# Музыка тишины

Вика Зеркальная

Тишина была её проклятием. Стала оружием.

Алёна слышала слишком много – боль, страх, ложь в сердцах людей. Её дар эмпатии был проклятием, пока однажды осенней ночью на самарской набережной к ней не шагнул раненый эльф из умирающего мира.

Теперь её «проклятие» – единственная нить, связывающая две реальности. Чтобы спасти мир магии, ей придётся не сражаться, а услышать его истинную «музыку тишины» – и найти гармонию между пеплом Элириона и огнями Самары.

Пролог. Тень на набережной

Холодный октябрьский ветер с Волги гнал по набережной опавшие листья. Алёна, закутавшись в плащ, шла вдоль воды, пытаясь заглушить навязчивую мигрень – эхо от слишком большого скопления людей на работе. В ушах стоял гул чужих переживаний: тревога бухгалтера Марии Ивановны, восторг школьников на экскурсии, тихая грузсть сторожа.

Она свернула в сторону Жигулевских ворот, в свое любимое "тихое" место, где старый маяк молчал, устав светить. Здесь, среди скрипа голых веток и шороха воды, ей всегда становилось легче. Но сегодня что-то было не так. Воздух вибрировал, словно натянутая струна. Алёна почувствовала незнакомую, острую эмоцию – не человеческую, а… иную. Смесь отчаяния, решимости и щемящей, невыразимой тоски по дому.

Она остановилась, прижала ладони к вискам. И в этот момент из теней, отбрасываемых маяком, шагнул он.

Поначалу Алёне показалось, что это галлюцинация, порождение ее перегруженной психики. Высокий, невероятно красивый мужчина в одеждах, которые виделись лишь в исторических фильмах про эльфов. Его сиреневые глаза горели лихорадочным блеском. Он был ранен – темное пятно расползалось на его серебристой тунике.

– Помоги, – его голос был похож на шелест листьев и звон хрусталя. Он говорил на незнакомом языке, но Алёна поняла его. Она поняла не слова, а саму суть просьбы, вложенную прямо в ее сознание.

Он шагнул к ней, пошатнулся. Инстинктивно, забыв о страхе, Алёна подхватила его. В тот миг, когда ее кожа коснулась его руки, ее мир взорвался.

Чужие эмоции, которые она слышала всю жизнь как отдаленный шум, сменились оглушительной симфонией. Она увидела рассыпающиеся в прах серебряные города, услышала плач умирающего леса, почувствовала тяжесть короны и груз надежд целого народа. И сквозь эту боль, яснее всего, она ощутила его личную битву – борьбу с надвигающейся тьмой, в которой он уже почти проиграл.

Она отшатнулась, задыхаясь. Каэлан смотрел на нее с изумлением, в котором читался тот же ужас узнавания.

– Ты… чувствуешь, – прошептал он, и это был не вопрос, а констатация факта.

Алёна кивнула, не в силах вымолвить слово. Ее "проклятие" вдруг обрело смысл. Оно было не случайностью, а ключом. Ключом к нему. К его миру.

– Охотники Тьмы… они здесь, – выдохнул Каэлан, его взгляд обратился к сгущающимся теням в конце аллеи. Тени двигались, сливаясь в нечто бесформенное и враждебное. – Им нужна я… и теперь они почуяли тебя. Ты – моя Анкоровная Нить. Тот, кто может удержать мой дух от распада при переходе между мирами. Тот, кто чувствует саму ткань реальности.

У Алёны не было выбора. Взяв его за руку, она потянула его за собой, в лабиринт знакомых ей до боли улиц старой Самары. Бегство по родному городу превратилось в бегство по неизвестному миру. Ее способность, которую она так ненавидела, теперь вела ее сквозь тьму, указывая путь к "тихим" местам, где пелена между мирами была тоньше.

Они бежали, и Алёна понимала: ее старая жизнь, жизнь тихой реставраторши из Самары, закончилась в тот миг, когда тень с сиреневыми глазами шагнула к ней навстречу. Впереди была магия, война миров и чувство, которое возникло мгновенно, как вспышка, – чувство, что его боль стала ее болью, а его судьба – ее судьбой.

