Не подсказывай. Козий сыр?

Я покачал головой.

— Трюфель? Или белый молотый гриб?

Я усмехнулся. Добавлять трюфель в макароны для подачи в кафе… Однако.

— Ладно, ладно. Оставим загадку на потом. Сейчас более важное дело. Мила приготовит с тобой первое блюдо в нашей подаче — «Розовое неизменное».

Учитель ушёл, и на его место встала Мила, продолжая подбадривать меня. Но теперь помощь мне была не нужна — я лепил белковое блаженство, вилка стала продолжением кисти, и воздушная масса обрела и смысл, и святое предназначение.

Вскоре время на виртуальных часах остановилось, и Мила жестом показала мне, чтобы я продолжал взбивать. Она отмерила сахарную пудру на весах, пятьдесят граммов, и всыпала в белки. Снова загорелся обратный отчёт — десять минут, в конце которого подъехала небольшая тумбочка с большим экраном на двери, Мила присела на корточки и внимательно посмотрела в экран, после чего дверь щёлкнула, и повариха достала склянку с откручивающейся пипеткой, внутри пузырька была прозрачная жидкость, Мила осторожно открутила, набрала в пипетку амброзию и капнула три капли в миску с белками, вернула приправу на место, и тумбочка уехала восвояси.

— Это секретный ингредиент. Ведь не только в твоих блюдах есть прелесть!

— Слёзы младенца или котёнка? — пошутил я.

Но Мила только ухмыльнулась в ответ. В этот момент к нам подошёл высокий худой повар с красивым лицом, на голове была надета кепка с зелёным козырьком, в руках был кондитерский мешок.

Мила выхватила у меня из рук миску, облизнула вилку, её глаза недобро сверкнули, она отбросила вилку в раковину, достала из открывшегося ящика большую салатную ложку, и быстрыми уверенными движениями перемешала массу и отсадила белок в кондитерский мешок, облизнула ложку, кинула её в миску, а миску в раковину, и на неё сам, без команды, полился кипяток. Парень сжал в руках мешок с кремом и начал пятиться назад, шепча что-то нечленораздельное, его глаза горели безумием, Мила шикнула и, как кошка, кинулась к повару и резким движением выхватила мешок у него из рук, тот сделал нелепое движение рукой, и пару капель крема из мешка попали на живот кителя. Глаза мужчины зажглись живым огнём, он неестественно нагнулся и стал слизывать амброзию с живота, стараясь оттопырить китель ближе к лицу. Мила вспыхнула и закричала, будто её ошпарили кипятком. Как из-под земли вырос огромный бритый амбал в чёрном костюме и чёрном галстуке — и ударил пудовым кулаком в голову в область левого уха красавцу. Тот повалился на бок, затрясся в припадке, и кровь начала заливать пол. Подскочил ещё один амбал, схватил поварёнка за ноги, а второй за руки, и живо потащили несчастного вон из кухни.

— Такие у нас порядки, блюда, в которых добавлен секретный ингредиент, пробовать нельзя. До — хоть и не приветствуется, но можно, после — табу, — невинно сказала Мила, причём голос её звучал как ни в чём не бывало.

— Куда его понесли?

— Порубят и отправят в фарш на пирожки, — сказала Мила и засмеялась.

Этот смех должен был разрядить обстановку, но мне стало неуютно. Видя это, она добавила:

— Ничего с ним не будет. Просто проучат. Завтра увидишь его. Ну может лицо украсит бланш — ничего, переживёт. У нас тут высокая кухня, а не богадельня. Ты не забыл, что вечером будешь готовить омлет для Учителя? Мой тебе совет. Чуть отойди от классического рецепта. Прояви смекалку. Но не увлекайся.

Я кивнул.

— А что будет с белками дальше?

— Сделаю розы и запеку в духовке на открытом огне. Жар в ней великий, пирожные будут попадать в печь на специальной транспортной ленте, затем заходить в холодильную установку, и так по кругу сотни раз до готовности.

— Дай угадаю, шестьсот шестьдесят шесть раз? — спросил я.

Мила улыбнулась моей шутке.

— Пусть будет так, если тебе хочется верить в сверхъестественное. А на выходе готовое блюдо станет розами, отличить которые от живых будет невозможно. «Розовое неизменное» подаётся тремя бутонами на тарелке, усеянное лепестками живой розы.

## Глава 3. Небесный омлет

День прошёл как в тумане. Если бы не Мила, я бы точно свихнулся на этой кухне ада. Чёртовы повара сверкали проклятыми кепками и их запотевшие суетливые рожи вызывали стойкое отвращение. В тот день я понял, что мне предстояло стать таким же, как они — безжалостной машиной по изготовлению блюд высокой кухни. В этих блюдах красота внешняя конкурировала с гармоничностью вкуса. В греческих мифах написано, что боги на Олимпе питались амброзией. Из этой легенды можно вынести нехитрую истину: чтобы вкусить амброзию, нужно быть богом. В нашем ресторане амброзию подавали людям. Есть ли в этом смысл? Я пока не понимал.

