# 1974. Личная история

Франсин Проуз

«1974: Личная история» Франсин Проуз – это резонансный рассказ о времени – о моменте в начале 1970-х, когда революционная энергия 1960-х сменилась тщетностью и паранойей, – и о персонаже Тони Руссо, который олицетворяет это время.
В декабре 1971 года Энтони Руссо и Даниэля Эллсберга обвинили по закону о шпионаже за выдачу сведений – секретного отчета из семи тысяч страниц, известного как «Документы Пентагона», – которые, по мнению правительства, ставили под угрозу национальную безопасность и подвергали риску жизнь американских солдат во Вьетнаме.
Франсин Проуз воскрешает свой неудачный роман в Сан-Франциско в 1974 году с Тони Руссо, одним из двух мужчин, которые украли и опубликовали документы Пентагона, тем, кто попал за это в тюрьму, тем, кого свела с ума ложь о Вьетнаме.
«1974» – это история о молодости, риске и выживании, действие которой происходит в то головокружительное время, когда многообещающий праздник любви 60-х превратился в мрачное насилие 70-х.

> Для Хоуи

> Ах, этот мир! Нынче его полностью стерли, и скатали свитком, и куда-то спрятали. Да, я могу коснуться его пальцами. Но где он?

> Денис Джонсон

> В те дни я пошла бы за любым, кто предложил бы мне хотя бы сардинку.

> Святая Тереза Авильская

Серия «Документальный fiction»


Francine Prose

1974: A PERSONAL HISTORY


Перевод с английскогоТатьяны Черезовой


© Harper Perennial, 2024

© Черезова Т. Л., перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке, оформление.

ООО «Издательство АЗБУКА», 2025

КоЛибри®


Сан-Франциско, зима 1974 года. Машин было меньше. По рабочим дням в десять вечера Тони мог разогнать свой десятилетний бежевый «бьюик» до пятидесяти пяти и нестись вверх и вниз по холмам Тэйлор-стрит.

Может, Тони считал, что его кто-то преследует. Позже он определенно так считал. Может, он и тогда не ошибался. Он постоянно посматривал в зеркало заднего вида. Он делал резкие развороты и заезжал в проулки. У него были все основания подозревать слежку, и он вел машину так, будто пытался сбросить преследователей с хвоста.

Он говорил, что мы правильно делаем, что боимся. Он говорил, что он живой пример того, что может случиться, если ты насолил кому не следовало. На самом деле кому следовало: правительству и военным, преступникам и лжецам. Он говорил, что они уже много лет работают против нас и что понадобится смелость и решительность, чтобы их победить. Он говорил, что если мы расскажем правду, если попытаемся сообщать о том, что случилось, нас назовут параноиками.

Я думала примерно так же, и мне нравилось слышать, как он об этом говорит.

Я постоянно искала у нас точки соприкосновения, потому что на первый взгляд мы казались такими разными. Он был южанин. Я выросла в Нью-Йорке. Он был авиационно-космическим инженером, занявшимся радикальной деятельностью. Я опубликовала один роман и собиралась публиковать следующий. Мне было двадцать с небольшим. Он был на десять лет старше. У меня были длинные темные волосы. У него лысина, обрамленная волосами до плеч. Я находилась в начале писательской карьеры, а ему уже начинало казаться, что его карьера окончена.

Нас обоих волновала политика. Мы оба любили истории. Нам обоим нравилось смеяться. Мы оба были не такими беззаботными, какими пытались казаться.

* * *

Мы часто разговаривали о книгах. Оказалось, что оба любим «Радугу тяготения». Она перекликалась с нашей уверенностью в том, что история и определяющие ее силы гораздо страшнее самых зловещих сценариев, какие мы только могли бы вообразить.

В 1974 году поклонникам крепкого, сбивающего с толку семисотстраничного конспирологического романа Томаса Пинчона казалось, будто мы нашли друг друга, опознали товарища по… чему? По группе людей, не доверяющих группам. Что мы извлекли из этой книги? Существует порядок и план, но это не естественный порядок вещей и уж точно не Божественный план. Это больше похоже на преступный заговор нацистских военных преступников, распоряжающихся военно-фармацевтическим конгломератом, производящим газ «Циклон-Б» и ракету «Фау-2». Это была не паранойя. Это было простое признание фактов.

Тони сказал, что мы правы, что тревожимся. Тяга к разрушению столь же глубока, как и желание создавать. Когда он рос в Виргинии, их странноватый учитель истории заявил классу, что причиной того, что люди – это единственный вид, убивающий себе подобных, был некий зловредный египетский яд в том яблоке, которое Ева дала Адаму. Об этом стало известно, и учителя уволили. Учитель естествознания Тони сказал ученикам, что это неправда. Он не намерен был касаться Адама и Евы, но сказал, что многие животные не лучше, а то и похуже людей в плане жестокости по отношению к себе подобным. Львы, медведи. Приматы. Кенгуру. Сурикаты.

Я заметила:

– Наверное, мы единственный вид, который получает деньги за то, что убивает друг друга.

– Вот именно, – отозвался Тони. – Совершенно верно. Это заложено в нашей природе сурикатов. Так что это будет повторяться. Более сильные страны будут вторгаться в более слабые, более крупные страны будут поглощать более мелкие, покуда это прибыльно, покуда этим сможет чваниться какой-нибудь безумный диктатор. Но мы не должны бояться. Потому что мы победим. Война во Вьетнаме закончится. Будут перемены.

– К лучшему, – сказала я.

– К лучшему, – подтвердил Тони.