И где-то впереди, в сердце умирающего Элириона, ждала разгадка того, почему сердце девушки с Волжских берегов оказалось единственным, что способно спасти целую вселенную.

## Глава 1. Убежище в мире пластиковых окон

Они ворвались в ее подъезд, сбивая с ног ведро с тряпкой и вызывая недовольный лай собаки за дверью соседа. Алёна, дрожащими руками вставляя ключ в замочную скважину, чувствовала спиной его тяжелое, прерывистое дыхание. Эхо погони – те самые «Охотники Тьмы» – все еще висело в воздухе, холодное и липкое, как нефтяная пленка на воде.

– Быстрее, – прошептал Каэлан, прислонившись лбом к холодной стене. Его рана, казалось, не просто кровоточила – она пожирала его изнутри, излучая волны изнуряющей слабости, которые бились о психические щиты Алёны, как волны о скалу.

Наконец дверь поддалась. Они ввалились в маленькую прихожую. Алёна захлопнула дверь, повернула все замки и, прислонившись к ней спиной, попыталась отдышаться. Ее взгляд скользил по знакомым вещам: вешалка с плащами, корзина для зонтов, постер с «Девочкой на шаре» – и останавливался на нем. Лорд из другого мира стоял посреди ее квартиры в панельной многоэтажке, и этот контраст был настолько абсурден, что у нее закружилась голова.

Каэлан осматривался с видом первооткрывателя, изучающего древние руины. Его сиреневые глаза задержались на мерцающем экране телевизора, на электрическом чайнике, на кошке Мусе, лениво потягивавшейся на подоконнике.

– Твой дом… он полон спящих духов, – тихо произнес он, указывая на розетку. – Они спят в этих каменных гнездах, но их сила велика.

– Это не духи, Каэлан, это электричество, – устало провела рукой по лицу Алёна. – Садись. Покажи рану.

Он повиновался, опускаясь на диван с такой грацией, будто это был не старый Икеевский «Клиппар», а трон из слоновой кости. Алёна принесла аптечку, таз с водой и начала осторожно разрезать ножницами ткань его туники. Под ней оказалась глубокая рваная рана, но кровь была не красной, а темно-серебристой, и от нее исходил едва уловимый запах озона и увядших роз.

– Что это? – спросила она, смачивая вату перекисью.

– Коготь Тенелова. Их яд питается светом души, – его голос был ровным, но Алёна почувствовала, как по ее собственным нервам пробежала ледяная игла страха. Его страх.

Она закрыла глаза, пытаясь отгородиться от этого. Но чем сильнее она пыталась оттолкнуть его чувства, тем ярче они становились. Она ощущала его боль как жгучую пустоту в собственной груди, его усталость – как свинцовую тяжесть в костях.

– Перестань, – хрипло сказал Каэлан.


– Что?


– Перестань пытаться блокировать это. Ты только тратишь силы. Анкоровная Нить… она работает в обе стороны. Ты чувствуешь меня, чтобы удерживать здесь, а я… я чувствую тебя, чтобы черпать силу этой реальности. Твою силу.

Алёна посмотрела на него, и впервые за многие годы ее собственная особенность не казалась ей проклятием. Она была инструментом. Мостом.

Она отложила вату. Вместо этого она осторожно прикоснулась пальцами к краю раны. Каэлан вздрогнул, но не отдернул руку. Алёна закрыла глаза и перестала бороться. Она позволила потоку его ощущений хлынуть через нее – боль, страх, тоска, но также и невероятная воля, упрямство, пламенная решимость спасти свой дом.

И тогда она почувствовала нечто новое. Глубоко внутри себя, в том самом месте, откуда всегда исходила ее эмпатия, она нашла не просто проводник для чужих эмоций, а источник. Маленькое, теплое солнце. Она мысленно направила его свет на его рану, представляя, как тепло заполняет поврежденную плоть, вытесняя ядовитый холод.

Под ее пальцами плоть будто зашевелилась. Она не открывала глаз, боясь разрушить хрупкий контакт. Она дышала в такт его дыханию, их сердца бились в унисон. Золотистые искры, которые она всегда видела лишь на эмоциональном пике, теперь танцевали у нее под веками, превращаясь в сияние, которое окутало ее руку и его плечо.