Ах, эта высокая кухня! Есть ли в ней смысл? Учёные говорят, что рецепторы во рту способны воспринимать пять вкусов: сладкий, солёный, кислый, горький и умами. Задача повара — сделать так, чтобы заставить вкусовые сосочки трепетать от восторга. Но человек чувствует еду не только ртом. Он поглощает глазами цвет и эстетику, вдыхает аромат. Поэтому сводить всё к пяти вкусам — грубая ошибка.

К концу дня я знал о нашей кухне достаточно, чтобы разбираться если не в тонкостях, то в толкостях. Повара носили кепки с красными, зелёными и синими козырьками. Моя кепка была с синим козырьком, что означало, что я ученик. Я подчинялся поварам с красными и зелёными козырьками и должен был выполнять самую простую работу, такую, как чистка и нарезка овощей, варка соусов, в общем: «Сбегай, подай, с глаз слиняй». Зелёные козырьки были помощники поваров, которые выполняли указания шефов, собирали из заготовок блюда. Ну а красные — шеф-повара, которые контролировали процесс, готовили сложные блюда, финализировали подачу, в общем, были волшебниками кухни.

Мила носила кепку с красным козырьком и была не только шеф-поваром, но и правой рукой Учителя. Она мне рассказала «по секрету», что босс ищет таланты и приглашает гениев в свой ресторан, чтобы они раскрывали свой потенциал. Совершенству нет предела, сказала Мила. На мой вопрос, что за представление было днём, когда повар кинулся облизывать своё пузо, на которое попала капля крема, Мила мило улыбнулась, а потом захохотала.

— Знаешь, — сказал она, — если ты будешь и дальше задавать вопросы, на которые я не хочу отвечать, мы с тобой распрощаемся. Я же сказала: забудь! А ты продолжаешь лезть с расспросами. Это высокая кухня, котёнок! Тут такие порядки. Не такое увидишь. И если просят — выполняй без вопросов. Тут неуправляемых не любят. Ты же не такой, как этот придурок?

— Не такой…

— Ну вот и чудно, вот и славно.

После этого разговора въедливые вопросы Миле и другим поварам я не задавал. Я быстро привык к странностям и вскоре начал воспринимать абсурд как логичную часть высокой кухни: искусство требует жертв. Моя задача на первое время была — просто закрепиться в этом логове, поэтому я стал серой мышкой и старался не светиться.

В двенадцатом часу ночи, когда мои ноги превратились в две варёные макаронины и суета вокруг стала обыденностью (так быстро, так скоро привык!), в кухню зашёл Учитель. Он хлопнул три раза в ладоши, и повара, которые до этого готовили кухню «ко сну», за несколько секунд исчезли, так драпают по щелям тараканы, если ночью включить свет.

— Я долго ждать буду? — Учитель обращался ко мне.

Я ошалело посмотрел по сторонам, не понимая, что он от меня хочет. Наверное, чтобы я ушёл. Я развернулся и пошёл в комнату отдыха за вещами.

— Сорвигруша, ты идиот? Я жду омлет! У тебя есть десять минут. Приступай немедленно!

Я действительно почувствовал себя непревзойдённым идиотом. Ни слова не говоря, я кинулся к сковородам, которые висели рядом с плитами. Нужно было выбрать оптимальную. Из нержавейки не подойдёт — велика вероятность, что яйца прилипнут. Чугунная — перегреет блюдо, корка будет слишком плотная. Из сплава алюминия, меди… А где же, чёрт возьми, с антипригарным покрытием?

— Ндас… — сказал Учитель. — Вижу твоё замешательство. Возьми керамическую. Вот, белая. Давай быстрей.

На керамике я не готовил, но читал про неё. Нагревать нужно аккуратно: чувствительна к перепадам температуры. Я включил среднюю газовую конфорку на небольшой огонь, поставил сковороду диаметром 26 сантиметров, бросил взгляд на Учителя, который стоял в тени скрестив руки на груди. Странно, подумал я, ведь кухня светлая, везде софиты, а он стоит в тенёчке…

Я достал из холодильника три яйца, топлёное сливочное масло, сливки жирностью 10 процентов, молоко. Яйца помыл губкой с мылом, высушил бумажным полотенцем.

Яйца я брал по одному в правую руку, бил об стол и быстро отправлял в стальную миску, раскрывая пальцами, скорлупа сразу летела в мусорную корзину. Вбив яйца, я не забыл про сковороду, которая уже нагрелась. Я кинул в неё столовую ложку топлёного масла и влил на глазок через дозатор на бутылке немного растительного масла без запаха.

— Яйца ты ловко разбил, ничего не скажу… А зачем подсолнечное добавил? — услышал я из тёмного угла.

Я посмотрел в сторону Учителя и увидел, что он сделал пару шагов в мою сторону, и софиты за ним зажигались, а перед ним гасли.

— Так зачем ты это сделал, чёрт побери? — раздался голос у моего плеча.

«Отвлекает», — подумал я.

Я влил на глазок сливки, где-то ложек пять столовых, добавил тоже на глаз граммов 50 молока, взял венчик и начал взбивать.