Зима была промозглая и дождливая, может, и не более холодная и влажная, чем любая зима в Сан-Франциско, но мне она казалась именно такой. Я-то думала, что в Калифорнии круглый год тепло. Я приехала на запад в шлепках и не желала признать свою ошибку и купить ботинки. Ноги у меня постоянно мерзли. Печка в машине у Тони едва грела, а сырость просачивалась сквозь дыру в полу.

Мы ехали с закрытыми окнами. В машине пахло сигаретным дымом – похоже на вонь от мокрого пса, которого у нас не было, похоже на драповые пальто в раздевалке начальной школы. Мы ехали на запад через Сансет, а потом возвращались по бульварам Ричмонда, и яркие полосы неоновых вывесок стекали по лобовому стеклу на блестящие улицы.

Я понятия не имела, куда мы едем и где в результате окажемся. Мне нравилось не знать, не заморачиваться, не принимать решений.

Мне было двадцать шесть. Мне нравилось чувствовать себя свободной, живой и напряженной, даже немного испуганной. Ноги замерзли? Ну и что? Это не навсегда.

Мне хотелось чувствовать себя преступницей. И всем моим знакомым – тоже. Бонни и Клайд были нашими Ромео и Джульеттой. У меня до сих пор сохранились фотографии предводителей банды Бэрроу, этих неразлучных грабителей банков периода Великой депрессии. Бонни тычет стволом ружья и пальцем Клайду в грудь, в белоснежную рубашку. Чуть ссутулившись, сдвинув шляпу со лба, Клайд смотрит на нее – чуть насмешливо, чуть влюбленно.

В фильме 1967 года, где их сыграли Фэй Данауэй и Уоррен Битти, эта пара предельно прекрасна и лениво-стильна. Эти любовники-преступники были нашими суперзвездами, популярнее Сиберг и Бельмондо. То, что Клайд, похоже, был импотентом, делало их любовь только трагичнее, целомудреннее и романтичнее. Я до сих пор вижу, как их горчичный «Форд-Седан»1934 года дергается, взбрыкивает и подпрыгивает под градом пуль, которые его пробивают или от него рикошетят.

Такого мне, конечно, не хотелось. Но мне хотелось кайфа. Я только что пришла в себя после двух приступов того, что древние святые пустынники называли болью удаленности от Бога. Неопределенность, одиночество, отсутствие направления и цели. Они называли это духовной пустыней – эту неспособность смягчиться или утешиться молитвой. Хоть я не верила в Бога, я понимала, что они имели в виду. Я избавилась от этого недуга. Или почти избавилась. Мне хотелось, чтобы так оставалось и дальше.

Мне хотелось наслаждаться тем, что я не знаю и не хочу знать, куда я направляюсь или что мне положено делать. Нереальная призрачность этих скоростных поездок нервировала и в то же время странно успокаивала. От меня ничего не ждали. Мне не надо было думать. Мне почти не требовалось говорить. Мне надо было только слушать.


С 1972 по 1975 год я месяцами жила в Сан-Франциско. У меня не было причин находиться в Калифорнии, просто мне там нравилось, и к тому же я оказывалась на другой стороне континента от Кембриджа, штат Массачусетс, где бросила мужа и учебу, не собираясь возвращаться. В те годы я часто выбирала место жительства, потому что оно оказывалось максимально далеко от того места, откуда я сбегала.

Я проводила в Сан-Франциско осень и зиму, а потом уезжала, возвращалась в Нью-Йорк повидаться с родными и друзьями – и снова возвращалась на Запад. Я жила в районе Иннер-Сансет, недалеко от парка Буэна Виста, в солнечной квартире с двумя соседями, парой, которую я буду называть Генри и Грейс.

Калифорния ощущалась бы как долгие каникулы в чистилище, если бы я не начала считать себя писателем. Один из плюсов писательства был в том, что я могла говорить себе, что работаю, даже когда я этого не делала. Мне нравилось думать, что я становлюсь таким человеком, у которого, как сказал Генри Джеймс, ничто не пропадает зря. Это звучало неплохо, но я была не уверена, следует ли мне принимать совет Джеймса, потому что мы с ним очень по-разному относились к персонажам его романов. Неужели он действительно хочет, чтобы я была на стороне его злополучных невинных простофиль, когда его аморальные мошенники гораздо харизматичнее?

Мне нравилось думать, что моя работа состоит в том, чтобы наблюдать и пытаться понять, что представляют собой люди, догадываться, что они пережили, что они демонстрируют или пытаются скрыть, что они говорят в сравнении с тем, что имеют в виду. Проблема заключалась в том, чтобы найти нужные фразы, нужные слова, нужную пунктуацию, чтобы перенести это на бумагу.

Тем временем я находилась на том этапе, когда время и организм дают сигналы подсознанию: если собираешься делать глупые ошибки, их стоит делать сейчас. Все казалось жизненно важным и одновременно несущественным. Все сломанное можно починить. Все незаконченное можно завершить – или так я надеялась.

Я понимала, что моя жизнь и мир вокруг меня меняются, что что-то заканчивается, а что-то другое начинается, но я находилась слишком близко, слишком внутри этого, чтобы представить себе, что именно.

* * *

Через четыре года после моей последней встречи с Тони я родила первого ребенка, и с момента появления моего сына на свет перестала быть той, кто считал, что это интересно и круто – нестись по ночным улицам Сан-Франциско с непрерывно курящим «Кэмел» незнакомцем, перемежая периоды молчания длинными рассказами и приступами слез.

Смешные рассказы, несмешные рассказы, пугающие рассказы, рассказы, уходившие в сторону и путающиеся, рассказы, которые могли быть не совсем правдивыми, а потом – беззвучные слезы. Порой, плача, Тони мотал головой, словно не веря, что плачет. Я смотрела вперед через лобовое стекло, отчасти из деликатности, но в основном чтобы подать хороший пример слежения за дорогой.