Когда она наконец открыла глаза, то ахнула. Рана не исчезла полностью, но края ее свелись, серебристый отлив исчез, уступив место нормальной, живой красноте. Остался лишь шрам, похожий на след от молнии.

Каэлан смотрел на нее с благоговейным ужасом.


– Ты… не просто Нить. Ты Целительница Душ. В легендах моего народа о таких говорили, но я не верил…

Внезапно его лицо исказилось гримасой боли. Он схватился за голову.


– Они близко. Чувствую их вибрацию. Они ищут брешь. Им нужен я… и теперь нужна ты.

Он встал, его усталость будто испарилась, сменившись боевой готовностью.


– Мы не можем оставаться здесь. Они найдут это место, и твой мир… твой хрупкий мир из бетона и спящих духов не переживет их вторжения.

Алёна посмотрела в окно. За ним была ее Самара. Огни Жигулевского пивзавода, огни набережной, знакомый силуэт Ладьи. Ее тихая, упорядоченная жизнь. Ее крепость-музей.

– Куда мы пойдем? – спросила она, и голос ее звучал тверже, чем она ожидала.

Каэлан подошел к окну и указал в сторону темного массива парка имени Гагарина, что поднимался в гору.


– Туда. В твоем городе есть места, где наша реальность тонка. Там, где растут древние деревья и течет неиспорченная вода. Я чувствую одно такое место. Портал в Элирион почти угас, но… я могу разжечь его снова, если ты поможешь мне. Если ты отдашь мне часть своего света.

Он повернулся к ней. Его сиреневые глаза в свете уличного фонаря горели нечеловеческим огнем.


– Решай сейчас, Алёна Фомина. Остаться в своем безопасном, понятном мире и обречь мой на гибель… или пойти со мной в неизвестность и стать легендой, о которой в твоем мире даже не догадываются.

За окном, внизу, пронеслась полицейская машина с включенной сиреной. Алёна вздрогнула. Это был звук ее реальности. Звук, который она всегда инстинктивно избегала. А теперь ей предлагали войти в самую гущу шторма.

Она посмотрела на свои руки – руки реставратора, способные возвращать к жизни старое. А теперь – исцеляющие магические раны. Она посмотрела на него – на принца из сказки, чья судьба стала ее болью.

– Я уже сделала выбор, – тихо сказала она. – Когда не убежала от тебя на набережной.

Она подошла к шкафу, достала старый рюкзак и начала быстро складывать в него самое необходимое. Воду, еду, складной нож, аптечку. А потом подошла к книжной полке и сняла с нее маленькую, потрепанную иконку Казанской Божьей Матери – память о бабушке. Она сжала ее в ладони.

– Что это? – спросил Каэлан.


– Моя «спящая духовая батарейка», – горько улыбнулась она. – На всякий случай.

Они вышли из квартиры, оставив за спиной тепло и уют, и шагнули в холодную октябрьскую ночь, навстречу парку, древним камням и вратам в умирающий мир. Алёна не оглядывалась. Она чувствовала его шаг рядом, слышала в своем сердце отголоски его мыслей, и этот ритм был теперь ее ритмом. Ее путь лежал из Самары в Элирион. Из реальности – в сказку. Из одиночества – в сердце бури.

## Глава 2. Жизнь в режиме тишины

Самара для Алены Фоминой не была просто точкой на карте. Это был сложный, многослойный организм, каждый уголок которого обладал своей собственной «звуковой окраской».

Ее карта города была картой ее психического состояния:

Набережная Волги зимой: Ее святилище. Замерзшая река, укутанная в снежное безмолвие, была идеальным звуковым вакуумом. Здесь, особенно в будний день, можно было поймать редкие моменты почти полной тишины. Она приходила сюда, садилась на лавочку напротив Жигулевских ворот, смотрела, как солнце играет на ледяных торосах, и просто… дышала. Это была ее главная радость – чувствовать себя просто собой, а не сосудом для чужих эмоций.