— Сливочное горит на низких температурах. Подсолнечное не даст быстро окислиться.

Масло зашипело, я взял сковородку и круговыми движениями распределил масло по дну и бортикам.

— Солить не будешь?

— Соль вкус крадёт. Соль для блюд, которые подают в столовых.

— Однако ты дерзок, — сказал Учитель, в его голосе чувствовалась ирония.

Я влил яичную смесь в сковороду, она идеально ровно легла, накрыл крышкой, слегка прибавил огонь, чтобы компенсировать падение температуры, а секунд через сорок убавил. Через четыре минуты влажный, упругий, желанный омлет был готов. Я покачал его в сковороде и убедился, что блюдо не пригорело. Одно уверенное движение — и омлет сполз на белоснежную плоскую тарелку.

— Готово. Через минуту можно пробовать. Сейчас слишком горячий.

Учитель достал из кармана вилку и вышел в софиты. На его лице не было морщин. И маленькие серые глаза излучали довольствие.

— Я горячего не боюсь. Попробую. А насчёт соли. В одном яйце до ста миллиграмм натрия. По сути, они уже солёные, и солить омлет, это такой же абсурд, как есть сладкий торт и запивать чаем с сахаром или мёдом.

Учитель отломил вилкой кусок омлета, поднёс ко рту, замешкался, а затем засунул в рот, прожевал и проглотил. Затем снова ушёл в тень погасшего софита.

— Неплохо. И всё на глаз. Это и есть искусство, ха-ха. Но в любом искусстве нужен порядок. Порядок бьёт класс. Если всегда делать по наитию, то искусство останется искусством, тем, что делают люди. И к богам мы не приблизимся ничуть. Ничуть. Понимаешь о чём толкую? Со временем поймёшь, Сорвигруша! Завтра в двенадцать как штык. Мила покажет, где тебе кости бросить. Повара оставили тебе домывать грязную посуду, вон, смотри, гора тебя ждёт.

Я посмотрел на кастрюли и сковороды, которые отмокали в раковинах, а когда повернулся, Учителя не было. И только тёмное пятно под погасшим софитом говорило о том, что он только что был тут, говорил со мной.

— Как ты тут Сорвигруша? Сам с собой разговариваешь небось? — раздалось откуда-то снизу.

Я посмотрел вниз и не поверил глазам: в ногах стоял маленький человечек чуть выше моих колен. У него была крупная голова с лицом лет сорока. Орлиный большой острый нос, маленькие близко посаженные глаза, крупные красные губы — натуральный карлик из сказки «Карлик-нос». Одет он был в белый кителёк — как мой, только карликовый. А на башке кляксой лежала кепка с зелёным козырьком: значит, парнишка был помощником повара.

Я зырил на карлика и подбирал в головушке слова, которые бы его не обидели. Младой человек? Уважаемый? Добрыня?

— Мне Мальвина поручила показать тебе, Сорвигруша, твою кровать. Я Балонез. Звать меня тэк.

— Мальвина?

— Да-с, Мальвина, которая Мила. Но я прозвал её Мальвиною, потому что думаю, что ей пойдут, очень пойдут синие волосы. Ты только не выдавай меня, Сорвигруша. А то, если она прознает, как я её величаю за глаза, мне конец.

Балонез говорил то ли с итальянским, то ли с испанским акцентом, живо жестикулировал маленькими ручками и топтался на месте. Со стороны могло показаться, что маленький мальчик пришёл на дискотеку и танцует перед взрослыми.

— Мне ещё мыть посуду… — сказал я.

— Ну а я на что? Лишняя пара рук тебе в помощь, Сорвигруша.

— А мне вас… тебя называть как?

— Балонез и называй. Имён учитель не любит. Балонез — как майонез, легко запомнить. Состав мой такой: пара яиц, стакан маслица, пара щепоток соли и перца, немного дижонской горчицы. Именно дижонской, запомни. Ну ложечка лимонного соке… (саке, ха-ха!). Ну-ка подсоби, я буду сковороды драить. Давай, давай, подними меня!

Балонез встал на цыпочки и потянул ручки вверх, я подхватил его и поставил на стол, на котором до этого готовил омлет для учителя.

— Ммм. Целый день ничего не жрал. Тут капелька специй есть в омлете?

— Специй? Тут днём одного повара громилы утащили, который попробовал Розовое неизменное… Мила… Мальвина в него капнула несколько капель прозрачной жидкости. Это и есть специя? — спросил я.

— Специя, специя. — карлик облизнул щёки от уха до уха невероятно длинным языком, который, казалось, не был использован на всю длину, — Только зелёным козырькам, как у меня, а тем более синим, как у тебя, её пробовать нельзя. А так хочется! Ну да ладно, посуда себя не перемоет. Приступаем.

Балонез засучил рукава, снял сначала лакированные туфли, а затем штаны и залез в большую раковину.

— Ты мне сковороды подавай, а я драить буду. Так будет удобней.

И повернул краны. Полилась вода. В разворачивающемся абсурде я, Сорвигруша, начал подавать сковороды. Карлик драил чугун стальной мочалкой, керамику и нержавейку — мягкой губкой.