Иногда у его рассказов была странная хронология или отсутствовали нормальные переходы, которые позволяли бы следить за их ходом. Часто создавалось впечатление, будто слова движутся через него, перекипая, словно капли в струе фонтана. Ему, похоже, не требовалось восхищения или уважения, и как бы он ни раскрывался – почти исповедовался – он сохранял ауру приватности, притягательной сдержанности.

Самой высокой похвалой было «тронуть». Рассказывая о самых важных моментах своей жизни, он говорил: «Я был глубоко тронут».

А еще он был бунтарем. Мне и моим друзьям нравились плохие парни: Джон Леннон, Боб Дилан, «Роллинг стоунз», Джеймс Дин. «Кристалз» пели: «Он бунтарь, и толку от него не будет». Когда официантка спрашивает Брандо, крутого байкера в «Дикаре»: «Против чего ты бунтуешь, Джонни?», а он отвечает: «А чё у вас есть?», его ответ оказывается где-то между шуткой и рецептом жизни. Нам с друзьями хотелось романтики, для чего не обязательно требовалось искать самого надежного возлюбленного с самой многообещающей карьерой.

Тони стал воином, не отправляясь на войну. Он пытался остановить войну. Он пытался изменить что-то и потерял все или почти все, и это тоже было притягательно: раненый воин, который все равно может смеяться над своим положением.

* * *

В декабре 1971 года, за два года до моей встречи с Тони, его и Даниэля Эллсберга обвинили по закону о шпионаже за выдачу сведений – секретного отчета из семи тысяч страниц, известного как «Документы Пентагона», которые, по мнению правительства, ставили под угрозу национальную безопасность и подвергали риску жизнь наших солдат в Юго-Восточной Азии. Эти двое познакомились в корпорации РАНД в Санта-Монике, мозговом центре с тесными связами с военными США. Размещая штаб-квартиру на Западе, компания рассчитывала сохранить независимость от Вашингтона, хотя на какую автономность можно рассчитывать при правительственном финансировании? Эта «оруэллская» (по определению Тони) организация аналитиков, стратегов и экономистов помогала планировать войну во Вьетнаме.

Даниэль Эллсберг и Тони Руссо сняли фотокопии с документов из материалов корпорации, которые Эллсберг выносил по частям. Проведенное по приказу министра обороны Роберта Макнамары исследование доказывало, что исполнительная ветвь нашего правительства десятилетиями лгала Конгрессу и народу Америки относительно нашей вовлеченности во Вьетнаме.

Нам говорили, что мы несем демократию, предотвращаем захват власти коммунистами, помогаем вьетнамцам в их борьбе за независимость. Однако «Документы Пентагона», которые частично были опубликованы в «Нью-Йорк Таймс», «Вашингтон Пост» и многих других новостных изданиях, доказывали, что США изначально пытались помочь французам удержать контроль над колониальным Вьетнамом. А остались мы там потому, что производство самолетов и бомб приносило деньги, а еще потому, что пять президентов подряд не желали стать тем парнем, которого вышибут из Азии. «Документы Пентагона» показали, что миллионы умирали, а страна разрушалась для того, чтобы Линдон Джонсон и Ричард Никсон не выглядели неудачниками. Документы доказали, что так называемая «теория трясины» – идея, будто мы вошли во Вьетнам с благородными целями и застряли там, не имея действенной стратегии выхода, – исходно была выдумкой, созданной для сокрытия правды.

И что было в том докладе такого, чего мы не знали бы раньше? «Тонкинский инцидент», нападение на американский корабль, которое использовалось для оправдания нашего вмешательства во Вьетнаме, вообще не имел места. Бомбардировки на Севере не приносили ничего, кроме гибели тысяч людей, из которых 80 процентов были гражданскими. Провал программы примирения и политика выжженной земли, токсичность агента «Оранж» – правительство все это знало и держало в тайне. «Документы Пентагона» подтвердили то, что никак не удавалось доказать антивоенному движению: наше присутствие во Вьетнаме нежелательно. Мы совершали военные преступления.

В 1974 году Тони по-прежнему знали (по крайней мере, активисты) как разоблачителя войны во Вьетнаме и борца за свободу слова. К этому времени он провел сорок семь дней в заключении: отказался свидетельствовать против Эллсберга или появляться перед большим жюри присяжных, требуя, чтобы заседание было открытым для публики, и планируя говорить о том, почему мы остаемся в Азии. Он надеялся, что шумиха вокруг разбирательства привлечет внимание тех, кто еще не знает, что именно продемонстрировали «Документы Пентагона». Несмотря на все более убедительные доказательства того, что «Документы Пентагона» не окажут заметного влияния на политическую ситуацию, Тони продолжал верить (или пытался верить), что факты, которые они обнародовали, и ложь, которую они разоблачили, взорвут страну.


Это была та зима, когда Патти Херст похитили из квартиры в Беркли, где она жила со своим парнем-дипломником, который преподавал у нее математику в средней школе. Та зима, когда ее держала в плену Симбионистская армия освобождения, которая за ее освобождение потребовала, чтобы беднякам раздали продуктов на два миллиона долларов. Та зима, когда раздача еды в Вест-Окленде превратилась в бунт. Та зима, когда С.А.О. решила удерживать свою пленную принцессу, пока не придумает, что делать дальше.

15 апреля ограбление банка, превратившего Патти Херст в накирявшуюся бандитку с плаката, происходило в отделении банка «Иберния» неподалеку от нашей квартиры. Дом, где ее потом арестуют, тоже был рядом. Мы с соседями знали про ограбление, но пока не знали про ее убежище.