Работа в художественном музее: Не просто работа, а стратегическое отступление. Старинные картины, особенно пейзажи и натюрморты, несли в себе лишь слабые, приглушенные эхо эмоций давно умерших людей – легкую меланхолию, творческое удовлетворение. Запах скипидара, лака и старого дерева был для нее успокаивающим благовонием. Самым большим стрессом были дни массовых посещений, когда волны возбужденных школьников или туристических групп буквально оглушали ее. Она научилась уходить вглубь фондов, делать вид, что занимается каталогизацией.

Маршрут домой с работы: Настоящая полоса препятствий. Она знала все тихие дворики между улицами Куйбышева и Льва Толстого, где можно было спрятаться от грохота машин и людского потока. Она избегала взглядов в метро, уткнувшись в книгу, но не читая, а просто создавая себе мысленный барьер.

Ее квартира: Ее бункер. Маленькая «хрущевка» с видом на тихий, непарадный двор. Здесь царил строгий порядок. Ничего лишнего. Простые вещи, которые не несли в себе сильных эмоциональных следов. Ее главная роскошь – это тишина. И кошка Муся, чьи кошачьи эмоции были простыми, ясными и уютными: «хочу есть», «хочу спать», «гладь меня». Это был единственный живой контакт, который она позволяла себе без страха.

Ее радости были тихими и одинокими:

Магия восстановления. В реставрации она находила глубочайшее удовлетворение. Вернуть кусочек краски, стереть след времени, раскрыть первоначальный замысел художника – это была медитация. Это была власть. Власть над хаосом и разрушением, которой ей так не хватало в собственном внутреннем мире.

Чтение старых дневников и писем. Иногда в музей поступали личные архивы. Читать их было безопасно – эмоции их авторов были законсервированы в словах, как бабочки в янтаре. Они не давили на нее, а лишь тихо рассказывали свои истории.

Вкус горячего чая с иван-чаем, заваренного в старой глиняной кружке бабушки. Эта кружка была одним из немногих предметов, несущих в себе чистое, доброе эхо – запах печенья, звук бабушкиного голоса, чувство абсолютной защищенности.

Рассвет над Волгой. Иногда она приходила на набережную на рассвете, когда город только просыпался. Первые лучи солнца, касающиеся воды, были подобны исцеляющему прикосновению. В эти моменты она чувствовала, что все может быть хорошо.

Ее заботы и боли были ее постоянными спутниками:

Постоянный фоновый шум. Самое изматывающее. Она сравнивала это с жизнью в квартире, где из всех соседей одновременно играет разная музыка. Головные боли к вечеру стали нормой.

Невозможность настоящей близости. Свидания были для нее пыткой. Первые же поцелуи обрушивали на нее водопад чужих желаний, страхов, надежд и разочарований. Она инстинктивно отталкивала людей, заработав репутацию «странной» и «неэмоциональной». Ее одиночество было не выбором, но необходимостью.

Чувство собственной ущербности. Она считала себя сломанной. Не такой, как все. В мире, где ценились яркие эмоции и активная социальная жизнь, ее потребность в тишине выглядела болезнью.

Страх сойти с ума. В подростковом возрасте она прошла через серию врачей, которые ставили ей то «вегето-сосудистую дистонию», то «тревожное расстройство». Таблетки не помогали. Она научилась молчать, боясь, что ее действительно упекут в психушку, если она расскажет, что «слышит», как грустит бухгалтер Мария Ивановна о несбывшихся мечтах.

Ее жизнь была тщательно выстроенной системой обороны. Работа-дом-набережная. Никаких неожиданностей. Никаких бурь. Она как будто реставрировала саму себя, склеивая по кусочкам свою психику в конце каждого дня, чтобы к утру снова быть готовой выйти в шумный, давящий мир.

Она и представить себе не могла, что все ее «проклятие» – это не болезнь, а дар. Не слабость, а сила. И что однажды осенней ночью на пустынной набережной появится раненый принц из мира, где ее дар – последняя надежда. И чтобы обрести себя, ей придется разрушить до основания всю свою тихую, безопасную, одинокую Самару.

## Глава 3. Врата из коры и света

Парк имени Гагарина ночью был другим измерением даже в рамках привычной Самары. Фонари остались позади, и их свет едва пробивался сквозь густые кроны вековых дубов и сосен. Воздух, обычно наполненный смесью дорожной пыли и запахов из ближайших кафе, здесь был холодным, чистым и звонким, словно его пилили пилой.