— Я тут уже год или два. А может и три. Времечко тут не уловишь. Начинал, как ты, с синего козырька. Меня шпыняли как духов в армии. Получал ли я коленом в голову? Многократно! И специально, и не специально. Запомни мои чёртовы слова, Сорвигруша: чтобы дойти до последнего рецепта, придётся готовить самого себя. Аааа… Уууу.

И Балонез завыл, как крошечный пёсик, только что вылезший из живота суки.

— А маленький гномик / Сел на подоконник / В ручках — бутерброд / И жуёт, и жуёт… Смотри, Сорвигруша, видишь? — Балонез держал в крошечной ладони надутый мыльный пузырик. В пузыре отражалось крошечное лицо Балонеза, — я форменный красавчик! Аааа… Уууу.

Ладошка сжалась, пузырик лопнул. Балонез захохотал и снова облизал щёки от уха до уха длинным языком-змеёй.

— Как думаешь, я адово создание или божие, Сорвигруша? Мамашка отказалась от меня, назвав исчадьем. Папка оставил. И я жил у папки своего, пока он не умер от цирроза печени. А потом я попал в интернат. И там животные из меня сделали человека. Как же они надо мной издевались! Засовывали в трубы, били, подвешивали на вешалки, и я дрыгал ножками. Ну как тебе такая откровенность? А потом я вышел из ада и попал в новый ад. Но расскажу после.

Балонез подмигнул, слизал мыло с губки и выдул пузырик, который полетел вверх (к звёздам: а звёзды ждут в гости пузырик: лети, лети, дорогой, только не лопни).

Через три часа кухня была приведена в порядок. Шёл третий час ночи.

— Пошли, синий. Кстати, я твой наставничек. Приставили меня к тебе. Буду учить понемногу-многу. — И Балонез лихо спрыгнул со стола, я был весьма удивлён, что он не переломал ноги, — и штаны мои захвати. И туфли. А то завтра повара не поймут юмор, увидев на рабочем столе мои чистейшие туфельки. И это… если ночью услышишь шорох — не открывай глаза. Ха-хи.

Я схватил карликовые штанишки-мишки (а вот мишки — и кто ж мне запретит так сказать? Вселенная? Или может был редактор? Да пошёл он к чёрту!) и карликовые туфельки и пошлёпал за Балонезом, который семенил в белых носочках в коморку (так называли повара помещение для переодевания и отдыха).

— Мне сначала дали верхний шкаф. А когда я возмутился, получил под дых от начальства. Прямо пинком под дых. Да-с, синим козырьком я хлебнул горюшка. Но вот я стал зелёным, и шкафчик мне поменяли. Теперь табуретку на табуретку ставить не нужно и отшибать бокушки, падая. Я сломал три ребра, Сорвигруша! Поменял рёбра на бесценный опыт. Когда я стану красным козырьком, то смогу пробовать специю…

И карлик снова облизнулся. Всё это время он стоял в трусах у своего шкафчика, не решаясь его открыть. Потом поддел ногой нижнюю кромку дверцы и отворил уверенным носко-движением.

— Знай наших, Сорвигруша. А штанишки ты мои отдай! Я тебе помог. А то бы ты до утра не управился. А у Мальвины виды на тебя. Она сказала: «Иди, помоги». А я ответил: «Я рыжий что ли? Я ж брюнет-красавец!». А она: «Хочешь стать красным, поможешь. А не то хренушки тебе, а не специя». Вообще я вольно озвучил слова Мальвинушки. Вольно-вольно. Но для краски, для краски.

Вскоре я катил свой серый чемодан «Американ Туристер» по кафелю, Балонез шлёпал впереди, показывая дорогу. Тёмные узкие коридоры. Жёлто-коричневые лампы на потолках и стенах, и тишина. Не хватало маньяка с ножом, который выскочит из-за угла. Но этим маньяком мог вполне оказаться карлик с длинным языком.

— Грохочет он у тебя сильно. Смазать бы маслицем. А вообще ты бы не шумел. А то отмутузят красные козырьки. И я заодно с тобой попаду под раздачу.

Я приподнял чемодан над полом за ручку и пошёл: за спиной рюкзак, в правой руке чемодан…

Неожиданно Балонез остановился и показал маленькой ручкой, которая отбрасывала большую тень, в конец коридора, который проваливался в чёрное пятно: лампа не горела.

— Комнатка твоя — в конце. Там спал один ученик повара, пока не исчез. Теперь место свободно. На другом конце коридора, — и указующая ручка развернулась на меня, тень переметнулась и шлёпнулась на другую стену, — туалет и душ. Ходи смело, только не шуми. Тапки надень мягкие. Я бы дал тебе свои, у меня их много, но сам понимаешь, они тебе маловаты будут.

— Так а что стало с тем парнишкой, который спал в моей комнате?

— Парнишка? Да он в годах уже был. Способный пенсионер. Да чёрт его знает. Может, свалил на волю, а может, стал частью красного соуса, что подают с бараньей ногой.