История похищенной наследницы и культ, созданный бывшим заключенным-негром, Дональдом Дефризом, теперь получившим кличку Фельдмаршал Чинкве, стала для средств массовой информации золотым дном. Исчезновение белой девушки (что всегда интересно) представили как убедительное «а-что-мы-вам-говорили» про хиппи, радикалов, чернокожих активистов, пытающихся навязать Америке чувство вины из-за расизма, неравноправия и войны. Благодаря тому, что мы услышали про Фельдмаршала Чинкве, мир наконец увидел, что самопровозглашенные революционеры на самом деле бандиты, похищающие невинную белую девушку, «виновную» в том, что богата, запирающие ее в чулан и требующие немыслимого выкупа: если близкие хотят ее вернуть, пусть накормят всех бедняков Калифорнии.

Благодаря такой неотразимой мешанине бульварных сплетен и политической паранойи история Патти оставалась в центре новостей: невинной миллиардерше промыли мозги маньяки-радикалы, научив ее называть своих родственников-магнатов «фашистскими насекомыми» и «свинохерстами». Получившая кличку Таня Патти завела нового любовника с кличкой Куджо. Фотография Тани в берете и с автоматом на фоне черно-красного флага С.А.О. с символом в виде многоголового змея стала одобренным родителями секс-постером для спален радикально настроенных подростков.

* * *

Грейс с Генри предупредили меня, чтобы я не упоминала имени Патти Херст при их друге Тони Руссо, который придет поиграть в покер. Я оценила это предостережение. Похищение не уходило из новостей. Незнакомые люди обсуждали его в очередях супермаркета.

Оказалось, Генри что-то небрежно бросил насчет того киднеппинга, а Тони очень ядовито сказал: «Не хочу больше ни слова слышать об этой ерунде». Это было странно, потому что обычно, по словам Грейс, Тони был всегда добродушен и вежлив. Как выяснилось, Тони решил, что наш район кишит ФБРовскими агентами, разыскивающими Патти Херст. Когда они ее найдут или прекратят ее искать, то снова примутся преследовать и изводить его самого… если они вообще прекращали это делать.

Грейс с Генри сказали мне, что у Тони тяжелый период. Насколько им известно, он без работы. Он занимался социальной помощью и защитой гражданских прав в Лос-Анджелесе, где его работодателем был Окружной отдел условных наказаний. Однако потерял это место, когда попал в тюрьму. Никто не знал, почему он переехал в Сан-Франциско и как оплачивает аренду жилья. По словам Генри, «Черные пантеры» собрали деньги для команды защитников Тони, а его молодая, хорошенькая, радикально настроенная бывшая жена во время слушаний продавала в вестибюле суда сэндвичи, драматизируя его потребность в помощи для оплаты адвокатов.

* * *

Я сразу же узнала Тони. Видела его фотографии в газетах и появления на ТВ в окружении репортеров. Он всегда стоял чуть позади Даниэля Эллсберга, дожидаясь своей очереди у микрофона. Отчасти я запомнила его потому, что он в своей кепке, в мятой куртке с галстуком и с лохматыми баками казался таким непохожим на Эллсберга с его элегантным костюмом и хорошей стрижкой. Отчасти я обратила внимание на Тони потому, что он всегда казался спокойным и сдержанным, даже чуть насмешливым, когда дерганые репортеры выкрикивали свои вопросы и совали ему в лицо микрофоны.

Когда Генри нас познакомил, Тони смотрел на меня чуть дольше общепринятого, удерживаясь на тонкой, но приемлемой границе между дружелюбием и оценкой. К 1974 году большинство из моих знакомых мужчин уже усвоили, что так на женщин смотреть не следует.

Мне хотелось, чтобы он обратил на меня внимание. Он был знаменитым героем антивоенного движения. Делал то, что нам всем следовало бы делать. Жил так, как нам всем следовало бы жить, перенес то, что могло бы выпасть и на нашу долю, если бы для нас все обернулось так же плохо, как для него. Мне хотелось думать, что у меня хватило бы смелости сделать то, что сделал он – помочь обнародовать секретный отчет о Вьетнаме, который мой коллега выносил бы в портфеле. Отправиться в тюрьму, если придется.

Тони сказал:

– Приятно познакомиться.

У него был южный говор, низкий напевный голос. Его голос и речь были одной из его самых привлекательных черт. Он не был красив в традиционном смысле этого слова, но внешность у него была интересная. Кругловатое милое лицо добродушного гипермаскулинного малыша. Он постоянно курил сигареты без фильтра и выглядел не совсем здоровым, однако в нем виделось некое сияние, внутренний свет фанатизма. Его очки в металлической оправе блестели. Он был учтив, сообразителен и невероятно умен.

Позже, когда я прочла у Ли Ханта описание Джона Китса, мне вспомнился Тони: его энергичность и чуткость, его верхняя губы, его слезы: «Он был ниже среднего роста… плечи у него были несоразмерно широкими, на его лице удивительным образом смешивались энергичность и чуткость… Каждая черта была одновременно четко очерченной и подвижно-живой. Если и было нечто неправильное, то это его рот, не лишенный воинственности… верхняя губа чуть выступала над нижней… При рассказе о прекрасном поступке или благородной мысли его глаза наполнялись слезами».

Тони был ужасно забавный, хотя, когда говоришь о человеке такое, не получается вспомнить ни одной его смешной фразы – так же, как называешь кого-то обаятельным, но никак не можешь объяснить, в чем же это выражается.

* * *

Ставки в покере у Генри и Грейс были копеечные, а партии становились все менее серьезными по мере выкуривания травки. Никого не волновали выигрыши и проигрыши. Главное для Генри и Грейс было стильное винтажное деревянное колесо, вращающееся на роликах, с ячейками для бакелитовых фишек. Они купили его на дворовой распродаже.