Алёна шла за Каэланом, цепляясь за свитер колючими ветками кустарника. Она вела его своим «эмпатическим компасом», чувствуя, как в некоторых местах воздух становился «густым», а в других – «разряженным», будто ткань реальности истончалась.

– Здесь, – она остановилась на небольшой поляне, окруженной тремя старыми дубами, сросшимися у основания. Место казалось абсолютно обычным, но для ее внутреннего чувства оно гудело, как высоковольтная линия. – Здесь… самый сильный поток.

Каэлан кивнул, его лицо в лунном свете было бледным и сосредоточенным.


– Древесные Стражи. Они держат врата. Но сила их иссякла. – Он положил ладонь на шершавую кору самого большого дуба. – Мне нужна твоя помощь, Алёна. Я буду говорить слова пробуждения, но у меня нет силы, чтобы разжечь искру. Ты должна… поделиться своим светом. Не страхом, не болью. Тем, что прячешь глубоко внутри. Своей тишиной. Своей любовью к своему миру.

Алёна сглотнула комок в горле. Ее тишина была ее сокровищем. Отдать ее? Это было все равно что отдать часть своей души.

Но она посмотрела на Каэлана, на его сиреневые глаза, полные решимости и надежды, которую он доверил только ей. Она почувствовала эхо его отчаяния – того самого, что привело его к ней на набережную.

Она закрыла глаза. Отбросила страх за свою квартиру, за кошку, за привычную жизнь. Вспомнила тишину заснеженной Волги. Тепло бабушкиной кружки в руках. Удовлетворение от того, как на ее глазах на холсте проступал утраченный мазок кисти мастера. Ту самую чистую, тихую радость, которую она ни с кем не делилась.

Она нашла внутри себя то самое маленькое солнце и мысленно протянула его к нему, к дубу, к этому месту.

– Теперь, – прошептал Каэлан.

Его голос зазвучал на странном, певучем языке. Слова были похожи на шелест листьев, на журчание ручья, на скрип старых ветвей. Алёна не понимала смысла, но чувствовала его – это была просьба, молитва, приказ.

И случилось чудо. Из-под ее ладони, лежавшей на коре рядом с его рукой, пошло мягкое, золотистое сияние. Оно расползалось по древесным жилам, как жидкое солнце. Кора под их ладонями стала теплой и пульсирующей. Воздух на поляне загудел сильнее, зарядился озоном, закружилась пыль, подхваченная внезапным вихрем.

Три дуба засветились изнутри. Пространство между ними помутнело, затем стало прозрачным, как вода, и сквозь него Алёна увидела не звездное небо Самары, а свинцовые тучи над обугленными, причудливыми вершинами.

– Идем! – крикнул Каэлан, хватая ее за руку.

Он шагнул в эту мерцающую пелену. Алёна, на секунду заколебавшись, последовала за ним. Мир перевернулся. Ее затошнило от головокружительного падения, в ушах зазвенело, а потом…

Тишина.

Но это была не та благословенная тишина Волги. Это была тишина смерти. Глухая, давящая, безжизненная.

Они стояли на краю обрыва. Под ними расстилался пейзаж, от которого у Алёны перехватило дыхание. Это был Элирион. Но это не был цветущий мир из сказок.

Небо было затянуто пепельной дымкой, сквозь которую пробивался тусклый, болезненный свет. Воздух был холодным и влажным, пах гарью и гниющими листьями. Равнину внизу пересекали русла высохших рек. Леса стояли серые, безлистные, их ветви скрючены, как кости великана. Вдалеке виднелись руины города с острыми, изящными башнями, ныне полуразрушенными. Все было окрашено в оттенки серого, бурого и угасшего серебра.

– Добро пожаловать в Дом Серебряных Ветров, – голос Каэлана был полон горькой иронии. – Вернее, в то, что от него осталось.

Алёна почувствовала это физически. Волну тоски, отчаяния и боли, в тысячи раз более мощную, чем все, что она испытывала в Самаре. Это был не просто шум отдельных людей. Это был стон самой земли. Умирающий мир. Она схватилась за голову, заходясь от сухого, надрывного кашля.