— Тут как в тюрьме?

— Пока не подпишешь контракт, Сорвигруша. А пока иди спать. На сегодня с тебя достаточно впечатлений! И это… Мой совет. Раздобудь себе бутылку. Чтобы не шастать ночью в туалет. Я бы дал тебе свою… Но она маленькая… Как же хочется расхохотаться, ведь шутка гениальная, Сорвигруша. Но нельзя хохотать. Время позднее. Ты запомни шуточку, потом посмеёмся, как будет возможность. Иди, не стой. Последняя дверь — твоя твоинушка.

Я прошёл мимо с чемоданом, сделал шагов десять, оглянулся, Балонез всё ещё показывал в противоположную сторону. Я дошёл до коридора и остановился у белой двери, которая еле-еле виднелась в поролоновой дымке. Посмотрел налево — так и думал, карлика уже не было. Пропал, испарился. Делать нечего: толкнул дверь, и она мягко беззвучно отворилась. «Скрипы тут не любят», подумал я.

Как только я перешагнул порог, захотелось спать, и я почувствовал, что болят и спина, и ноги, и руки, и шея, не в силах больше держать голову. Комната без окна была небольшой. Под потолком в центре горела тусклая жёлтая ночная лампа, и выключатель я найти не смог, оставив этот вопрос на следующий день. К противоположной от двери стене была прислонена односпальная кровать, застеленная красным покрывалом. Я закрыл дверь, скинул рюкзак, лёг не раздеваясь и сразу погрузился в небытие. Снился мне жуткий сон, будто на меня напал сонный паралич, и я не мог двинуть ни рукой, ни ногой. Объятый наваждениями я слышал голос карлика: «Не открывай глаза, Сорвигруша!». И чудилось мне в сонмище наваждений, в который был погружён от макушки до пят, что лампа на потолке открывается и Балонез прыгает из дыры, обвивает шею языком-змеёй и душит, я пытаюсь глотнуть воздуха, но не могу: и тяжко мне, и страшно, и больно. Я напрягаю мышцы на шее и ослабляю удавку, глотаю воздух, поднимаю торс, вожу руками в поисках посторонних, делаю это с закрытыми глазами, чтобы не дай бог не нарушить предостережение карлика: смотреть нельзя, смотреть опасно! Смотреть нельзя! Смотреть опасно! И бухаюсь на кровать, снова засыпая.

## Глава 4. Аптекарь

Спал тяжело, ворочался, голова гудела, и я то погружался в сон, то выныривал из него, не смея открыть глаза — карлик ведь запретил. В какой-то момент я почувствовал, как мои руки и ноги хватают стальные пальцы и куда-то тащат. Похитители шипели, как гуси, пыхтели, приговаривая грязные словечки: «Тяжёлый чёрт, грязный ублюдок, проклятый выползень». Вдруг через сомкнутые веки пробился яркий свет, запястья обмотали верёвкой, и я услышал скрип колеса и почувствовал, как меня тянут наверх, выворачивая суставы и растягивая позвоночник.

— Как туша свиньи, хрю-хрю, — раздался хриплый мужской голос, и я почувствовал, как меня окатили ледяной водой, и я тут же получил под дых — таким мощным ударом, будто меня приложили таранным орудием, которым спецназ в американских боевиках вышибает двери.

— Ты глаза откроешь, кроило? Или тебя ещё разок приложить? — спросил тот же голос.

— Приложить, приложить, — услышал я со всех сторон.

— Балонез сказал не открывать глаза, — ответил я и прокусил щёку.

— Ты откроешь глаза, или я их вырежу, решать тебе… Раз… два… — хрипел незнакомец.

В правом веке кольнуло. Похоже, мучитель не шутил.

Я открыл глаза — и увидел выставленную вперёд руку с направленным на меня остриём шеф-ножа, держал её высокий старик, на правой щеке которого красовался шрам от уха до губ. На периферии стояли красные козырьки. Я висел на деревянной балке, к которой было прикреплено колесо, через него перекинули канат. Мы находились в винном погребе: на это указывали очертания винных шкафов и бочек, которые «прятались» за яркими лучами софита, направленного на меня из центра толпы.

— Приятно познакомиться, господа. Но что тут происходит? Если не затруднит, отнесите меня обратно в кровать, — предложил я.

В тот же миг Хриплый-Шрам сделал шаг назад, ловким движением убрав нож в карман кителя, а из толпы вышел широкоплечий амбал в белой рубашке с подвёрнутыми рукавами и мощно пробил в пресс. Этот удар был намного сильней первого, и хоть я успел подтянуть ноги под себя и напрячь пресс, у меня перехватило дыхание, и перед глазами поплыли жёлтые круги.

Снова выдвинулся Шрам, а Амбал ушёл за софит.

— Молчи и слушай. Новых мы не жалуем. Тут своя иерархия. И у нас есть правила, нарушать которые нельзя. Будешь высовываться — тебе конец! Пойдёшь на фарш в зразы. Понятно? — проговорил Хриплый, он же Шрам.