Я наблюдала за Тони, пока тасовала и сдавала, скидывала и брала карты. Смотрела на него, пока он не посмотрел на меня в ответ. Я почувствовала, что он меня заметил, что знаменитый герой антивоенного движения тоже за мной наблюдает, что его внимание не имеет ничего общего с сосредоточенностью игрока, пытающегося вычислить карты противника.

Тони мимоходом упомянул, что с сайгонскими коллегами он часто играл в покер. После этого долго молчал. В какой-то момент сказал, что существует два разных вида опыта, два разных типа знаний. Оба связаны со временем. Первый тип знаний возвращается даже после долгого перерыва, как умение кататься на велосипеде. Второй тип требует использования, иначе будет потерян. Забудешь – и больше не вспомнишь. По его словам, покер – это опыт второго типа. К этому моменту он скурил немало травки. И не важно, что никто не понял, о чем он.

Когда он говорил, то обращался ко мне. Генри и Грейс тоже это заметили. В какой-то момент без всяких слов стало понятно, что когда Тони будет уходить, я пойду с ним.

Тони не особо хорошо играл в покер вроде бы. Мне подумалось, что он мог специально мне проигрывать, что, с одной стороны, было приятно, а с другой – нет.

Видимо, Генри и Грейс сказали ему, что моя первая книга была принята хорошо, то есть для романа-дебюта, опубликованного в 1973 году, это означало, что она получила положительные отзывы и считается успешной. Мой второй роман находился в печати, а я (якобы) работала над третьим.

Во время паузы между партиями Тони поздравил меня с успехом моей книги и с тем, что будет следующая. Он сказал, что поражен тем, что я романист. Возможно, это было так. Или отчасти так. Однако же мужчины в последнее время научились говорить такое, желая перепихнуться.

А еще – поразительное совпадение! – он тоже писал книгу. Он переехал в Сан-Франциско, чтобы над ней работать, потому что здесь спокойнее, чем в Лос-Анджелесе, где почтальоны и мусорщики упорно теряли его письма и разбрасывали мусор в проезде за его домом. Это было неприятно, и не только потому, что затрудняло жизнь, но и потому, что он считал: этим парням следовало быть на его стороне. Это ведь их и их сыновей отправляли на войну, которую Тони пытался прекратить.

Он сказал, что, пока учился на инженера и управленца, мечтал стать писателем. Он сказал:

– В тюрьме я все время писал, когда только мог, пока охранники не отобрали у меня дневник, а потом еще избили за протест. После этого я писал только мысленно. Может, ты посмотришь на то, что я делаю. Просто на пару страниц. Это на самом деле не… художественно. Я не стремлюсь создать шедевр. Я просто пытаюсь отобразить это – то, что происходило во Вьетнаме, что я там видел.

Я не знала, что сказать. Мне подумалось, что мы начали говорить обо мне, а в итоге говорим о Тони. Я была начинающим писателем. Я понятия не имела, что делаю – не больше, чем когда бы то ни было, не больше, чем сейчас. У меня не было никаких советов, а меня уже просили читать чужие романы. Я пыталась найти отговорки, которые никого не обидели бы.

И все же мне польстило то, что Тони захотел показать мне свою книгу. Просьба героя о помощи означала, что я могу что-то сделать, внести какой-то вклад в ту борьбу, ради которой Тони уже стольким пожертвовал. Могу научить его построчному редактированию, если он сочтет это полезным. У меня была мысль, что приглашение посмотреть на его тексты было кодовой фразой о постели, но с Тони это было непонятно – и на тот момент не имело значения.

* * *

Повышаю. Я играла собранно и четко, а внимание моих друзей рассеивалось. Я не особо хорошо играла в покер, но все же мне не требовалось расписывать порядок сдачи или правила специальных конов. Я полагалась на удачу больше, чем это делают умелые игроки. В тот вечер у меня было несколько неудачных сдач, но я планировала, наблюдала и выигрывала. Я сочла это знаком того, что все делаю правильно, что мне стоит уехать с Тони в конце вечера. Насколько мне было известно, у нас обоих не было никаких личных обязательств, которые бы все осложнили.

Мы рассчитались. Тони проиграл тридцать долларов, двадцать из них – мне. Почему-то это казалось смешным и нашей общей тайной. Как такое могло быть тайной? Наши друзья были рядом, складывали фишки. Не стало тайной и то, что мы с Тони уходим вместе.

Когда Тони отвернулся, Грейс покачала головой и одними губами сказала: «Не надо!», но я притворилась, будто не заметила этого быстрого предостережения.

Мы с Тони прихватили верхнюю одежду. Оба носили черные кожаные куртки – что тоже показалось забавным. Тони подал мне мою. Я не попадала в рукава, что привело к неловким подергиваниям. Мы посмеялась и повторили попытку.

– Застегивай пуговицы, – напомнил мне Тони. – Или у тебя молния? – Он присмотрелся к моей куртке. – Первый вариант был правильный.

Я сказала:

– В Сан-Франциско всегда холоднее, чем ожидаешь.

– Да уж, – согласился Тони. – Никак не привыкну.

Так мы выяснили, что оба не местные и не планируем здесь оставаться.

Он спросил, не против ли я немного покататься на машине.

Я ответила, что мне это нравится – и так оно и было. Езда по городу – любому большому городу – всегда была для меня одним из любимых занятий. Мне нравилось смотреть на Сан-Франциско через окна движущейся машины. Я не переставала поражаться тому, что можно завернуть за угол – и Тихий океан плеснет там дельфином. Я была в восторге от того, как деревянные фасады становятся пепельно-розовыми под воздействием стихий. Мне страшно нравилось, что жители города гордятся теми днями, когда туман заключает кварталы в гигантские мохнатые коконы.