Каэлан тут же был рядом, его рука легла ей на плечо. И снова, через этот контакт, пошел поток – но на этот раз это была не его боль, а его сила. Упрямая, несгибаемая воля, как стальной стержень, который держал его на ногах.

– Дыши, – сказал он тихо. – Через меня. Не подпускай его к себе. Ты – свет этого мира теперь. Не дай тьме его погасить.

Она выпрямилась, с трудом переводя дыхание. Ее золотистые искры погасли в глазах, уступив место шоку и жалости.

– Что… что случилось?

– Исказитель, – ответил Каэлан, его взгляд устремился к горизонту, где клубилась особенно темная туча. – Сущность из мира за гранью реальности. Он не разрушает, он… вытягивает. Жизнь, цвет, эмоции, магию. Он питается красотой и оставляет после себя прах. Мы сражались. Мы проигрывали. Легенды говорили об Анкоровной Нити – существе из не затронутого им мира, чья душа может стать якорем и щитом, чтобы мы смогли нанести ответный удар.

Внезапно с горной тропы донесся звук рога – не металлический, а словно вырезанный изо льда. Каэлан насторожился.

– Это стражники моего отца. Они почуяли всплеск энергии от портала. – Он посмотрел на Алёну с внезапной тревогой. – Они не знают о тебе. Они не поймут. Для них ты… чужая. Возможно, даже шпионка.

– Что будем делать?


– Бежать. Добраться до Сердца Леса – последнего незапятнанного места. Там нас ждет… тот, кто мне верит.

Он снова взял ее за руку, и его прикосновение было уже не просто физическим контактом. Это был спасательный круг, единственная связь с реальностью в этом гибнущем мире.

Они покинули утес, скрывшись в тенях серого леса. Алёна шла, оглядываясь на унылые пейзажи. Ее Самара с ее пластиковыми окнами, шумными магистралями и проблемами казалась теперь не серой тюрьмой, а утраченным раем. Но оглядываться было нельзя.

Она сжала в кармане иконку. Ее «спящая духовая батарейка». Теперь она понимала – эта вера, эта память о доме, были ее главным оружием. В мире, где все умирало, ее способность чувствовать и любить, которую она считала проклятием, оказалась единственной надеждой на воскрешение.

И где-то впереди, во тьме, их уже искали. И друзья, и враги. А над всем этим витал незримый ужас – Исказитель, для которого появление новой, чистой души было желанной добычей.

## Глава 3. Тени Серого Леса

Серый Лес полностью оправдывал свое название. Воздух был насыщен влажной пылью, которая оседала на одежду и кожу. Деревья стояли как каменные изваяния, их кора потрескалась и облезла, обнажая мертвую, почерневшую древесину. Под ногами хрустел не снег и не листва, а нечто похожее на стеклянную крошку. Тишина была абсолютной – ни пения птиц, ни стрекотания насекомых, ни шелеста ветра. Только их собственное дыхание и скрип пепла под ботинками Алёны.

Она шла, прижимаясь к Каэлану, ее эмпатия была подобна радару, сканирующему мертвое пространство. Но сквозь общую пустоту она начала улавливать отдельные, острые всплески.

– Здесь… что-то есть, – прошептала она, хватая Каэлана за рукав. – Не люди. Что-то… голодное.

Он кивнул, беззвучно обнажая свой изящный клинок.


– Поглотители. Падальщики Исказителя. Они пожирают остатки магии, как стервятники.

Из-за обугленного ствола выползло существо. Оно было размером с крупную собаку, но на этом его сходство с живым творением заканчивалось. Его тело состояло из сплавленных между собой корней, камней и чего-то, напоминающего черное стекло. Вместо глаз – две впадины, источающие тусклое, фиолетовое свечение. Оно двигалось рывками, с противным щелкающим звуком.

Алёна почувствовала его – не эмоцию, а чистую, нерассуждающую прожорливость. Пустоту, желающую заполниться.

– Не двигайся, – приказал Каэлан, становясь между ней и тварью.

Но Поглотитель был не один. Из тени появилось еще трое. Они медленно начали окружать их, их щелканье сливалось в зловещий хор.