— По-ня-тно… Чем я… про-ви-нился, ре-бята? — попытался спросить я как можно непринуждённо, но речь сбивалась, а накативший после удара мандраж не отпускал.

Руки болели, суставы ныли, пресс горел.

— Он, видимо, не понял, — сказал Амбал.

Хриплый-Шрам кивнул. И снова вышедший на сцену громила пробил ещё один пинок рукой под дых. На этот раз в глазах поплыли фиолетовые круги, и я отключился.

Мне снилось, будто я плыву по воздуху под скрип колеса с разбитым подшипником.

— Просыпайся, Сорвигруша!

Я открыл глаза. Я лежал на боку на каменном полу. Рядом стоял Балонез и пытался развязать маленькими пальчиками перетянутый узел. Живот дико ныл — похоже, Амбал отбил мне кишки и печень.

— Ты знаешь, что такое петля висельника? В следующий раз узнаешь, если будешь дерзить шефам!

— Да что я сделал… — прохрипел я и с ужасом услышал, что голос почти пропал.

— Побили — значит, за дело. Тут свои порядки. Ты думаешь, меня лаской встретили? Ох… за одну ногу держали и крутили, потом отпустили! Карликам тут не место. Но я не просто карлик! Я — железный рыцарь во Христе и иду дорогой трудной к цели своей и не убоюсь я Дьявола…

— Ты, может, ножик найдёшь? — перебил я, видя, как он мучается с узлом.

— Надо тренировать пальцы. Они должны быть сильными, сильнее, чем у многих. Вот будет свободное время — гвозди с тобой будем выдирать из досок. Это практикум такой. Я, между прочим, отжимаюсь на одном пальце, стоя вверх ногами. Никто так не может, а я могу! Правда, ноги к стенке прислоняю, чтобы не упасть. Вот научишься отжиматься хотя бы на трёх пальцах одной руки — тогда и будешь тут порядки наводить. А пока помалкивай.

— Да какие порядки? Я вообще никого не трогал… Все команды выполнял.

Балонез, наконец, развязал узел. Я попытался встать, но свалился и встал на четвереньки.

— Чемоданы не фиг было разбрасывать. Архимадрид споткнулся и шлёпнулся, а другие красные козырьки смеялись. А это унижение…

— Архимадрид? Это который бил меня или который хрипел и указывал, со шрамом который, высокий старикашка?

— Ты б прикусил язык свой длинный, — карлик облизал свои щёки от уха до уха, демонстрируя действительно длинный язык, — Запомни — Архимадрид. Только так его и называй. А то тебя кверху ногами подвесят. Знаешь, что если двадцать минут так провисеть — дурачком станешь? Впрочем, ты уже дурачок… Пошли, провожу до твоей койки. А то тут катакомбы. Заблудиться — раз плюнуть. Тут потерялись повара, которых до сих пор ищут… Шучу. Никто их не ищет. Тут всем на всех плевать.

Я снова попытался встать — не смог.

— Я пойду на четвереньках, Балонез… Не поднимусь. Сил нет. Мне кишки перебили.

— Тише, тише, молчи. До свадьбы заживёт. Али я не повар? Дам тебе отвар — к обеду отпустит. Не забывай, что ты на высокой кухне. Выше только… звёзды? Да какие там звёзды — мы выше звёзд. Душа безмерна, а мы души щекочем… Значит, мы выше звёзд. Бесконечность не предел, Сорвигруша, и-го-го!

Карлик вскочил мне на спину и ухватил за уши.

— Поехали, коняшка! — он дёрнул за правое ухо и направил меня направо.

Я полз по коридорам, подкрашенным тусклым жёлто-грязным светом, и думал, что если Ад на земле существует, то именно здесь — в ресторане «Небо на языке».

Полз я долго. Останавливался, отдыхал — и снова полз. Карлик был лёгким, но направлял уверенно: его стальные пальцы могли и гвозди доставать без гвоздодёра, и шурупы закручивать без шуруповёрта. Сколько прошло времени, не знаю. Всё вокруг стало похоже на бред: кирпичные провалившиеся в бездну коридоры затягивали меня с каждым шажком-ползком, и мне начали мерещиться дьявольские существа. Если бы в ту минуту сам Дьявол предложил обменять душу на облегчение — я бы подписал контракт не задумываясь.

В какой-то момент, затуманенный наваждениями и страданием, я притащил свою измождённую тушку к двери комнаты. Она была открыта, и жёлтая лампа под потолком подсвечивала сумасшедшую обитель без окна.

Когда я проползал дверной проём, Балонез ухватился за косяки, вытянул руки — я прошёл внутрь, а он приземлился на носочки бесшумно, как привидение. Я обернулся, но карлика уже не было. Испарился. Опять.

Кое-как взобрался на койку и прокричал:

— Доктора! Погибаю!

В ту же минуту дверь бесшумно затворилась, раздался мягкий щелчок. Я повернул голову — перед закрытой дверью стоял Балонез с серебряным кубком в руках.

— Идиотина, я же говорил: шум тут не любят!

Карлик протопал ко мне и поднёс кубок к губам.