* * *

Пока шла игра, Тони был ироничен, тих и добродушен, но теперь, когда мы оказались в машине вдвоем, он казался напряженным и озабоченным. Быстро ведя машину в сторону Джуда-стрит, то и дело смотрел в зеркало заднего вида.

Спустя какое-то время он включил радио на том же канале, который слушали у себя в машинах Генри и Грейс. «Чи-Лайтс», «Делфоникс», «О'Джейз», Гарольд Мелвин и «Блю Ноутс». Я обрадовалась. Музыка была для меня важна – возможно, даже слишком. В колледже мне было одиноко, потому что никто из тех, с кем я познакомилась в первые недели, даже не слышал о Джеймсе Брауне. Мне случалось спать с парнями просто потому, что им нравились те же песни, что и мне.

Меня порадовало, что включенная Тони станция передавала так называемый филадельфийский соул. «Если любить тебя нехорошо, не хочу быть хорошим? Я тебе снесла крышу? С тобой я чувствую себя совсем новой. У меня с миссис Джонс кое-что выходит». Очень многие песни говорили о безнадежном, страстном, прелюбодейном сексе, о любви, ради которой можно умереть, от которой можно умереть, о любви, которая постоянно напоминает, что тебе ее никогда не понять. Такая музыка внушает желание любви, внушает желание влюбиться.

Я сказала себе: «Не смей. Серьезно, не смей. Не позволь музыке тебя тронуть». Я где-то читала, что любовь входит через глаза, так что постаралась не смотреть на Тони прямо. Это было просто: в машине мы сидели рядом. В «бьюике» между нами не было рычагов, так что можно было сесть совсем близко. Мы могли бы касаться друг друга. Но не касались.

– «Если до сих пор меня не узнала, то не узнаешь никогда-никогда», – подпевал Тони.

Как оказалось, пророчески.

Он попадал во все высокие ноты.

– А ты умеешь петь, – отметила я.

– Детский церковный хор – это на всю жизнь, – объяснил он.

Спустя какое-то время Тони выключил радио, так что остались только молчание и протесты старой машины, от которой слишком многого требуют. Он жал на педаль и быстро проехал по переулкам, ничего не говоря: пересек Сансет, потом – парк, потом оказался в Ричмонде, по-прежнему молча, а потом развернулся и выехал с Парнаса, молча, мимо квартиры Генри и Грейс. Когда мы в третий раз миновали их дом, в спальне у соседей света уже не было – и я только тогда поняла, насколько уже поздно.

Он сказал:

– Знаю, что не очень-то правильно просто ездить. Знаю, про топливный кризис. Знаю, что так называемый кризис – это просто враки, чтобы получить больше денег от ОПЕК. Не заканчивается у них топливо. Оно просто будет дорожать. Кстати, имей в виду: у меня два номерных знака, четный и нечетный, так что могу заправляться, когда захочу. Надо просто помнить и не заезжать на одну и ту же заправку два дня подряд.

– А откуда у тебя два знака? – спросила я.

– Секретная информация.

Тони сделал секундную паузу – и захохотал.

Я думала, мы поедем к Тони на квартиру. Теперь стало понятно, что нет – по крайней мере, пока. Меня это не волновало. Будь что будет. Я не сгорала от безумного желания и не рассчитывала, что Тони станет любовью всей моей жизни.

Наверное, у меня уже была некая влюбленность – такая, что начинается, когда тебе хочется оказаться в центре чьего-то внимания… и тут оказываешься. Особенно если ты молодая, а тот человек важный или знаменитый. А Тони был не только героем, знаменитостью антивоенного движения, но в тот вечер говорил все правильно, попал по нужным точкам насчет моего писательства. Я все еще считала, что возможно решить, случится ли любовь.

Я только что вырвалась из брака, который был ошибкой. Меньше всего мне нужны были «отношения». Я не могла использовать это слово без иронических кавычек. Не могла вообразить, как остепеняюсь и рожаю детей, хотя именно это мне и предстояло сделать через четыре года.

Я не хотела серьезной любви – и, уж конечно, не с Тони. Я с самого начала ощущала в нем какой-то… конфликт: это слово показалось мне правильным. В каждом человеке есть конфликты. Во мне определенно были. Его окружал ореол тревоги, еле слышное потрескивание электроприбора с полетевшим предохранителем и разболтавшимися контактами. У меня не было желания привечать его демонов или разделять его обиды и сожаления. Как там говорил Нельсон Олгрен? Никогда не ешьте в ресторане, где в названии есть слово «мама». Не играйте в карты с парнем по имени Док. Не спите с тем (он сказал «с женщиной»), у кого проблем больше, чем у вас.

Конечно, в жизни все не так просто, как в правилах умника Олгрена. Тони был харизматичен. Отважен. Побывал во Вьетнаме. Брал интервью у пленных, крестьян, владельцев скутеров. Видел ужасы войны. Помог выкрасть «Документы Пентагона». Сидел в тюрьме. И теперь хотел, чтобы я его слушала, узнала, что он пережил. Он вроде бы решил, что я могу помочь. Он приехал в Сан-Франциско писать книгу, а я – писатель.

В окнах мелькали неоновые вывески. Русский ресторан, прачечная самообслуживания, мотель, массажный салон. Яркие буквы дрожали в тумане. Я все еще была под кайфом. Мне нравилось все, что я видела. Мне нравилось, что Тони не тянет к красивым и популярным видам на мост «Золотые ворота», Чайнатаун, Ломбард-стрит. Ничего такого. Нужны были только скорость и минимум дорожного движения, попадание в зеленую улицу и проезд на красный свет. Если Тони и останавливался, то только чтобы распечатать новую пачку сигарет.