— Пей давай. И забудь про скорую, полицию, прокуратуру и санэпидемстанцию. Кто сюда попал — в реальность возвращается только в виде фарша. Тут жалость погибла.

Я сделал несколько глотков терпкого, пряного напитка — и тут же отключился.

Когда открыл глаза, в шаге от меня стояла Мила и держала вешалку с костюмом. На ней были красные туфли на среднем каблуке, светлые колготы, юбка сильно выше колен, белая кофта и красная курточка, усеянная белыми кристаллами. Светлые волосы были собраны сзади в пучок.

— На часах одиннадцать. Ночи. Ты проспал. У тебя пять минут, чтобы встать и переодеться. — И в меня полетел синий костюм-тройка со светлой рубашкой в полоску. — Туфли под кроватью.

Я встал, с удивлением почувствовав, что ничего не болит. Облизнул пересохшие губы — пряное послевкусие всё ещё держалось во рту.

— А где Балонез? Он мне… — я хотел рассказать про отвар, но осёкся. Не знал, можно ли посвящать Милу-Мальвину в наши с карликом секреты.

— До Балонеза мне дела нет, Сорвигруша. А вот если ты не поторопишься — до тебя тоже. Ну? Я жду!

Мила скрестила руки и уставилась. Я быстро скинул китель, рубашку, штаны, трусы, носки — переоделся в чистое бельё и надел костюм. Он сидел идеально. Галстук был уже завязан полувиндзором — оставалось накинуть на шею и затянуть петлю. Делая это, я вспомнил слова Балонеза про петлю висельника.

— Быстрее давай! — крикнула Мила, когда я натягивал туфли.

В стрессе шнурки не слушались: пальцы путались, петли не выходили, я умудрился завязать двойной узел и бешено пытался его развязать.

— Догонишь! — бросила недовольная Мила, и я услышал удаляющийся цокот её каблуков.

Наконец, шнурки были завязаны, и я сорвался с пробуксовкой за Мальвиной (да, Балонез запретил так её называть, но думать он же не запретил, главное, не перепутать и не сорваться однажды). Выбежал в коридор, повернул за угол и увидел её голую ногу, исчезающую в следующем повороте.

Я бежал и бежал, но с каждым поворотом быстрокрылая Мила пропадала. Уж не мираж ли? Не сон?

В конце коридора открылась дверь, и яркий свет пробил темноту. Я понёсся ещё быстрее и успел проскользнуть в закрывающуюся дверь. Мы оказались на улице. Перед нами стоял чёрный минивэн Мерседес. Моросил дождь, дворники делали «трук, трук». Боковая дверь отъехала в сторону — Мила нырнула в золотисто-жёлтое нутро, и я прыгнул следом. Машина тронулась. Водительское кресло было снова пустым.

Мерседес набирал скорость и резко тормозил, снова разгонялся, снова тормозил. Мы ехали по падающим в лобовое стекло улицам Москвы. Повороты, повороты! Огни, огни: жёлтые, красные, синие, белые… Потом вырвались на шоссе и помчались как проклятые.

— Мы едем в подпольное Эльдорадо для поваров. Товары там запрещённые — в магазине не купишь. Ты проспал, и Учитель приказал отправить тебя туда. Слушай внимательно. Повторять не буду. Через десять минут будем на месте. Под твоим сиденьем — сумка с ноутбуком. Он включён. На рабочем столе — программа с доступом к криптокошельку. Ты дойдёшь с этим ноутбуком, не оборачиваясь, прямо до амбара с надписью «Слёзы феникса». На кликуш не реагируй. Будут дёргать за рукава — бей сильно. В кармане сумки — телефон, в нём вбит единственный номер. Тебе нужна склянка с прозрачной жидкостью — «Зимний дракон». Проверишь товар прибором, который там же, где телефон: поднесёшь к раскрытой склянке, нажмёшь кнопку. Загорится зелёным — товар настоящий. Красным — подделка. Отзвонишься — я переведу крипту. Потом отдашь ноут продавцу. Он проверит, кивнёт — забирай товар, оставляй ноут и дёргай оттуда не оборачиваясь.

Дождь усилился, дворники затруктуктукали чаще, машина свернула с шоссе на грунтовую дорогу к лесу, темневшему впереди.

Мерседес катил, как катерок. Минут через пять мы подъехали к огромным чёрным стальным воротам. Они начали разъезжаться в стороны. Одновременно открылась боковая дверь нашего авто.

На воротах был начертан пиратский череп, только под ним вместо костей перекрещены нож и вилка.

— Сумка! — крикнула Мила и, когда я схватил ноутбук, вытолкнула меня наружу. Крупный косой дождь бил по лицу ледяными иглами. Ворота быстро закрывались. Я рванул наперерез и успел юркнуть в щель.

Я пошёл по широкой лесной дороге, оформленной жёлтыми тусклыми лампами на низких столбиках. Впереди алело, и казалось, что это путь в преисподнюю. Меж деревьев начали появляться избушки с красными огнями и вывесками: «У Кровавого Шефа», «Дрожжи Судного Дня», «Три Слепых Кондитера», «Цех зачарованных ножей» и прочие.

Я старался не задерживать взгляд. Шёл быстрее, почти бежал.

Вдруг мне наперерез выскочил мальчишка, схватил сумку за лямку и потянул. Я толкнул его — он повалился и завизжал, как поросёнок. Слева мелькнуло движение: двое в чёрном бежали к нам. Я сорвался с места и понёсся вперёд. В конце улицы увидел амбар с вывеской «Слёзы Феникса». Толкнул дверь плечом и оказался внутри.

В центре стоял большой деревянный стол. На нём — склянка. За столом сидело существо в маске ворона. Сквозь прорези пробивались яркие жёлтые глаза. По обе стороны стояли амбалы в чёрных костюмах с узкими галстуками, автоматы Калашникова висели на ремнях через плечо.

— Ты долго, дружочек! Как звать?

— Сорвигруша! — бросил я.

— Как долго в ресторане?

— Два денёчка. Два долгих денёчка, — зло ответил я, подходя к столу.

Маска поднялась. Ворон оказался высоким, худым мужчиной, выше Учителя, в тёмно-синем плаще с тёмно-красным подбоем, в чёрном вельветовом костюме, чёрной рубашке и с алым галстуком на длинной шее. Он вытянул руку в чёрной перчатке, указывая на склянку. .

— «Зимний дракон»! — звонко произнёс он. — Сто миллионов долларей!

— Мне сказали проверить. Потом отзвониться, — я сдерживал дрожь.

Ворон скрестил руки.

— Так проверяй. Время уходит.

Я положил сумку на стол, открыл карман, достал телефон и небольшой прибор — как ТВ-пульт с красной кнопкой. Положил рядом. Взял склянку — она была размером с гранёный стакан, запечатанная резиновой пробкой. Пальцы дрожали.

— Да что ты творишь! Разобьёшь! — крикнул Ворон, перегнулся, ловко выхватил склянку, резким движением открыл, поставил, положил пробку рядом. — Ну! Живей!

Я поднёс прибор. Щёлк. Зелёный свет.

Я выдохнул, набрал номер.

— Всё в порядке? — голос Милы.

— Да, пульт показал зелёный…

— Ок, крипту перевела. Открой ноут и отдай. Забирай склянку и рви когти оттуда. Удачи. Она тебе понадобится.

Мандраж стал неконтролируемым.

— Дрожишь, как собачка, Сорвигруша! — насмешливо сказал Ворон.

Я достал из сумки ноутбук, раскрыл, развернул к нему. Ворон наклонился, поводил пальцем в перчатке по тачпаду, кивнул и повернулся в пол-оборота, вперив в меня тяжёлый жёлтый глаз.

— Так вот кого нашёл старый чёрт Языков, — произнёс он тихо, почти ласково.

И резко сорвал маску. Его лицо… будто приложили к сковороде, раскалённой добела: неровная потёкшая кожа, красные рубленые шрамы и звериные глаза, которые светились, как жёлтый фосфор.

— Передай этому старому чёрту… — он наклонил голову набок, как птица, — что рецепт тринадцатого ему не достанется. Впрочем… передашь, если увидитесь в аду.

Ворон вытащил ковбойский серебряный пистолет с длинным дулом.

Вместо того, чтобы отпрянуть, я подался вперёд, нагло схватил пробку и заткнул ей склянку, тут же подхватил в правую руку склянку, а левой захлопнул ноутбук и зажал его в ладони. В следующий миг амбалы как по команде направила на меня дула автоматов и открыли огонь, и Ворон в исступлении закричал:

— «Зимний дракон», идиоты!

Я почувствовал удары пуль в живот и грудь — будто сильно бьют под дых, но не так больно, как в подвале…

Дождь ободрал лицо, и я понёсся по улице, получая пули в спину. Неестественно быстро добежал до ворот. Те и не думали открываться. За десять метров до них я прыгнул, как чёрная пантера, перемахнул разом и приземлился рядом с открытой дверью Мерседеса. Влетел внутрь.

— Газ! — заорал я, и машина сорвалась.

Минивэн нёсся, и волны дороги под ним били по дну. Я сжимал ноут в одной руке и склянку в другой. Мы выехали на шоссе, разогнались так, что я думал — разобьёмся. Авто играло в шашки с машинами, болтало меня и Милу то вправо, то влево. Затем выехали на Третье транспортное кольцо и вдруг поехали по правилам.

— Хвоста нет… Кто там был? — спросила Мила.

Я выдохнул, дрожа от адреналина:

— Какой-то мужик в маске ворона… лицо всё в шрамах, как потёкшее… И он сказал, что тринадцатого Учителю не видать. Проклятый, хотел отправить меня в Ад.

Мила побледнела.

— Аптекарь… — прошептала она. — Старый враг Учителя…

— В меня стреляли из автоматов! В меня стреляли, — повторил я, посмотрел на живот. На костюме — дырки от пуль. Я рванул рубашку — на коже лишь красные пятна, как от укусов овода.

Мила похлоп