Мне не требовалось ничем любоваться. Не нужно было восклицать: «Как красиво!». Не нужно было разговаривать. Мне хотелось сказать: «Осторожнее! Ты кого-нибудь задавишь!» Но я и этого не говорила.

Я была слишком занята тем, что внимаю, стараюсь сосредоточиться на том, что мне говорит Тони. Запомнить все дословно. Не чтобы писать об этом. Не в тот момент. Просто потому, что это казалось важным.

Я хваталась за сиденье, когда машина попадала в выбоину, взлетала и шлепалась на асфальт. Мы оба молчали, но мне казалось, что мы без слов болтаем в этой тишине.

Пошел мелкий дождик. Свет уличных фонарей полосами ложился на лобовое стекло. Мне представилась лампа ксерокса, на котором Тони и Эллсберг копировали «Документы Пентагона» – светящаяся трубка, двигающаяся туда-сюда, туда-сюда. Это занятие было однообразным, но именно так тогда получали копии. Страница за страницей. Плюхни лист на стекло, опусти крышку, дождись, чтобы свет совершил двойной ход, подними крышку, убери страницу, повтори двадцать одну тысячу раз. Сорок семь толстых переплетенных томов. Эквивалент «Моби Дика», напечатанного через один интервал через копирку четырнадцать раз.

Я сказала:

– Копирование такой массы страниц – это что-то вроде сказки, где тебе надо выполнить задание, чтобы Румпельштильцхен не украл твое дитя. Сколько на это ушло времени, сколько бумаги, сколько чернильных картриджей пришлось сменить, сколько копиров сломалось? Копировальные машины капризные. Они постоянно ломаются. Они…

Я заставила себя замолчать. Напомнила самой себе одну девицу из колледжа: когда она волновалась, то непрерывно вещала о дисплазии бедра у таксы ее дяди. Можно ли представить себе более скучную тему, чем копировальные аппараты?

Тони повернулся ко мне с неспешной ухмылкой Чеширского Кота. Он так улыбался при игре в покер, когда я блефовала и выигрывала. А вот в машине он до этого не улыбался.

Он проговорил:

– Если ты не возражаешь, мне очень-очень надоели разговоры о копировальных аппаратах.

Улыбка была нужна, чтобы я понимала: он не хотел меня задеть.

– Извини, – буркнула я.

– Не извиняйся, пожалуйста, – сказал он. – Но все первым делом спрашивают про ксероксы.

Мне не хотелось, чтобы я стала для него той, кто первым делом делает то же, что и все. Он молча вел машину, пока не прижался к бордюру и остановился. Я перестала понимать, где мы. Было слишком темно, чтобы что-то рассмотреть.

Мы вышли. Я услышала океан. Воздух отсырел, дождь превратился в холодные острые иглы. Я потерла плечи. Мне вдруг подумалось, что Тони не дотрагивался до меня весь этот вечер, ни разу даже случайно не прикоснулся к моим пальцам, пока мы сдавали и забирали карты.

Мы стояли на краю обрыва. Сквозь тучи пробивался слабый лунный свет, чтобы можно было увидеть внизу темные каменные озерца, растрескавшиеся чаши, заполненные грязью. За развалинами были берег, туман и набегающие черные волны.

В тучах образовался разрыв, и луна поплыла в одном из каменных бассейнов, словно громадная размокшая облатка для причастия.

– Знаешь, где мы? – спросил он.

– Купальни Сатро, – ответила я.

– Молодец, – сказал Тони.


В 1896 году предприниматель-застройщик Адольф Сатро построил комплекс: аквариум, павильон развлечений и общественные купальни – предшественник аквапарка, с семью бассейнами и местом для десяти тысяч посетителей. Великая депрессия обрекла его на провал. Участок определили под перестройку, а потом павильоны сгорели и остались в виде развалин. Можно было ходить по стенам и вокруг бассейнов или смотреть на них сверху.

С моря дул влажный ветер. Тони снял куртку и набросил ее мне на плечи. В одной кожаной куртке поверх другой было неудобно, но я сочла это за заботу, и от соленой взвеси заслезились глаза.

Все знают: если вас к кому-то тянет, то когда находится общая страсть, это кажется доказательством того, что вы созданы друг для друга. Тебе нравится полная луна? Потрясающе! Мне тоже! Любишь пиво? И я! В дружбе тоже бывают такие стремительные переходы. Возможно, нам просто нравится голос – шепот – говорящий, что мы не одни.

С Купальнями Сатро меня познакомили Генри и Грейс. Туда сложно было добираться на общественном транспорте, и это место не входило в список популярных туристических достопримечательностей, так что к ним почти никто не ездил. Не все видели волшебство в череде заболоченных бассейнов на краю океана. Но когда меня навещали гости с востока страны, я советовала им съездить туда.

Я обожала Купальни Сатро: их красоту, заброшенность, таинственность. Оказалось, что Тони тоже.

Мы стояли на обрыве над бассейнами, глядя, как создаваемые движениями туч потоки лунного света скользят по осыпающимся стенам. Такими я себе воображала Помпею и виллу Адриана.

Тони сказал:

– Эти руины такие же, как все другие. Какая-то империя не получилась. Или была, пока не рухнула.

Мы замолчали. Единственным звуком оставались удары волн. Вокруг больше никого не было. Мы стояли там – рядом, но не касаясь друг друга, – на краю обрыва, глубокой ночью.

Оглядываясь назад, мне немного страшно за ту девушку, оказавшуюся в компании полузнаменитого, вероятно, не вполне нормального друга своих друзей: она смотрит вниз, в бассейн, куда можно сбросить кого-то – и его больше никогда не найдут.

А вот тогда мне не было страшно. Тони был положительным героем. Я знала, что в последние годы ему пришлось нелегко. Любой вышел бы из равновесия. Было интересно поехать на край города и зависнуть над пропастью.

А может, мне было немного страшно. Мои родные и друзья были очень далеко. Они вообще обо мне помнят? Генри и Грейс знали, с кем я ушла из дома – но не куда мы отправились.

Тони не собирался меня обижать.

Год назад я сидела на ступени на полпути к вершине пирамиды майя в Паленке. Мне не хотелось сейчас об этом думать. Не хотелось желать там оказаться.

Тони сказал:

– В Центральном Вьетнаме были великолепные индуистские храмы, которых нам уже никогда не увидеть, потому что мы разбомбили их в порошок из-за какого-то ерундового предупреждения, будто там укрылись вьетконговцы. Знаешь, что мне сказал один американский полковник? Он сказал: «Проблема с этими храмами в том, что Хошимин варит в святилище свои гребаные мерзкие куриные лапки».

Я издала невеселый смешок, который говорил: «Ах, какой ужас!» Странно, что он заговорил об индуистских храмах, потому что я думала не только о Помпее, но и о том, что Купальни Сатро напоминают мне о руинах Сарнатха, где Будда провел свою первую проповедь. Я побывала там несколькими годами раньше – как будто в другой жизни.

О чем это Тони говорит? Я задумалась о Сарнатхе и позабыла о нем, и потеряла нить его рассуждения.

Он сказал:

– Ты смотрела «Рим – открытый город» Росселлини?

Лунного света хватило, чтобы он увидел, как я качаю головой: «Нет».

– Лучший фильм о неудачном браке. Ингрид Бергман и Джордж Сандерс весь фильм рвут друг друга на части. Он – чопорная британская ледышка, а она – занудная сука, но хорошенькая, этого не отнимешь. Вот почему я про него вспомнил. Развалины. Он в итоге говорит ей: «Хватит». Они собрались разводиться. Но тут появляется их итальянский друг-археолог и везет их в Помпеи. Они знакомятся с группой, ведущей раскопки, и – бинго! – археологи обнаруживают идеально сохранившихся мужчину и женщину. Возможно, пара погибла вместе. Возможно, это были муж и жена. Ингрид Бергман готова расплакаться, но Сандерс остается тем же холодным подонком. И вскоре они уже идут по главной улице Помпей и ссорятся из-за какой-то супружеской чепухи. Посмотрите вокруг, вы, белые континентальные зажиточные дурни! Вы плететесь по разрушенному миру, апокалипсис закончился, планета уничтожена, а вы скандалите из-за своего брака?

Я не говорила, что Купальни Сатро именно такие, какими я представляю себе Помпеи! Откуда Тони это узнал? Но, возможно, для этого не нужно было особо напрягать воображение. Еще один признак влечения – впечатление, будто человек читает ваши мысли.

Тони поднял камень и бросил вниз. Он срикошетил от стенок бассейна и упал в воду. Тук-тук-плюх. Саундтрек фильма ужасов перед воплем.

Он сказал:

– Ну надо же! Ты дрожишь.

Я только тогда заметила, насколько замерзла. Ноги совершенно онемели.

Мы вернулись в машину. Тони включил печку – она выдала холодные струи воздуха и отключилась.

Он спросил:

– Ты не против, если мы тут немного постоим?

– Конечно. А что с ними было потом?

От смущения у меня дрогнул голос.

– С кем было?

– С той парой из фильма.

– А, да. Они застряли в каком-то религиозном шествии в Неаполе вроде бы. Толпа налетает на них на улице. Там так тесно, что их машина не может проехать, и они ее бросают. Просто оставляют! Она бежит, и ее тащит толпа, пока он не пробивается через давку и не спасает ее. Клинч. Страстные объятия. Толпа их обтекает. Они решают остаться вместе.

– Ну, удачи им, – буркнула я.

– Вот именно. Брак – самая идиотская выдумка государства для управления нашей жизнью.

– Ты был женат, так?

– Минут пять, – он рассмеялся. – Это была ее идея. Она была хорошенькая, юная и умненькая и, казалось, готова ко всему, но меня провели. Она была якобы очень радикально настроена, но на самом деле хотела развлекаться с либеральными звездами Голливуда. Позже стала последовательницей тринадцатилетнего гуру. Иногда я спрашиваю себя, не была ли она подсадной уткой ФБР. Тогда она заслуживает награду за безупречное выполнение долга. Знаешь, почему я считаю, что она могла быть агентом? Ее имя и фамилия совпадают с именем и фамилией женщины из романа Хемингуэя. Какой-нибудь йельский гуманитарий из ФБР мог так пошутить.

– Ты и правда думаешь, что она работала на ФБР?

– Любой мог бы, – он пожал плечами. – Никогда нельзя точно определить, насколько контакты человека могут быть фальшивыми, то есть, извини, полный онанизм высшего уровня. Ты привносишь свой зародыш «я» в человека или группу, и если ты личность определенного типа, может, у тебя это генетическое, назовем это геном глупой глины, тогда из куска пластилина ты превращаешься сначала в живой организм, а потом – в нечто высеченное из гранита. В ходячее говорящее надгробие.

Я совершенно не понимала, о чем он говорит, но не могла в этом признаться.

– По-моему, у меня его нет, – осторожно проговорила я, – гена глупой глины.

– У меня тоже. Так что… о чем это я? А! Психологическая война – это создание фальшивого фасада, чтобы никто не мог понять, кто ты. Мы решаем, что человек – наш двойник, наш единомышленник, наш космический близнец, наш лучший друг и тому подобное. Что этот человек готов действовать, менять мир точно так же, как мы. А на самом деле тот человек хочет провести лето на Мартас-Винъярде.